Виктор Вахштайн

Воображая город. Введение в теорию концептуализации

Памяти Теодора Шанина (1930–2020),

Предисловие: трагикомедия поствавилонской урбанистики

– Крупные научные силы сосредоточены на несусветном факультете, большая их часть – на кафедре невозможностей. Примеры: цыганская урбанистика или коневодство у ацтеков. Сущность наук, как правило, состоит в выявлении глубинных оснований их ненужности, а для программы несусветного факультета – невозможности.

– Как насчет социологии Сахары?

– Ничего, – сказал Бельбо.

– Очень даже ничего, – веско повторил Диоталлеви.

У. Эко

Эта книга – не о городе. Эта книга – о том, как мы (социологи, урбанисты и обыватели) его мыслим. В ней практически нет насыщенных описаний городской повседневности и актуальных проблем мегаполиса, а также рецептов, посвященных тому, как сделать жизнь в современном городе лучше. Тема неотвратимо надвигающегося будущего, сметающего старые городские порядки и утверждающего новые, в ней тоже не раскрыта.

Недавний всплеск интереса к урбанистике должен был превратить город в объект теоретической рефлексии, но привел к «инфляции высказываний». Говорить о городе стало легким и ни к чему не обязывающим занятием. Если быть социологом в России означает «думать об обществе», то быть урбанистом – значит «говорить о городе».

В эпоху поствавилонской урбанистики социологические проекты усилиями авторов избавляются от клейма академичности, чтобы получить допуск на медийный и экспертный рынок. Наши публичные обсуждения осциллируют между визионерским ликованием и плачем о неразумности городского устройства. Есть подозрение, что для тех, кто занимается исследованиями города, в аду приготовлен отдельный котел: он заполнен кипящими метафорами, черти непрерывно подкладывают в огонь стратегические документы городского развития, а из глоток грешников вырываются публичные высказывания.

Осознавая всю самоубийственность заявленной задачи, мы попытаемся еще раз поставить вопрос о рефлексии нашего собственного (урбан-социологического) языка описания города. Эта попытка продиктована стремлением выйти за рамки ставших привычными – как социологам, так и обывателям – моделей мышления о городе. Что мы имеем в виду, когда говорим «городская среда»? «Городское пространство»? «Городская идентичность»? «Городские сообщества»? «Городская повседневность»? Осталось ли у этих слов хоть какое-то самостоятельное содержание? Или это просто клише, исправно изготавливаемые социологами для экспертов, чья единственная задача – придавать наукообразный вид политическим решениям и удерживать внимание больших аудиторий?

Второе предупреждение касается отсутствия в этой книге актуальных, надежных и неоспоримых социологических данных, которые можно было бы использовать в качестве подножного корма при написании диплома, статьи или тезисов выступления. Парадокс современных городских исследований состоит в том, что чем больше данных собирается ежегодно – о качестве городской среды, доступности инфраструктуры, локальных сообществах и идентичности горожан – тем меньше производится инструментов интерпретации этих данных. Без теоретической рефлексии городская социология превратилась в техническую дисциплину. Так было не всегда. В конце XIX – начале ХХ века вся социология (обязанная самим фактом своего рождения стремительной урбанизации) была, по сути, наукой о городской жизни. Трудно найти хотя бы одного классика нашей дисциплины, который намеренно вынес бы за скобки городскую проблематику. Однако со второй половины прошлого столетия, с закатом Чикагской школы, пути социальной теории и урбанистики разошлись. Сегодня требуется приложить специальное усилие, чтобы соединить их. Эта книга посвящена тому, как социологические идеи (теория сообществ, «поворот к практике», фрейм-анализ, витгенштейнианская социология, «поворот к материальному», социальная топология, акторно-сетевая теория, теория ассамбляжей и т. д.) меняют привычные представления о городской жизни и городском пространстве, которые разделяет большинство из нас.

Наконец, третье и последнее предупреждение относится к структуре и жанру данного текста. Чтобы преодолеть границы некоторого способа говорить и мыслить, этот способ нужно воспроизвести, а затем подвергнуть рефлексивному анализу. Для такого анализа необходим иной способ говорить и мыслить, который будет находиться в метапозиции по отношению к первому. Но чтобы отрефлексировать подобную метапозицию, потребуется метаметаязык и так ad infinitum. Это традиционное обвинение в адрес любого исследования языков описания. Далее я попытаюсь показать, что возгонка метаописаний не отдаляет, а, напротив, приближает нас к объекту анализа (городу); это движение не вверх, а вперед. Побочным эффектом выбранной стратегии оказывается не только инверсия повествования, но и непреодолимая стилистическая неконсистентность. Автора можно одинаково справедливо обвинить и в поверхностной публицистичности, и в неоправданных философских отступлениях.

Но такова та цена, которую нам придется заплатить за возвращение словам смысла.

Глава 1. Введение в эпистемологию города

Кэролин Стил и тест на урбанизм

Каждое существо безмолвно взывает о том, чтобы его прочли по-иному…

С. Вейль

Как мы мыслим город? Как гигантский контейнер, наполненный людьми, зданиями, машинами и деньгами? Как текст, требующий компетентной и скрупулезной интерпретации? Как двигатель, в котором все элементы взаимосвязаны, а энергия преобразуется в работу с определенным коэффициентом полезного действия? Как поле боя, театральную сцену или шахматную доску? Когда в мае 1952 года в городе Баффало умер Л. Вирт – один из самых ярких представителей Чикагской школы в социологии и автор бессмертной работы «Урбанизм как образ жизни» [Вирт 2016] – журнал Time разместил следующий некролог: «…в возрасте 54 лет скончался от сердечного приступа доктор Луис Вирт, социолог из Чикагского университета, считавший современный большой город одним из печальнейших порождений цивилизации и однажды сказавший: „Или мы подчиним этот угрожающе сложный организм, или он нас раздавит“» [Time 1952: 47, цит. по Николаев 2005: 4]. Сам Вирт вряд ли был повинен в чрезмерной эксплуатации метафоры «Город как Животное». Напротив, его работы сегодня становятся источником новых теоретических инсайтов именно потому, что способствуют решению стоящей перед современными урбанистами и социологами задачи: научиться мыслить город иначе. Но безупречная в своей пошлости метафора «Город как Животное» навязала автору некролога образ гигантского живого организма, требующего укрощения, одомашнивания и ухода.

Откуда берутся такие метафоры? Диктуют ли их сами города? И тогда Чикаго – это действительно большой организм, Иерусалим – текст, Нью-Йорк – поле боя, Детройт – (сломанный) двигатель, Пермь (в недавнем прошлом) – театральные подмостки, а Пенза – видимо, контейнер (с людьми и зданиями, но без денег). Если так, то задача исследователя – вчитаться в город, увидеть за наслоениями повседневных рутин, неспецифичных элементов, случайных событий и вездесущих отпечатков глобализации то, что и составляет его собственную, скрытую от взгляда горожанина, «подлинную сущность».

Чарльз Лэндри: креативный урбанист посещает Монпелье

Монпелье – восьмой по величине город Франции, любимый туристами за множество хорошо сохранившихся памятников архитектуры и характерный южно-французский колорит. Однако посетивший его в конце ХХ века Чарльз Лэндри – создатель концепции «креативного города» и звезда урбанистического консалтинга – сразу же разглядел в нем нечто большее:

Посещение Монпелье показывает, насколько легко может город поведать о своих приоритетах. Знак в аэропорту приветствует гостей на дюжине языков, что означает: «Монпелье – международный город». По дороге в центр знаки рассказывают о планах посадки деревьев и создании велосипедных дорожек. По сути дела, тебе сообщают: «Монпелье – экологический город». Дальше путь проходит через кварталы, где улицы носят имена Альберта Эйнштейна и Альфреда Нобеля. Вывод напрашивается: «Монпелье – город новых технологий». На центральной площади стоит диагностический автофургон, провозглашающий: «Монпелье – здоровый город». Действительно, как выяснилось в ходе бесед с городским руководством, ключевые стратегии Монпелье – стать международным, инновационным, экологичным и здоровым городом [Лэндри 2011: 33].

Способность читать город именно таким образом вызывает одновременно восхищение и подозрение. Посетивший Монпелье за двести лет до Чарльза Лэндри Денис Фонвизин прочитал этот город несколько иначе: «Монпелье можно назвать по справедливости больницею, но такою, где живут уже выздоравливающие. Как приятно видеть людей, у коих на лице изображена радость, ощущаемая при возвращении здоровья» (не преминув, впрочем, добавить, что улицы города «узки и скверны») [Фонвизин 2012: 127].

Являются ли лица людей и названия улиц в равной степени знаками? Что позволяет Лэндри с такой легкостью их интерпретировать? К примеру, гигантское кладбище на въезде в Нью-Йорк (через которое проходит основная дорога от аэропорта JFK) – это знак: «Нью-Йорк – мертвый город»? Лэндри собрал свой коллаж знаков до или после того, как поговорил с пригласившими его в Монпелье городскими властями? И если бы он был не успешным городским консультантом, а русской туристкой, не владеющей французским (их отчетами о поездках в Монпелье пестрят видеоблоги), то на что он обратил бы внимание: на планы посадки деревьев или на количество иммигрантов на улицах?

Урбанист-интерпретатор свято верит в то, что у города есть своя собственная подлинная сущность, которую он может разглядеть в «знаках» и выразить в тексте. Но, возможно, верно как раз обратное: город не навязывает нам способов мышления о нем. У него нет никакой скрытой внутренней сущности, которая являла бы себя в метафорах его описания. Напротив, наши способы воображения предшествуют воображаемому. Тот язык, который мы выбираем для своего понимания города (и места этого города в мире), не берется непосредственно из самих городских реалий.

Жест и метафора: место Москвы в нарративе чиновника

Если верить когнитивным лингвистам Дж. Лакоффу и М. Джонсону, хотя метафоры напрямую не связаны с реальностью, они не сводятся исключительно к языку. Наиболее фундаментальные имеют свои собственные «эмпирические основания» в мире – например, в человеческой телесности. Тело всегда некоторым образом ориентировано в пространстве, что задает метафорическую матрицу концептов, связанных

…с пространственной ориентацией, с противопоставлениями типа «верх – низ», «внутри – снаружи», «передняя сторона – задняя сторона», «глубокий – мелкий», «центральный – периферийный». Подобные ориентационные противопоставления проистекают из того, что наше тело обладает определенными свойствами и функционирует определенным образом в окружающем нас физическом мире [Лакофф, Джонсон 2004: 118].

Мы можем говорить о «местах» лишь постольку, поскольку обладаем пространственно ориентированным телом.

Пятнадцать лет назад мы с коллегами интервьюировали руководителей одного крупного федерального ведомства, включавшего в себя более тысячи региональных и территориальных отделений «на местах». Практически все они использовали в интервью выражение «люди, там, в регионах [работают]». Но некоторые на этой фразе описывали рукой широкий круг, указывая в направлении регионов, видимо, расходящихся концентрическими кругами вокруг здания министерства. Другие показывали пальцем вниз: собственное рабочее место чиновника маркировалось ими как вершина пирамиды регионов, в которых – подобно гномам в подземелье – работают сотрудники региональных филиалов и территориальных отделений.

Оппозиции «верх – низ» и «центр – периферия» распространены в повседневных описаниях столичного города; они могут оставаться имплицитными или выражаться эксплицитно. Но можем ли мы заключить, что сама «столичность» Москвы заставляет говорящего применять к ней именно такую метафорику? Отражают ли эти ориентационные оппозиции некоторую подлинную сущность столицы? Ничуть. Лакофф и Джонсон указывают на нашу способность различать центры и периферии как на производную от нашей телесности, а не от реально существующих в пространстве периферий и центров. И даже если такое теоретическое решение кажется нам неудовлетворительным (поскольку поиск «эмпирических оснований» метафор в теле выглядит почти столь же неубедительно, как и обнаружение их в самом объекте описания), стоит выучить урок когнитивной лингвистики. Тот факт, что федеральный чиновник естественным образом воспринимает столицу в качестве абсолютного центра страны, характеризует не столько Москву, сколько картину мира и модели пространственного воображения определенной профессиональной группы.

Однако если мы предположим, что наш способ мышления о городе – со всеми его метафорами, категориальным членением, моделями репрезентации и ресурсами воображения – не порожден самим городом, а, наоборот, наше понимание города зависит от того, как мы его «кодируем» и «переводим», то появится новая развилка. Кто «мы»? Федеральные и городские чиновники? Горожане? Исследователи? Об этом пойдет речь далее. Пока же введем принципиальное различение, без которого дальнейшее изложение потеряет смысл.

Представим врача, который задает больному вопрос: «Как вы себя сегодня чувствуете?» – и параллельно описывает симптомы его болезни в медицинской карте. Больной перечисляет свои недуги – врач согласно кивает, задает уточняющие вопросы, ободряюще улыбается и делает записи. Перед нами две параллельно разворачивающиеся языковые игры: одна из них – коммуникация врача и больного, другая – профессиональная игра «заполнение медицинской карты», «описание симптомов». Однако две эти игры герметичны и взаимонепроницаемы.

Двадцать лет назад автор этой книги оказался в роли психолога-практиканта, наблюдающего диалог врача-психиатра и пациента в психиатрической клинике. Больной указывал поочередно на грудь и предплечье, повторяя: «Доктор, у меня вот здесь херчит, а тут – скубется». Практикант добросовестно записал в дневнике наблюдений: «18.11.98. 14:30. Пациент Б. М.: херчит, скубется». Доктор все это время поддерживал коммуникацию, задавал дополнительные вопросы, помечая у себя: «Б. М. Речь спутанная. Устойчивая тенденция к словотворчеству. Резонерство. Шизофазия не наблюдается. Возможны вторичные невротические расстройства: … Проверить: …» Предложенное практикантом описание «херчит, скубется», безусловно, не является самостоятельной языковой игрой – это пересказ. Напротив, наблюдения врача обладают свойством самореферентности, поскольку психиатр привычно создает референцию изучаемого объекта в своем языке, его текст представляет собой перевод.

Назовем два типа отношений между языковыми играми перифразом и метаописанием. Психолог-практикант перифразировал речь пациента; предложенное им описание симптомов принадлежит той же конечной области смыслов, что и рассказ больного. Врач, напротив, составил метаописание рассказа пациента; его наблюдения являются не прямым отражением, но референцией симптомов в медицинском языке и подчиняются правилам профессионального перевода[1].

Пример с психологом, пытающимся дать медицинское заключение на языке психически больного пациента, комичен, поскольку в представлении читателя пропасть между текстом больного и текстом специалиста очевидна. Однако ситуация исследователя, который пытается «пересказать» город – так, как это делает Чарльз Лэндри, – или «ретранслировать» нарративы жителей этого города их же словами (как это принято у сторонников «качественных методов» в социологии), не менее комична. Каждый раз, говоря о метафорах города и способах его представления, мы должны учитывать дистанцию между перифразом и метаописанием.

Язык ученого – это всегда метаязык.

Подобные вопросы и развилки составляют предмет анализа городской эпистемологии – дисциплины, призванной ответить на вопрос, как мы мыслим город [Brenner, Schmid 2015; Трубина 2011]. Теперь нам, правда, придется постоянно удерживать в голове разницу этих «мы» – горожан/исследователей – и отказаться от претензий на выражение скрытой сущности города в своих нарративах.

Так как же устроено мышление о городе?

Начнем с небольшого мысленного эксперимента, материалом для которого послужит аннотация к книге известного английского урбаниста Кэролин Стил [Стил 2014]. Сделаем из этого фрагмента тест неоконченных предложений:

…Закройте глаза и представьте себе город. Что вам видится? Уходящие к горизонту ряды крыш? Сутолока на Пикадилли? Манхэттенские небоскребы? Улица, на которой вы живете? Так или иначе, на этой воображаемой картине будут здания. В конце концов, именно из них состоят города – а еще из улиц и площадей, соединяющих здания между собой…

Попробуйте продолжить этот нарратив и написать следующий абзац, ответив на вопрос Стил – причем используя предложенный ею же метод «урбанистической интроспекции»; закройте глаза и представьте себе город. В сущности, у вас всего несколько вариантов.

1. Например, такой: «Как человек, проживший двадцать лет в Москве, закрывая глаза, я вижу город, состоящий из зданий и улиц, из людей, спускающихся в подземный переход. Я вижу переполненный вагон метро и пробку на Ленинградке. Я вижу офис, в котором провожу значительную часть жизни. Я вижу интерьеры кафе, в котором пишу, и интерьеры ресторана, в котором встречаюсь с партнерами. Я вижу парк музея „Коломенское“, где пытаюсь спрятаться от толпы, и детскую площадку, где гуляю с ребенком. Я вижу магазин, где покупаю сигареты, и свой ежедневный маршрут, проложенный с учетом расположения этого магазина».

В таком нарративе ни один из элементов не является привилегированным. Город – это и здания, и люди, и маршруты, и места, и пробки, и давка, и разговоры с друзьями, и надписи на стенах, и даже состояние перманентной фрустрации. Этот нарратив неконсистентен. Как жителя города, меня не очень волнует вопрос логической связи перечисленных элементов. Мы можем – как это делают социологи этнометодологического толка – аксиоматически заявить о всегда-уже-существующем-в-естественном-состоянии порядке городской жизни [Корбут 2013: 18–20]. А можем – вслед за создателем социальной топологии Джоном Ло – просто вынести вопрос консистентности нашего описания за скобки: город не дан нам в качестве совокупности упорядоченных элементов, зачем тогда стремиться к его упорядоченному описанию [Ло 2015]? Главное, что язык здравого смысла легко допускает такой ход. Город – это то, что дано нам в ощущениях. И, закрывая глаза, мы можем попытаться выразить свои ощущения в категориях обыденного языка. Вот только получившийся нарратив будет глубоко тавтологичен – он не требует от пишущего никакого смещения внимания, никакой рефокусировки, никакого теоретического решения. В конечном итоге для горожанина город – это просто город.

2. Вторая опция: мы прибегаем к формуле «Город – это не только A, B, C, D, но и Х». (Или в более сильной версии: «Город – это не столько A, B, C, D, сколько Х». Но такое решение уже ближе к третьей опции.) Здесь абсолютное первенство принадлежит высказыванию «Города – это не только здания и улицы, но и люди». Такой ход – обращение к «живым людям» в качестве компонента Х – открывает почти безграничные возможности для ввода в игру новых элементов: «Города – это не только здания и улицы, но и живые люди. А люди имеют свойство производить огромное количество отходов. Поэтому наши сегодняшние города – это машины по производству, переработке, утилизации и „инвизибилизации“ все возрастающего количества мусора».

Или: «Города – это не только здания и улицы, но и живые люди. А живым людям, чтобы оставаться живыми, нужно дышать. Для этого в городах существуют зеленые зоны – островки урбанизированной природы в каменных джунглях».

Это тривиальные решения. Есть и более оригинальные. Например, предложение самой Кэролин Стил. Приведенный выше фрагмент она завершает так: «Но город – это не только кирпич и бетон: он населен живыми людьми, и потому зависит от природы, которая дает им пищу. Города, как и люди, – это то, что они едят». Теперь мы знаем, что «города едят» и без еды портрет города неполон.

Такой нарратив не тавтологичен. Как минимум один элемент в описании выводится на первый план, наделяется привилегированным положением. Еда, деревья и мусор, о которых вы вряд ли подумали в первую очередь, закрыв глаза вслед за Кэролин Стил, тем не менее делают город городом. Операция, предложенная в этом нарративе, называется синтагматическим смещением. Автор сместил ваше внимание с улиц и домов на еду, просто добавив ее к домам и улицам. Синтагма в семиотике [Greimas, Courtés 1982] (а теперь и в социологии [Høstaker 2005]) – то, что предполагает продолжение ряда элементов посредством оператора И. Города – это и дома, и улицы, и люди, и еда, и мусор, и сообщества, и менеджмент, и ландшафт, и транспорт…

Ряд должен быть продолжен. Апелляция к живым людям в качестве универсального ингредиента города вовсе не обязательна. Есть множество других элементов, на которые смещают внимание читателя авторы: «Города – это не только здания и улицы, города – это еще и физический ландшафт. Город с рекой и без реки – это два очень разных города. Город на холме и город на равнине принципиально различны…»

«Города – это не только видимая глазу инфраструктура вроде зданий и транспорта. Под каждым большим городом обнаруживается лабиринт подземных коммуникаций – труб, кабелей и заброшенных туннелей. Всякий видимый город – лишь верхушка айсберга…»

«Города – это не только материальная инфраструктура, но и запахи, звуки, температура и свет. То, как пахнет в городе, – неотъемлемая его часть. Равно как и шум, а также тепловое и световое загрязнение…»

«Города – это не только люди и инфраструктура, это бесчисленное количество образов, окружающих нас ежедневно. Карты, фотографии в Instagram, граффити, открытки и реклама – все это составляет значительную часть современного городского ландшафта…»

Задача синтагматического смещения – не порвать со здравым смыслом, а остраннить его, добавить еще одно измерение к привычному обывательскому взгляду на город путем простого включения в городскую формулу описания ряда элементов, «ускользающих от взгляда обычного горожанина». Впрочем, подобный нарратив остается таким же логически неконсистентным, как и язык здравого смысла. Кэролин Стил не нужна теория еды, чтобы добавить еду к людям и зданиям. Скотту Маккуайру не нужна медиатеория, чтобы добавить к городу его «умножающиеся визуальные репрезентации» [Маккуайр 2014]. Чарльзу Лэндри не требуется теория креативности, чтобы добавить к жителям креативность, а к зданиям – шлейф истории и культуры [Лэндри 2011]. Операцию синтагматического смещения можно провести, вообще не покидая пределов языка здравого смысла – по счастью, этот язык содержит в себе бесконечные ресурсы самоостраннения.

3. Наконец, третья опция – наиболее радикальная. В отличие от двух предыдущих, она предполагает, что у нас есть какой-то иной язык, кроме языка здравого смысла, и мы способны дать – логически консистентное – определение городу в категориях этого языка. Но такой ход основывается не на синтагматическом смещении (оператор И), а на парадигматическом сдвиге (оператор ИЛИ). И тогда мы мыслим по формуле: «Город – это не А, не B, не C, не D, а Х».

Загадка Юго-Запада

Многим из тех, кто пытался купить или снять квартиру в Москве, хорошо известен феномен Юго-Запада. Не выделяющийся существенно ни по качеству жилого фонда, ни по транспортной доступности кластер районов тем не менее заметно выделяется по стоимости жилья. Для Москвы, где цена квартиры напрямую зависит от расстояния до центра, это почти пространственная аномалия.

Географ мог бы объяснить эту аномалию указанием на специфику ландшафта, розу ветров или экологические условия (на Юго-Востоке – заводы, на Юго-Западе – университеты). Социолог Ольга Трущенко находит нетривиальное объяснение феномена Юго-Запада:

Средневековое социальное разделение города на западную и восточную часть, по всей видимости, положило начало одной из особенностей столичной сегрегации. На протяжении дальнейшей истории тенденция к социальному противостоянию запада и востока Москвы выражала в пространственных формах дистанцию и противоположность между властвующими и простонародными слоями общества. Изначальная социальная противоположность запада востоку, Кремля Китай-городу, по мере роста Москвы повторила себя в полукольце Белого города. В западной части Белого города, в Занеглименье, в XIV веке стоял двор великой княгини и другие дворы, принадлежавшие приближенным к великому князю боярам [Памятники 1989: 11], в то время как «восточная сторона Белого города образовалась отчасти из торговых, но более всего из ремесленных слобод» [Никольский 1991: 29] [Трущенко 1995: 21].

Таким образом, чуть ли не с момента основания города знать селилась «на запад», а чернь – «на восток» от центра. По мере роста Москвы социальному противостоянию по линии «запад – восток» добавилась сегрегация «центр – периферия». Однако юго-западные окраины по престижности почти не уступают центру – сохраняется символическая ценность западного направления. В итоге

к XVII веку основными пространствами расселения властителей государства и верхушки правящих сословий, боярства и духовенства оставались Кремль и местности к западу и юго-западу от него в Белом и Земляном городах [там же: 22].

Самое интересное здесь то, что даже «на протяжении советского периода в столичном расселении воспроизводились основополагающие тенденции социального противостояния запада востоку, а точнее юго-запада юго-востоку, и центра окраинам» [там же: 39]. Новая советская элита, выбирая место для жилья, ориентировалась на символическую разметку пространства, произведенную прежним политическим режимом:

То, что в основе советского сценария столичной сегрегации лежали, как и в предшествующий исторический период, тенденции социального деления пространства на запад – восток (юго-запад – юго-восток) и центр – окраины, наглядно демонстрирует анализ территориальной привязки крупных массивов жилья, выстроенных для номенклатуры начиная с 30‐х годов и до 80‐х [Трущенко 1995: 40].

Разные социальные группы обладают разными ресурсами, и в том числе разным престижем. Они маркируют одни пространства как «престижные», а другие – как «непрестижные». Эти различия могут воспроизводиться в пространстве даже при самых радикальных преобразованиях общественного строя.

Приведенное выше исследование Ольги Трущенко представляет для нас даже бóльший интерес, чем предмет этого исследования. На первый взгляд, автор действует не как социолог, а как историк: изучает архивные документы, карты и ранние статистические сборники. Это первая ошибка в интерпретации. «Социологическим», «экономическим», «историческим» или «географическим» текст делает не метод (что бы ни подразумевалось под этим размытым понятием), а язык описания, который предшествует самому описанию. Вторая возможная ошибка интерпретации – синтагматически добавить элемент «сегрегация» к множеству уже имеющихся элементов «Москва». Трущенко – не урбанист, она не производит синтагматического смещения внимания читателя на еще один элемент Х – сегрегацию. Она совершает радикальный парадигматический сдвиг. Для нее город – это не здания, не районы, не ландшафт, не индустриальное производство и даже не «живые люди», а результат объективации социального пространства (т. е. пространства социальных сходств и различий) в пространстве физическом.

Таким способом мышления о городе социологи обязаны Пьеру Бурдьё. Когда Трущенко пишет «тенденция к социальному противостоянию запада и востока Москвы выражала в пространственных формах дистанцию и противоположность между властвующими и простонародными слоями общества» [там же: 21], в ее тексте (в форме концептуальных оппозиций) выражает себя знаменитая формула Бурдьё:

физическое пространство есть социальная конструкция и проекция социального пространства, социальная структура в объективированном состоянии [Бурдьё 1993: 53].

Если город – проекция социальной структуры, то текст Трущенко – проекция бурдьевистского теоретического языка. Сам Бурдьё никогда не был в Москве и мало что знал об этом городе. Но созданный им способ мышления – в том числе способ мышления о городах – позволил российской исследовательнице выразить Москву в предложенной концептуальной схеме и увидеть что-то, что раньше ускользало от взгляда социологов. Главное, помнить: концептуализация города – не пересказ, а перевод. В этом и состоит смысл третьей опции – парадигматического сдвига, отказа от синтагматического и тавтологического решения.

В следующем разделе мы еще вернемся к элементам концептуализации города у Бурдьё, а пока подведем итоги теста на урбанизм им. Кэролин Стил.

1. Если, закрыв глаза и описав город (как того требовали правила игры), вы прибегли к тавтологическому нарративу – все в порядке, вы нормальный горожанин, которому вполне хватает языка здравого смысла для понимания города.

2. Если вы использовали синтагматическое решение («города – это люди, пробки, грязь, а еще коррупция и безработица»), вы – по всей видимости – урбанист.

3. Если попытались предложить консистентную концептуализацию города – вы, скорее всего, ученый, которому для понимания города самого города недостаточно.

Далее мы сфокусируемся именно на третьем решении.

Концептуальные схемы города (случай Бурдьёполиса)

Быть знатной дамой значит играть роль знатной дамы, то есть, между прочим, играть простоту. Игра эта стоит безумно дорого, тем более что простота способна восхищать только при условии, если другие знают, что вы могли бы не быть простым, то есть когда вы очень богаты.

М. Пруст

Границы моего города – суть границы моего языка.

Соответственно, первая задача исследователя – «схватить» объект в категориях и различениях своей теоретической модели. Этот процесс (равно как и его результат) называется концептуализацией. По версии Г. С. Батыгина [Батыгин 2008], образцовый пример концептуализации содержится в сказке Х. К. Андерсена «Принцесса на горошине».

Напомним вкратце сюжет этого великого эпистемологического произведения. Король оказался в сложной исследовательской ситуации: к нему ночью в дом постучался эмпирический объект и назвался принцессой. Семье предстояло организовать серию исследовательских мероприятий, чтобы удостовериться в наличии у объекта признака принцессности. Старая королева, руководитель проекта, предложила сильное теоретическое решение. Она концептуализировала принцессность через наличие двух конститутивных свойств:

а) изнеженности (предположительно принцесса – существо, живущее во дворце в ситуации гипертрофированного личного комфорта, что не могло не сказаться на ее телесном габитусе);

б) избалованности (принцесса живет не только в обстоятельствах физического комфорта, но и в ситуации ослабленного социального контроля при тотальном попустительстве, которое должно было сформировать у нее безразличие к мнению и чувствам окружающих; таким образом, принцессу отличают плохие манеры).

Структура подобного концептуального определения принцессности выглядит следующим образом:

Схема 1. Концептуализация принцессности

С этого момента исследователь должен считать принцессой любой объект, обладающий свойствами телесной изнеженности и плохими манерами. На следующем этапе (операционализация) королева находит интересное методическое решение, позволяющее схватить наличие обоих этих признаков посредством нетривиального экспериментального плана. Она оказывает исследовательское воздействие (подкладывает горошину под двадцать тюфяков и двадцать перин), после чего – на утро – производит замер, задавая бесхитростный вопрос: «Как вам спалось?». Если эмпирический объект достаточно изнежен, чтобы почувствовать горошину, и достаточно плохо воспитан, чтобы сказать об этом хозяевам, то он обладает обоими необходимыми признаками, которые и конституируют его в качестве принцессы (согласно данной выше базовой дефиниции предмета) (схема 2).

Но, допустим, старая королева воспользовалась бы иной концептуализацией. Что, если принцессу делает принцессой как раз противоречивое сочетание телесной изнеженности и готовности непоколебимо следовать дворцовому этикету? Если в основу концептуализации мы положим не образ капризных принцесс эпохи раннего Средневековья, а пример облаченной в железную клетку хороших манер принцессы Вильгельмины Шарлотты Каролины Бранденбург-Ансбахской?

Тогда наша концептуализация будет выглядеть принципиально иначе (схема 3).

Теперь дешевым экспериментом с горошиной отделаться не удастся, потому что если испытуемая на утро скажет: «Я прекрасно спала!», это может в равной степени означать и то, что она хорошо воспитана, и то, что она толстокожая простолюдинка, выдающая себя за особу королевских кровей. (А заодно нам становятся заметны недочеты предыдущей концептуализации. Если испытуемая отвечает: «Ах, ужасно плохо! Я всю ночь не сомкнула глаз. Б-г знает, что там у меня было в постели! Я лежала на чем-то твердом, и теперь у меня все тело в синяках!», это еще не означает, что она действительно плохо спала. Может быть, она просто демонстрирует дурные манеры без соответствующего основания в виде эмпирических ночных страданий.) Для такой модели концептуализации потребуются два операнта и два замера. Нужно, чтобы кто-то ночью подсматривал – то есть осуществлял скрытое формализованное наблюдение, – подсчитывая количество вздохов и иных наблюдаемых признаков бессонницы. И только при сочетании двух положительных результатов измерения (не сомкнула глаз + наутро заявила, что хорошо спала) мы сможем удостовериться в наличии у объекта концептуально сконструированного признака принцессности.

Схема 2. Операционализация принцессности

Схема 3. Альтернативная модель исследования принцессности

Как видим, исходная концептуализация объекта задает не только границы интерпретации собранных данных, но и диктует саму структуру их сбора (так называемую методическую архитектуру исследования).

Но вернемся к городу.

Посмотрим еще раз на Москву в оптике, предложенной П. Бурдьё и О. Трущенко. Что мы видим теперь?

1. Социальных агентов – коллективных (знать, чернь) и индивидуальных (князь) – которые находятся друг с другом в напряженных динамических отношениях.

2. Социальные отношения – силовые и смысловые, синхронные (простолюдины / дворяне) и диахронные (старая аристократия / новая номенклатура) – которые связывают разных агентов.

3. Ресурсы – блага (материальные, символические, культурные etc.), которые размещены в физическом пространстве и за которые борются агенты.

4. Социальные практики (производства, присвоения, символической номинации, легитимации, инвизибилизации etc.) – то, что делают агенты, используя доступные им ресурсы.

5. Физическое пространство – конкретные места, в которых размещены агенты и ресурсы.

Физический город становится ареной борьбы агентов и – одновременно – восковой табличкой, на которой оставляют следы их практики. Закрывая глаза, по примеру Кэролин Стил, бурдьевист не видит Парижа – он видит индивидуальных агентов (студентов, художников и куртизанок), вытесненных коллективным агентом (буржуазией) с левого берега Сены на окраину города, холм Монмартр, где происходит образование нового коллективного агента (богемы) в практиках физического освоения / символического присвоения территории и производства нового культурного ресурса. Затем он видит, как коллективный агент буржуазия в попытке захвата этого культурного ресурса перебирается на Монмартр (используя доступные ему экономические ресурсы), в результате чего цены на аренду поднимаются и обладатели культурного капитала вынуждены в очередной раз мигрировать. По-видимому, недавний захват части южного Гарлема нью-йоркскими хипстерами, в результате которого на авеню Мартина Лютера Кинга и Малкольма Х (символическая маркировка пространства обитателями черных гетто) теперь открылись модные кофейни с дорогим, но по-прежнему безвкусным кофе (новая символическая маркировка), может быть описан в тех же категориях.

Именно эти различения позволяют Ольге Трущенко, изучая историю сегрегации в Москве, разгадать загадку Юго-Запада. «На самом деле, – замечает Бурдьё, – социальное пространство стремится преобразоваться более или менее строгим образом в физическое пространство с помощью удаления или депортации некоторых людей – операций неизбежно очень дорогостоящих» [Бурдьё 1993: 50]. Заметим, что первые четыре из пяти перечисленных выше конститутивных признаков города относятся к «социальному пространству», понятому как пространство социальных позиций / отношений, и только последний – к пространству физическому, которое лишено собственного содержания и тем более каузальной силы:

В иерархически организованном обществе не существует пространства, которое не было бы иерархизировано и не выражало бы иерархии и социальные дистанции в более или менее деформированном, а главное, в замаскированном виде вследствие действия натурализации, вызывающей устойчивое отнесение социальных реальностей к физическому миру [там же: 51].

Можем ли мы в этой оптике увидеть городской ландшафт «сам по себе»? Существуют ли в городе реки, холмы, пруды и овраги? Существуют, но исключительно как производные от практик присвоения и социального конструирования:

Социальное пространство – не физическое пространство, но оно стремится реализоваться в нем более или менее полно и точно. Это объясняет то, что нам так трудно осмысливать его именно как физическое. То пространство, в котором мы обитаем и которое мы познаем, является социально размеченным и сконструированным. Физическое пространство не может мыслиться в таком своем качестве иначе, как через абстракцию (физическая география), т. е. игнорируя решительным образом все, чему оно обязано, являясь обитаемым и присвоенным. Иначе говоря, физическое пространство есть социальная конструкция и проекция социального пространства, социальная структура в объективированном состоянии [там же: 53].

Если вам так уж хочется попытаться вытащить из бурдьевистского языка заложенную в нем концептуализацию именно физического городского пространства, вам придется довольствоваться идеей контейнера, вместилища агентов и ресурсов. Сам Бурдьё, вероятно, радикально возражал бы против такой интерпретации – ньютоновской интуиции пространства-контейнера он решительно противопоставляет лейбницевскую идею пространства отношений, – но цитата говорит сама за себя:

Реализованное физически социальное пространство представляет собой распределение в физическом пространстве различных видов благ и услуг, а также индивидуальных агентов и групп, локализованных физически (как тела, привязанные к постоянному месту) и обладающих возможностями присвоения этих более или менее значительных благ и услуг [Бурдьё 1993: 54].

Реляционным у Бурдьё оказывается только пространство социальное, физическая территория города – контейнер агентов и проекционный экран их отношений и практик. Иногда концептуализация говорит больше, чем хочет сказать ее автор.

Здесь читатель вправе возмутиться (что нередко случается, когда урбанисты читают Бурдьё): как быть с живыми людьми из плоти и крови, с физическим городом из домов и улиц, с реальными проблемами вроде пробок и грязи? Почему реальные субъекты, которые едят, спят и производят отходы, оказались замещены абстрактными социальными агентами, погруженными в социальные отношения и коллективные практики? Но эта критика бессодержательна. «Живые люди» – куда большая абстракция, чем «социальные агенты». Чтобы что-то видеть, нужно чего-то не видеть. Обвинять Бурдьё и Трущенко в «редукционизме» и «абстрактности» – все равно, что обвинять хирурга в том, что его скальпель слишком остро наточен и слишком мало похож на столовый нож. Критиковать концептуализацию можно только за ее собственные внутренние противоречия и неконсистентность. А еще за слишком слабую различительную способность (дискриминативность) и слишком универсальные объяснения, нечувствительные к специфике объекта.

Мала Страна: «Нам-то что? Мы там не живем…»

Туристы в Праге быстро приобретают чувствительность к границам городских районов. Невооруженным глазом видны различия между Старым и Новым местом, между жилыми кварталами Праги V и историческим центром. Но, вероятно, сильнее всего в глаза бросаются различия между архитектурой правого и левого берега реки Влтавы, особенно в районе Карлова моста. На одном берегу реки – «рыночное» Старое место, на другом – «государственническая» Мала Страна.

Мала Страна лежит на склоне холма: от Пражского Града и Градчан до Влтавы. Но, в отличие от торговой части города, застраивалась она не от реки, а от замка. Изначально здесь селился обслуживающий персонал и люди, рассчитывающие на защиту замковых стен в случае нападения. В 1257 году Отакар II принимает стратегическое решение усилить эту территорию за счет более лояльных групп населения. Он приглашает сюда колонистов с севера Германии, выдавливая из города на деревенские окраины всех местных старожилов. Немецкое население составляло абсолютно большинство жителей этого района почти семьсот лет. В XIX веке, привлеченные символическим престижем места, здесь стали селиться наиболее состоятельные чешские семьи, которые – самим фактом переезда на Малу Страну – подчеркивали свою принадлежность к государственной элите.

В годы немецкой оккупации жители района неслучайно оказались наиболее лояльной новым властям частью населения города. Когда в конце войны нацистские пропагандисты расклеили по городу агитационные плакаты с изображением Града и Малой Страны с угрожающе занесенными над ними серпом и молотом и надписью «Захватят – пропадете», кто-то из местных чехов подписал карандашом: «Нам-то что? Мы там не живем».

Последовательный бурдьевист легко разложит историю пражского района на «агентов», «отношения», «практики», «капиталы», «границы», «сегрегацию», «символическое присвоение» и «престиж». Он объяснит – вполне достоверно, – почему до сих пор Мала Страна остается одним из европейских заповедников барокко, благополучно пережив период лютой «реготизации» Праги (когда в результате всплеска национального самосознания в готическом стиле перестраивались даже те исторические здания, которые никогда раньше готическими не были). Кроме того, исследователь-бурдьевист на своем языке сможет объяснить, что такое городская идентичность: не просто чувство идентификации с некоторой территорией, а телесно укорененная, встроенная в категории восприятия и различения, практическая связь с местом. Все же всякая хорошая концептуализация – это генеративная структура, она порождает все новые и новые различения из нескольких исходно заданных концептов.

Схема 4. Концептуальное ядро Бурдьёполиса

Схема 5. Концепты второй орбиты

Как?

Посмотрим еще раз на бурдьевистскую концептуализацию города (схема 4).

Это так называемые конститутивные признаки, или концепты первой орбиты. Они заданы аксиоматически, их связь – теоретический постулат. Мы видим, что концептуализация Бурдьё предельно консистентна: здесь все связано со всем. Но чтобы концептуализация «ожила», каждому концепту первой орбиты должен быть поставлен в соответствие ряд (также связанных между собой) концептов второй орбиты – различающих, уточняющих, специфицирующих. В конце концов, концептуализация – это не только последовательное определение предмета, но и его аналитическое расчленение, препарирование. Предлагая некоторый образ объекта в системе теоретических координат, мы вместе с перспективой его рассмотрения создаем и возможность фрагментации, дискретизации, разложения на элементы, что позволяет четче выделить единицы будущего исследования. Такие вспомогательные концепты мы далее будем называть дискриминативными.

Первый способ построения системы дискриминативных концептов – вынесение на вторую орбиту предикативных характеристик. Какие агенты? Коллективные и индивидуальные, сплоченные и аморфные, ресурсные и лишенные всего. Какие практики? Присвоение, маркирование, вытеснение, захват, контроль. Какие отношения? Синхронные и диахронные, смысловые и силовые, кооперативные и конфликтные. Какие ресурсы? И так далее.

Вооруженный подобной оптикой исследователь задается вопросом: каковы практики агентов Х, пользующихся ресурсами Y, в борьбе за ресурсы Z? Или: как отношения А воспроизводятся в практиках В, объективируясь в пространстве С? Проведя, к примеру, сравнительное исследование расселения московских и питерских коммуналок в 1990‐е годы, социолог-бурдьевист сможет объяснить, почему в Питере коммуналки в некоторых центральных ареалах города сохранились, а в Москве – нет. Потому что в Москве агенты, обладающие административным ресурсом, в коалиции с агентами, обладающими экономическими ресурсами, расселили коммуналки (в терминологии Бурдьё «депортировали некоторые группы людей») в процессе практического учреждения сегмента дорогого элитного жилья в центре столицы. Символический престиж центра и высокая конкуренция экономических элит за символический капитал не оставили коммуналкам ни единого шанса. Такой анализ будет лишен насыщенных этнографических описаний практик жизни в коммунальной квартире [Утехин 2004], зато в нем, скорее всего, будет предложено некоторое подобие строгого «социологического объяснения».

Этот ход – помещение на вторую орбиту предикативных характеристик – чаще всего используется теоретически продвинутыми исследователями-эмпириками. Он позволяет быстро определить направления поиска. Тестируя наличие связи между концептами второй орбиты («Агенты Х – Ресурсы Y», «Практики А – Отношения В»), исследователь заготавливает впрок гипотезы, доступные эмпирической проверке. Но это не единственная возможность.

Другой тип дискриминативных концептов – атрибуты. К примеру, у агентов есть тела. Тело не делает агента социальным агентом – таковым его делает нахождение в пространстве соответствующих социальных позиций и включенность в определенные практики социальной жизни. Но, не имея тела, довольно сложно быть включенным в практики. Сами практики имеют историю. История актуализируется в практиках агентов, оставляя отпечаток в их телах. Этот телесный отпечаток и называется габитусом – система приобретенных социальных диспозиций определяет то, как мы открываем дверь, умеем ли пользоваться ножом и вилкой, как стоим на эскалаторе. Бурдьё пишет:

Перефразируя Пруста, можно было бы сказать, что ноги и руки полны закостеневшими императивами. Так что можно составить список ценностей, ставших телом, благодаря транссубстантивации, совершаемой скрытым убеждением имплицитной педагогики, которая способна внушить целую космогонию, этику, метафизику и политику через такие незначительные предписания, как «держись прямо» или «не держи нож в левой руке», и зафиксировать в самых незначимых с виду деталях: одежде, осанке, телесных и вербальных манерах выражения – фундаментальные принципы культурного суждения, остающихся, таким образом, вне осознания и объяснения [Бурдьё 2001: 135].

«Габитус» – концепт второй орбиты, являющийся одновременно атрибутом агентов и их практик. Продолжим эту теоретическую линию: что будет соответствующим концептом второй орбиты для «физического пространства»? Можно ли аналогичным образом мыслить «габитус места»? Да. Бурдьё здесь использует термин «габитат»: «Габитус [habitus] формирует место обитания [habitat] посредством более или менее адекватного социального употребления этого места обитания, которое он [габитус] побуждает из него делать» [Бурдьё 1993: 45]. Габитат связывает практики, места и ресурсы:

Место обитания, как социально квалифицированное физическое место, предоставляет усредненные шансы для присвоения различных материальных и культурных благ и услуг, имеющихся в распоряжении в данный момент. Шансы специфицируются для различных обитателей этой зоны по материальным (деньги, частный транспорт и др.) и культурным способностям присваивать, имеющимся у каждого агента (прислуга испанка из XVI округа Парижа не имеет тех же возможностей присвоить себе блага и услуги, предлагаемые данным округом, что есть у ее хозяина). Можно физически занимать жилище, но, собственно говоря, не жить в нем, если не располагаешь негласно требующимися средствами, начиная с определенного габитуса. Такое положение у тех алжирских семей, которые, перебираясь из трущоб в район HLM, обнаруживают, что против всех ожиданий, они «сражены» новым, столь долгожданным жилищем, не имея возможности выполнить требования, которые оно негласно заключает в себе, например, необходимость финансовых средств на покрытие вновь появившихся расходов (на газ, электричество, а также транспорт, оборудование и др.), но еще и тем стилем жизни, в частности, женщин, который обнаруживается в глубине с виду универсального пространства: начиная с необходимости и умения сшить шторы и кончая готовностью жить свободно в неизвестном социальном окружении [Бурдьё 1993: 46].

Схема 6. Концепты второй орбиты

Габитус и габитат – атрибуты концептов первой орбиты. Их ценность состоит, в частности, в том, что они оказываются «узлами связи» нескольких конститутивных характеристик. (Пример другого такого атрибута: бурдьевистское понятие поля.) Если отношения между предикатами должны быть проверены эмпирически, то отношения между атрибутами – такой же теоретический постулат, как связь концептов первой орбиты. Генеративная способность концептуальной схемы (т. е. способность порождать все большее количество дискриминативных различений на основе нескольких исходных) напрямую связана с работой атрибутов. Но в конечном итоге каждому атрибутивному концепту все равно должна быть поставлена в соответствие некоторая совокупность оперантов, которые и позволят (после сбора данных) ответить на вопросы: как связаны габитусы и габитаты? Какие практики каких агентов производят «подгонку» тел и мест? Каждый концепт второй (третьей, четвертой) орбиты – трансцендентальная ячейка, которая ждет своих эмпирических данных и всегда рискует остаться незаполненной.

Чем более сложен и детализирован наш язык описания города, тем больше возможностей присоединения новых различений в нем создается. Как быть, например, с «дискурсами о городе» – многочисленными нарративами, метафорами, мифами, идентичностями, которые непрерывно циркулируют в медиа? Для бурдьевиста дискурсы производятся и транслируются коллективными агентами, борющимися за дефицитные блага, а потому они отражают одновременно структуру диспозиций (габитусы) агентов и схему отношений – силовых и смысловых – между ними. Дискурс о городе не является конститутивной характеристикой города (ему нет места на первой орбите), не он делает город городом. Можно провести бурдьевистское исследование города и ни разу не прибегнуть к анализу дискурсов – яркий пример тому исследование О. Трущенко. Но такой анализ (если дискурсу нашлось место среди атрибутивных концептов на второй орбите) вполне может дополнить бурдьевистскую картину города. Хотя стоит сделать только один ход – перенести «дискурсы» на первую орбиту, придать им автономию от производящих их субъектов и «структурных условий» их производства – чтобы разрушить стройную бурдьевистскую концептуализацию. Теперь город – это то, что описывает себя как город (к этому шагу мы вернемся в конце книги.)

Две стратегии выделения концептов второй орбиты – поиск предикативных и атрибутивных характеристик – вовсе не исключают друг друга. Хотя первый чаще используется эмпириками, а второй – теоретиками. Постоянная «перепрошивка» концепт-графа, создание новых узлов связи, позволяет нашим концептуализациям регенерировать, обретать новую жизнь за счет устранения одних различений и добавления других. Каждое такое добавление или устранение концепта – это серьезное теоретическое решение. К примеру, может ли физическое пространство быть ресурсом? (Вопрос Анри Лефевра [Лефевр 2015].) Нет, говорим мы, следуя логике предложенной выше схемы – оно есть совокупность мест размещения ресурсов и агентов. Но не является ли ресурсом само место размещения ресурсов? Чем-то вроде ресурса второго порядка? Если мы примем такое решение, физические места города из «контейнеров», становящихся габитатами исключительно благодаря включению в некоторую социальную практику, превратятся в «пространственный капитал», который может быть конвертирован в иные формы капитала [Лефевр 2014].

А агенты? Действительно ли агенты и практики – в равной степени независимые переменные? Может быть, имеет смысл убрать агентов на вторую орбиту (агенты как атрибуты практик), сказав: «Город – это не люди и их практики, а практики и их люди»? Тогда мы получаем свободный от габитусов и прочих пережитков объективированной истории чистый «практический город», сотканный из миллионов незаметных, нерефлексивных, разворачивающихся в пространстве и времени рутинных действий. За такое – практикоцентричное – решение придется дорого заплатить (чем именно, мы узнаем в третьей главе), но оно возможно. Поскольку никакая концептуализация не является замкнутой формальной системой; чтобы работать, она должна каждый раз пересобираться заново. И тогда множество иных различений – взятых из теории действия, теории рационального выбора, теории пространства, теории игр, теории капиталов, теории практик etc. – могут подсоединяться (на второй орбите) к уже имеющимся различениям концептуальной схемы города.

Всякая используемая исследователем теория – не более чем ресурс его воображения. Главное, помнить, что коридор возможностей подсоединения новых различений задается на первом этапе концептуализации – на этапе «прошивки» концептов первой орбиты.

Теперь представьте себе два множества элементов. Одно включает в себя «людей», «машины», «грязь», «смог», «ненависть», «одиночество», «пробки» и «деньги». Второе – «агентов», «отношения», «практики», «ресурсы», «места-контейнеры», а также «габитусы», «габитаты», «поля», «капиталы» и «дискурсы». Второе множество в отличие от первого консистентно, рафинировано и лишено «живой жизни». Задача социолога – не добавить (синтагматически) элементы первого множества к элементам второго, а выразить (парадигматически) одно через другое. Мы привыкли думать, что копия всегда проще оригинала, что цель концептуального моделирования – систематическая редукция объекта, его превращение в относительно простой и доступный изучению предмет. Но есть модели, которые куда сложнее своих объектов. Так, Бурдьё создает альтернативную городскую реальность – утопический город Бурдьёполис. Этот «трансцендентальный город» растет и усложняется, он накладывается на реальные города и делает их видимыми для социолога. В результате все доступные бурдьевистскому взгляду города становятся немного бурдьёполисами.

Вот так выглядит Москва Ольги Трущенко:

С расширением географических границ Москвы и с ростом ее населения основополагающее социальное разделение столичного пространства стало проявляться уже не только через противостояние запада востоку, но и через противоположность центра окраинам [Трущенко 1995: 21].

А вот так – Париж Пьера Бурдьё:

…пространство Парижа представляет собой, помимо основного обратного преобразования экономических и культурных различий в пространственное распределение жилья между центральными кварталами, периферийными кварталами и пригородом, еще и вторичную, но очень заметную оппозицию «правого берега» «левому берегу», соответствующую основополагающему делению поля власти, главным образом между искусством и бизнесом [Бурдьё 1993: 51].

И здесь мы приходим к следующей проблеме – проблеме неспецифичных концептуализаций.

Неспецифичные концептуализации: машина безразличия

Язык – это вирус.

У. Берроуз

Парадоксальная природа концептуализации выражается в следующем: моделируя свой объект, мы сопрягаем все более и более тонкие различения, чтобы перестать видеть бросающиеся в глаза различия между конкретными объектами. После концептуализации разные объекты становятся «разновидностями», «экземплярами» одного объекта. Москва и Париж – это разные города? Да, но только пока мы не приступили к их концептуальному моделированию. После парадигматического сдвига – это просто Город 1 и Город 2, две разновидности Бурдьёполиса (или Веберополиса, или Гофманополиса). Таково свойство неспецифичности: концептуализация не делается для уникального объекта, «the Города». Однако приведенная выше концептуальная схема обладает еще двумя свойствами – масштабируемостью и трансферабельностью.

Масштабируемость означает, что в той же системе различений могут быть описаны объекты предположительно аналогичной природы, но меньшие или большие по масштабу, нежели интересующий нас объект – «город». Почему не страна? Ведь не только город является объективацией и натурализацией социального пространства в пространстве физическом:

То же относится и к столице [la capitale], которая – по меньшей мере, во Франции – является местом капитала [le capital], т. е. местом в физическом пространстве, где сконцентрированы высшие позиции всех полей и большая часть агентов, занимающих эти господствующие позиции. Следовательно, столица не может мыслиться иначе, как в отношении с провинцией, которая не располагает ничем иным, кроме лишения (относительного) и столичности, и капитала [Бурдьё 1993: 55].

Почему не отдельное здание или помещение? Университетская аудитория – тоже результат объективации социальных различий в физическом пространстве [Bourdieu 1990: 177–199].

Бурдьё упоминает кабильский дом – объект своего более раннего исследования – в качестве предмета той же природы, что и город. Предположительно дом также несет на себе отпечаток отношений агентов и их практик. Но это не совсем так. Хотя потенциально хижина может быть концептуализирована как «габитат» и описана через связь с габитусом и практикой, сам Бурдьё не делает этого шага масштабирования. Для кабильского дома он использовал совсем другую – антропологическую – концептуализацию (к ней мы еще раз вернемся в шестой главе). Бурдьё детально описывает оппозиции, структурирующие жилое помещение («внутреннее – внешнее», «правое – левое», «темное – светлое», «запад – восток», «женское – мужское», «человек – животное», «прошлое – будущее»), именно как символические оппозиции. Он заключает:

Если теперь вновь обратиться к внутренней организации дома, можно увидеть, что ориентация дома прямо противоположна ориентации внешнего пространства, как если бы она получилась в результате поворота на 180° по оси фасадной стены или по оси порога. Если, перешагнув порог, встать лицом к ткацкому станку, то стена, у которой он стоит, освещаемая прямыми лучами утреннего солнца, будет внутренним светом (подобно тому, как женщина является внутренней лампой), т. е. востоком внутреннего, симметричным востоку внешнего [Бурдьё 2001: 537].

Западная стена дома – это «внутренний восток». А «внешнему югу соответствует внутренний север». Что позволяет кабилам получить двойной символический выигрыш:

Двойная ориентация пространства дома приводит к тому, что можно одновременно войти и выйти с правой ноги в прямом и переносном смысле слова, получая всю магическую прибыль, связанную с этим направлением, при том что никогда не разорвется связь, которая соединяет правое с высоким, со светом и с благом [Бурдьё 2001: 537].

Тот факт, что в описании кабильского дома Бурдьё больше похож на Леви-Стросса, чем на себя (более позднего), не должен вводить нас в заблуждение: будто бы существует предел масштабирования, и система концептуальных различений, «работающая» для города и страны, не подходит для описания отдельного дома. Последовательный бурдьевист способен переместить кабильскую хижину в Бурдьёполис небольшим усилием продуктивного теоретического воображения. Таково свойство всех неспецифичных концептуализаций: они не приклеены намертво к объектам одного масштаба.

Другое их свойство еще любопытнее.

Трансферабельность – это способность концептуальной схемы описывать объекты иной природы, нежели те, для которых она была разработана. Давайте заменим в описанной выше бурдьевистской концептуализации города всего один элемент, один концепт первой орбиты. Заместим «физическое пространство» – с его местами и границами – «институциональным пространством», состоящим из разного рода учреждений. Еще конкретнее: будем говорить только об одном сегменте социального пространства (который Бурдьё называет «полем науки») и об одном типе учреждений – об университетах, факультетах, кафедрах, лабораториях, журналах, исследовательских институтах. Что мы увидим? Конкуренцию агентов за ресурсы, сегрегацию и депортацию, воспроизводство устойчивых паттернов отношений, специфичные для данного поля практики и не менее специфичный габитус Homo Academicus [Bourdieu 1988]. Применительно к России мы, вероятно, опишем, как происходила поляризация университетов и институтов Российской академии наук, как в 1990‐е годы случился массовый отток агентов и ресурсов из РАН, как на этом фоне сформировалось новое противостояние «старых» и «новых» университетов, как западные фонды переструктурировали институциональное пространство, инсталлировав новые практики научного производства [Батыгин 2000]. В случае отечественной социологии мы сможем объяснить, к примеру, как сформировался новый класс социологов-теоретиков, как их противостояние с эмпириками перешло в активную фазу внутри «новых» университетов, и как – благодаря альянсу с «внешними» агентами – им удалось утвердить свое положение, в том числе и на рынке исследовательских проектов. Какое место в этой схеме будет отведено их теоретическим построениям? То же, что и в концептуализации города, – дискурсам агентов. Я пишу этот текст – отрывая бурдьевистскую концептуализацию от бурдьевистской же эпистемологии [Бурдьё 2002], требуя смотреть на концептуальные схемы вне «породивших их социальных условий и отношений», – потому что принадлежу к определенному классу агентов, преследующих собственные интересы. И тогда моя книга не более чем ход, сделанный одновременно на двух досках: на поле науки, чтобы прирастить символический капитал, и на поле городских исследований – чтобы закрепить положение своей исследовательской команды. Даже сказка Андерсена «Принцесса на горошине» более не невинна (любопытная бурдьевистская реинтерпретация этой сказки была предложена М. Генковой[2]).

Описывая возникающее расслоение, поглощение «старых» университетов «новыми», замещение и депортацию (за пределы институционального пространства) одних агентов другими, бурдьевист проанализирует науку в той же системе различений, что до этого анализировал город. За наукой последуют литература, право, религия, спорт. Свойство трансферабельности делает возможным расширение списка объясняемых феноменов практически до бесконечности, включая в него даже саму объясняющую схему.

И вот здесь происходит сбой. Трансферабельность – это то, что позволяет нам переносить модели мышления из исследований этничности в исследования техники, из исследований религии – в исследования города, из исследований языка – в исследования права. Однако именно из‐за такой неспецифичности и «всеядности» языков описания они со временем утрачивают свою объяснительную силу. Отсюда основной драйв написания этой книги.

Мы не можем отказаться от требования концептуализации и вернуться к блаженной невинности синтагматического нарратива урбанистов («Город – это и люди, и машины, и здания, и еда, и мусор, и мэр, и анонимность, и эпидемия, и турникеты в метро…»). Но имеющиеся у нас в запасе инструменты воображения стремительно приходят в негодность. Мы по инерции пользуемся системами различений и языками описания, которые производят типовые образы объекта (подобно типовому жилью в Советском Союзе). Чтобы вырваться из этого порочного круга, нужно попробовать научиться «мыслить город иначе», обратившись к новым теоретическим интуициям.

Контингентность города: «способность быть иным»

Даже сама реальность относительна к схеме: то, что считается реальным в одной системе понимания, может не считаться таковым в другой.

Д. Дэвидсон

Посмотрим еще раз на процитированный выше тезис Бурдьё:

Следовательно, столица не может мыслиться иначе, как в отношении с провинцией, которая не располагает ничем иным, кроме лишения (относительного) и столичности, и капитала.

«Не может мыслиться иначе» здесь – ключевое высказывание. Действительно, нельзя сказать «столица» и не сказать «провинция», без одного не может быть другого. Но, согласившись с тем, что «столица» не может мыслиться в отрыве от «провинции», мы только что автоматически согласились с тем, что «провинция» не может мыслиться иначе как «лишенная столичности и капитала». Создание видимости отсутствия альтернатив – проверенный, но весьма ущербный ход, к которому главный архитектор Бурдьёполиса прибегает по нескольку раз в каждой книге. Вспомним еще одно процитированное выше высказывание:

То пространство, в котором мы обитаем и которое мы познаем, является социально размеченным и сконструированным. Физическое пространство не может мыслиться в таком своем качестве иначе (курсив мой. – В. В.) как через абстракцию (физическая география), т. е. игнорируя решительным образом все, чему оно обязано, являясь обитаемым и присвоенным.

Но что значит «не может мыслиться иначе»? Прежде всего, то, что между объектом (городом) и его концептуализацией (социальное пространство, объективированное в пространстве физическом) существует необходимая связь. Тезис о необходимости – это очень сильное, однако неубедительное заявление. Мы видели, как отбираются конститутивные концепты, видели, как происходит «прошивка» концептуализации на второй орбите – за каждым ходом в этой теоретической партии стоит именно что выбор.

Значит ли это, что концепты могли бы быть вообще любыми? И следовательно, отношения между городом и его концептуализацией – это отношения случайные, произвольные, ничем не обусловленные? Нет. Тезис о случайности еще хуже тезиса о необходимости. Потому что тогда между метафорой «Город как театр военных действий» и метафорой «Город как гусь» нет никакой разницы.

Свойство, контрарно противопоставленное и случайности, и необходимости, называется контингентностью. Сказать «концептуализация контингентна» значит сказать, что наши концепты могли бы быть иными, но не любыми[3]. Таким образом, мышление о городе предполагает осмысленный выбор одной из множества альтернатив. Некоторые из этих альтернатив ближе друг к другу, некоторые – дальше. Иногда эти альтернативы образуют бинарные оппозиции: два концептуальных решения (в определении, казалось бы, одного и того же объекта) исключают друг друга.

Общественное пространство: Х. Арендт против И. Гофмана

Мало какое различение используется применительно к городскому пространству так же часто, как различение «публичное/приватное». И чем чаще мы говорим о публичном (или общественном) пространстве, тем меньше оно, кажется, нуждается в определении. Комитеты по общественным пространствам при мэриях и департаментах – это, как правило, комитеты по паркам, площадям и пешеходным улицам.

Но что делает общественное пространство общественным? Режим доступа? Право собственности? Особое положение в городской среде? Сделаем первый шаг концептуализации: общественным пространство делает некоторая стоящая за ним форма общности. Любое место оказывается ровно в той степени общественным, в какой служит «точкой сборки» сообщества, его пространством солидарности. Средневековый европейский город «собирается» на рыночной площади, греческий полис – на агоре, Рим – на форуме. Нет сообщества – нет общественного пространства.

Вероятно, самую сильную концептуализацию такого рода предложила Ханна Арендт. Описывая публичную жизнь древнегреческого полиса, она выделила несколько «конститутивных характеристик»: а) жители, свободные граждане, равные по отношению друг к другу; б) физическое пространство – конкретное место, в котором они непосредственно «даны» друг другу и могут обсуждать вопросы общей судьбы; в) сам факт коммуникации, столкновения позиций. Арендт пишет:

Только в мире опыта самого полиса, не без оснований характеризуемого Буркхардтом как «самая болтливая» из всех государственных форм… действие и говорение все больше разлучаются, пока не образуют две совершенно отдельных друг от друга деятельности. Акцент при этом переместился с действия на говорение… Быть политическим, жить в полисе означало, что все дела улаживаются посредством слов, способных убедить, а не принуждением или насилием. Принуждать других силой, приказывать вместо того, чтобы убеждать, считалось у греков как бы дополитическим способом межчеловеческого обхождения, привычным в жизни вне полиса, скажем в обращении с домочадцами, в семейственности, где глава семьи осуществлял деспотическую власть, а также в варварских государствах Азии, чью деспотическую форму правления часто сравнивали с организацией домохозяйства и семьи [Арендт 2000: 36].

В другой своей работе (в эссе «Что такое свобода?») Арендт замечает:

Свобода требовала, вдобавок к простому освобождению, сообщества других людей, пребывающих в том же статусе, и она требовала общего публичного пространства, где можно встретиться с ними, – иначе говоря, политически организованного мира, куда каждый из свободных людей мог ввести себя словом и делом [Арендт 2007].

При всей кажущейся философской абстрактности арендтовского определения, оно предельно операционально. Исследователь-эмпирик легко подберет кейсы общественных пространств «по Арендт»: Химкинский лес, ставший местом беспрецедентного противостояния горожан и городских властей, поляна в Тропарево, стамбульский парк Гези, любой двор, в котором жители собираются для решения насущных проблем своего общежития. Исследователь-эмпирик сможет найти взаимосвязи между спецификой коммуникации и спецификой места, пространственной организацией и характеристиками акторов etc. При отборе атрибутивных концептов на второй орбите, скорее всего, окажутся «идентичность», «сообщество», «механизмы солидаризации». Тот факт, что Арендт не интересует современное городское пространство, не означает, что предложенная ею система различений не может его описать.

Но зададим этой концептуализации вопрос: как быть с «правилами поведения», с этикетом социального взаимодействия? Какой логике подчиняется разговор равных свободных граждан, вышедших на площадь для обсуждения вопросов общей судьбы и принятия решения о совместном действии? Арендт отвечает: это вопрос современного человека, не имевшего опыта подлинной общественной жизни, конформиста, который ставит этикет выше гражданской доблести. Такого человека должен изучать психолог-бихевиорист, а не философ:

Что бы поэтому ни выдвигалось против бихевиоризма и его теории поведения, трудно отрицать его релевантность для действительности, в которой мы живем. Чем больше людей налицо, тем более верными становятся его «законы» ведения себя, behavior, т. е. тем более правдоподобным кажется, что люди действительно следуют обычным линиям поведения, и тем менее правдоподобным – что они станут хотя бы просто терпеть тех, кто поступает иначе [Арендт 2000: 58].

Тех, кто поступает иначе, ответил бы Ханне Арендт Ирвинг Гофман, сегодня изучают психиатры:

В большинстве своем психиатрические исследования ситуационно неуместных действий свелись к изучению нарушителя, а не нарушаемых им правил или оскорбленных социальных кругов. Однако благодаря этим исследованиям психиатры невольно сделали нас более чувствительными к важной сфере социальной жизни: поведению в публичных и полупубличных местах. Хотя эта сфера не была признана особой областью социологических исследований, ее, вероятно, следует признать таковой, поскольку правила поведения на улицах, в парках, ресторанах, театрах, магазинах, на танцплощадках, в конференц-залах и других местах, где собирается сообщество, многое говорят нам о самых диффузных формах его социальной организации [Гофман 2014: 221].

Таким образом, Гофман оставляет на первой орбите «людей», находящихся в ситуации соприсутствия, лицом к лицу, и «место», но заменяет коммуникацию по общественно значимым вопросам нормами поведения (негласными правилами или требованиями этикета). Ключевым же правилом – тем самым, которое делает публичное пространство публичным, – у него оказывается правило гражданского невнимания. Оказавшись с незнакомым человеком в лифте, мы стараемся не встречаться с ним глазами. Мы не обсуждаем политику со случайными прохожими на бульваре, и даже в ночном клубе правила вступления в коммуникацию с незнакомыми людьми (особенно противоположного пола) куда более формальны, чем может показаться на первый взгляд. Если у Арендт конститутивным признаком публичного пространства является коммуникация, то у Гофмана – ее отсутствие. Публичное пространство – это место, где я могу находиться в обществе незнакомых людей, игнорируя их существование. Прообразом публичного пространства у Арендт оказывается греческая агора или римский форум. У Гофмана – лифт или улица.

Существует целый класс инициатив городских властей, главная задача которых – превращение общественных пространств «по Арендт» в общественные пространства «по Гофману». По свидетельству архитекторов – участников конкурса на проектирование Манежной площади – нейтрализация потенциально опасной территории (которая ранее неоднократно становилась пространством спонтанных митингов и выступлений) была одной из негласных предпосылок конкурсного задания[4]. Приведем другой пример превращения арендтовского общественного пространства в гофмановское публичное. Коллеги, проводившие исследование московского парка Царицыно [Царицыно 2014] рассказывают о следующем случае. Парк до реконструкции музея-заповедника был «точкой сборки» московского сообщества эльфов. Узнав о готовящемся обновлении территории, эльфы на общем собрании постановили обратиться к дирекции музея (частью которого является парк) и принести вассальную присягу новому руководству. Чем закончился разговор с директором, начавшийся с фразы «Вы не имеете права прогонять мой народ с его исконных земель», история умалчивает.

Две приведенные концептуализации контрадикторны. Невозможно определить общественное пространство одновременно и через наличие коммуникации и через ее отсутствие (подобно тому, как конститутивным признаком принцессы могут быть либо хорошие, либо плохие манеры, но не те и другие сразу.) Выбор «или/или» создает иллюзию необходимости выбора из двух контрадикторных альтернатив. Но мы вовсе не обязаны выбирать: «есть коммуникация / нет коммуникации». Для экономиста, к примеру, куда более естественной покажется концептуализация «общественное пространство как общественное благо». И тогда на первой орбите окажутся «потребители», «управляющий агент», «место», а также два дополнительных ограничения: а) управляющий агент не может исключить из потребления места тех, кто за него не платит, и б) потребление места одним не уменьшает возможностей его потребления другим. Вопрос о том, коммуницируют ли потребители в процессе потребления в такой логике, вообще будет выглядеть абсурдно. Экономическая концептуализация общественного пространства как общественного блага контрарно противопоставлена и гофмановской, и арендтовской модели.

Контрадикторные концептуализации – скорее исключение, нежели правило. Гораздо чаще построение концептуальной схемы предполагает выбор из не связанных между собой теоретических решений. И тогда может сложиться впечатление, что речь идет о совершенно разных объектах.

Теракт в городе: действие, факт, сообщение, событие

Макс Вебер, один из отцов-основателей нашей дисциплины, пытаясь разобраться в непростых отношениях протестантской этики и капиталистической практики, столкнулся с рядом парадоксов. К примеру, как согласуется в кальвинистской доктрине требование посвятить себя избранной профессии, добиваться успеха на профессиональном поприще с догматом о предопределенности к спасению? Расхожая трактовка – якобы кальвинисты считали работу богоугодным делом, рядоположным молитве, а потому именно в работе рассчитывали обрести спасение души – отбрасывается сразу же. Согласно тезису о предопределении, нельзя спасти душу – ни в молитве, ни в работе; вы изначально предопределены либо к вечному блаженству, либо к вечным мукам. Однако можно обрести уверенность в собственном спасении (certitude salutis) и

в качестве наилучшего средства для обретения внутренней уверенности в спасении рассматривается неутомимая деятельность в рамках своей профессии. Она, и только она, прогоняет сомнения религиозного характера и дает уверенность в своем избранничестве [Вебер 1990: 149].

То есть работа – самозабвенный труд на профессиональном поприще, без которого, по Веберу, немыслим рациональный капитализм эпохи модерна, – изначально представляет собой эпистемическое действие: вы не можете повлиять на Б-жественное решение, но вы можете проникнуть в Б-жественный замысел. Если в мирских делах вам сопутствует успех, значит, вы принадлежите числу избранных. Чтобы истолковывающим образом понять человеческое действие (а именно в этом состоит предназначение веберовской социологии[5]), нужно разобраться с его смысловой конструкцией. Как требование полной самоотдачи в профессиональной деятельности связано с идеей первородного греха? Вебер отвечает: посмотрите на ту реинтерпретацию легенды об изгнании из Эдема, которую предлагают протестантские теологи. Для католика изгнание из рая – это наказание за непослушание и урок человечеству на будущее. Для протестанта (определенного толка) – это миссия, задача, требующая решения: Г-сподь показал Адаму и Еве райский сад, после чего отправил (а не выгнал) их создавать рай своими собственными усилиями на земле. По Веберу, не поймем этого – не поймем протестантской колонизации североамериканского континента, проповеди Дж. Уинтропа на «Арбелле» и силы метафоры «сияющий град на холме».

Но что значит разобраться со смысловой конструкцией социального действия?

…Шестого февраля 2004 года молодой человек, уроженец Карачаево-Черкесии, приехавший незадолго до этого в Москву на рейсовом автобусе, спустился в метро и сел в поезд, следующий в центр города от станции «Красногвардейская». В туннеле на перегоне между «Автозаводской» и «Павелецкой» он привел в действие взрывное устройство мощностью 4 кг в тротиловом эквиваленте. Не считая террориста-смертника, погиб 41 человек. Взрыв 6 февраля стал одним из крупнейших за всю историю терактов в московском метро; после его совершения была полностью изменена система обеспечения безопасности на транспорте (в частности, введено повсеместное видеонаблюдение).

Допустим, мы – исследователи, пытающиеся истолковывающим образом понять террористический акт как социальное действие. На первой орбите концептов у нас находится «действующий», «доминирующая форма активности» (по Веберу: деяние, недеяние, претерпевание, но в данном случае – очевидно, деяние), «субъективно полагаемый смысл» и «ориентация (по смыслу) на другого». На второй орбите окажутся «цели» и «средства», соотношение которых позволит ввести веберовскую шкалу рациональности (целерациональное, ценностно-рациональное, традиционное и аффективное действие). Мы должны будем сформировать выборку аналогичных кейсов, с тем чтобы проследить: на какого «другого» оно ориентировано? каковы те ценности и убеждения, которые делают этот поступок осмысленным для действующего? насколько рационально – с точки зрения соотношения целей и средств – совершаемое им убийство-самоубийство? Эта модель мышления куда сложнее, чем кажется на первый взгляд. Мы должны будем провести детальную экспликацию смысловой конструкции теракта, сопоставить каузальный и интенциональный план действия террориста [Степанцов 2013; Степанцов 2015], чтобы увидеть взаимосвязь – между целями и средствами, рациональностью и убеждениями, смыслами и поступками. (Удивительно веберовский по своей концептуализации анализ русского политического терроризма конца XIX – начала ХХ века предпринял Альбер Камю [Камю 1990].)

Чего мы не увидим? Город. Метро. Место. Веберовская концептуализация удивительно безразлична к пространственному аспекту социальной жизни [Филиппов 2008]. Социальное действие определяется по своему смыслу. А смысл – не пространственная характеристика. Тот факт, что взрыв в Москве произошел именно в метро (в Иерусалиме теракты на рынке или автобусных остановках случаются чаще, чем в самом общественном транспорте), становится нерелевантным.

Оставим Вебера и теорию социального действия.

Эмиль Дюркгейм, пытаясь объяснить социальную природу самоубийства, столкнулся с другим вопросом: почему в протестантских общинах самоубийства происходят чаще, чем в католических? Означает ли это, что само «католичество ослабляет стремление к самоубийству, тогда как протестантство его усиливает» [Дюркгейм 1994: 282]? Веберовский ответ – надо посмотреть, во что верят одни и во что верят другие, – для Дюркгейма недостаточен. Дюркгейм мыслит самоубийство как социальный факт, напрямую связанный с характеристиками некоторого сообщества. И прежде всего, с главной такой характеристикой – солидарностью его членов. Дело в том, что в католических общинах большие семьи и весьма высокая социальная «связность»: вы регулярно исповедуетесь перед священником, ваша вера – коллективное, а не индивидуальное предприятие. Соответственно, градус солидарности и сила социальных связей выше. В протестантских общинах социальные связи слабее, вы оказываетесь, по сути, наедине с Б-гом и лишь перед ним несете ответственность. Солидарности меньше – самоубийств больше.

Теракт 6 февраля, концептуализированный как социальный факт, предстанет явлением иного порядка, нежели тот же феномен, понятый как социальное действие. Теперь на первой орбите будет находиться сообщество – с его солидарностью, морфологией и космогонией. Будут использованы иные системы различений, взятые, к примеру, из социальной антропологии или сферы community studies. Основной вопрос: как механизмы солидаризации, система верований и организация социальных связей в террористическом сообществе определяют факт теракта? Почему, как показали исследования израильских социологов [Benmelech, Berrebi 2007], теракты, совершенные взрослыми смертниками с высшим образованием, в среднем более «эффективны», чем теракты, совершенные молодыми полуграмотными самоучками? (Для экономиста здесь определяющим является различие в «человеческом капитале» террористов, но социолог немедленно задаст вопрос о «социальном капитале» двух этих когорт.) Почему террористическая группа баскских сепаратистов ЭТА настолько преуспела в деле перманентного антигосударственного террора, а жертвами аналогичной террористической группы каталонских сепаратистов Terra Lliure за семнадцать лет становились в основном ее собственные члены (и преимущественно из‐за неумения пользоваться взрывчаткой)? Ответ опять же будет найден в структуре сообщества, градусе солидарности и коллективных верованиях (но только не самих по себе, а в связи с их вкладом в поддержание и воспроизводство социального целого).

Однако гóрода мы по-прежнему не увидим. Хотя понятие сообщества и предполагает пространственные импликации, локация террористической группы – это не локация самого теракта. Дюркгеймовский язык описаний еще меньше говорит нам о связи между метро и взрывом, чем веберовский.

Третье решение – обратиться к теории коммуникации и метафоре «теракт как сообщение». Поместить на первую орбиту «отправителя», «получателя», «средство», «систему референций» etc. [Matusitz 2012]. Стоит ли говорить, что – при всей заманчивости такого теоретического шага – мы опять не увидим в этой концептуализации города.

Интуитивно понятно, что метро – особое место. Миллионы людей ежедневно оказываются спрессованы в железных коробках, но научились не испытывать дискомфорта из‐за рутинности, повторяемости, привычности этой ситуации. Московское метро – наибольший общий знаменатель города. Если завтра его отключить, часть москвичей не найдет дорогу домой[6]. Опять же интуитивно мы понимаем, что есть связь между взрывом в метро и радикальной пересборкой общественного транспорта, которая за ним последовала. Но как эта связь может быть схвачена в концептуальных различениях? Как должно быть выстроено исследование, которое «высветит» именно городской аспект теракта?

Один из возможных ходов – обращение к теории социальных событий с ее различением событий абсолютных и относительных, событий первого и второго рода, вниманием к аспектам «считывания», квалификации, фреймирования событийных фигураций как пространственно-временных комплексов, коррелятивных актам наблюдения [Филиппов 2005; Вахштайн 2011]. Но для этого и сам город должен быть переосмыслен не как совокупность людей и мест, а как множество прилегающих друг к другу событийных цепочек: ординарных и перформативных, утверждающих определенные порядки и разрушающих их. Впрочем, пока эта задача – концептуализация событийной архитектуры городской жизни – еще ждет своего часа.

То, что мы наблюдали в двух предыдущих отступлениях – это контингентность концептуализации. Нет никаких инструкций, предписывающих нам выбор конкретного языка описания. Он всегда мог бы быть иным. Скажем, экономисты и сторонники теории рационального выбора могут изучить «экономические аспекты терроризма» [Harrison 2006]. Для этого нужно аксиоматически поместить рациональность на первую орбиту, посчитав затем, какие символические выгоды приобретает террорист и материальные – его семья. Вебер бы пришел в ужас, Дюркгейм бы просто проигнорировал такое решение, но они мертвы, а исследователь-экономист – жив[7].

Однако это – контингентность первого порядка: выбор между несколькими консистентными системами концептов первой орбиты. Далее мы вновь сталкиваемся с контингентностью, когда начинаем отбирать и связывать дискриминативные концепты. Дело в том, что такая работа всегда предполагает некоторое сопряжение, подсоединение дополнительных различений, которые вовсе не обязательно содержатся в исходном теоретическом языке. Создание концептуализации – это всегда последовательность шагов «сборки» концептуальной схемы, а отнюдь не «использование» уже готовой теории. Именно поэтому фразы вроде «Я хочу использовать теорию Х для исследования объекта Y» или «Я хочу посмотреть на объект Y через призму теории X» следует рассматривать как фразы-паразиты и симптомы аспирантского невроза.

Спорные территории: рациональные горожане?

Экономист-теоретик как бы заглядывает в карты всех игроков, участвующих в построенной им мысленной модели, и на этой основе делает некоторые общие заключения о характере результата.

Ф. Хайек

Вернемся в Бурдьёполис. Насколько рациональны его жители? Описанные Бурдьё «социальные агенты» – это те же калькулирующие, расчетливые, экономические существа, в которых до недавнего времени искренне верили экономисты? Нет. Жители Бурдьёполиса действуют не бездумно, но и не рационально. Их рациональность – коллективная и телесная. Они ничего не подсчитывают. Буржуа переезжает на Монмартр не в поисках выгоды, а повинуясь императиву своего «поля».

Главный архитектор Бурдьёполиса неоднократно обрушивался на концепт человека экономического:

Антропологические построения, к которым прибегают защитники теории «рационального деятеля», чтобы принять на себя следствия, вытекающие из теоретического постулата, по которому рациональное действие не может иметь другого истока, кроме стремления к рациональности и свободного, информированного расчета рационального субъекта, представляют собой собственное опровержение из‐за абсурдности этого постулата и стимулируют поиск основания практик в отношении между внешним принуждением, оставляющим для выбора весьма изменчивое поле, и внутренней предрасположенностью – диспозициями, являющимися продуктом экономических и социальных процессов, более или менее нередуцируемых к этим точечно определенным принуждениям [Бурдьё 2001: 97].

Итак, с одной стороны – точечные принуждения социального пространства, с другой – вписанные в тело диспозиции. И никакого разума «в себе» или «для себя», никакого расчета, никакой калькуляции. Практика не имеет оснований в разуме агента (к этому тезису Дэвида Юма в теории практик мы вернемся в третьей главе). Но если сама рациональность – не имманентное свойство действующего, а побочный продукт практических действий, нужно ли нам тогда продолжать борьбу с самодовлеющей и самодостаточной рациональностью экономистов? И нужны ли нам тогда апелляции к всегда-уже-воплощенным в телах и территориях структурам социального пространства?

Что интересно, сам Бурдьё оставляет место для «практического разума» – того, что по-русски следовало бы назвать «сметкой», или «смекалкой», – но эта идея повседневной рациональности не схватывает того, что схватывается другими теориями. Например, как в городском пространстве проявляются отсроченные эффекты повседневно-рационального поведения горожан? Такой вопрос уже предполагает уход в сторону другой концептуализации: «Город – это непредумышленный эффект умышленных действий».

«Эффект Маккензи»: «Яндекс.Пробки» и давка в метро

Как провезти велосипед по кольцевой ветке московского метро в час пик? Вопрос для обладателей велосипедов не праздный. Однако многие велосипедисты (до недавнего времени чувствовавшие себя в Москве как партизаны в оккупированном городе) знают простое правило: нужно идти в первый или в последний вагон, где в час пик с большей вероятностью окажется подходящее свободное место. Почему?

Несколько ключевых факторов определяют, в каком вагоне окажется пассажир. Допустим, наш городской агент знает, где на станции прибытия будет находиться нужный ему выход, и к моменту спуска на платформу поезда еще нет. Тогда пассажир направится к намеченному вагону и либо сядет в него, когда подойдет поезд, либо – если поезд подойдет раньше – запрыгнет в ближайший к нему вагон. Локация пассажира в этом случае определяется «пунктом предполагаемого выхода из поезда». Теперь допустим, что он спустился на платформу в момент прибытия поезда. Независимо от того, знает ли он, из какой двери ему лучше будет выйти или нет, он сядет в ближайший вагон. И тогда его локация определяется «пунктом входа» – конструкцией станции, точнее той ее точкой, где агент может кратчайшим путем преодолеть расстояние от спуска с эскалатора/лестницы до входа на платформу. Подавляющее большинство локаций задается соотношением «пункта входа» и «пункта выхода» пассажиров, то есть, по сути, конструкцией исходной и конечной станции.

Теперь допустим, что агент не знает, в каком вагоне ему лучше находиться к моменту выхода из поезда, и поезда пока нет. Он может взять на вооружение множество иных стратегий: например, стать там, где меньше людей, стать прямо посередине платформы, сесть на лавочку, прогуляться вдоль пути и т. д. Тогда предсказать его локацию оказывается значительно сложнее, но и в этом случае она с высокой вероятностью окажется между двумя крайними входами на платформу.

Что отличает кольцевую ветку метро?

Здесь нет станций, где вход (и соответственно выход) на платформу был бы расположен у первого/последнего вагона. В крайний вагон нельзя заскочить в случае, если поезд подошел: вы вбегаете на платформу уже в районе третьего вагона. В крайний вагон нельзя сесть по рациональным соображениям, чтобы минимизировать время на станции прибытия: выход на ней тоже будет между третьим вагоном с хвоста и третьим вагоном от головы поезда. В первом и последнем вагоне на кольцевой ветке можно оказаться только случайно. Или преднамеренно – если вы велосипедист и знаете этот распространенный лайфхак.

Каждый пассажир метро действует рационально (конечно, в меру имеющегося знания). Но отсроченным эффектом рациональности каждого отдельного агента и планировки станций кольцевой ветки оказывается заметная диспропорция в заполняемости вагонов. Отсюда искушение – которому социологи поддаются чуть реже, чем экономисты, – анализировать городскую жизнь так, как если бы большинство наблюдаемых феноменов были непреднамеренными эффектами преднамеренных действий при заданных структурных ограничениях.

Представьте себе ситуацию 1: каждый автомобилист принимает решение, когда ему выезжать и каким маршрутом следовать, полагаясь на собственный здравый смысл, опыт и интуицию. Теперь представьте себе ситуацию 2: несколько миллионов московских клерков, работающих в центре города и пытающихся минимизировать время на дорогу до дома, в 17:30 сверяются с «Яндекс.Пробками», чтобы выяснить, где еще остались «зеленые коридоры». Принимая решение о выборе маршрута, они все пользуются одним и тем же инструментом репрезентации («Яндекс.Пробками»). Каждый из них действует рационально. Но отсроченным эффектом их рациональности будет невиданный затор в тех пунктах прохождения, которые выглядели оптимальными с точки зрения «Яндекс.Пробок». Инструмент решения проблемы (сервис, повышающий информированность «игроков») привел к непредсказуемому осложнению, как только стал использоваться всеми рациональными агентами.

Этот эффект описал Дональд Маккензи на примере краха рынка опционов [MacKenzie 1987]. Пока трейдеры старой закалки торговали, опираясь на свою интуицию и прогностические способности, рынок оставался стабильным. Когда формула Блэка – Шоулза – Мертона, разработанная университетскими экономистами для снижения рисков, набрала популярность и составила конкуренцию «торговле по старинке», рынок все еще демонстрировал уверенный рост. Но как только трейдеры нового поколения (презрительно именуемые их старшими оппонентами sheet-monkeys) победили и математическая формула стала общим основанием для принятия решений почти всеми игроками, рынок рухнул. Как если бы несколько тысяч московских клерков встретились на одном участке Третьего транспортного кольца.

Здесь возникает ряд теоретических вопросов. О какой рациональности идет речь? Калькулятивной, «чистой», логической рациональности экономистов или практической, нерефлексивной, повседневной рациональности социологов? Как связаны между собой рациональность и интенциональность действия? Рациональность и информированность? Что входит в категорию структурного ограничения? Всё – от архитектуры станций метро до пропускной способности Третьего транспортного кольца? Какую роль тогда играют инструменты принятия решения – «Яндекс.Пробки» и формула Блэка – Шоулза – Мертона? Означает ли выбор в пользу концептуализации «город – это неинтенциональный эффект интенциональных действий» отказ от бурдьевистской категории социального пространства?

Энтони Гидденс попытался разобраться с этими вопросами в своей теории структурации [Гидденс 2003]. Его концептуальная модель допускает совмещение идеи «практического разума» как ключевой характеристики социальной практики и фокусировки на отсроченных эффектах рациональности (столь ценных для классических экономистов и потому депортированных из Бурдьёполиса). Давайте посмотрим, что при такой смене оптики произойдет с концептуализацией рассмотренного нами выше феномена – феномена сегрегации городского пространства.

Мысленный эксперимент Гидденса выглядит следующим образом:

Представьте себе шахматную доску с расположенными на ней наборами пяти- и десятицентовых монет, которые, подобно индивидам, живущим в городской зоне, рассредоточены по этой доске в случайном порядке. Предполагается, что, несмотря на тот факт, что явная враждебность друг к другу отсутствует, члены одной группы не хотят жить по соседству с членами другой, ибо в таком случае они оказываются в этническом меньшинстве. Каждая монетка перемещается по шахматной доске до тех пор, пока не оказывается в положении, при котором по меньшей мере 50% сопредельных монет принадлежат к той же группе, что и она. В результате мы получаем модель максимальной сегрегации. Десятицентовые монеты образуют своего рода гетто среди пятицентовых соседей. Подобный «эффект композиции» является следствием совокупности действий – тех, кто передвигал монеты по доске, или посредников, функционирующих на рынке недвижимости, – каждое из которых носит преднамеренный (или умышленный) характер. Вместе с тем конечный результат никто не планировал и не желал. Как таковой он принадлежит всем и никому [Гидденс 2003: 50].

И все. Больше никакого социального пространства с его структурами и различениями. Никаких ресурсов, в погоне за которыми агенты мечутся между Правым берегом и Монмартром. Никаких исторически сложившихся диспозиций, обеспечивающих особый статус Юго-Западу и Малой Стране. Сегрегация оказывается просто непреднамеренным эффектом преднамеренных действий. Социальное и физическое пространство – не более чем эпифеномены повседневно-рациональных практик[8].

Будем откровенны, модель Гидденса выглядит куда менее убедительной, чем модель Бурдьё. Какое бы отвращение современный теоретик ни испытывал к образу всепроникающих социальных структур – упорядочивающих практики, объективирующихся в телах и территориях, увязывающих габитусы и габитаты, – представить себе абстрактных индивидов, разбросанных в гомогенном пространстве как монеты на шахматной доске, ему еще сложнее. Но Гидденс делает важный теоретический ход: снимает с первой орбиты концептуализации «социальное пространство» и переносит акцент на «практики». (Еще радикальнее поступят в решении этой задачи исследователи-этнометодологи.)

Столкновения, которые мы наблюдали на границе Бурдьёполиса и Гидденсграда, – лишь один из примеров реконцептуализации. Два языка описания (в действительности – куда больше) борются за право «схватить» (grasp), различить, описать и объяснить феномен городской сегрегации. Но в зависимости от того, будет ли городская сегрегация понята как непреднамеренный эффект преднамеренных действий или как результат объективации в физическом пространстве социальных дистинкций, мы получим две совершенно различные городские сегрегации. Единственное, что их объединяет – внимание к практическим действиям конкретных городских агентов.

Любопытно, что идея «города в действии» – центральная и для Бурдьёполиса, и для Гидденсграда – вовсе не является само собой разумеющейся, очевидной и неоспоримой. Как и любая концептуализация, она контингентна. И тем не менее именно она всегда составляла основную альтернативу другой социологической модели мышления – концептуализации города как пространства социальных связей, – кристаллизовавшейся в теории сообществ. О том, что принесла с собой идея сообщества в городские исследования, мы поговорим в следующей главе. А пока коротко обозначим собственные аксиоматические допущения.

Город: модель для сборки

Теория устанавливает всякий раз определенную форму действительного как свою предметную область. Каждое явление, выступающее внутри той или иной области науки, обрабатывается до тех пор, пока не начинает вписываться в определяющую предметную структуру теории.

М. Хайдеггер

Мы исходим из того, что всякая социальная теория (сконструированная рефлексивно или принимаемая на веру по наитию) – это в первую очередь некоторый ресурс воображения. Центральная характеристика теоретической конструкции – представимость мира ее средствами. Наука, по меткому замечанию Хайдеггера, «сталкивается всегда только с тем, что допущено в качестве доступного ей предмета ее собственным способом представления» [Хайдеггер 1993: 62], а потому пополнение арсенала способов представления, техник воображения и мышления – особая область теоретической работы.

Мы также принимаем как не требующий доказательств тезис о существовании «нелогического ядра логически выстроенной теории» (К. Поппер), об уровне «невопрошаемого» в социологическом теоретизировании. Феноменологическая философия вооружила социологию идеей «epoché естественной установки» [Шюц 2003] – представлением о необходимости перестать сомневаться в реальности мира для существования в этом мире. Чтобы сороконожка могла сделать хотя бы шаг, она должна запретить себе задаваться вопросом «С какой ноги ходить?». С тем же основанием мы можем говорить об «epoché рефлексивной установки» социального ученого – о приостановке сомнения в собственных аксиоматических допущениях. Сомнение в аксиомах блокирует дальнейшее рассуждение. Исследователи «городской мобильности» не ставят под вопрос «перемещения людей, товаров и идей» – иначе им просто нечего будет сказать [Урри 2012]. Аналогичным образом и исследователи «порядков повседневного взаимодействия лицом к лицу» [Гофман 2000] не сомневаются в наличии у людей лиц. (Впрочем, мало не сомневаться в существовании «городских мобильностей» или «выражения лица» – нужно научиться не сомневаться в их значимости для исследования.)

Аксиомы имеют не логическую, а имажинативную, образную природу. Мы исходим из того, что в основе любого социологического (и, вероятно, не только социологического) исследования лежит имплицитный образ изучаемого объекта. Имплицитные образы предпосланы концептуальным определениям и составляют их «твердое ядро», между собой образ и концепт соотносятся как аксиоматический и теорематический уровни знания.

Образы носят дологический и контингентный характер. С этим тезисом, по всей видимости, не согласились бы классики марксизма, для которых

предпосылки… не произвольны, они – не догмы; это действительные предпосылки, от которых можно отвлечься только в воображении… Это – действительные индивиды, их деятельность и материальные условия их жизни, как те, которые они находят уже готовыми, так и те, которые созданы их собственной деятельностью. Таким образом, предпосылки эти можно установить чисто эмпирическим путем [Маркс, Энгельс 1955].

Впрочем, данное утверждение классиков также аксиоматично и само по себе не может быть установлено эмпирическим путем, оно связано с имплицитным представлением о «действительных индивидах» и «материальных условиях их жизни» как о наиболее прочных основаниях нашего знания о мире.

Имплицитные образы объекта, лежащие в основе теоретических описаний, зачастую принимают вид метафор[9]. Фундаментальные метафоры «общество как организм», «общество как высшее существо» или «общество как система» предпосланы социологическим описаниям, выполненным в технике «социетального реализма». Социология науки оперирует иным набором фундаментальных метафор[10]: «наука как политика», «наука как язык», «наука как этикет» и т. п. У социологии города – свой набор метафорических инструментов.

Аксиоматика (посредством метафор) определяет оптику теории. Оптика – это стратегия взгляда. Исследователь видит мир таким, каким его делает доступным взгляду его собственный теоретический словарь. Изменяя «настройки» теории, мы изменяем пространство ее оптических возможностей.

Оптика задает горизонт проблематизации. Операция проблематизации – постановки под вопрос, представления какого-то аспекта изучаемого объекта в образе «черного ящика» – возможна благодаря несомненности аксиом и ясности оптик. Поэтому эпистемическая проблема, проблема, которую можно исследовать в пределах выбранных различений, – это всегда результат осмысленных усилий проблематизации и никогда не свойство самого объекта.

Наконец, последняя предпосылка нашего анализа: оптика является условием практики. В конечном итоге исследователь может действовать лишь в границах «видимого»; поскольку используемые им понятия являются «условиями видимости» изучаемых им объектов, всякое исследовательское действие – то есть действие эпистемическое, направленное на приращение знания об объекте – оказывается «оптически заданным»: невозможно изучать то, чего нет в словаре исследователя. А потому «теория» (выбранная осознанно или принятая имплицитно) есть в любом эпистемическом действии.

Аналогично: способность к самонаблюдению и самоописанию потенциально заложена в любом исследовательском языке. Из этого не следует, что рефлексия социального ученого – обязательный компонент его работы. Среднестатистический российский социолог может бесконечно долго рассуждать о «социальной и исторической детерминации форм знания» на примере «массовых представлений» «среднестатистических граждан» Российской Федерации, возводя генезис таких представлений к «негативной идентичности людей» и «историческим травмам», полученным ими в результате «распада Советского Союза» [Гудков 2011]. Однако требуется мужество, чтобы признать: тогда и его собственные объяснения имеют сходное происхождение, а значит, обусловлены его, исследователя, исторической травмой. Оптические возможности социолога всегда ограничены: зоны видимости окружены слепыми пятнами. Порой слепым пятном для исследователя оказывается сам исследователь.

Иллюстрацией такого образа науки служит метафора радара, который позволяет наблюдать самолеты задолго до их появления в зоне прямой видимости. Для того чтобы оператор мог их различить, в систему уже должно быть заложено отображение некоторого сегмента пространства в условную координатную плоскость, представленную на мониторе, а помимо этого – сложная совокупность идентификаций и различений («самолет/несамолет», «свой/чужой» и т. п.). При этом у нас никакой «зоны прямой видимости» нет. Никто не видел «социальных установок» и «российского общества» воочию. Кажется, что «выражения лиц» в отличие от социетальных структур доступны прямому наблюдению, но это тоже обман зрения: социологическое понятие facework [Goffman 1967] имеет с «выражением лица» такое же отдаленное сходство, как ползущая по монитору точка – с самолетом. То же самое относится и к городской жизни. Никто из нас не видел города как города. На город нельзя указать пальцем. Система локации создает лишь референции своих объектов на мониторах благодаря своим собственным средствам представления. Как замечает по этому поводу французский эпистемолог Ж. Никод:

Каждая система в конечном итоге знает только собственные изначальные формы и не умеет говорить ни о чем другом [Nicod 1924; цит. по Бурдьё 1996].

(Данный тезис Никода относится к геометрии, но может быть использован применительно к научному познанию как таковому.) Иными словами, самолет – это объект, точка на мониторе – предмет.

Обратим внимание на идею различения. По большому счету различение – это главная операция концептуализации, перевода объекта в предмет. Всякая концепция подобна системе наведения на цель, использующейся в противовоздушной обороне: чтобы можно было зафиксировать движущийся объект и идентифицировать его как вражеский самолет, в систему должна быть заложена некоторая совокупность основных различений, позволяющих ей отличать самолеты от птичьих стай, а вражеские самолеты – от собственных. Таким образом, основополагающим различением является граница между объектом исследования («самолетом») и тем, что остается за скобками описаний («птичьими стаями»). Второй порядок различений – отделение релевантных для анализа параметров объекта («свой/чужой») и нерелевантных его параметров («зеленый/серебристый»). Соответственно любая система различений является также и системой релевантностей [Шюц 2004], но это – другая тема.

Схема 7. Операции исследования и демаркация «региона науки»

Что любопытно, подобными объектами различения и идентификации могут выступать другие системы локации. Отсюда способность самореферентных научных языков к взаимному наблюдению и описанию – считыванию. Один язык может становиться ресурсом другого.

Таким образом, всякое социологическое исследование – это серия связанных друг с другом «переводов», выстроенных вокруг демаркационной линии науки/ненауки. Так же, как в каждой шутке есть лишь доля шутки, в каждом исследовательском проекте есть лишь доля науки. А вместе с ней – немалая доля здравого смысла, художественного воображения и управленческих компетенций. Ни один исследовательский проект не принадлежит научному миру целиком.

Если граница науки и ненауки может быть проведена с необходимой ясностью, то исследование (причем любое социологическое исследование) будет располагаться по обе ее стороны. Примерно так, как это показано на схеме 7.

Мы можем отметить точки перехода, в которых исследование приобретает или, напротив, теряет свою строгую научность:

– при преобразовании смутного метафорического образа изучаемого объекта в его ясное концептуальное описание (например, при движении от метафоры «Город как биогеоценоз» к концепту «городская среда»);

– при передаче разработанного в контролируемых лабораторных условиях инструментария «полевикам», которые далее должны проверить его жизнеспособность в слабо контролируемой стихии сбора данных. («Скажите, сколько времени в среднем вы тратите на дорогу от дома до работы/учебы в одну сторону?»);

– при получении сырых данных для преобразования их в данные приготовленные, пригодные к интерпретации. («Не вижу никаких зависимостей в этом массиве – попробуем отфильтровать всех, чей ежемесячный доход меньше 25 тыс.»).

Таким образом, только шаги концептуализации, операционализации (разработки инструментария) и интерпретации данных совершаются по правилам научного метода, остальные операции – и среди них полевой этап – подчинены иным законам. Причем если о регионе научного знания мы можем говорить как о более или менее консистентном, предъявляющем к нашему тексту унифицированные требования (концептуальной ясности, методологической чистоты, обоснования суждений), то регионы по ту сторону разграничительной линии крайне разнообразны. Базовые метафоры (уровень аксиом) опираются скорее на интуицию и воображение[11], процедуры сбора полевых данных – на логику здравого смысла и организационные способности исполнителя.

Соответственно, теория и эмпирия – это не бинарная оппозиция, между полюсами которой растянуто социологическое исследование. Скорее, мы имеем дело с постоянными переходами между разными замкнутыми субуниверсумами (Альфред Шюц называет их «конечными областями смысла»), среди которых «мир научной теории» и «мир опыта» – лишь две остановки на долгом пути. Регионы социологического теоретизирования, повседневного опыта информантов, воображения исследователей и практических задач заказчиков граничат друг с другом, но остаются взаимно непроницаемыми, поскольку каждая из областей имеет собственный императив и внутреннюю логику. Эта логика не сводима к логике остальных областей, подобно тому как «конечные области смысла» Шюца являются герметично замкнутыми и отграниченными друг от друга. Требования заказчика ничего не значат на языке теории или методологии. Концептуальные определения, образующие основу теории (такие, например, как «городской ассамбляж»), не могут быть непосредственно соотнесены с опытом – им требуется операционализация. Однако существуют своего рода принципы перевода, благодаря которым элементы исследования соотносятся между собой и предстают как различные части единой конструкции.

В этой книге нас будет интересовать только первая операция в цепочке переводов – проектирование теоретического «радара». Какие ресурсы социологического воображения используются в мышлении о городе и какие могут быть в него импортированы?

Глава 2. Идол сообщества

Когда урбанисту нечего сказать, он говорит «городская среда»; когда социологу нечего сказать, он говорит «городское сообщество».

В оптическом аппарате любой дисциплины бытуют понятия, которые не являются понятиями в полном смысле слова: они ничего не обозначают и ни на что не указывают. Если задача привычных операциональных концептов состоит в том, чтобы «схватить» некоторый аспект изучаемого мира, то у интересующих нас понятий такой функции нет – вернее, она могла быть у них в прошлом, но затем по каким-то причинам была утрачена. Позитивистский образ «нормальной науки» предполагает, что понятия, утратившие операциональность, ничего уже не схватывающие и ничего не обозначающие, должны были бы заменяться другими – более соответствующими духу времени и изменчивым реалиям изучаемого объекта. В противном случае их жизнь продолжается лишь благодаря инерции словоупотребления. Например, психологи-бихевиористы середины ХХ века полагали таким живучим недоразумением понятие сознания, а их предшественники – понятие коллективной души; социологи же в конце ХХ столетия отнесли к этой группе концепты «общество» и «социальное» [Latour 1999; Урри 2012b].

Однако категориальный аппарат нормальных социальных наук (оставим пока в стороне вопрос, о том, не являются ли два этих предиката взаимоисключающими) пестрит концептами, которые:

a) становятся предметом широкого теоретического консенсуса даже в сильно раздробленных, фрагментированных дисциплинарных полях, выполняя функцию предельного общего знаменателя;

b) онтологичны – обладают уникальной способностью присваивать статус «реальности особого рода» некоторому классу феноменов;

c) эксплицитно не определяются, потому что всегда-уже-имплицитно-определены;

d) таковы, что никто не может с уверенностью сказать, в чем это определение состоит.

Иными словами, подобным концептам присуща внутренняя тавтологичность; неслучайно именно тавтологичную форму чаще всего носит определение предмета дисциплины. (К примеру, на III Всероссийском социологическом конгрессе в 2008 году организаторы предложили 2500 участникам дать определение того, что такое социология. С отрывом победило определение «Социология – это наука об обществе». На вопрос «Что такое общество?» основная масса респондентов дать ответ затруднилась, хотя пальма первенства принадлежит ответу: «Общество – это социум». Впрочем, это, вероятно, не самый удачный пример дисциплинарной тавтологии, поскольку не вполне ясно, характеризует ли подобная тавтологичность сам заданный вопрос или особенности мышления конкретной подвыборки респондентов.) Хотя чаще всего интересующий нас класс понятий называют категориями (видимо, по аналогии с кантовскими категориями рассудка), мы вправе говорить о кодах дисциплины. С их помощью науки кодируют мир, придавая ему связность.

В этой главе мы попытаемся ответить на вопрос: каким образом операциональное, работающее понятие становится кодом? С какими последствиями (для дисциплинарного языка описания в целом и для объекта, ранее выражавшегося этим понятием) связан данный категориальный транзит? Обусловлено ли превращение концепта в код изменениями в изучаемом объекте или эта мутация связана с эндогенными факторами – трансформацией самого языка описаний?

Рассмотрим такой переход на примере одного из ключевых понятий-кодов, сопровождавших социологию города на протяжении «золотого» столетия ее истории – понятия «сообщество».

Сообщество как код города

…в процессе этой деятельности с ежедневными проявлениями сплоченности и взаимопомощи постоянно происходят те взаимопересечения интересов, которые объединяют индивидов – мужчин, женщин и детей – в сообщество.

А. Р. Рэдклифф-Браун

Есть два типа объектов социологического исследования, которые крайне тяжело поддаются концептуализации.

Первый тип допускает бесконечное множество концептуализаций, практически не оказывая им никакого сопротивления. Про такие объекты может быть сказано все, что угодно, и все будет правдой. Это эффект оптического полиморфизма – некоторые объекты подобны пятнам Роршаха или картинкам-загадкам, которые так любили Витгенштейн и психологи-гештальтисты (с той разницей, что картинки-загадки допускают только два решения: утка или кролик, античная ваза или два профиля). Эпистемическая формула таких концептуализаций – «Х как все, что угодно».

Объекты второго типа так хорошо, давно и надежно вписаны в рутину социологических исследований, что из объекта познания превратились в его инструмент. Мы уже не видим, к примеру, повседневных практик, потому что видим через них. Практики из объекта исследований стали универсальным концептом. Отсюда эффект эпистемического кодирования. Мы так хорошо различаем некоторые объекты при помощи своего исследовательского инструментария, что они (в силу неизбежной метафоричности наших концептуализаций) становятся частью этого инструментария. Эпистемическая формула эффекта кодирования: «Все, что угодно, – как Х».

Город как объект исследования заражен оптическим полиморфизмом. В нашем арсенале столько взаимоисключающих определений города, что сказать о нем что-то осмысленное уже просто не представляется возможным. Город – это система функций? Да. Город – это устойчивое ядро отношений? Само собой! Город – это инфраструктура? Несомненно. Город – это результат борьбы коллективных агентов? А куда без них? Город – это территория? Разумеется. Город – это материальная среда? Опять да.

Город – это про все и сразу, что дает исследователям городской жизни невероятную свободу, за которую им приходится платить эклектичностью описаний и деградацией собственного социологического языка (поскольку единственный язык, на котором могут быть сообщены и обсуждены результаты подобных исследований, – язык здравого смысла).

Напротив, сообщество – это исконно социологический концепт. На этапе формирования повестки дня социальных наук именно под знаменем изучения сообществ происходила унификация предметного поля дисциплины. И, как следствие, понятие сообщества очень быстро превратилось из работающего операционального концепта в инструмент кодирования, социологического «заколдовывания» мира. За какой бы объект ни брались исследователи – наука, религия, политика, экономика, технология, город, – в нем легко будут различены дискретные сообщества с собственной логикой организации, институтами, паттернами коммуникации, нормами и практиками, верованиями и правилами игры.

Как это произошло?

До наших дней дошла древняя антропологическая легенда [Николаев 2000]. Однажды молодой британский антрополог А. Р. Рэдклифф-Браун, увлекшийся анархизмом и мечтавший о реформировании современного ему викторианского общества, обратился за советом к князю П. А. Кропоткину. Совет последнего был прост и недвусмыслен: «чтобы реформировать общество, необходимо его изучить; изучать же лучше первобытные, примитивные формы социальной организации». Так, если верить легенде, Рэдклифф-Браун заинтересовался исследованием первобытных племен, а затем оставил идею изучения и преобразования современного общественного уклада.

Спустя двадцать лет к самому Рэдклиффу-Брауну со сходным вопросом обратился начинающий социальный антрополог из Чикаго Уильям Л. Уорнер. Их беседа происходила в Австралии, куда Уорнер отправился для изучения жизни аборигенов. В ответ на вопрос Уорнера Рэдклифф-Браун повторил совет, полученный им некогда от Кропоткина, порекомендовав «начать с примитивных обществ».

Действительно ли совет, данный Кропоткиным Рэдклиффу-Брауну, и совет самого Рэдклиффа-Брауна Уорнеру идентичны? По легенде, да. Но слова, повторенные через двадцать лет, как «Дон Кихот», переписанный борхесовским Пьером Менаром, меняют свой смысл. В совете Кропоткина угадывается свойственное позитивизму XIX века противопоставление простого сложному. Примитивные общества подчиняются тем же законам общественного развития, что и современные, только последние сложнее, дифференцированнее и потому менее доступны изучению. Антропологу требуется, препарировав простейшие социальные организмы – сообщества – найти универсальные закономерности общественного бытия. Предлагая Рэдклиффу-Брауну «потренироваться на аборигенах», Кропоткин подчеркивает не отличие туземцев от своих современников, а их сходство.

В ХХ столетии классическая оппозиция «простое/сложное» вытесняется противопоставлением «свое/чужое». Теперь туземцев следует изучать именно потому, что они не похожи на изучающего их антрополога, они иные, а значит, нет риска отождествления, сочувствия, нет «риска искушенности», опасности перенесения на изучаемых аборигенов собственных, почерпнутых из повседневности, донаучных объяснений. Антрополог и туземец существуют в разных «жизненных мирах»; то, что для аборигена составляет ткань повседневности, для исследователя – не более чем материал к описанию и размышлению. Закономерно, что теперь все, интересующее антрополога, представляет собой «своеобразную квинтэссенцию чужого, Другого. При этом с одной стороны, Другое привлекает, провоцирует любопытство, будит воображение, с другой – рождает тревогу, вызывает брезгливость, отталкивает, пугает или настораживает» [Ашкеров 2003: 69]. На пике своего развития антропология становится наукой о «другом». Является ли это «другое» проще «своего», не столь важно. Легко можно представить себе современного антрополога, который дает коллеге из племени Онжи с Андаманских островов совет: «Поезжайте в Чикаго и понаблюдайте за поведением жителей этих каменных джунглей; изучать того, кто тебе по определению не близок, всегда проще, чем исследовать соседей».

Опубликовав результаты австралийских исследований, Уильям Ллойд Уорнер вернулся к студенческому замыслу – изучить современное американское общество методами социальной антропологии. Его исследование новоанглийского городка Янки-сити (г. Ньюберипорт, штат Массачусетс) стало поворотным пунктом в развитии социальной науки ХХ века [Уорнер 2000]. Уорнер одним из первых применяет антропологический инструментарий к анализу жизни современного городского сообщества: он интервьюирует мэра города так, как если бы это был вождь местного племени, он изучает празднование своими соотечественниками Дня независимости так, как если бы это был кровавый ритуал жертвоприношения. Уорнер берет на себя смелость стать «чужим среди своих». В итоге «свое», общее для исследователя и исследуемых, предстало в качестве «чужого», незнакомого и настораживающего.

Различение «свое/чужое» – отправная точка не только для социальной антропологии ХХ века, но и для дисциплинарной области, называемой community studies, в которой методологические находки антропологов соединились с теоретическими ресурсами классической социологии. Что интересно, различение «свое / чужое» для классической социальной теории тоже оказывается «своим» – привычным инструментом демаркации сообщества как предмета анализа. Так, первый классик нашей дисциплины Фердинанд Тённис строит ключевое для всей его теоретической схемы описание «общества и сообщества» на базе отношения знакомого/чуждого:

Вряд ли стоит подробно объяснять, насколько велико значение этого различия, скажем о нем лишь вкратце. В чужом городе, в толпе чужих людей вы случайно встречаете знакомого, может быть, даже «хорошего знакомого» или просто старого знакомого. Как правило, это – радостное переживание. Сразу возникает желание вступить с ним в разговор… Если повстречавшийся человек известен вам как шапочный знакомый, то, наверное, в первый раз (а может, и в последний) вы поздороваетесь с ним за руку. Причем знакомый может быть вам в других отношениях… совершенно чужим человеком, в частности, принадлежать к другой нации и говорить на чужом языке [Тённис 2002: 217].

Любопытно, что это наблюдение – подтвержденное спустя полстолетия в остроумном эксперименте «Знакомый незнакомец» Стэнли Милгрэма – основано не только на здравом смысле, но и на аксиоматике тённисовской теории: идентичность сообщества укоренена в эмоциональной связи его членов. Приязнь к «своим» и неприязнь к «чужим» – это эмоциональное основание социальных отношений.

«Знакомые незнакомцы» Стэнли Милгрэма

Стэнли Милгрэм пишет:

Едва ли не самой характерной чертой жизни большого города является то, что мы, горожане, зачастую прекрасно знаем в лицо множество людей, но при этом никак с ними не взаимодействуем… Мне, к примеру, в течение нескольких лет практически ежедневно приходилось выстаивать на пригородной платформе в компании постоянных попутчиков, ни с одним из которых я так и не свел знакомства. Люди и их физиономии в такой ситуации как бы слиты с окружающей обстановкой и воспринимаются скорее как элемент декорации, чем как действующие лица, с которыми можно вступить в диалог или хотя бы обменяться молчаливыми приветствиями [Милграм 2000: 75].

Описанная выше ситуация, послужившая источником вдохновения психолога-экспериментатора, весьма специфична. Интересно, какой процент жителей российского мегаполиса выстаивает на пригородной платформе в окружении одних и тех же лиц? Что касается метро и пробок – там лица каждый раз разные. Когорта людей, живущих в пригороде и ежедневно путешествующих в город на поезде (который отправляется в одно и то же время строго по расписанию), сама по себе является идеальным экспериментальным объектом. Не будучи сообществом в полном смысле слова (отсутствует различение «мы/они»), такая когорта тем не менее уже содержит в себе предпосылки к его образованию. Нужно лишь, чтобы незнакомцы на платформе начали распознавать друг друга как «своих».

Милгрэм продолжает:

Какое-то время назад группа студентов Университета Нью-Йорка предприняла попытку исследовать феномен знакомого незнакомца. Они вставали рано утром и отправлялись на пригородные железнодорожные станции. Они фотографировали толпящихся там людей, стоящих плечом к плечу с устремленными вдаль взглядами. Каждая персона, запечатленная на таком групповом портрете, была пронумерована, снимки – размножены и примерно через неделю вручены попавшим в кадр пассажирам вместе с распечаткой текста, поясняющего суть эксперимента, и бланком вопросника. Восемьдесят девять с половиной процентов опрошенных указали на снимках по крайней мере одного человека, попадающего в категорию знакомого незнакомца. В среднем на каждого пассажира пришлось по четыре человека, чьи лица ему были хорошо знакомы, но с которыми он ни разу не говорил, и примерно по полторы особы, с которыми ему доводилось беседовать [Милграм 2000: 77].

Заметим, платформа электрички – идеальное общественное пространство по Гофману: физическое соприсутствие людей лицом к лицу в ситуации жестко регламентированного этикетом «гражданского невнимания». Но, в отличие от социолога Гофмана, психолога Милгрэма интересует не отсутствие коммуникации как таковой, а психологические (в данном случае – эмоциональные) условия ее возможности.

Существует одно железное правило, касающееся всех знакомых незнакомцев: сойдя с подмостков, на которых происходят их рутинные встречи, они весьма охотно идут на контакт. Можно с большой долей уверенности утверждать, что при встрече в каком-нибудь захолустье эти люди опознают друг друга, вступят в разговор и даже ощутят прилив почти родственных чувств [там же: 75].

Но чтобы люди могли сойти с подмостков (метафора, позаимствованная Милгрэмом у раннего Гофмана), должно произойти какое-то экстраординарное событие:

Одна женщина упала на улице Бруклина неподалеку от своего дома. На свое счастье, она оказалась «знакомой незнакомкой» другой женщины, проживающей на этой же улице. Та отнеслась с полным сочувствием к потерявшей сознание несчастной. Она не только вызвала скорую помощь, но и сопроводила незнакомку в клинику, во-первых, чтобы убедиться, что больной окажут необходимую помощь, а во-вторых, чтобы не вводить в искушение санитаров, показавшихся ей нечистыми на руку. Еще та женщина призналась, что она вдруг почувствовала ответственность за судьбу особы, с которой долгие годы встречалась на улице, никогда, впрочем, не испытывая нужды ей кивнуть или вступить в разговор [там же: 77].

Основной тезис Милгрэма: отсутствие коммуникации не означает отсутствия эмоциональной связи, необходимой для образования сообщества. Эмоциональные связи могут пребывать в «замороженном», неактуализированном состоянии.

Иное развитие тезиса о первичности различения «своих» и «чужих» в архитектуре сообщества предложил Георг Зиммель в «Экскурсе о чужаке». Оно касается тонких отношений взаимозависимости между сообществами «своих» и «пришлых»: чужак оказывается необходимым фактором возникновения самосознания группы, становясь чем-то вроде ее alter ego [Зиммель 2008]. К примеру, в средневековых итальянских городах практиковалось приглашение судей-«чужаков», никак не связанных с жизнью городского сообщества, а потому способных занять по отношению к нему объективную позицию. Такова социальная функция «варягов» во все времена. Но, как справедливо указывает Зиммель, исторически социальный тип «чужака» изначально воплощается в купце.

Схема 8. Координаты сообщества

Мы видим здесь, как оппозиция «свое / чужое» накладывается на другую оппозицию – различение «внутреннего / внешнего». Появляется любопытное пересечение критериев демаркации, позволяющих определить сообщество как одновременно социальное и пространственное образование.

Сообщество определяется своей способностью выстраивать интерфейсы коммуникации с «внешним своим» (назовем эту группу «диаспорой»), «внутренним чужим» (классическим зиммелевским «чужаком») и «внешним чужим» (экзистенциальным «врагом» в определении Карла Шмитта[12]). Таковы координаты самоопределения сообщества. Кажется интересной гипотеза, согласно которой именно наличие «чужака» – а не «врага» – делает сообщество сообществом. Благодаря «врагу» сообщество становится политическим, но на формирование его идентичности именно как сообщества «чужак» оказывает гораздо большее влияние.

Другой любопытный сюжет связан с транспозициями групп: переводом отдельных групп из одной ячейки предложенной схемы в другую. Самый частый случай: «диаспора» возвращается на Родину и становится группой «чужаков», пересобирающих свою идентичность на новых основаниях. Из «своих там» они превращаются в «чужих здесь». Этот процесс прошли португальские колонисты, вернувшиеся в метрополию после обретения Бразилией независимости, и израильские ререпатрианты (йоредим), вернувшиеся в Россию после долгого пребывания в Израиле. (Один из способов поддержания такой дважды диаспорной идентичности – образование закрытых клубов.) Но еще любопытнее ситуации транспозиции интерфейсов – переноса логики взаимодействия с одной группы на другую, к примеру превращение «чужаков» во «врагов» и наоборот.

На протяжении всей человеческой истории мы видим ситуации переноса логики отношения с «врагом» на отношения сообществ с внутренними «чужаками». Эта транспозиция стоит за многочисленными примерами депортаций, репрессий и этнических чисток. Однако не меньшего внимания заслуживает и обратный перенос – операция апроприации «врага», превращения его во внутреннего «чужого» задолго до того, как он действительно оказывается «внутри». Такова логика имперской колонизации. Подлинная империя видит во «враге» будущего «чужого», которого предстоит ассимилировать после завоевания. Агрессивное национальное государство видит в «чужаке» «врага», представителя «пятой колонны», с которым лучше разобраться незамедлительно.

«Чужаки» могут образовывать свои собственные сообщества внутри, и тогда к ним становится применима та же четырехчастная аналитическая схема[13].

Парадоксальны в данном отношении утопические сообщества, как они описаны в классической литературе. Утопия – образование, предельно изолированное в территориальном и социальном плане. Для утопического сообщества две этих оппозиции – своего/чужого и внутреннего/внешнего – практически совпадают. Отсюда парадокс: сами обстоятельства жизни предписывают утопиям не иметь ни внешних «диаспор», ни внутренних «чужаков». Утопии герметичны: они осознают себя через противопоставление либо своим далеким от совершенства соседям («внешние чужие»), либо своему собственному варварскому прошлому. Это исключает наличие устойчивого интерфейса взаимодействия утопического сообщества с «внутренними чужими». В утопиях – масса общежитий, но нет гостиниц. Одно из немногочисленных исключений – Дом чужестранцев в «Новой Атлантиде» Фрэнсиса Бэкона. Но дом этот большей частью пустует и используется как карантинное помещение на случай редких визитов заблудившихся моряков.

Утопическое сообщество: гостиница острова Бенсалем

Мы отплыли из Перу (где пробыли целый год) в Южные моря, в направлении Китая и Японии, взяв с собою припасов на двенадцать месяцев. В течение пяти с лишним месяцев дули попутные, хотя и слабые, ветры с востока; но затем ветер переменился и много дней подряд дул с запада, так что мы почти не продвигались и порой подумывали о возвращении. Вслед за тем, однако, поднялся сильный ветер с юга и юго-запада, отнесший нас (несмотря на все наши усилия) к северу. К этому времени запасы наши истощились, хотя мы и расходовали их бережно… И вот ввечеру следующего дня показалось с севера как бы густое облако, вселившее в нас некоторую надежду на землю; ибо мы знали, что эта часть Южного моря совершенно не исследована, и тут могли оказаться острова и материки, дотоле неизвестные [Бэкон 1978: 485].

Так начинает свою утопическую повесть «Новая Атлантида» государственный канцлер, лорд-хранитель Большой королевской печати Фрэнсис Бэкон.

Хотя повесть осталась незавершенной, она все же была опубликована вскоре после его смерти сначала на английском, а затем на латыни – «для пользы других народов». В этом по-своему типичном для утопий конца XV – начала XVI века повествовании есть, однако, любопытная, выделяющая его деталь. Бэкон описывает «общество, основанное на знании», где подлинная (хотя и не государственная) власть и символический престиж принадлежат касте ученых из Дома Соломона – прообраза Лондонского королевского общества или Академии наук [Гайденко 2000]. А значит, эта утопия не может быть герметично замкнутой: у ученых должен быть доступ к достижениям мировой мысли. К тому же само «обществообразующее» знание не должно покидать пределов острова. Утопия Бэкона – что-то вроде одностороннего зеркала: из нее должны быть видны все, она не должна быть видна никому. Как пишет Бэкон,

…счастливый остров, где мы сейчас находимся, известен лишь немногим, хотя самим его жителям известна большая часть света; это видно из того, что здесь знают европейские языки, а также многие наши дела; тогда как мы, европейцы (несмотря на все плавания и открытия последнего времени), никогда не видали этого острова и не слыхали о нем… Но как могут островитяне знать языки, книги и историю тех, кто отделен от них таким расстоянием, – вот что кажется нам непостижимым и представляется свойством и особенностью божественных существ, которые сами неведомы и незримы, тогда как другие для них прозрачней стекла [там же: 492].

Поэтому, в отличие от многих авторов-утопистов, решающих задачу герметизации своих идеальных городов путем простого географического или исторического удаления их на безопасное расстояние, подальше от прогнившего современного мира, Бэкону приходится изобрести иной способ удержания границы между «своими» и «чужими», «внутренним» и «внешним». Этот способ включает в себя:

а) ассимиляцию «чужаков»,

b) маскировку «диаспор»,

c) изоляцию от «врагов»,

d) надзор за «пришлыми».

За 1900 лет до встречи героев Бэкона с жителями утопического острова Бенсалем правитель-законодатель Соломон, обладавший «сердцем неистощимой доброты», ввел запрет на посещение острова чужеземцами, «ибо опасался новшеств и влияния чуждых нравов». Однако оставалась нерешенной проблема случайных посетителей – потерпевших кораблекрушение:

Стремясь сочетать благоразумие и гуманность, – замечает местный чиновник, – и полагая бесчеловечным удерживать чужестранцев против воли и неблагоразумным – допускать их возвращение на родину, где они разгласили бы тайну нашего местонахождения, [правитель] постановил следующее: всем чужеземцам, получившим дозволение высадиться, в любое время разрешать возвращение, но всем, кто пожелал бы остаться, предлагать отличные условия и содержание на счет государства. В этом оказался он столь дальновиден, что за все века, прошедшие с тех пор, мы не помним, чтобы хоть один корабль от нас возвратился; и только тринадцать человек были, в разное время, доставлены на родину на наших судах. Что эти немногие могли рассказать по возвращении – я не знаю. Но все, что они рассказывали, должно было, как вы сами понимаете, показаться сном [Бэкон 1978: 497].

Потерпевшие кораблекрушение – не единственные ассимилированные «чужаки». На благодатном острове Бенсалеме

сохранилось несколько еврейских родов, которым предоставляют исповедовать свою веру, с тем большим основанием, что евреи эти весьма отличаются от евреев, населяющих другие страны. Тогда как те ненавидят имя Христово и таят про себя злобу на народы, среди которых живут, тамошние евреи, напротив, весьма почитают спасителя и исполнены любви к народу Бенсалема [там же].

Евреям Бенсалема дозволяется ровно настолько выделяться из общей массы населения, насколько они не образуют общины «чужаков» и не являются «внутренними чужими».

Аналогичным образом у утопического сообщества не может быть «диаспоры» в прямом смысле слова, но есть развитая индустрия научного и промышленного шпионажа:

Каждые двенадцать лет из королевства нашего отплывало в разных направлениях два корабля, чтобы на каждом из них отправлялось по три члена Соломонова дома для ознакомления с делами тех стран, куда они направляются, в особенности с науками, искусствами, производствами и изобретениями всего мира, и для доставки нам всевозможных книг, инструментов и образцов; и чтобы привезшие их корабли возвращались, сами же они оставались в чужой земле до следующей такой поездки… Сообщать вам, каким образом наши матросы остаются неузнанными; и как те, кто высаживается на берег, выдают себя за представителей других наций; и куда именно ходили наши корабли; и какие порты определены им для дальнейших поездок – я не могу; да и вы навряд ли этого хотите [там же: 495].

Особый же интерес представляет для нас архитектура Дома чужестранцев – помещения, предназначенного для временного содержания заблудившихся путешественников. Дом чужестранцев —

отличное просторное здание, выстроенное из кирпича, имеющего, по сравнению с нашим, синеватый отлив, с красивыми окнами, из которых одни застеклены, другие затянуты промасленной льняной тканью.

Часть его предназначена под лазарет, часть – под гостиницу. Правители утопического государства решили

в четырех лучших комнатах поместить четверых наших начальников, а в остальных пятнадцати разместить нас по двое. Комнаты были красивые, светлые и богато убранные [там же: 488].

Вторая часть организована принципиально иначе:

…по одной стороне (по другой шла стена со множеством окон) расположен был ряд одиночных спален, очень опрятных, отделенных одна от другой перегородками из кедрового дерева. Эта галерея со спаленками, которых было всего сорок (значительно больше, чем нам требовалось), служила у них лазаретом [там же: 499].

Дом чужестранцев устроен таким образом, чтобы заблудившиеся мореплаватели оставались все время на виду (о чем, впрочем, они немедленно догадываются) и в то же время – окружены заботой и уходом. В Доме этом нет «общественного пространства», по Ханне Арендт, нет даже обычной common room или кают-кампании (хотя есть приемный покой). Покидать помещение мореплавателям запрещено. Впрочем, герои Фрэнсиса Бэкона оказались первыми посетителями Дома чужестранцев за тридцать семь лет.

Гостиница острова Бенсалем решает две, казалось бы, разнонаправленные задачи: она должна быть пространством «внешнего» во «внутреннем» и в то же время – не дать ее посетителям стать «внутренними чужими». Если они предпочтут остаться – их немедленно переселят и из категории «поднадзорных» переведут в категорию «ассимилируемых».

Вернемся к нашей отправной точке – наложению двух оппозиций. Если оппозиция внутреннего/внешнего – это, прежде всего, пространственная демаркация, то различение своего/чужого» – это характеристика индивидов. Исторически в community studies сообщество мыслится как функция от индивидов и территории. Не столь важно, в каком отношении находятся две эти переменные: приобретает ли территория значение лишь в силу того, что на нее проецируются социальные отношения, или же она обладает самостоятельным значением как «контейнер», делающий возможным социальное взаимодействие. Два этих фактора – люди и территория – неизменно входят в определение сообщества. Роберт Парк пишет: «Простейшее возможное описание сообщества следующее: это собрание людей, занимающих более или менее четкую область». (Впрочем, тут же добавляя: «Сообщество – это не простое собрание людей, но собрание институтов. Не люди, но институты являются конечным и решающим фактором, отличающим сообщество от других социальных констелляций» [Парк 2008а: 45].)

Тем не менее в наиболее общем виде сообщество определяется по формуле:

где С – сообщество, p – люди, t – территория, а в роли f поочередно выступают институты, нормативное принуждение, общность культурных кодов, сущностная воля, коллективная память, эвокативные символы и т. п. Всего три концепта первой орбиты (люди, ареалы их обитания и f) позволяют выстроить невероятное количество концептуализаций – главное, подобрать правильную f. Следовательно, сообщество не может быть помыслено внелокально, как нетерриториальное образование. Отсюда ирония Р. Парка в адрес инженера Дж. Б. Идса, предложившего создавать свободные ассоциации бродяг (что-то вроде профсоюзов для бездомных). Бродяги, по мысли Парка, не связаны ни с каким конкретным местом в пространстве, а значит, лишены всякой возможности образовывать устойчивые общности [Парк 2008b: 56].

Будучи изначально осмысленным как территориальное образование (совокупность индивидов, связанных нормами поведения и оккупирующих общую территорию), сообщество очень быстро стало универсальной категорией социологического мышления. Из предмета объяснения оно превратилось в объясняющий фактор, оказавшись чем-то вроде «добровольной причины всех вещей» в картине мира социолога. Сообщества легко субстанциализируются, им приписываются некоторые априорные свойства. Например, почему итальянские банды в Чикаго побеждают своих ирландских конкурентов? Потому что в «итальянской культуре» основной инструмент решения споров – холодное оружие, тогда как «ирландским сообществам» это «имманентно не присуще». Или почему данное племя аборигенов мыслит вселенную в форме круга? Потому что расположение их хижин в пространстве именно таково – космогония данного сообщества есть «слепок» с его социальной организации. Интуиция сообщества лежит в основании повестки дня классической социологии – от теории солидарности до исследований миграции, конфликтов, урбанизации, стратификации и институтов.

Как работает подобная модель объяснения? Проиллюстрируем это на примере особого типа сообществ – переселенческих групп, организованных по принципу «пришедшие раньше / пришедшие позже». Далее мы будем называть такие сообщества резидентальными.

Коренные, пришлые, старожилы и новоприбывшие

Трущоба – это ареал свободы и индивидуализма. На всем протяжении трущоб люди не знают друг друга и не доверяют своим ближним. Значительная часть местного населения находится здесь временно: это проститутки, преступники, изгои, странствующие рабочие. Иностранцы, которые приехали сюда попытать счастья… Также здесь находятся ареалы первого поселения иммигрантов – иностранные колонии.

Х. Зорбо

В основе резидентальной дифференциации лежит разделение социальных групп по срокам пребывания. Место человека в социальной структуре, его принадлежность той или иной резидентальной группе определяется количеством лет, которые он сам (первичная резидентность) или поколения его предков (вторичная резидентность) прожили на территории данного сообщества. Таким образом, срок проживания выступает критерием конституирования социальных тождеств и различий, разделяя «коренных» и «пришлых», старожилов и новоприбывших, потомков первопоселенцев и потомков недавних иммигрантов – резидентные и нерезидентные группы[14].

Частный случай резидентальной дифференциации – резидентальная стратификация. Различия в сроках проживания редко бывают нейтральны; они не только конституируют социальные дистанции, но и поддерживают особую систему распределения, перераспределения и воспроизводства неравенства. Резидентность как главное основание стратификации может быть обнаружена, к примеру, в истории освоения Сибири. Географ и экономист начала ХХ века Л. Огановский приводит следующий пример:

Сибирь заселяется переселенцами из России преимущественно с 80‐х годов. До тех пор там существовали на просторе те элементы, которые ныне именуются «старожилами». Эти элементы, пользуясь земельным простором, захватили в свои руки большое количество полей, сравнительно разбогатели и являются по отношению к прибывающим новоселам тем, что г. г. марксисты называют «сельской буржуазией». Теперь нам ясна причина сибирской «дифференциации». Она лежит во времени переселения: старожилы отслаиваются в ряды «капиталистов», новоселы – в «пролетариат». И чем позднее приходят переселенцы, тем экономически положение их хуже [Огановский 1908].

Вместе с тем резидентные и нерезидентные группы отнюдь не всегда поддаются стратификационному соотнесению. Резидентальные дистанции сохраняют свою силу даже там, где группам резидентов и нерезидентов нельзя приписать отношений «хуже / лучше», «больше / меньше». Так, американские индейцы и некоторые ультрарелигиозные общины Иерусалима, никогда не бывшие в изгнании и всю свою историю жившие на одном месте – т. е. подлинные резиденты этих сообществ, – оказались в изоляции, продолжая настаивать на своем праве на эту землю, отказываясь признавать новую систему отношений между «коренными» и «новоприбывшими». При этом они не являются ни «низшей», ни «высшей» резидентальной стратой; они вообще вынесены за скобки стратификационного членения. Однако такая «непричастность» к стратификации внутри сообщества лишь усиливает дистанцию между непризнанными «подлинными резидентами» и «оккупантами». В приведенном примере резидентальная дистанция имеет выраженную пространственную проекцию: в первом случае административную границу резерваций, во втором – стену квартала.

Резидентальные отношения возникают в условиях постоянства территории и непостоянства состава ее обитателей. Соответственно, в тех сообществах, где а) территория представляет собой дефицитный ресурс, за который идет борьба, и б) территория более значима как объект идентификации (имеется в виду отождествление группы с занимаемым ею пространством), создаются более благоприятные условия для развития резидентности. В то же время в отсутствии миграционных процессов – даже при самой сильной связи с Землей и Местом – резидентность не возникает. Не возникает она и в кочевых общинах, не привязанных к занимаемой территории.

Необходимо разделить первичную и вторичную резидентность. Первичная резидентность – это различия в сроках проживания на протяжении жизни одного поколения. Иными словами, это различия между приехавшими раньше и приехавшими позже. Вторичная резидентность предполагает деление на «старосемейные» и «новосемейные» группы (У. Уорнер) – на потомков старожилов и новоприбывших [Уорнер 2000: 211].

В качестве примера проявления резидентности на микроуровне можно привести жизнь комнаты в общежитии. Подобная малая группа – если ее численность удовлетворяет определению малой группы – полностью отвечает описанным выше условиям: она вовлечена в процессы миграции (состав комнат редко остается неизменным), и ее члены связаны общим пространством жизни. Новичку, которому приходится подселяться в уже занятую комнату, как правило, достается самая неудобная койка, сломанная тумбочка и перегоревшая настольная лампа. И, очевидно, не потому, что именно этими предметами обихода обладал его предшественник. А потому, что остальные обитатели комнаты – приобретающие с появлением «новичка» статус резидентов – перераспределили ресурсы накануне его прибытия.

Предметы домашнего обихода – отнюдь не единственные ресурсы, неравенство которых определяет стратификацию. Новоприбывший еще недостаточно укоренен в сообществе: он не знает, что хлеб принято покупать по очереди, что кран с горячей водой нельзя закручивать до упора, что ключ нужно оставлять под ковриком и т. д. Для приобретения этой жизненно необходимой информации и социального навыка ему требуется время. Кроме того, старожилы выступают по отношению к новичку в качестве носителей особого, стремительно мифологизирующегося «духа комнаты», включающего традиции, нормы, ритуалы и ценности. (К примеру, всеобщего презрения может быть удостоен новичок, выбрасывающий бутылки из-под коньяка, вместо того чтобы выставить их на книжной полке, – так как последние, будучи мерой совместно выпитого, символизируют солидарность членов сообщества.) Нужно отметить, что прибытие новичка способствует осознанию «ценностей сообщества» самими резидентами, которые могли и не задумываться об их существовании до появления новоприбывшего.

На уровне малых групп вторичная резидентность не имеет решающего значения. Различия между «новичками» и «старожилами» в классе средней школы или в общежитской комнате – это первичные резидентальные различия. Мы также можем говорить о доминировании первичной резидентности и на уровне организаций. Однако здесь эти различия институционализируются – появляются как формальные институты, закрепляющие резидентальное неравенство («выслуга лет»), так и их неформальные аналоги («дедовщина»). С возникновением вторичной резидентности статус резидента начинает передаваться по наследству, резидентальная структура усложняется и возникает резидентальная триада: деление на «коренных», «старожилов» и «новичков». За ним уже следует деление «коренных» на «старых» и «новых». Соответственно, можно выделить три этапа развития резидентальной дифференциации:

1) формирование первичной резидентности;

2) становление резидентальной триады «коренные – старожилы – новички»;

3) дифференциация «коренных» на «старые» и «новые» семьи.

Янки-сити – резидентальный город

Классическим примером резидентального городского образования был Янки-сити – «старейший в Новой Англии и США город чистокровных янки, основанный еще в начале XVII во время первой волны миграции пуритан из Англии в Северную Америку» [Уорнер 2000: 623], – в течение шести лет изучавшийся Уильямом Уорнером. Исследуя Янки-сити (г. Ньюберипорт, Массачусетс), Уорнер полагал, что исследует «США в миниатюре», выдвинув гипотезу об «избирательном сродстве» всех резидентальных сообществ.

Янки-сити, расположившийся узкой полосой по берегам и в устье реки, насчитывал к началу исследования около 17 000 жителей. Уорнер пишет:

На протяжении вот уже многих поколений высший класс в нем составляют «старые семьи», проживающие на Хилл-стрит, экономическая власть которых зиждется на богатстве, унаследованном от предков-мореходов; в настоящее время к ним присоединились «новые семьи» с более низким статусом, сколотившие свои состояния позднее, в сфере промышленного производства [там же: 13].

В ходе исследования выяснилось, что, оценивая уровень благосостояния и профессиональный статус, уорнеровские информанты использовали определенные топонимы не только для того, чтобы указать на место проживания человека в городе, но и для того, чтобы определить его относительную позицию в социальной структуре. Первым обобщением такого рода было определение небольшого процента населения как хиллстритовцев, или людей с Хилл-стрит, что было эквивалентно брахманам, называемым реже аристократами, или, менее лестно, надутыми индюками.

Ривебруковец – другой термин, раскрывающий связь места и резидентального положения. Если о ком-то говорили, что он ривебруковец или с Ривебрука, подразумевалось, что этот человек принадлежал к городским низам. С первых лет существования поселения Хилл-стрит оформилась как «резидентный центр», здесь жили основатели-мореходы, тогда как все вновь прибывшие были вынуждены селиться ниже по течению реки, образуя нерезидентную периферию.

Сайдстритовец – еще одно обозначение, часто встречавшееся в интервью и использовавшееся для определения тех, кто не относился к хиллстритовцам. Иногда к сайдстритовцам относили всех, кто не принадлежал к жителям Хилл-стрит, однако более тщательное интервьюирование показало, что хиллстритовец всегда отличал сайдстритовца от ривебруковца. Большинство респондентов утверждало, что «люди, живущие на Ривебруке, находятся на самом дне» и «несомненно, жители Сайд-стрит лучше жителей Ривебрука». Сайдстритовец не занимал такой высокой социальной позиции, как хиллстритовец, но и не находился на дне общества, как ривебруковец. «Проживающие на Сайд-стрит, соединяющей Ривебрук и Хилл-стрит, – отмечает Уорнер, – были промежуточным территориальным и социальным звеном» [там же: 32].

Сайдстритовцы также делились на субгруппы. Одни из них занимали более высокие социальные позиции, другие – менее высокие; для выделения первых использовался географический термин – хоумвиллы. Хоумвиллы были «хорошими людьми», хотя только некоторые из них были «социально приемлемыми» для хиллстритовцев. (Хоумвилл – это довольно четко очерченная территория в северной части Янки-сити.)

Впоследствии обнаружилось, что люди, классифицированные как хиллстритовцы, не всегда жили на Хилл-стрит, и далеко не все жители этой улицы относились к хиллстритовцам (классу старых семей). Многие люди высшего класса жили в других районах Янки-сити (две большие концентрации хиллстритовцев были обнаружены в двух других частях города [там же: 33]). То же самое выяснилось о характере проживании хоумвиллов и ривебруковцев. Тем не менее названия кварталов прочно ассоциировались не только с позицией тех или иных социальных групп в иерархии сообщества, но и с резидентальным статусом этих групп и кварталов.

То, что место становится маркером социального положения, – не ново. Однако в Янки-сити границы кварталов прежде всего разделяли людей, прибывших в город в разное время, и потому сами кварталы наделялись различной символической ценностью. Резидентное ядро (Хилл-стрит) – это не столько место обитания высшего класса, сколько «квартал старых семей», даже если часть «старых семей» проживает за его пределами. Уорнер пишет:

Длительное проживание в Янки-сити имело очень большое значение, хотя продолжительность проживания сама по себе и не гарантировала принадлежности семьи к высшему классу, поскольку во всех шести классах, выделенных нами позже, были семьи, чьи предки проживали на территории сообщества Янки-сити уже двести-триста лет назад [Уорнер 2000: 40].

Кварталы не просто наделены различной символической ценностью. Они по-разному квалифицируются в городских легендах и локальных нарративах. Правом на резидентные нарративы, связывающие воедино прошлое, настоящее и будущее сообщества – первых колонистов, сегодняшних жителей и их потомков – обладает только резидентный квартал (Хилл-стрит). Иными словами, квартал в резидентальном сообществе имеет собственную биографию и родословную. Его жители стараются соотносить собственные родословные с историей города (а через него – страны), связывая семейные нарративы с нарративами сообщества:

Моя жена в таких же родственных отношениях с семьей Т., как и я; мои дети – потомки «первых переселенцев» Т. через шестнадцать родственных связей: девять с материнской стороны и семь – с отцовской [там же: 36].

Таким образом, в Янки-сити можно выделить три резидентальных региона – Хилл-стрит, Сайд-стрит и Ривербрук, – которые в свою очередь регионализованы (Сайд-стрит делится на Хоумвилл и собственно Сайд-стрит, Хилл-стрит – на зону «старых» и «новых» семей).

Один из любопытных выводов Уорнера: связь с резидентным кварталом, чье символическое значение легитимируется коллективной памятью, дает его жителям право интерпретировать историю. Описывая подготовку к празднованию трехсотлетия города, Уорнер выделил группу, обладавшую своего рода монополией на такую интерпретацию:

С точки зрения предельных идентификаций и принадлежностей коллективным символом, представляющим группу для всего коллектива, обладали «сыновья и дочери первых поселенцев старого Янки-сити» [там же: 216].

То есть группа прямых потомков первопоселенцев фактически приняла на себя функции носителей подлинно резидентных ценностей.

Основные механизмы пространственной регионализации – поддержание дистанции между «старыми» и «новыми», проведение границы между коренными и пришлыми. Символическая граница, отделяющая Хилл-стрит от остального города, – кольцо столетних вязов, запрещенных к вырубке; социальная дистанция между старыми и новыми семьями, получившая пространственное воплощение.

Окончательное утверждение развитой резидентальной стратификации знаменуется становлением механизмов поддержания и трансляции идентичности «старых семей». У. Л. Уорнер приводит в качестве примера «манифест» старожилов резидентального города:

…в то время как нация находится на пути к мировому величию, мы, жители Янки-сити, заложившие начало всего того, что ныне существует, обладаем уникального рода престижем, который разделяют с нами лишь те, кто жил во времена, когда зарождалось Великое Общество. И чтобы утвердить за собой права законных наследников и сегодняшних владельцев великой традиции, те, кто живет не здесь – а это сто с лишним миллионов человек, – должны прийти к нам. Именно в нас живет великая традиция, и именно наши символы легитимно ее выражают [там же: 240].

В чем же причины подобной легитимации высших позиций резидентной аристократии?

Хотя последующие поколения укрепили родословную старых семей и соткали своими браками и достижениями новую родословную, этот период остается моментом истории, в котором сегодняшний Янки-сити вновь может вернуться к величию. Делая это, город легитимирует статус старосемейного класса. Как только родословная получает высшее положение в статусной иерархии, рождение в семье с такой родословной автоматически становится достаточным для принадлежности к высшему классу. И неудивительно, что хранителями традиции в Янки-сити, определявшими, каким символам и периодам истории следует уделить особое внимание, были члены класса старых семей [Уорнер 2000: 160].

Уорнер отмечает, что признание потомков старожилов в качестве хранителей «ценностей места» имеет под собой, прежде всего, символические основания:

Могущество символов периода славы уходило корнями в те процессы, которые удостоверяли и легитимировали статус американской наследственной аристократии. Благодаря неофициальному одобрению она приобрела высокое положение, которое отныне было ей гарантировано… Как только отдельные семьи и индивиды сами обрели признанное высокое положение и получили возможность передавать этот статус следующим поколениям, социально утвердилась наследственная элита. Факты ее образа жизни могли стать и становились символами, представляющими ее как высшую часть статусной иерархии. В статусе наследственной элиты воплощены высшие добродетели прошлого. Они принадлежат всему обществу, ибо… репрезентируют социальные ценности, которые каждый тем или иным образом разделяет. Семьи, обладавшие величайшим престижем и властью, установили социальную позицию, являющуюся ныне источником социального престижа и превосходства [там же: 206].

Таким образом, легитимация статуса резидентной элиты наделяет все сообщество статусом резидентного. Иными словами, признавая претензии старых семей на выражение «ценностей города», Янки-сити как город-резидент получает право на символический патронаж и выражение «подлинных ценностей страны».

Возникающие на последней стадии развития резидентальной дифференциации различия между «старыми» и «новыми» семьями менее заметны, нежели различия между резидентами и нерезидентами или «старожилами» и «новоприбывшими». Потомка первопоселенцев от внука иммигрантов отличает только легитимированное сообществом право на выражение «определений места» – право, передающееся по наследству. В отношении же «ресурсов» или «компетенций» существенных различий между ними нет.

Однако мы можем рассмотреть и обратную ситуацию, когда за человеком, прожившим «на месте» меньше многих новоприбывших, закрепляется статус потомственного резидента. Таково положение блудного сына (homecomer’а), «вернувшегося домой отпрыска старых семей», который одновременно принадлежит и самой «старой» и самой «новой» резидентной группе.

«Возвращающийся домой» – это человек, по праву рождения принадлежащий резидентному классу (а возможно, и высшему, «старосемейному», его слою), но покинувший место рождения и вернувшийся домой как «чужак», «новоприбывший». Маргинальность его положения обусловлена расхождением двух резидентальных критериев – происхождения (критерий вторичной резидентности) и срока проживания (критерий первичной резидентности).

Тема «возвращенца» в социологической теории отделена от темы «чужого». Так, А. Шюц в эссе «Возвращающийся домой» указывает на ее связь с проблемами «времени, памяти и смысла» [Шюц 2004: 552]. Базовая метафора рассуждений Шютца – туман, застилающий Итаку, не дающий возможности Одиссею узнать свой родной остров и не позволяющий Пенелопе увидеть Одиссея. В памяти «возвращенца» сохраняется лишь некая «типизация дома», в ней отсутствуют необходимые резиденту воспоминания. «Возвратившийся домой» в определенной степени утрачивает память. Он оказывается одновременно «своим» и «чужим», «коренным» и «пришлым».

Возвращение в Макондо: пространство и память

Яркий пример влияния «возвращенца» на резидентальное сообщество можно найти в романе Г. Г. Маркеса «Сто лет одиночества».

Город Макондо вначале представляет собой «небольшое селение с двумя десятками хижин, выстроенных из глины и бамбука на берегу реки» [Маркес 2002: 4], основанное Хосе Аркадио Буэндиа и двадцатью его друзьями, последовавшими за ним со своими семьями из портового города Риоачи вглубь континента. Особо подчеркивается, что «добраться до города в те времена было почти невозможно» [там же: 9], а потому Макондо развивается как герметично замкнутое социальное образование, в котором неоспоримым является авторитет Основателя:

Хосе Аркадио Буэндиа, словно некий молодой патриарх, давал советы, как сеять, как воспитывать детей, выращивать скот, и помогал каждому, не гнушаясь и физической работой, лишь бы жизнь общины шла хорошо. Дом семьи Буэндиа был самым лучшим в деревне, и другие старались устроить свое жилье по его образу и подобию [там же: 14].

Дом – внешнее выражение статуса резидента. Маркес не указывает на то, какое именно место занимает дом Буэндиа в селении, однако сама планировка города намеренно эгалитарна:

Хосе Аркадио Буэндиа, самый толковый человек в деревне, распорядился так построить дома, что никому не приходилось тратить больше усилий, чем остальным, на хождение за водой к реке; он так разумно наметил улицы, что в жаркие часы дня на каждое жилье попадало равное количество солнечных лучей… Это было по-настоящему счастливое селение, где никому еще не перевалило за тридцать и где пока никто не умирал [там же: 15].

Изменение привычного уклада жизни поселенцев начинается с появления «пришлых»:

Макондо совсем преобразилось. Люди… так расхвалили выгоды его расположения и плодородие окрестных земель, что очень скоро скромное селение превратилось в оживленный городок с лавками, мастерскими ремесленников и бойким торговым путем [там же: 41].

Таким образом, в Макондо сложились основные условия становления резидентальной дифференциации: относительно замкнутое пространство сообщества и приток новых обитателей. Следующий этап ознаменовало принятие новоприбывшими определения места и ценностей резидентов, наиболее авторитетным из которых остается Основатель:

Новые поселенцы питали к нему огромное уважение и без его совета не закладывали ни одного фундамента, не ставили ни одного забора, даже доверили ему размежевание земли [там же: 42].

С появлением новоприбывших жена Хосе Аркадио Урсула настаивает на расширении дома, который после перестройки снова становится «самым большим из всех, какие когда-либо строились в Макондо» [там же: 58]. Резидентный статус семьи укреплен.

Появление в городе представителя центральной власти – коррехидора – не изменяет сложившейся на принципе резидентности системы отношений («власть дона Аполинара Москоте, кроткого правителя Макондо, имела чисто фиктивный характер» [там же: 63]), хотя и знаменует собой окончание периода автономного существования селения. Между тем вырастает первое поколение «коренных» жителей Макондо и его резидентальная история вступает в фазу развития вторичной резидентности, размежевания «старых» и «новых» семей. Это, в частности, обнаруживается при распределении приглашений на торжественный бал в доме Буэндиа:

Урсула составила весьма ограниченный список приглашенных, в него вошли только семьи основателей Макондо. Отбор, по существу, был кастовый, хотя и обусловленный дружескими чувствами: ведь удостоенные приглашения считались друзьями Буэндиа еще до похода, завершившегося основанием Макондо, их сыновья и внуки с детских лет были товарищами Аурелиано и Аркадио, а дочери – единственными подругами, которых допускали к Ребеке и Амаранте [Маркес 2002: 63].

Ни приток новых поселенцев, ни развитие резидентальной дифференциации на стадии вторичной резидентности не изменили заложенной Хосе Аркадио эгалитарной схемы организации пространства, сохраняемой каждой следующей волной новоприбывших. Новым поселенцам приходилось дальше ходить к реке за водой, и различия между резидентным (первые двадцать хижин) и нерезидентными кварталами сохранились, но схема распределения земли оставалась неизменной.

Впервые схема зонирования Макондо меняется усилиями сына Основателя – Хосе Аркадио – младшего. Он ушел из деревни еще совсем молодым человеком, большую часть жизни провел путешествуя и, вернувшись, застал поселок сильно изменившимся. Он, как сын Основателя, должен был стать прямым наследником «идеи Макондо», но его память не содержала в себе необходимого опыта жизни в нем: «…Хосе Аркадио забыл обо всем – морская жизнь перегрузила его память своими многочисленными событиями» [там же: 93]. Он отвергает сложившиеся традиции жизни в Макондо, женится на своей сводной сестре, изгоняется из семьи, выбирая новое место жительства – на окраине города, напротив кладбища.

Кладбище – настолько же символически насыщенное место, как и дом. Уорнер полагает его основным эвокативным (пробуждающим воспоминания) символом сообщества. Но для «резидента, лишенного памяти» всякое место – в том числе и символически значимое – всего лишь территория. А потому

Хосе Аркадио распахал свой участок, двинулся на соседские поля; с помощью волов валил изгороди и превращал в развалины строения, пока не присвоил себе все лучшие угодья в окрестности… Он ссылался на то, что захваченные им земли были распределены Хосе Аркадио Буэндиа во время основания Макондо, а он готов доказать, что его отец уже тогда был сумасшедшим, так как отдал в чужие руки участки, принадлежавшие на самом деле семье Буэндиа [там же: 115].

С этого первого «публичного акта забвения» и разрушения резидентальной регионализации начинается трансформация идеи города. Макондо – именно как основанное семейством Буэндиа селение Макондо – погибает еще до своего физического разрушения. Оно перестает существовать в тот момент, когда последние оставшиеся в нем уже не могут вспомнить, в честь кого названа центральная улица города.

Здесь можно сформулировать два предположения. Во-первых, резидентальные различия универсальны: дифференциация на тех, кто пришел раньше, и тех, кто пришел позже, обнаруживается и в общежитских комнатах, и в государствах иммигрантов. Во-вторых, формирующиеся во времени резидентальные различия объективируются в пространстве, организуя социальные взаимодействия. При этом не само по себе неодновременное прибытие людей на некоторую территорию проводит различия между ними (в том числе и пространственно оформленные различия), но тот субъективно значимый смысл, который с этой территорией соотносится, закрепляется в ценностно-нормативных конструктах и воспроизводится в рутинизировавшихся социальных практиках. Таким образом, территория, общее пространство взаимодействия, является одновременно и исходным условием развития резидентности, и своего рода экраном, на который проецируются резидентальные различия.

Работа над ошибками

…время в своем движении тоже сталкивается с препятствиями и терпит аварии, а потому кусок времени может отколоться и навечно застрять в какой-нибудь комнате.

Г. Г. Маркес

Этот вывод был сделан нами почти двадцать лет назад – в статье, посвященной исследованию резидентальных сообществ [Вахштайн 2003]. В какой степени он продиктован анализом материала, а в какой – навязан априорной, дотеоретической, укорененной в социологическом здравом смысле интуицией сообщества? И почему сегодня он выглядит сомнительно?

Подобные модели объяснения – плоть от плоти описанной ранее социологистской схемы community studies. Для нее

каждое сообщество представляет собой в определенной степени независимое культурное образование, со своими стандартами, представлениями о должном, о приличиях и о том, что достойно уважения [Парк 2008с: 36].

На определенном этапе своего развития социологическое мышление оказывается одержимо идолом сообщества. Он диктует следующую логику исследования: зафиксируйте интересующий вас феномен – идентифицируйте сообщества, вовлеченные в его производство, – опишите эти сообщества – объясните через них феномен. Такую логику мы обнаружим и в исследованиях науки (научное знание – производная от организации научного сообщества), и в исследованиях памяти (память сообщества – проекция его устройства), и, конечно же, в исследовании классических социологических тем – самоубийства (количество самоубийств коррелятивно градусу солидарности в сообществе), времени (каждое сообщество устанавливает собственные правила темпоральной игры), эмоций (именно практики сообщества определяют репертуар допустимых проявлений чувств). Если Ф. Тённис пытался вывести существование сообществ из характера нашей эмоциональной жизни (отталкиваясь от оппозиций «знакомость/чуждость», «симпатия/антипатия», «доверие/недоверие», «связность/несвязность»), то для современного социолога сама эмоциональная жизнь есть продукт социальной организации и культурной «кодировки» тех сообществ, к которым человек принадлежит.

В приведенной выше концептуализации резидентальных сообществ тем не менее добавляется еще один элемент – время. Формула сообщества теперь выглядит так:

Время уже не производная от морфологии и социальной организации, а то, что вводится на первую орбиту как конститутивный признак резидентальных общностей. (Это, в частности, позволяет показать избирательное сродство механизмов коллективной памяти и пространственной организации.) Однако какое именно время высвечивает предложенная концептуализация? Срок проживания на определенной территории. То есть время в «снятом виде», просто еще одно (диахронное) измерение жизни сообщества, добавленное к двум уже имеющимся. Ни о каком феноменологическом времени – «живом настоящем», проживаемой длительности или синхронизации временных перспектив – речь не идет. Что, конечно, не означает, что мы не можем использовать иную концептуализацию темпоральности для ответа на вопрос, как именно сообщество конституируется в качестве единства не только в пространстве, но и во времени.

Гетерохрония: сообщество в поисках утраченного времени

Поселок городского типа (ПГТ) Мишелевка расположен в Усольском районе Иркутской области. Численность населения поселка 7,8 тыс. человек. Расстояние до райцентра Усолья-Сибирского – 46 километров, до федеральной трассы М-53 и железнодорожной станции – более 30 километров. Градообразующее предприятие поселка – Хайтинский фарфоровый завод, работавший с 60‐х годов XIX века, – в начале 1990‐х годов стал постепенно останавливать производство. В 1990–1994 годах завод работал лишь частично. С 1993 года началась продажа оборудования. За 1995–2006 годы весь персонал, кроме части административного аппарата, был уволен. Более 3000 человек остались без работы.

Таково описание объекта исследования Дарьи Димке и Ирины Корюхиной, антропологов, попытавшихся ответить на вопрос, что происходит с сообществом, лишенным общего темпорального знаменателя [Димке, Корюхина 2012: 257].

Ранее для жителей Мишелевки общим знаменателем был заводской гудок:

Гудок был сигналом к началу дня, который строился по определенному порядку, неизменному в течение долгих лет. Просыпаясь по гудку, большинство жителей поселка шли на работу, то есть на завод, отмечались на проходной и занимали свое рабочее место. Вечером, опять по гудку, они уходили с работы. Завод определял ход времени, задавал ритм жизни, из которого практически невозможно было выпасть [там же: 258].

За «выпадавшими» из общего ритма (и переходившими на иной ритм – запоя) наблюдал участковый, о котором сегодня жители Мишелевки вспоминают с ностальгией.

Что происходит с сообществом после закрытия завода?

1. Поскольку подавляющее большинство его членов теряют работу, исчезает институциональное принуждение просыпаться в определенный момент. Так как в ПГТ практически никто не занимается сельским хозяйством, иная – деревенская – темпоральная машинерия не приходит на смену заводской. Соответственно, начинается радикальная рассинхронизация жизни сообщества. Продавщица открывает местный магазин не тогда, когда он должен открываться по расписанию, а когда кто-то из покупателей стучит в окно ее дома.

2. Так как ежемесячная зарплата больше не является «метрономом», отмеряющим хозяйственный цикл домохозяйства, исчезают практики месячного планирования жизни:

В отсутствие постоянного места занятости, при общей неопределенности, с нехваткой самого разного рода ресурсов – от материальных до образовательных – возможным остается только краткосрочное планирование. И даже такое планирование постепенно становится для жителей поселка ненужным… Понятия «растягивания» зарплаты у большинства жителей поселка нет. Не принято покупать мясные продукты понемногу, чтобы хватило до следующей зарплаты или получки. Деньги тратятся практически сразу, и за неделей питания пельменями и котлетами следуют три, когда на столе только картошка. Заготовки овощей и фруктов и приготовление более сложной еды, чем каша или картошка, распространены мало [там же: 260].

3. Появляется поколенческая стратификация сообщества:

У старшего поколения помимо жизни при заводе есть опыт Великой Отечественной войны. Можно предположить, что именно благодаря ему старики гораздо легче перенесли закрытие завода. И именно поэтому их образ жизни сегодня так отличается от образа жизни большинства жителей поселка. Для представителей среднего поколения жизнь при заводе была единственной исторической реальностью. Завод обеспечивал их работой и создавал повседневный временной ритм. Они были приспособлены к этому миру, знали его правила и лазейки, умели жить в его повседневности и следовать ходу его времени. В отличие от стариков у них не было опыта жизни вне завода, который бы позволил научиться самостоятельно структурировать время. Молодое поколение, не заставшее «золотого века» поселка, имеет о нем лишь смутные представления. У этого поколения нет навыков планирования времени. Перед их глазами разворачивалась жизнь их родителей, которые жили сегодняшним днем [там же: 261–262].

4. Исчезает понятие свободного времени. Простейшие и обычно не требующие больших временных затрат повседневные операции – мытье посуды, мелкий хозяйственный ремонт, прополка небольшого придомового огорода – могут занимать несколько дней, поскольку не ограничены во времени никакой иной формой активности.

Вместе с исчезновением общего временного горизонта жизни сообщества начинается и распад социальных связей. Два этих процесса идут параллельно. Так возникает явление гетерохронии.

Гетерохрония, описанная исследователями-антропологами в Мишелевке, куда реже наблюдается в больших городах. (Противоположное явление – принудительной институциональной синхронизации – хорошо знакомо тем, кто жил в религиозных общинах; яркий пример подобной синхронизации – соблюдение Шаббата в ортодоксальных кварталах Иерусалима.) Однако мы периодически становимся свидетелями (и участниками) детемпорализации, распада общего временного горизонта городской жизни. Например, в период длительных новогодних праздников, в отсутствие институционального принуждения, ритмы жизни отдельных семей и индивидов перестают подчиняться общей логике синхронизации: отход ко сну и пробуждение уже не заданы жесткими социальными императивами.

В отличие от антропологов [Hall 1983], социологи куда чаще уступали искушению «объяснить» темпоральное измерение жизни сообщества его, сообщества, собственной морфологией [Zerubavel 2003]. Отсюда идея множественности социального времени: сколько сообществ – столько темпоральностей. В отношениях сообщества и времени второе, как правило, мыслилось в качестве производного от первого. Однако заметим, в приведенной выше объяснительной модели время не является зависимой переменной. Д. Димке и И. Корюхина не говорят: остановился завод => распались социальные связи => деформировалась временная перспектива. Скорее, наоборот, рассинхронизация и детемпорализация были одной из предпосылок распада социальных связей и локального сообщества. Но такое утверждение предполагает принципиально иную концептуализацию времени.

Четыре времени Альфреда Шюца

Феноменологическая социология в лице Альфреда Шюца предложила свой способ соотнесения темпоральности и социальности. С опорой на работы Эдмунда Гуссерля и Анри Бергсона Шюц выделил четыре временные перспективы, существование которых приходится принимать во внимание исследователю-социологу. Во-первых, это объективное время физических процессов:

Его можно зарегистрировать соответствующими приборами и измерить нашими хронометрами. Это опространствленное, гомогенное время [Шюц 2003: 8].

Достижения современной квантовой физики подорвали убедительность данного тезиса – сегодня довольно сложно говорить о существовании универсального и гомогенного «объективного космического времени», – но какое дело феноменологии до квантовой физики? Во-вторых, это субъективное время: проживаемая длительность, или durée. Такова темпоральность нашего потока сознания или сновидения. «Я» сновидца заключено в субъективном времени и практически не имеет выхода к внешнему миру (хотя и во сне мы продолжаем стареть – наше тело существует в объективном времени даже тогда, когда наше «Я» погружается в субъективный поток переживаний)[15]. На пересечении двух этих («несоциальных») временных перспектив локализованы две других – социальных – темпоральности.

Одна – гражданское стандартное время, время календарей. Шюц пишет:

Поскольку стандартное время примыкает к космическому времени, его можно измерить нашими часами и календарями. Поскольку оно совпадает с нашим внутренним ощущением времени, в котором мы переживаем свои рабочие акты, когда – и только когда – мы бодрствуем, оно направляет систему наших планов, которой мы подчиняем наши проекты, таких как планы на жизнь, труд и досуг. Поскольку оно является общим для всех нас, стандартное время делает возможной интерсубъективную координацию различных индивидуальных систем планов [Шюц 2003: 12].

Другая социальная темпоральность – «живое настоящее». Это ситуативное время, время «здесь и сейчас», в котором мы действуем и коммуницируем с другими. Партнер по коммуникации

шаг за шагом выстраивает мысль, которую хочет передать мне, прибавляя слово к слову, предложение к предложению, абзац к абзацу. Пока он делает это, мои интерпретирующие действия следуют за его коммуникативными действиями в одинаковом ритме. Мы оба, я и Другой, переживаем текущий процесс коммуникации в живом настоящем… Коммуникатор испытывает текущий процесс коммуницирования как рабочую операцию в своем живом настоящем. Я, слушатель, также со своей стороны испытываю собственные интерпретирующие действия как происходящие в моем живом настоящем [там же: 10].

В какой темпоральности существует сообщество? Какая временная перспектива делает возможной его солидарность?

Кажется, что наиболее очевидный ответ на этот вопрос – «живое настоящее». Именно в нем мы синхронизируем свою субъективную темпоральность (durée) с темпоральностью другого. («Мое синхронное участие в текущем процессе коммуникации Другого устанавливает новое измерение времени… В подобным образом установленном Мы-отношении мы оба – он, обращаясь ко мне, и я, слушая его, – проживаем наше обоюдное живое настоящее… Мы стареем вместе» [там же: 11].) Однако Шюц дает иной, на первый взгляд, совершенно «нефеноменологический» ответ на этот вопрос. Все конкретные ситуативные темпоральности вложены в общее стандартное гражданское время. Таким образом, именно время календарей делает возможным координацию и синхронизацию временных перспектив членов сообщества. Именно стандартное гражданское время, а не живое настоящее оказывается условием существования интерсубъективного «коммунального» мира.

ПГТ Мишелевка – это сообщество, в котором стандартное гражданское время перестает выступать общим знаменателем, горизонтом социальной ритмизации. Все, что остается в распоряжении жителей поселения – живое настоящее, темпоральность «здесь и сейчас». Их «Мы-отношение» ситуативно и коммуникативно. Сообщество как нечто, выходящее за рамки каждой конкретной ситуации взаимодействия, исчезает в условиях безвременья.

Мы только что использовали феноменологическую концептуализацию темпоральности для того, чтобы прояснить эффект гетерохронного распада сообщества. Возможно, теория структурации Э. Гидденса [Гидденс 2003] или ритм-анализ А. Лефевра [Lefebvre 2004] дали бы нам больше ресурсов для понимания мишелевского кейса. Однако в двух этих альтернативных моделях мышления о времени темпоральность легко «отмысливается» от конкретного социально-территориального субстрата – от индивидов и пространства их взаимодействия. Их время – это время по ту сторону сообщества. Шюц же позволяет сохранить интуицию сообщества как чего-то производного от людей, территории и темпоральности.

Но нужно ли сохранять такую интуицию? В конечном итоге и в описании феномена резидентности, и в анализе эффекта гетерохронии мы лишь удлиняем список концептов первой орбиты из формулы С = f (p, t), добавляя к ним еще один конститутивный элемент. В итоге образ сообщества усложняется, но само сообщество продолжает выполнять функцию универсального всеобъясняющего оператора.

Такие универсальные объяснения сталкиваются с четырьмя препятствиями.

Во-первых, это всегда объяснение через сообщество, но никогда не объяснение самого сообщества. Мы уже даже не задаемся вопросом об источнике сообщностной солидарности. Мы аксиоматически допускаем, что сообщество есть и что у него есть свои морфология, культура, практики; именно через них и производится объяснение. Профессиональное сообщество, экспертное сообщество, научное, локальное, городское. Всякий раз, когда мы произносим слово «сообщество», нам уже кажется, что мы что-то объяснили. Увы, убедительность этих объяснений девальвируется по мере их распроблематизации.

Во-вторых, сообщество субстанциализируется. Оно уже не просто «добровольная причина всех вещей», оно к тому же еще и «вещь среди иных вещей». После того как сообщество идентифицировано, ему начинают приписываться субстанциальные свойства так, как если бы речь шла об описании характера аборигенов или повадках определенного семейства животных. К примеру, жителям сельских сообществ «имманентно присуще» Х – данное свойство обусловлено особенностями эволюции этого типа социально-территориальных образований. В одном попавшем ко мне на рецензирование социологическом исследовании так обосновывалась необходимость увеличения часов, выделенных учебным планом на трудовое воспитание в деревенских школах: «деревенским детям имманентно присуща любовь к технике – они с детства приобщаются к колхозному технопарку, водят трактора, чинят мотоциклы» («…которые, видимо, так же имманентно сломаны», – приписал на полях мой коллега Д. Ю. Куракин).

В-третьих, сообщество не только субстанциально и обладает привилегированным эпистемическим статусом (это «вещь», позволяющая объяснять другие социальные «вещи») – оно пространственно[16]. А значит, мы всегда можем попытаться локализовать его местоположение. Итальянская мафия, культуртрегеры, исследователи-гуманитарии, адвентисты седьмого дня, деревенские дети, члены всевозможных «незримых колледжей» и «тайных обществ». Каким бы внепространственным ни казалось нам сообщество, у него всегда есть место – это место, занимаемое физическими телами его членов в физическом же пространстве.

Наконец, сообщество продолжает мыслиться как метонимия Большого Общества – своего рода общество в миниатюре. Сегодня сообщество – это вещь-знак, оно выполняет репрезентационные функции. За политическим сообществом «лейбористская партия» должен стоять рабочий класс, за сообществом культуртрегеров – нечто, обобщенно называемое культурной индустрией, за итальянскими бандами – итальянская диаспора и т. п. Мы продолжаем вглядываться в сообщества, надеясь разглядеть за ними что-то большее – что-то, что эти сообщества выражают и означают.

Однако уже в послевоенной Европе такой теоретический образ начал терять свою яркость и убедительность. Благодаря усилиям исследователей-конструктивистов стала более понятна механика конструирования сообществ заинтересованными группами. А следовательно, если сообщества «произведены», они не могут претендовать на статус естественного «производителя» социальных феноменов (и уж точно не являются монополистами на этом рынке). Релятивизм в философии расшатал основы всех форм субстанциализации: после него выражения «вещь среди вещей», «изучать как вещи», «имманентные свойства» и т. п. лишают убедительности эту классическую фигуру мысли. Вопрос о пространственности сообществ все еще стоит на повестке дня, но с появлением интернета исследователям приходится иметь дело с пространствами социальных сетей, коммуникацией в блогах и компьютерными играми как внепространственными субстратами сообществ нового типа.

Экстерриториальное сообщество: игра Second Life

Пример такого экстерриториального сообщества – игра Second Life («Вторая жизнь»), в прошлом одна из самых популярных онлайновых вселенных. По сути, речь идет о строительстве в виртуальном мире своего рода утопического государства, но с реальными деньгами: заработанные во «Второй жизни» линден-доллары легко обменять на доллары США (и наоборот, соответственно). Именно данное обстоятельство позволило ФБР начать уголовное преследование создателей игры за открытие игорных домов – поскольку на виртуальной территории «Второй жизни» участники могли потратить свои виртуальные сбережения не только в виртуальных магазинах и виртуальных ресторанах, но и в виртуальных казино [Труханов 2007]. Предполагается, что если бы валюта онлайнового мира (линден-доллары) не конвертировалась свободно в валюту США, оснований для преследования не было бы и мир игры не лишился бы своего относительного суверенитета. Теперь же ответственность распределилась между игроками, совершившими противоправные действия, и создателями мира (фабрикаторами), которые сделали такие действия возможными. Фильмы «Игра» с М. Дугласом и «Шоу Трумана» с Дж. Керри наглядно иллюстрируют эти проблемы трансформации самих понятий намерения и ответственности в сфабрикованных мирах.

Однако где находятся эти онлайновые сообщества «Второй жизни»? Там же, где и серверы компании «Линден»? То есть, если перенести их в индейские резервации (где азартные игры разрешены), исчезнет основание для судебного преследования? Этот пример иллюстрирует трудности, которые возникают при попытке выработать единое основание для правовой регуляции жизни пространственных и внепространственных сообществ.

Пойдем дальше. Не только территория (как одна из двух констант в приведенной нами выше формуле), но и люди – вторая и самая несомненная константа – перестали самоочевидным образом восприниматься как субстраты сообществ. Поворот к материальному (о котором речь пойдет в шестой главе) показал, как сообщества производятся совместно людьми и нечеловеками – окружающими нас многочисленными материальными объектами [Напреенко 2015; Ерофеева 2015].

И последнее. Само различение «своего» и «чужого» – бастион антропологического мышления в социологии – начинает мутировать. Уорнеровский персонаж, прикидывающийся «чужим» в «своей» стране, уступает место фрейдовскому персонажу, пытающемуся справиться с патологическим переживанием «чуждости» «своего». Благодаря Фрейду в литературе хорошо описан феномен жуткого [Фрейд 1995: 265]. Жуть – это ощущение, которое появляется у вас, когда что-то до боли знакомое вдруг открывается с неизвестной стороны: предстает в облике чего-то зловещего и непонятного. Как если бы вы протянули руку, чтобы погладить свою кошку, и вдруг поняли, что это не ваша кошка (да и не кошка вовсе). Фрейд обратил внимание на этимологию «жуткого» в немецком языке – Unheimlich, дословно – недомашнее. Австралийский исследователь Скотт Маккуайр посмотрел сквозь призму фрейдовской теории жути на современные города – города, которые уже не являются тем, чем кажутся, и которые стремительно перестают быть домом для своих жителей [Маккуайр 2014]. Аналогичным образом на смену старой идее о том, что непривычное убивает знакомое (со знаком плюс, как в классических утопиях, или со знаком минус, как в антиутопиях ХХ века), приходит иной троп: непривычное прикидывается знакомым, знакомое удваивается (как в медийных образах городского пространства или на картинах Магритта), становясь непривычным. Логика медийного города – логика удвоения пространства в его репрезентации. Это логика тавтологии.

Таким образом, уже к концу ХХ века старая аксиоматика понимания сообществ основательно расшаталась. Всплеск интереса к этому понятию в последние два десятилетия связан с поиском новых «определителей» сообщества и необходимостью создания его нового концептуального образа[17].

Формула C = f (p, t) кажется все менее и менее удовлетворительной.

И все же, как бы мы ни пытались отказаться от опостылевшей концептуальной схемы – включающей людей, территорию и функцию солидаризации, – избавиться от нее в социологии города окончательно не удается. Слишком сильна семантическая связь понятия сообщества с двумя другими ключевыми концептами: обществом и городом.

Двойная метонимия

Поэтому, строя метаязык для интерпретации тропов, исследователь располагает большим числом однородных средств для описания метафоры, тогда как метонимия, основанная на другом принципе, с трудом поддается интерпретации. Вследствие этого мы не можем указать для теории метонимии ничего сравнимого с богатой литературой по метафоре. По той же причине повсеместно признается тот факт, что романтизм тесно связан с метафорой, тогда как столь же близкие связи реализма с метонимией обычно остаются незамеченными.

Р. Якобсон

Отношения между сообществом и обществом складывались непросто, но завершились в итоге прочным метонимическим альянсом. В канонической работе Фердинанда Тённиса два этих концепта образуют устойчивую бинарную оппозицию. Общество (Gesellschaft) – производная от взаимодействия, общения людей («бывать в чьем-то обществе»). Сообщество (Gemeinschaft) – производная от общности («иметь что-то общее»). В обществе правят рациональность, рефлексия, расчет и обмен, в сообществе – интуитивная привязанность, эмоциональные связи, нерефлексивная близость. Общество – это «частная воля», сообщество – это «сущностная воля». В обществе доминирует гоббсовская модель солидарности, в сообществе – аристотелевская [Тённис 2002].

Получается, по Тённису, у сообщества и общества нет ничего общего. Но так ли это? Противополагая два этих типа связи между людьми, Тённис не отвечает на вопрос: где проведена граница между ними, каково их «единство различения»? А таковым единством как раз оказываются люди и территория. Другими словами, по своей концептуальной архитектуре Gemeinschaft и Gesellschaft различаются одним конститутивным концептом: ответом на вопрос, как именно поддерживается и воспроизводится солидарность людей, занимающих некоторое место в пространстве. Мы вернулись к формуле f (p, t).

В конце ХХ века именно эта формула станет объектом критики тех теоретиков, которые попытаются избавить социологию от «архаичного способа» определения своего предмета. Наиболее последовательную критику такого рода мы найдем у Никласа Лумана:

…господствующее ныне понимание общества покоится на взаимосвязанных аксиоматических предположениях:

– общество состоит из конкретных людей и из отношений между людьми;

– общество, следовательно, конституируется или хотя бы интегрируется благодаря консенсусу между людьми, благодаря согласованию их мнений и дополнительности их целеустановок;

– общества будто бы являются региональными, территориально-ограниченными единицами, так что Бразилия представляет собой какое-то другое общество, нежели Таиланд, а США – является иным, отличным от России, обществом, но тогда и Парагвай, конечно, является обществом, отличным от Уругвая;

– поэтому такие общества, как группы людей или как территории, можно наблюдать извне [Луман 2004: 16].

Эти аксиомы предписывают социологии одновременно гуманистическую (дефиниция от индивидов) и региональную (дефиниция от территории) трактовку своего предмета. Обе эти интерпретации, по Луману, несостоятельны. Общество не может быть понято ни как общество индивидов, ни как общество-государство.

Пытаясь «вывести» общество из людей, его якобы образующих, социология наталкивается на противопоставление реализма / номинализма и оказывается неспособной ответить на вопрос, что именно превращает людей в общество. Чтобы избежать ловушки этой ложной дихотомии, преследующей социологию на протяжении всей ее истории, необходимо «рассматривать человека в его целостности, с его душой и телом, как часть окружающего мира системы общества», иными словами, вообще исключить его из рассмотрения [там же: 27]. Общество таким образом должно пониматься как общество без индивидов. Ведь «общество не весит столько же, сколько весят все вместе взятые индивиды, и не меняет свой вес с каждым рождением и каждой смертью отдельного индивида» [там же: 23]. Формула «Общество = f (Индивиды)» несостоятельна, какой бы ни была функция f. Ни общественный договор, ни врожденная солидарность, ни принуждение социальных институтов, взятые в качестве «функции от индивидов», не дадут исследователю дефиниции общества.

Столь же очевидные, по мнению Лумана, возражения свидетельствуют и против территориально-ориентированных «региональных» определений. Лумановские аргументы здесь близки критике, предложенной в теориях глобализации конца ХХ века:

Всемирные взаимозависимости сегодня больше, чем когда-либо прежде, проникают во все конкретные области общественного процесса… «информационное общество» децентрализовано, но связно во всемирном масштабе благодаря своим сетям… [там же: 27].

Соответственно, формула «Общество = f (Территориальные границы)» оказывается также ошибочной при любой f.

Луман заключает:

Гуманистические и региональные (национальные) понятия общества уже не способны отвечать потребностям теории, их жизнь продолжается всего лишь благодаря словоупотреблению. Тем самым современная социологическая теория оставляет ощущение раздвоенности, выглядит двуликим Янусом: она использует концепции, еще не разорвавшие связь с традицией, но уже делает возможными вопросы, которые могли бы взорвать рамки последней [там же: 27].

Чтобы сохранить идею общества как основную концептуализацию социологии, Луману приходится, с одной стороны, избавляться от «индивидов» в ее определении, с другой – формулировать «теорию систем как основание теории общества, таким образом, чтобы в определении границ общества она не зависела от пространства и времени». В этом отношении Луман подобен роялисту, замышляющему покушение на правящего, но немощного монарха во имя спасения самого института монархии.

Парадоксальным образом на протяжении ХХ века – от Ф. Тённиса до Н. Лумана – понятие сообщества из антонима общества становится его метонимией. Да, в процессе эволюции социальной организации мы наблюдаем переход от родственных, интуитивных, «сущностных» отношений солидарности к отношениям рациональным и «частным», но это просто замена одной f на другую. Люди и территория остаются. А значит, у двух концептуализаций есть общее ядро.

Почему, однако, эта эволюция происходит? Почему одни типы связей сменяются другими? Привычные ответы – развитие капитализма, рост анонимности и отчуждения, модернизация производства и рационализация всех сфер жизни etc. Но для ранней социологии несомненна и иная причина такого качественного скачка – урбанизация. Неслучайно у Тённиса и Зиммеля большие города – воплощение именно общественного, чего-то по самой своей сути противостоящего сообщностному. Следовательно, даже словосочетание «городское сообщество» – это оксюморон, contradictio ad adjecto.

Хотя для многих классиков нашей дисциплины «городское сообщество» – крайне сомнительная номинация, этот концепт прочно вошел в исследовательскую повестку дня благодаря усилиям социологов Чикагской школы [Park, Burgess, McKenzie 1925; Вирт 2016]. Для «чикагцев» город немыслим без сообществ – задача социолога как раз и состоит в том, чтобы

разглядеть в большем образовании (larger entity), называемом Городом, множество групп людей и областей, которые являются результатом непрерывного процесса перемещений и аллокаций; причем каждая из этих областей обладает своим собственным характером и производит своего собственного обитателя. Социолог видит совокупность профессиональных и культурных групп, чьи интересы и характеристики отличают их друг от друга, но которые, тем не менее, осведомлены о своей принадлежности большему единству, называемому городом, и которые участвуют в его жизни [Wirth 1925: 169].

Является ли в такой концептуализации сам город сообществом? Можем ли мы помыслить это «большее образование» как своего рода метасообщество, сообщество сообществ? Нет. Для «чикагцев» города – суть ареалы обитания солидаризированных городских групп, что-то вроде системы координат, в которой городские сообщества могут сосуществовать, сталкиваться и проявлять себя. В отличие от сообщества, город – это предикат, он не имеет самостоятельного онтологического статуса. Городское пространство – биогеоценоз, в котором разные виды пытаются выжить и достигают в итоге некоторого подобия экологического равновесия. В каком-то смысле целое оказывается «меньше» своих частей. В экологической метафорике с «городом в целом» жителей связывают осведомленность и участие: к примеру, они осведомлены о том, что находятся в Санкт-Петербурге, и даже изредка ходят на муниципальные выборы – но живут они именно в Купчино или на Гражданке (причем либо в районе «Гражданки до ручья», либо в «фешенебельном районе Гражданки» – это два различных городских ареала).

У сообщества есть то, чего нет у города, – доверие и ничем не опосредованная солидарность его членов.

Производство доверия: Старый Париж и Новая Москва

Когда-то все жили семьями и бок о бок с соседями, и все тогда знали свой район, потому что они вели в нем, по сути, деревенскую жизнь или что-то вроде того. (В исходной форме социальной практики в старых крестьянских обществах «окружение» сохраняло свой непосредственный характер: не было никаких форм опосредования или, скорее, они оставались отдаленными.) Ограниченная жизнь, но не без своих прелестей: каждый ощущал поддержку и, несмотря на пристальный надзор, мог рассчитывать на то, что ему подадут руку помощи. Это были дни, когда мы говорили или пели ностальгически: «Как прекрасна была моя деревня; мой Париж, наш Париж… Все мы говорили на одном языке, тебя всегда понимали!» Сегодня в Париже, который теперь необычайно разросся, включив в себя многочисленные пригороды, проживает множество людей со всего света: студенты, туристы, те, кто оказывается в нем проездом, и те, кто задерживается в нем на какое-то время, деловые люди и т. д. Вавилонская башня или великий Вавилон?

С такого идиллического нарратива о городе-сообществе начинает свое знаменитое эссе «Другие Парижи» Анри Лефевр [Лефевр 2008: 141]. Подобные ностальгические повествования об утраченном соседстве мы найдем в истории любого крупного города. В недавно вышедшем на экраны документальном фильме Urbanized аналогичным образом вспоминает Пекин один из информантов-старожилов. Лефевр насмехается над городской ностальгией, но и он отдает дань памяти ушедшему городу-сообществу – платоновской Атлантиде мировой урбанистики.

Современную Москву довольно сложно мыслить в категориях соседств и сообществ. Две трети ее жителей в ней не родились. Более половины людей, постоянно проживающих на территории города, не имеют в нем собственного жилья. Средняя продолжительность съема квартиры или комнаты в Москве – два-три года. Это крайне мобильный и довольно молодой (по возрастному составу населения) город, сам образ жизни которого исключает образование устойчивых соседств. Какие-то остаточные (или зачаточные) формы московской идентичности обнаруживаются менее чем у трети людей, постоянно живущих в столице, причем, что любопытно, самую сильную московскую идентичность демонстрируют не те, кто родился в городе, а те, кто приехал сюда более десяти лет назад. Таковы данные наших исследований, проведенных в Московском институте социально-культурных программ (МИСКП) в 2012–2015 годах[18].

Еще интереснее выглядит городская «карта доверия». Половина жителей столицы не знают соседей по этажу в лицо. Менее 20% знают имя хотя бы одного из соседей по дому или по двору. Москва – город, в котором родители провожают детей до метро и просят позвонить им, когда те поднимутся на поверхность в центре. Центру города доверяют куда больше, чем собственному району. (Это субъективное доверие; по объективным показателям как раз именно центральные районы – места, где совершается большинство зарегистрированных преступлений.)

Доверие – показатель, тесно связанный с характером отношений между соседями. Социологи города часто повторяют мантру: чем больше соседей вы знаете в лицо, чем больше ваших знакомых живет поблизости, тем выше доверие своему габитату. Производство доверия – одна из функций локального сообщества. И если мы принимаем такое определение, то можно с уверенностью утверждать, что с середины 1990‐х годов и до недавнего времени сообществ в Москве практически не наблюдалось. Однако за последнее десятилетие границы города существенно расширились, включив в себя территорию Новой Москвы (Троицкий и Новомосковский АО). Пытаясь понять взаимосвязь уровня локального доверия и характера социальных связей между соседями, исследователи МИСКП в 2013 году провели кластеризацию районов Москвы (на данных репрезентативного опроса населения с выборкой в 12,5 тыс. опрошенных). Выяснилось, что как раз на новых, недавно присоединенных, территориях мы вполне можем обнаружить сообщества в их классическом определении.

Но вот что интересно. Именно те территории, на которых понятие соседского сообщества еще не утратило смысл, являются наименее урбанизированными: эти районы наиболее удалены от центра, их жители наименее мобильны, в них не развита локальная инфраструктура, наблюдается наибольший дефицит культурных и образовательных ресурсов.

Чем меньше гóрода – тем больше сообщества.

Эту антисообщностную специфику городской жизни хорошо понимали и «чикагцы»:

Зоной наибольшей мобильности, т. е. движения и изменения населения, является, естественно, сам деловой центр. Здесь расположены гостиницы, места проживания временных постояльцев. Если не учитывать немногих постоянных обитателей этих гостиниц, деловой центр, который и есть город par excellence, каждую ночь пустеет и каждое утро вновь наполняется людьми. За пределами Сити, этого «города» в узком смысле слова, находятся трущобы, места обитания поденных рабочих и бродяг. На окраине трущоб, скорее всего, будут находиться районы, уже вступившие в процесс обветшания, «зоны доходных домов»; здесь обитают богемные типы, заезжие авантюристы всех мастей и неприкаянная молодежь обоих полов. Дальше от центра располагаются районы многоквартирных домов; это зона маленьких семей и гастрономов. И наконец, еще дальше расположены районы двухквартирных домов и частных особняков, где люди все еще имеют свои дома и растят детей (разумеется, это делается и в трущобах). Типичное городское сообщество в действительности гораздо сложнее, чем видно из этого описания, а разным типам и размерам городов свойственны свои особые вариации. Главное, однако, состоит в том, что сообщество повсюду тяготеет к некоторому образцу (pattern) и этот образец неизменно оказывается констелляцией типичных городских ареалов, которые могут быть географически локализованы и пространственно определены [Парк 2006: 14–15].

Что бросается в глаза в парковском рассуждении, так это, с одной стороны, утверждение неоспоримого онтологического статуса сообщества (нет сообщества – нет города), а с другой – понимание того, что именно те ареалы, к которым понятие сообщества наиболее применимо, в наименьшей степени выражают специфику урбанизированного поселения. Потому что город par excellence – это City, деловой центр, в котором никто (кроме редких постоянных обитателей гостиниц) не живет и никто не растит детей. Тогда как определение «сообщество» – с локальной солидарностью, соседскими связями, интенсивным общением, идентичностью и межличностным доверием – лучше всего применимо к гетто [Wirth 1928].

Луис Вирт, пытаясь ответить на вопрос о «специфических характеристиках города как особой формы человеческой ассоциации», предложил предельно простое и емкое определение:

На основе наблюдений и исследований можно сформулировать ряд социологических суждений о связи групповой жизни с (а) численностью населения, (б) его плотностью и (в) гетерогенностью жителей… В агрегате, члены которого обладают столь разнородным происхождением и столь разными качествами, узы родства и соседства, а также чувства, порождаемые совместной жизнью на протяжении многих поколений в условиях общей народной традиции, скорее всего, будут отсутствовать либо, в лучшем случае, будут относительно слабыми. В таких условиях место уз солидарности, на которых держится единение народного общества, занимают механизмы конкуренции и формального контроля [Вирт 2005: 98–99][19].

Гетерогенность – ключевое свойство городского поселения, которое Вирт не устает подчеркивать. Если все жители испытывают чувство общности и солидарности, если, выходя на улицу, вы оказываетесь в окружении «своих» – это не город. Горожанин – по определению (как минимум по определению Вирта) – антрополог, обреченный сталкиваться с Иным каждый раз, когда покидает пространство своего приватного обитания. В итоге Вирт воспроизводит тённисовскую оппозицию «Gesellschaft – Gemeinschaft», аналогичным образом связывая первое с городом, а второе – с деревней. При этом город вбирает в себя свою противоположность, подчиняя ее элементы иной логике ассоциации:

Следовательно, наша социальная жизнь в большей или меньшей степени несет на себе отпечаток существовавшего ранее народного общества, для которого были характерны такие формы поселения, как крестьянский двор, поместье и деревня. Это историческое влияние усиливается тем обстоятельством, что население города рекрутируется большей частью из сельской местности, где сохраняется образ жизни, напоминающий об этой ранней форме существования [там же: 99].

Таким образом, в отношениях сообщества и города мы обнаруживаем ровно ту же парадоксальную конструкцию, что и в связке «сообщество – общество».

1. И то и другое конституируется наличием территории, людей и особым принципом их ассоциации.

2. Сообщество входит в город, но сохраняет в нем свою специфическую логику, оставаясь некоторым анклавом негородского, которое делает городское возможным.

3. Город не может быть ни определен, ни помыслен в отсутствии своей противоположности (которая по совместительству является его частью).

Мы получили концептуализацию, по своей парадоксальной форме напоминающую бутылку Клейна. Получается, сообщества – это такие негородские основания города (что-то вроде «нелогического ядра логически выстроенной теории» у Поппера). Но это, в свою очередь, означает, что городское не имеет оснований в самом себе[20]. Мы не можем мыслить город как относительно замкнутое множество феноменов, которые получают свое объяснение друг через друга: социальное можно объяснить социальным, городское городским – нельзя. Чем сильнее парадоксальная интуиция сообщества в определении города, тем меньше у урбанистики шансов стать «урбанологией».

Чтобы прояснить этот тезис, вернемся к эпистемологическому анализу и воспользуемся моделью, предложенной П. Вайсом и Дж. Нидлменом.

Идея сообщества и несостоявшаяся эмансипация урбанистики

«Объективность» означает не особое качество сознания, не его внутреннюю правильность и чистоту, но присутствие объектов, когда они способны возражать (to object) тому, что о них сказано.

Б. Латур

Как мы уже отмечали в первой главе, в структуре каждого дисциплинарного языка описания можно выделить твердое аксиоматическое ядро – множество реалий, существование которых полагается несомненным. Для психолога, к примеру, это психические процессы, для социолога – социальные отношения, для биолога – эволюция, для экономиста (до недавнего времени) – рациональность и т. д. Аксиоматика – скальный грунт дисциплины, ее «региональная онтология» [Bhaskar 1978; Bhaskar 1989]. Пол Вайс предлагает называть множество таких твердых, ни к чему не сводимых сущностей, принимаемых в данном языке за несомненную данность, «первичными реальностями» (primary realities) [Weiss 1958]. Его мысль развивает Дж. Нидлмен:

Каждая [объяснительная] система имеет свой собственный предустановленный критерий, посредством которого что-либо признается как реально существующее, как нечто, заключенное в системе, или то, относительно чего все остальное существующее… может быть «объяснено» [Нидлмен 1999: 228].

Аксиоматические данности редко становятся предметом обсуждения. Споры ведутся по поводу элементов другого множества – предметного поля. Так, в XIX веке географы объясняли феномен самоубийства типом расселения людей на земной поверхности, биологи – врожденной предрасположенностью, психологи – психическими склонностями индивидов, социологи – степенью солидарности в разных сообществах. Объяснение – это установление связи между элементом предметного поля и элементом ядра. Чем прочнее связь, тем сильнее объяснение. Сильное объяснение стремится к идеалу эксклюзивности: оно должно исключать все другие возможные объяснения. Э. Дюркгейм, к примеру, показал, что самоубийство куда лучше объясняется социальными факторами, чем географическими, психологическими или «космическими»; поэтому самоубийство стало мыслиться как социальный факт и получило прописку в предметном поле нашей науки [Дюркгейм 1994].

То, как именно связываются элементы предметного поля с элементами аксиоматического ядра, собственно, и составляет стержень объяснительной модели. Это центральный элемент когнитивного стиля любого теоретического языка описания.

Схема 9. Предметное поле и аксиоматическое ядро

Обозначим вслед за Джекобом Нидлменом отношение круга наблюдаемых феноменов и круга объясняющих их первичных реальностей как отношение двух множеств – Z и X. Ключевой характеристикой той или иной объяснительной модели является соотношение большого и малого кругов. Разрастание большого круга (множества объясняемых феноменов Z) при сохранении замкнутого, очерченного и небольшого малого круга ведет к неоправданной редукции. Разрастание малого круга до размеров большого ведет к тому, что Нидлмен называет «негодным братом» феноменологии – к феноменографии. Именно поэтому систематическое объяснение, полагает Нидлмен,

должно находиться посередине между двумя противостоящими силами человеческой мысли: 1) тенденцией к редукции, которая пытается свести все явление к минимуму основных реальностей, и 2) тенденцией к согласию, принимающей каждую вещь или идею на ее собственных основаниях [Нидлмен 1999: 231].

В малом круге (X) также содержатся правила трансформации, перевода феноменов, номинированных в качестве требующих объяснения, на язык конечного словаря данной исследовательской программы. Именно поэтому всякое объяснение есть редукция – приведение множества феноменов Z большого круга к множеству объясняющих переменных X малого круга.

Феномены городской жизни никогда не были для социологов первичными реальностями. Это сущности Z – загадочные, непрозрачные, требующие перевода на наш язык и объяснения в перспективе нашей региональной онтологии. К примеру, феномен городской сегрегации может получить исчерпывающее объяснение благодаря таким несомненным – для Бурдьё – онтологическим константам, как «капиталы», «агенты», «отношения» и «диспозиции». Тот же феномен в языке Гидденса (как мы видели в первой главе) будет объяснен через «практики» и их кумулятивные «эффекты». Но первичная интуиция, сформировавшаяся задолго до постройки Бурдьёполиса и Гидденсграда, – это именно интуиция сообщества, одного из самых твердых элементов аксиоматического ядра социологии. Как бы ни различались, скажем, Gemeinschaft Тённиса и urban community Парка, их связывает аксиоматическое полагание этого концепта в качестве первичной реальности.

Иногда, впрочем, случается так, что некоторое множество элементов предметного поля все же обособляются в самостоятельную область и заявляют о своей «необъяснимости» традиционными способами: разрывается устойчивая связь с первичными реальностями. Мятежные элементы пытаются утвердить свое положение как равные по «твердости» онтологическим константам и настойчиво требуют прописки в регионе Х. Ведь если они несводимы к дисциплинарному «скальному грунту», то их следует принимать на равных, то есть «на их собственных основаниях». Это явление мы далее будем называть эпистемической эмансипацией.

Социология, однако, не самая толерантная дисциплина. В отличие от многочисленных Z studies, она не расположена принимать на их собственных основаниях феномены, традиционно требовавшие объяснения и деконструкции. Да, голод можно номинировать (причем сразу в нескольких социологических языках) как социальный феномен (Z), требующий объяснения через другие социальные феномены (X) – расслоение, культуру бедности etc. Однако если вы попробуете перенести его в регион Х – как это сделал Питирим Сорокин [Сорокин 2003] – и попытаетесь к тому же объяснить голодом феномен революции, вас сегодня, скорее всего, попросят вон из профессии. Голод – сильная онтологическая константа в языке здравого смысла, но не в языке социологии.

Тем не менее эмансипации случаются. Тогда сепаратистские элементы включаются в множество первичных реальностей и сами становятся частью дисциплинарного ядра. Так, в частности, произошло переопределение отношений между структурой и культурой в социологической теории. Исторически социология культуры стремится объяснить культурные феномены – коллективные представления, мифы, верования, идеологии и мировоззрения – морфологией сообществ (стратификацией, солидарностью, системами родства, разделением труда, формами эксплуатации т. п.). Однако благодаря «сильной программе» культурсоциологии [Александер, Смит 2010] мы сегодня знаем, что культура не объясняется социальной морфологией – напротив, коллективная память, к примеру, обладает своей собственной «твердостью» и каузальной силой. Список социологических первичных реальностей пополнился еще несколькими составляющими.

Другой пример. Повседневный мир традиционно объяснялся набором социологических первичных реальностей: пространство улицы скрывало политическую волю правящего класса, рутинные практики – интересы игроков, взаимодействия лицом к лицу – все ту же морфологию сообществ. Однако благодаря работам феноменологов мы научились видеть повседневный мир как реальность sui generis, несводимую к иным социальным сущностям и не объясняемую ими [Шюц 2003]. Что не мешает нам сегодня нещадно использовать концепт повседневности как плацдарм для вторжения в смежные дисциплины: выборы – это не политический факт народного волеизъявления, а фреймированное взаимодействие людей лицом к лицу на избирательных участках; деньги – это не экономический феномен, а материальные объекты, включенные в повседневные интеракции; архитектурное пространство уже не имеет ничего общего с пространством, придуманным архитекторами, – это просто реификация, слепок повседневных рутинных практик. Так называемый поворот к практике (о котором речь пойдет в следующей главе) – прямое следствие этой эпистемической эмансипации повседневного мира [The Practice 2001].

У феноменов городской жизни не было ни единого шанса в борьбе за равноправие. Они всегда мыслились социологами как социальное-объясняемое, а не социальное-объясняющее. Да и не было, в сущности, самой борьбы – серьезных и ответственных попыток обосновать несводимость городского к элементам региональной онтологии социологов. Можно ли объяснить городское городским? Выделить класс городских феноменов и придать им онтологический статус конечной реальности? Наделить их каузальной силой? История нашей науки не знает успешных прецедентов такого эпистемического маневра. Эмансипация города не состоялась. Поэтому, например, городская среда для нас по-прежнему элемент предметного поля (Z), а сообщество – объясняющая его конечная реальность (X).

Что не так с городской средой?

Кажется, идея городской среды – самое «твердое» основание, предъявленное урбанистами в качестве потенциального источника объяснения. На уровне повседневной интуиции все очевидно: есть хорошие и плохие города, есть города, в которых людям нравится жить, и города, в которых людям жить не нравится. Дальше эту интуицию нужно выразить в системе связанных и непротиворечивых концептов. Но здесь-то как раз и начинаются проблемы. Несмотря на популярность термина, он явно страдает недостатком содержания. Ю. Чурсина замечает в своей статье:

Понятие «качество городской среды» – одно из самых загадочных в современной урбанистике. Чем чаще оно используется в публичном дискурсе (анализ его упоминаний в СМИ по базе данных «Медиалогия» демонстрирует устойчивый рост с 2010 г.), тем меньше в нем остается собственно исследовательского содержания. Причиной стремительной пролиферации концепта [Батыгин 1986], по-видимому, является его, с одной стороны, интуитивная достоверность (любой горожанин согласится с тем, что обитаемое городское пространство может быть пригодно для комфортной жизни в большей или в меньшей степени), с другой – востребованность в качестве универсального общего знаменателя при принятии политических решений [Стратегия 2012] [Чурсина 2014: 142].

Анализируя распространенные модели мышления о городской среде, автор приходит к выводу:

В первом приближении концептуализация качества среды представляет собой ретрансляцию понятия качества жизни в сферу городских исследований; иными словами, качество среды – это качество жизни, атрибутированное населенному пункту. Такая концептуализация имеет ряд выраженных недостатков. Один из них состоит в том, что само понятие уже содержит в себе опережающее объяснение: нужно просто зафиксировать значимые эмпирические различия в качестве жизни горожан и сельских жителей и объяснить их тем, что одни – горожане, а другие – сельские жители [там же: 143].

Другие стратегии наполнения городской среды смыслом оказываются еще менее продуктивными. Нельзя просто свалить в одну кучу «набор феноменов, фактов и вещей», густо присыпав все это сверху «многообразием человеческого опыта»[21], – такой коллаж рассыпается при первой попытке операционализации.

В итоге Ю. Чурсиной все же удается найти «твердое ядро» городской среды. На материалах исследования «Евробарометр в России» она обнаруживает устойчивую связь между неразвитостью городской инфраструктуры и желанием жителей переехать в другой населенный пункт. Автор замечает:

Шаговая доступность объектов инфраструктуры выступает одним из важных аспектов комфортности среды проживания. Доступность определяется через два аспекта: наличие объектов инфраструктуры и их расположение. Многое определяется ландшафтом города – его площадью и пространственной организацией (насколько большие расстояния предполагают перемещение по городу, сколько времени это отнимает). Однако доступность инфраструктуры напрямую зависит от градостроительной политики. Администрация решает, сколько, где и каких заведений должно быть [там же: 154].

Вот, казалось бы, онтологическое ядро объяснительной модели: городская среда => миграционные установки. Но что в итоге осталось от городской среды? Две переменные:

а) наличие объектов инфраструктуры (школ, детских садов, магазинов, музеев, клубов, кафе и т. д.);

б) физическая (прежде всего шаговая) доступность этих объектов.

Мягко говоря, недостаточно для создания особой урбанистической онтологии. Поэтому городская среда в заключении исследования переопределяется на более сильном социологическом языке:

В этой статье мы попытались уйти от понимания города с точки зрения здравого смысла. Город – это не совокупность зданий, дорог, объектов инфраструктуры и людей, все это населяющих. Город – это пространство практик горожан… Городская среда – это пространство практических возможностей жизни в городе [там же: 162].

Парадигматический сдвиг произведен, но это транспозиция города в язык социологической теории практик, а не урбанистики. Для социолога практики – куда более прочное онтологическое основание объяснительной модели, чем городская среда. Сегодня – даже более прочное, чем сообщества.

Три стратегии ревитализации

Задача комментария, по существу, никогда не может быть выполнена до конца. И все-таки комментарий целиком обращен к загадочной, неясно выраженной части, скрывающейся в комментируемой речи.

М. Фуко

Если «городская среда» оказалась слишком размытой и неконсистентной концептуализацией, чтобы занять достойное место в списке первичных (объясняющих) факторов, то ситуация с «сообществом» – прямо противоположная. Оно так долго использовалось в качестве универсального объяснения, что со временем утратило свою силу. Значит ли это, что сообщество как понятие должно уйти, пополнив длинный ряд вымерших социологических концептов? Одна из возможных альтернатив – переосмысление сообщества, включение его в другую понятийную схему. Далее мы рассмотрим три стратегии такой ревитализации.

Точки сборки: «третьи места» Рэя Ольденбурга

Город Саванна, штат Джорджия, стал первым городом с регулярной планировкой в американских колониях британской короны. Заложивший его в 1733 году генерал Джеймс Оглторп заслужил славу посредственного военного, хитроумного дипломата, щедрого филантропа и человека прогрессивных взглядов. Он верил, что правильная городская планировка позволит создать новую форму человеческого общежития, основанного на взаимопомощи и поддержке. Широкие улицы Саванны изначально проектировались как пространства для совместных прогулок, а двадцать четыре тенистых сквера (по тем временам невиданное расточительство земельных ресурсов) – как места встреч и ведения переговоров. В конце Гражданской войны генерал Шерман, совершив свой знаменитый «марш к морю», захватил Саванну. Пораженный ее планировкой, разумностью устройства и мудростью градостроителей, Шерман отдал должное стараниям Оглторпа: Саванна оказалась единственным городом, уцелевшим после шермановского марша. Двадцать четыре тенистых сквера спасли ее от разрушения. Во всяком случае, такова версия истории, рассказанная Рэем Ольденбургом, автором трактата «Третье место: кафе, кофейни, книжные магазины, бары, салоны красоты и другие места „тусовок“ как фундамент сообщества» [Ольденбург 2014: 66][22].

Ольденбург – яростный защитник всех перечисленных в названии его книги «третьих мест» от пабов до парикмахерских. Классики чикагской школы видели в увеселительных заведениях притоны, разрушающие устойчивые социальные связи, современные критики чаще указывают на то, как в «третьих местах» воспроизводится классовая, гендерная и этническая сегрегация [Grazian 2009][23], но Рэй Ольденбург непреклонен: нет баров – нет сообществ.

Ход, который предлагает нам Ольденбург, предельно операционален: сообщества не являются фундаментом городской жизни. Напротив, это весьма хрупкие образования, сами нуждающиеся в фундаменте – конкретных физических местах, «точках сборки» локальной солидарности. Пабы, таверны и кофейни создают возможности для ее формирования. Вместо того, чтобы начинать с всегда-уже-существующих и несомненных-в-своей-явленности городских сообществ, мы должны проанализировать процессы их сборки, не отходя от кассы. Точнее, от барной стойки:

В компанейской атмосфере третьих мест люди получают возможность узнать друг друга, проникнуться приязнью, а впоследствии – заботиться друг о друге [там же: 25–26].

Кажется, это слишком оптимистический взгляд на природу человеческой социальности. Вряд ли автор полагает, что устойчивые социальные связи просто вырастают на «третьих местах» как грибы на трухлявом пне? Однако Ольденбург полагает именно так:

Количество, качество и доступность друзей зависит от того, где с ними можно встречаться, – это факт социальной жизни [там же: 115].

Данный тезис автор называет «друзья в комплекте»:

В результате регулярного общения в третьем месте человек становится другом практически сразу всей компании, которая там собирается [там же: 421].

И нет, Ольденбург не оговаривается в пылу полемики, идея «друзей в комплекте» проходит красной нитью практически через всю книгу:

Третьи места – это форма принадлежности, и дружат в них целыми компаниями. Среди тех, кто хранит верность третьему месту, завсегдатаи обычно являются друзьями. Исключения немногочисленны, ибо компания создает гармонию среди всех собравшихся во имя общения; кроме того, источники социального разделения «оставлены снаружи». Каждый является другом каждого, и требования к участию чрезвычайно скромные. Это означает, что у индивида, у которого есть третье место, есть и группа друзей, не ограниченная узостью личного выбора [там же: 119].

Ольденбург – явно не поклонник Томаса Гоббса[24].

Почему же в таком случае дружелюбные по своей природе и стремящиеся к «непринужденному общению в неформальной обстановке» горожане проявляют все меньше интереса к жизни локальных сообществ и не поддерживают устойчивых социальных связей [Putnam 2000]? На это Ольденбург отвечает словами старого советского анекдота: им просто негде. Современная градостроительная политика в США лишила их возможностей для проявления «естественной» солидарности:

Сильные ураганы и другие катаклизмы часто требуют собрания и мобилизации местных жителей для помощи друг другу. Но где? Не так давно после шествия урагана «Эндрю» по югу Флориды многие люди выбирались из-под развалин, чувствуя потребность увидеться с другими, чтобы узнать о степени разрушений и масштабах ущерба; узнать, что уже делается; как они могут помочь или получить помощь, – однако у большинства из них не было мест для собрания. Старательное зонирование лишило этих людей их «третьих мест»! [Ольденбург 2014: 22].

Ольденбург предлагает остроумное решение для концептуализации общественного пространства, о которой мы писали в предыдущей главе: «третьи места» проектируются как «гофмановские», но неизбежно эволюционируют в «арендтовские»; сообщество идет в комплекте с местом. Главное – правильное зонирование.

Есть старая урбанистическая легенда, иллюстрирующая тезис о первичности «точек сборки» сообщества по отношению к самому сообществу. При расселении нью-йоркских гетто в благоустроенные муниципальные новостройки возникла непредвиденная сложность: стремительный рост уровня преступности в новых районах. В гетто все за всеми «присматривали», плотность социальных связей заменяла механизмы формального контроля. При переезде эта механика оказалась разрушена. Проектировщики предложили оборудовать в подвалах новых домов бесплатные прачечные. Оставить там белье на время стирки нельзя: его тут же украдут. Поэтому жильцы были вынуждены стоять около стиральных машин, убивая время разговором. Так завязывались отношения с соседями, плотность социальных связей росла, а со временем упал и уровень преступности.

Эта легенда – равно как и концепция Ольденбурга – порождение Великого Нарратива Планировщиков [Бристоль 2014]: в правильных местах формируются правильные отношения. Кто знает, пощадил бы генерал Шерман Саванну, если бы генерал Оглторп запланировал в ней не двадцать четыре, а двадцать три тенистых сквера?

Стратегия Ольденбурга – это стратегия конкретизации и рефокусировки. Мы уже видели подобный ход в предыдущей главе: один из концептов первой орбиты – в данном случае место – наделяется привилегированным статусом и из ингредиента сообщества становится условием его возможности. «Точки сборки» – в отличие от самих сообществ – легко операционализируются: вместо абстрактного разговора о социальной морфологии мы начинаем говорить о пространственной организации конкретных публичных мест. Платой за спасение сообщества становится утрата им статуса первичной реальности.

Что любопытно, при такой рефокусировке Ольденбург пытается сохранить всю традиционную повестку дня и весь спектр тем, связанных с изучением локальных сообществ: эмоциональные связи, идентичность, доверие, солидарность etc. (Слово «дружба» и его производные в тексте встречаются восемьдесят пять раз.) Но теперь эти концепты атрибутируются не сообществу, а месту.

Трагедия в Твин-Лейкс и Великий Нарратив Планировщиков

Убийство Трейвона Мартина в феврале 2012 года произвело в американских медиа эффект разорвавшейся бомбы. Чернокожий подросток, шедший вечером через закрытый поселок Твин-Лейкс (Флорида), был в упор застрелен командиром добровольческой дружины Джорджем Циммерманом. Оправдательное решение суда вызвало массовые протесты и уличные беспорядки.

Телевизионные комментаторы, политические активисты и университетские профессора вступили в схватку за объяснение произошедшего, номинируя различные феномены – от расизма и виджилантизма до толстовок с капюшонами – в качестве «подлинной причины трагедии». Но для сторонников Великого Нарратива Планировщиков ответ был очевиден: всему виной книга Оскара Ньюмена «Защищенные пространства» [Newman 1972].

Лео Холлис пишет:

События, случившиеся в тот день, нельзя отделить от места, где они произошли. Дело вот в чем: не все места одинаковы, и это сильно влияет на наше поведение, маршруты передвижения и ощущение города. В 1973 году американский архитектор и градостроитель Оскар Ньюмен в книге «Защищенные пространства: люди и дизайн в опасном городе» изложил концепцию закрытого поселка. По его мнению, когда ваше поселение охраняется, у жителей усиливается чувство собственности или «территориальности»… Ньюмен утверждал: людям нужно защищенное пространство, в котором можно укрыться. Эта идея приобрела огромную популярность по всему миру, ведь она сулила безопасность, общность и избранность одновременно [Холлис 2015: 176].

Закрытые сообщества (gated communities) – излюбленная мишень левого урбанизма. Они представляют собой прямую противоположность «третьим местам» Ольденбурга. Но модель мышления здесь ровно та же: место формирует отношения. Если «точки сборки» создают условия для образования социальных связей, возникновения доверительных отношений и новых форм идентичности, то закрытые сообщества – это «контейнеры недоверия»:

Зачастую заборы строятся в ответ на рост преступности или из желания его предотвратить. И хоть они дают ощущение защищенности жителям, но в целом делают город более опасным и менее демократичным. Они создают психологические пространства, вызывающие тревогу у Джорджа Циммермана, который кроется в каждом из нас, а также отсекают поселок с его частными охранниками и частным управлением от города [там же: 177].

Отсюда поражающий своей прямотой вывод:

Если бы Трейвон Мартин шел по обычной улице, а не по закрытому поселку… Юноша остался бы жив [там же: 177].

Многое может быть сказано о теоретической и исследовательской несостоятельности Великого Нарратива Планировщиков, но одно несомненно: у него есть своя стратегия реабилитации концепта «сообщество». Проблема лишь в том, что теперь вместо сообществ нам предлагается изучать места их кристаллизации и распада. Ольденбург начинает свое исследование с цитаты из Макса Лернера:

В некоторых недавно опубликованных работах об американском обществе указывается, что ностальгию по маленькому городку не следует понимать как направленную на городок как таковой; скорее она представляет собой «поиск сообщества» (говоря словами Роберта Нисбета) – ностальгию по понятной и цельной жилой среде. Главный вопрос поэтому состоит не в том, можно ли возродить маленький городок со всеми его прежними преимуществами (ведь очевидно, что нет), а в том, сможет ли американская жизнь породить какой-то тип интегрированного сообщества ему на замену [Ольденбург 2014: 41].

Но в модели Ольденбурга мы не найдем ни концептуализации «интегрированного сообщества», ни ответа на вопрос о том, что же сегодня делает сообщество интегрированным. Только рассказы о «Великих Хороших Местах», где такие сообщества могли бы потенциально возникнуть.

Далее мы рассмотрим другую теоретическую стратегию спасения этого концепта, предложенную в теории социального капитала.

Г. Ганс и М. Грановеттер: сетевая архитектура сообщества

В конце 1950‐х годов Герберт Ганс, представитель последнего поколения Чикагской школы, провел серию исследований в бостонском пригороде Уэст-Энд.

Нас благожелательно приняли одни из наших соседей, которые стали нашими друзьями. В результате они часто приглашали нас на свои вечеринки и представили нас другим соседям, родственникам и друзьям… Со временем… другие жители Уэст-Энда… познакомили меня с родственниками и друзьями, хотя большинство из этих дружеских встреч, в которых я принимал участие, устраивались нашими первыми знакомыми и их окружением [Gans 1962: 340–341; цит. по Грановеттер 2009: 44].

Хотя самого Ганса больше интересовала локальная культура италоамериканского населения Уэст-Энда и его способность к политической самоорганизации, он оставил подробные описания того, как жители пригорода проводят свое время – кто к кому ходит в гости, как поддерживаются дружеские связи, сколько времени тратится на непринужденное общение. Это впоследствии позволило Марку Грановеттеру, автору эпохальной статьи «О силе слабых связей», перевести классическую идею сообщества на язык сетевого анализа.

Грановеттер пишет:

Рассмотрим двух произвольно взятых индивидов, назовем их А и B, – и множество S = C, D, E… состоящее из всех людей, которые имеют связи с одним из них или сразу с обоими. Мы можем соотнести диадические связи с более крупными структурами при помощи следующей гипотезы: чем сильнее связь между А и В, тем выше доля людей в множестве S, с которыми оба человека будут связаны, то есть будут иметь слабую либо сильную связь. Предполагается, что пересечение их дружеских кругов будет наименьшим, когда между ними нет связи; наибольшим, когда связь между ними сильная; средним, когда она слабая [Грановеттер 2009: 33].

Сильные связи – это связи дружеские; слабые предполагают приятельские отношения или простое знакомство. По сути, тезис Грановеттера означает следующее: если вы (индивид А) близко дружите с двумя людьми (индивидами B и C), то вероятность того, что два этих человека незнакомы друг с другом и в принципе не состоят ни в каких отношениях, стремится к нулю:

Чтобы выяснить последствия сделанного утверждения, я в дальнейшем усилю его и буду исходить из того, что такая триада не встречается никогда, то есть если две другие связи являются сильными, связь В – С существует всегда (не имеет значения, слабая она или сильная) [там же: 33].

Что из этого следует? Как минимум то, что теперь мы можем картографировать пространство социальных связей в городе как пространство сетевое. Сообщества – суть сети слабых и сильных связей. Это означает, что каждый индивид занимает положение одновременно в двух пространствах: в физическом (где он локализован как тело) и в сетевом (где он является узлом сети отношений с другими индивидами). Но вернемся к несуществующей триаде Грановеттера:

Значимость отсутствия этой триады в жизни может быть продемонстрирована при помощи понятия «мост»; под «мостом» понимается ребро в сети, которое обеспечивает единственный путь между двумя точками [Harary, Norman, Cartwright 1965: 198]. Поскольку в целом у каждого человека огромное множество контактов, то «мост» между А и В обеспечивает единственный путь, по которому проходит информация или распространяется влияние от любого контакта индивида А к любому контакту индивида В, а следовательно, от любого человека, опосредованно связанного с А, к любому человеку, опосредованно связанному с В [Грановеттер 2009: 35].

Теперь сетевая архитектура сообщества выглядит примерно так, как это изображено на схеме ниже (пунктирные линии – слабые связи, сплошные – сильные). Далеко не всякая слабая связь является «мостом. На схеме ниже это связи «А – В» и «E – I».

Схема 10. Структура сообщества

Чем же был Уэст-Энд с точки зрения сетевого анализа? Грановеттер пишет:

Для начала представьте себе некое сообщество, которое полностью поделено на клики, причем так, что каждый человек связан со всеми членами своей клики и не связан ни с кем за ее пределами… Предположим теперь, что все связи в Уэст-Энде были либо сильными, либо отсутствующими… Тогда все друзья любого человека сами оказались бы друзьями, а все их друзья также вошли бы в число друзей субъекта. Если каждый человек не соединен сильной связью со всеми остальными членами сообщества, то структура сети действительно будет распадаться на изолированные клики, как и предполагалось выше. (На математическом языке Дэвиса это означает, что общая сеть кластеризуема (clusterable), то есть может быть однозначным образом разделена на кластеры [Davis 1967: 186].) А поскольку маловероятно, чтобы кому-то удавалось поддерживать больше, чем несколько десятков сильных связей, результат должен быть именно таким [там же: 43–44].

Когда в начале 1960‐х годов бостонская мэрия приняла план городского обновления – который в итоге привел к разрушению и расселению «уэст-эндских трущоб», – жителям пригорода не удалось мобилизоваться для масштабного противостояния властям. Ганс увидел причину этого в слабости политической культуры рабочего класса. Грановеттер же предложил иное – сетевое – объяснение:

Ганс утверждает, что «общение (sociability) представляет собой рутинизированные встречи относительно неизменной и однородной по составу группы, включающей членов семьи и друзей, организуемые несколько раз в неделю». Некоторые «участвуют в неформальных кликах и клубах, состоящих из людей, не приходящихся друг другу родственниками… Но их численность, а также количество времени, уделяемого этим группам, таковы, что они гораздо менее важны, чем семейные круги» [Gans 1962: 74, 80]. Более того, в Уэст-Энде не функционировали два типичных источника образования слабых связей – формальные организации и рабочая среда: уровень членства в организациях был практически равен нулю [там же: 104–107], и лишь немногие работали в пределах своего района, так что сформированные на работе связи не играли роли в этом сообществе [там же: 122]… Отсюда, видимо, следует: для того, чтобы в сообществе было много слабых связей-мостов, должно существовать несколько разных способов или контекстов, в которых люди могут их сформировать (курсив мой. – В. В.). Поучителен случай Чарльзтауна [соседнего пригорода], когда все в том же Бостоне сообщество представителей рабочего класса успешно объединилось для борьбы с тем же планом обновления города, против которого жители Уэст-Энда оказались бессильны: в отличие от Уэст-Энда, в Чарльзтауне кипела бурная организационная жизнь, и большинство проживавших там мужчин работали в пределах данной территории [Keyes 1969] [Грановеттер 2009: 44–45].

Видимо, из‐за названия статьи исследовательский посыл Грановеттера получил неверное истолкование. Слабые связи не лучше и не сильнее сильных. Дело не в самих связях, а в их конфигурации; речь идет о силе и ценности «локальных мостов». Именно наличие «мостов» определяет способность сообщества к солидаризации. Свою собственную заслугу Грановеттер видит в создании такой теоретической рамки,

при помощи которой можно предсказывать, как разные сообщества будут отличаться друг от друга по своей способности действовать для достижения общих целей. Начиная такое исследование, возможно, имеет смысл руководствоваться следующим принципом: чем больше «локальных мостов» (в расчете на одного человека) существует в сообществе и чем выше их степень, тем более сплоченным оказывается данное сообщество и тем выше его способность действовать сообща. Таким образом, изучение происхождения и природы (например, силы и содержания) таких связей-«мостов» позволит по-новому взглянуть на социальную динамику сообщества [там же: 45].

Изящным теоретическим ходом Грановеттер вернул смысл понятию сообщества, сделав для современных community studies больше, чем десятки ностальгирующих урбанистов, работающих в жанре «тоски по утраченной солидарности». Его модель ценна в трех отношениях. Во-первых, она операциональна: простое упоминание исследований, в которых использовались элементы его концептуализации, заняло бы несколько страниц[25]. Во-вторых, она создает возможности новых концептуальных «подсоединений». Так же, как и Ольденбург, Грановеттер десубстанциализирует сообщество – это больше не «вещь среди вещей» со своими собственными нормами, правилами и практиками, – но делает он это принципиально иначе. Ольденбург переносит сообщество в потенциальный план – оно может и должно возникнуть в качестве эффекта правильного городского планирования. Грановеттер же показывает сообщество как изменчивую топологическую конфигурацию сильных и слабых связей между индивидами. В-третьих, модель Грановеттера открывает новые перспективы проблематизации. В частности, позволяет заново поставить вопрос об отношении связей и действий.

На первый взгляд, объяснительная схема Грановеттера выглядит следующим образом: люди оказываются в локальных контекстах, где, участвуя в практиках солидаризации, формируют и поддерживают определенную конфигурацию связей. Затем эта топология социальных отношений становится предпосылкой солидарного коллективного (в определенном смысле – политического) действия. Действия создают отношения, отношения делают возможными действия. Образование «мостов» само становится мостом между рутинными практиками и политическими выступлениями:

«чувство сообщества» (sense of community) … активизируется на встречах и собраниях. Возможно, наиболее важным последствием таких встреч является поддержание слабых связей [Грановеттер 2009: 43].

Но на следующем этапе Грановеттер выносит все эти многочисленные локальные практики и события солидаризации за скобки. Его интересует исключительно конфигурация связей, которые теперь выступают в качестве независимой переменной (тогда как политическая мобилизация остается зависимой). В следующей главе – на примере поисков потерявшегося в Корсторфайне кота – мы увидим прямо противоположное решение этой теоретической дилеммы, предложенное исследователями-этнометодологами.

А пока рассмотрим третью стратегию ревитализации сообщества.

Сообщество судьбы: возвращение забытого концепта

Свет мигает каждый раз, когда бомба задевает кабель. Набившиеся в бомбоубежище люди стоят, затаив дыхание. Основной удар, судя по всему, пришелся по юго-западной части города. Города, в который я приехал учиться и в котором провел большую часть своей сознательной жизни. Города, с которым я связал свою судьбу. Города, которого больше нет. Мы переговариваемся вполголоса, обсуждая, куда падают бомбы, увидим ли мы снова своих соседей и друзей, какие здания уцелеют, успеют ли добровольческие дружины погасить городские пожары. По радио постоянно говорят о немецком народе как сообществе судьбы, но на эти разговоры уже никто не обращает внимания. Пространством общей судьбы для нас, запертых в душном бункере, стал наш распадающийся на части город. Еще никогда я не чувствовал такой связи с этими людьми, зданиями, площадями и улицами.

Из дневниковых записей (1944–1945), автор неизвестен

Классическое представление о сообществе в городских исследованиях вобрало в себя три интуиции, концептуально зафиксированные в трех разных языках описания. Это идея сообщества как исходной примордиальной общности (Gemeinschaft) у Фердинанда Тённиса [Тённис 2002b]. Это антропологическая интуиция сообщества как племени, обладающего собственной морфологией, космогонией, ритуалами, верованиями и практиками солидаризации [Мосс, Дюркгейм 2011; Дуглас 2000]. И это идея локального сообщества как соседства у представителей двух первых поколений Чикагской школы [Park, Burgess, McKenzie 1925]. Соединение трех этих интуиций в городских исследованиях привело в конечном счете к рождению идола сообщества – субстанциализации и овеществлению социальных единиц города. Но для самих классиков нашей дисциплины сообщества еще не были непроблематичными, самозаконными и суверенными единствами. Этому концепту требовались обоснование и основание. Любопытна история одной из таких теоретических опор – идеи судьбы.

В 1873 году Фердинанд Тённис, еще будучи студентом, нашел в библиотеке своей старой школы в городе Хусуме недавно изданную работу Ницше «Рождение трагедии из духа музыки». «Тённис был очарован и поражен», – пишет Гарри Либерсон, автор блестящего исследования «Судьба и утопия в немецкой социологии (1870–1923)» [Liebersohn 1988]. Греческая интуиция судьбы и трагедии в ее ницшевском переосмыслении благодаря Тённису стала частью социологической теории. Дальнейшая история, рассказанная Либерсоном, включает в себя романтические чувства Тённиса к Лу Саломе, попытки достучаться до Ницше, разочарование в его философии и многое другое, но главное – прочный альянс судьбы и сообщества, которое начинает мыслиться в зарождающемся языке социологии как сообщество судьбы, или судьбическая общность (Schicksalsgemeinschaft).

С самого своего рождения концептуализация судьбической общности оказывается на стыке двух линий теоретического напряжения. Первая – напряжение между fate и destiny. Судьба как destiny предполагает предопределенность и предзаданность событий человеческой жизни. Она являет себя в мрачных пророчествах и предсказаниях. Это интуиция детерминированности событийной связи. Судьба как fate, напротив, отсылает к выбору судьбы и к возможности связать свою судьбу с чем-то иным – городом, человеком, профессией, сообществом. Связь событий не предопределена, но и не случайна – каждый следующий выбор до некоторой степени детерминирован всей совокупностью предыдущих выборов. Это интуиция контингентности. Этимологический анализ латинского концепта fatum может указать на происхождение данной линии напряжения [Бенвенист 1995: 321–323].

Вторая линия фронта проходит между двумя способами мыслить отношения судьбы и сообщества. Если мы – вслед за Тённисом – отдаем предпочтение сообществу, то Schicksalsgemeischaft становится тем самым примордиальным коллективом, который только и делает возможной судьбу индивида. Мы рождены в определенных исторических обстоятельствах, мы принадлежим своей семье и своему поколению, мы всегда уже являемся частью некоторого социального целого. Мы не выбираем тех, с кем параллельно стареем, и тех, кто уйдет раньше нас. Сообщество – первично, судьба – производна. Связь между событиями вашей жизни появляется благодаря вашей связи с другими людьми. Судьба оказывается экзистенциальной подпоркой и одновременно деривативом социального единства. Противоположное решение предполагает акцент именно на Schicksal. Судьба – это нить, на которую вы нанизываете события своей жизни. То, что Георг Зиммель называет «жизненными интенциями», образует последовательность неслучайных событий. Если моя жизнь последние пятнадцать лет представляет собой постоянную череду перелетов, то гибель в авиакатастрофе не будет в полном смысле слова случайной (и, следовательно, не будет в классическом определении гибелью). Событийная связь делает возможной связь социальную [Вахштайн 2019].

Две этих линии напряжения образуют пространство возможных концептуализаций сообщества судьбы. Интуиция судьбы как destiny чаще предполагает выбор тённисовского решения (сообщество первично). Интуиция судьбы как fate тяготеет ко второму решению (сообщество производно). По изложенным выше причинам нас будет интересовать именно вторая концептуальная сцепка, предложенная, в частности, Георгом Зиммелем.

Собственно, Зиммель – автор одной из самых внятных концептуализаций судьбы как основания сообщества. Событийная логика жизни – тот доминирующий экзистенциальный стиль, который придает событиям индивидуальной биографии внутреннее единство. Ключевая характеристика этой логики – интенциональность. По ту сторону интенциональных событий вашей жизни лежат иные события – случайные или каузально связанные. Что находится на стыке жизненной интенции и каузальности «внешних» событий? Именно здесь у Зиммеля появляется категория судьбы:

Можно говорить о пороге судьбы, о количестве значительных событий, начиная с которого они благоприятствуют или препятствуют идее нашей жизни. Встреча со знакомым на улице остается в сфере случайности, даже в том случае, если мы собирались ему написать и случайность становится вследствие этого «удивительной», т. е. получает оттенок осмысленности. Однако это все-таки переходит в случайность, не вступая в связь с окончательной определенностью жизни. Но если эта встреча в результате связанных с ней последствий становится отправным пунктом глубоких изменений жизни, она называется в обычном словоупотреблении велением судьбы и рассматривается как совершенно новая категория: теперь чисто периферическое событие по своей позитивной или негативной телеологии принадлежит единству и смыслу индивидуальной жизни, интегрируя их. Там, где мы говорим о чисто внутренней судьбе, само «Я» соответственно разделилось на субъект и объект. Подобно тому, как мы для себя – объект познания, мы для себя и объект переживания. Как только наше чувствование, мышление, воление подводится для нас под категорию «события», наша текущая, субъективная, центральная жизнь ощущает это как воздействие содержаний внешнего мира; мы называем это воздействие в пределах замкнутого объема всей нашей личности судьбой [Зиммель 1996: 95].

Таким образом, судьба – это оператор селекции. То есть то, что отбирает «внешние», объективные, каузальным образом связанные события, размещенные в историческом времени, и делает их событиями вашей жизни, переносит их в иную, интенциональную, темпоральность. Поэтому солдат не может умереть на «чужой войне». К моменту смерти это уже «его» война. Самоубийство Жиля Делеза – продолжение логики его письма. Гибель солдата – продолжение его образа жизни.

Чем в таком случае оказывается сообщество? Узлом, переплетением событийных цепочек. Мы пересекаем свои биографии друг с другом, разделяя события коллективной жизни, но это именно сплетение, а не сама нить. Вернемся на минуту к эпиграфу – в нем концепт судьбы повторяется трижды. Как отсылка к совершенному в прошлом экзистенциальному выбору (переехал = связал свою судьбу), как элемент государственной пропаганды (сообщество судьбы немецкого народа) и как указание на коллективную судьбу горожан (пространство общей судьбы). Первое и третье упоминания весьма точно выражают зиммелевскую интуицию судьбы, показывая, что нового она дает исследователям города. Город как пространство судьбической общности, как узел событийных связей, как экзистенциальное единство. Понятое таким образом городское сообщество уже не основывается на солидарности, доверии и взаимном признании. Это принципиально иной способ мыслить город, сообщество и идентичность.

Приведем пример. С 1914 года в период массовой мобилизации добровольцев в британской армии использовался территориальный принцип формирования военных подразделений. Командование решило опереться на уже существующие сообщества – локальные и профессиональные. Так называемые приятельские батальоны состояли из людей, выросших по соседству, с детства знакомых друг с другом, связанных узами дружбы и общим желанием отправиться на фронт. Неудивительно, что плохо обученные британские добровольцы понесли огромные потери; за один день битвы на Сомме только городской батальон Шеффилда потерял 495 человек убитыми и ранеными [Simkins 1994: 242]. Однако основной причиной отказа от территориального принципа формирования военных подразделений для британского командования стали даже не сами потери, а то влияние, которое они оказали на гражданское население. В течение недели почти половина семей Шеффилда получила похоронки. Жизнь в городе замерла. Индивидуальный траур многократно усиливался дюркгеймовским эффектом коллективной травмы. Возникло сообщество судьбы, формировавшее новую городскую идентичность. Именно в этот момент Шеффилд стал городом.

Судьба самого понятия судьбы в социальной теории оказалась трагичной. В 1907 году австрийский социалист Отто Бауэр пишет работу, посвященную связи национального и классового вопроса [Бауэр 2015]. В ней он пытается использовать понятие сообщества судьбы для концептуализации нации. Спустя двадцать лет о «судьбической общности немецкого народа» заговорят теоретики уже совсем иного толка. Благодаря Хансу Фрайеру этот концепт сыграет одну из главных ролей в обосновании «революции справа» [Фрайер 2008] и очень быстро превратится в расхожее клише нацистской пропаганды [Gregor 2000]. Отчасти из‐за такой апроприации понятие судьбической общности будет скомпрометировано и надолго забыто в послевоенной социологии. Ханна Арендт, посвятившая диссертацию толкованию августиновского противопоставления двух градов – понятых ею как сообщество судьбы и сообщество веры [Arendt 1996], – почти не возвращается к идее Schicksalsgemeinschaft [Ямпольский 2004; Дуденкова 2015]. Ирвинг Гофман лишь вскользь упоминает этот концепт в своей теории тотальных институтов [Goffman 1961: 56]. В относительно недавней работе Деланти, где прослеживается история понятия сообщества, сообщество судьбы также упоминается, но лишь в качестве вспомогательного концепта [Delanty 2003]. Вплоть до конца ХХ века на нем лежит печать damnatio memoriae – проклятия памяти[26].

Однако в XXI веке все меняется. Недавно Питер Бэр создал группу исследователей сообществ судьбы. Его собственные работы посвящены анализу «пересборки» городской жизни Гонконга в период эпидемии атипичной пневмонии [Baehr 2005; Baehr 2008]. Дина Окамото возвращает этот концепт в анализ иммигрантских городских сообществ [Okamoto 2003]. Кажется неслучайным то, что именно исследователи города пытаются сегодня реабилитировать интуицию Schicksalsgemeinschaft. Говорим ли мы о «судьбографии» иммигрантских гетто или о коллективной мобилизации людей, ставших заложниками пораженного эпидемией города (вспомним «Чуму» Альбера Камю), мы обнаруживаем в разрывах городской повседневности экзистенциальные основания городской жизни.

У трех описанных выше теоретических стратегий есть лишь одна общая черта. Все они пытаются проблематизировать сообщество, вывести его из региона первичных реальностей, лишить несомненного онтологического статуса. Из универсальной и всеобъясняющей «причины» города оно вновь должно стать объясняемым, хрупким и ненадежным его элементом, нуждающимся в новых теоретических ресурсах. Современная философия, где тема сообщества опять оказалась на передовой, предложит нам несколько десятков других стратегий ревитализации этого концепта. Возможно, в обозримом будущем исследователи города сумеют импортировать новые философские интуиции в свою область.

Универсальные отмычки

Слово должно сообщать нечто (помимо себя самого).

В. Беньямин

Итак, почему все же на определенном этапе становления социологического языка описания понятие «сообщество» из вполне операционального концепта превращается в клише, код, идол? Я позволю себе сформулировать гипотезу, нуждающуюся в дополнительной проработке, а потому пока не претендующую на научную обоснованность. Концепт сообщества девальвировался как элемент теоретического языка описаний, но сохранился а) как элемент языка самоописаний социологии и б) как элемент самоописаний нашего объекта.

Наибольшим потенциалом распредмечивания обладают понятия, чаще остальных используемые в самоописаниях [Луман 2009]. В конечном итоге сообщество – это не просто ключевой концепт социологического мышления. Это способ, которым социологи мыслят самих себя и науку в целом. Модель «наука как совокупность сообществ» оперирует двумя проверенными временем метафорами: республика ученых и незримый колледж. (Интересно было бы проверить на данном типе сообществ гипотезу о резидентальной стратификации.) Не вдаваясь в генеалогию этих метафор – которая может увести нас в историю Лондонского королевского общества, символику розенкрейцерства и современные версии «заговора ученых», – подведем промежуточный итог. Представление о науке как о чем-то, производимом сообществом ученых – связанных общими ценностями (или на худой конец практиками), имеющим внятную стратификацию и предрасположенным действовать солидарным образом для защиты «своих» от «чужих» [Шефф 1999], – сегодня радикальным образом расходится не только с интуициями изучаемого объекта, но и с изменившейся аксиоматикой социологии. Тем более удивительно, что дисциплина, отказавшаяся – в своей теоретической части – от субстанциального определения сообщества в категориях внутреннего/внешнего», своего/чужого, сохраняет его для квазирефлексивных самоописаний.

Вторая причина состоит в том, что некоторые социологические концепты оказываются весьма удобными «универсальными отмычками» для языка здравого смысла и иных смежных языков. Они коррелятивны метафорике самоописаний нашего объекта, с которым – увы – мы не можем не коммуницировать.

Автор этих строк в качестве консультанта принимал участие в ряде девелоперских начинаний: от застройки бывшего Тушинского аэродрома в Москве до разработки концепции Библиотеки президента в Астане и Ельцинского центра в Екатеринбурге. Как правило, на установочной встрече за столом лицом к лицу оказываются носители совершенно различных логик и метафор: девелоперы, управленцы, маркетологи, строители, архитекторы, инвесторы. То, будут ли всерьез восприняты слова консультанта, непосредственно зависит от его способности сформировать некоторую очевидность и от способа трансляции этой очевидности. У опытных консультантов всегда есть в запасе несколько клише, которые помогают решить обе эти задачи. Одно из них звучит так: «Мы проектируем не пространство и не здания. Мы проектируем сообщество».

Магию слова «сообщество» – его способность консолидировать обсуждение и направлять его в нужное консультанту русло – не стоит переоценивать: это всего лишь ставка в предстоящей игре. Но и отрицать ее не имеет смысла. Благо, консалтинг (в отличие от научного исследования) не предполагает парадигматического сдвига, рефлексивного разрыва с конкретной центрированной на объекте практикой, а потому критерии работы концепта здесь куда яснее.

Таким образом, концепт-отмычка – это туннель, нелегально соединяющий мир здравого смысла и мир науки; в данном случае – социологизм исследователя и социологизм компетентного обывателя. Без таких контрабандистских туннелей фраза «Город – это люди и их отношения» показалась бы вам сейчас столь же абсурдной, как фраза «Города состоят из слов». Впрочем, туннели эти – с двусторонним движением, и не всегда понятно: это ученый подобрал ключ к логике обывателя или здравый смысл обывателя выдал себя за научную аксиому.

В следующей главе мы посмотрим, как работает другой концепт-отмычка – уже неоднократно упомянутая выше «социальная практика».

Глава 3. Городские практики и утопическое воображение

В отличие от понятия сообщества, социальная практика не прошла столь долгого и бесславного пути девальвации. Это по-прежнему сильный и работающий концепт социологии повседневности. Но лишь до тех пор, пока он остается в границах своего ареала обитания. Появление социальной практики на горизонте социологии города (и ряда других смежных дисциплин) означает, что уже прорыт новый контрабандистский туннель между социальной теорией и здравым смыслом. И теперь мы принимаем как само собой разумеющееся, что «Города – это не совокупность зданий, людей и машин, а множество упорядоченных в пространстве и времени человеческих практик». Ведь город – это, прежде всего, повседневный город, т. е. город, состоящий из рутинных, привычных, нерефлексивных рабочих операций. В этих полусознательных действиях собирается городская повседневность, в ней производятся и воспроизводятся смыслы городской жизни, локальные идентичности, практическое знание места, социальные отношения и десятки иных эфемерных сущностей, которые микросоциологи с успехом выдают за непосредственно наблюдаемые феномены.

«Город – это то, что вы делаете каждый день незаметно для самих себя».

Город in situ, или Добро пожаловать в Этномето-сити!

При приближении к прифронтовой зоне складывается впечатление, что за линией фронта местность каким-то образом заканчивается; ландшафт оказывается ограниченным. Местность предстает перед нами как имеющая «впереди» конец, за которым следует «ничто».

К. Левин

В отличие от Бурдьёполиса и Гидденсграда, Этномето-сити – плоский, но очень мобильный город. В нем практически отсутствует рельеф: социальное пространство не нависает над пространством физическим, социальные практики и отношения не отбрасывают свою зловещую тень на городской ландшафт. Нет ни возвышающейся над повседневной рутиной универсальной рациональности, ни скрытых под городской поверхностью коллективных интересов. Этномето-сити – город, построенный исследователями-этнометодологами – не находится в пространстве, он в нем происходит.

Эрик Ливингстон пишет:

Некоторое время назад, задолго до «золотой лихорадки» тотальной видеосъемки, один социолог в Нью-Йорке заинтересовался изучением потока пешеходов. С этой целью он поместил камеру на крышу здания и заснял, как люди переходят регулируемый перекресток на Манхэттене. На пленке было видно, что два потока пешеходов сначала скучивались на противоположных углах перекрестка, а затем каким-то образом умудрялись проинтерпретировать действия друг друга так, чтобы перейти дорогу. Аргумент социолога, обоснованный замедленным и покадровым воспроизведением записи, был таков: пешеходы организуются в «клинья» и идут «фронтами» за «ведущими». Подобная организация тел позволяет плотным формированиям пешеходов проходить друг через друга [Livingston 1987: 21].

Увиденное социологом более всего напоминало сцену танкового сражения.

Схема 11. Переход дороги как танковое сражение (иллюстрация Э. Ливингстона)

Но этнометодолога Ливингстона (в отличие от анонимного социолога) не устраивает такой способ наблюдения и аргументации. Ведь люди не просто переходят дорогу. Они представляют собой организованную когорту исполнителей, вовлеченных в «локальную организацию совместного перехода дороги», и именно поэтому мы можем наблюдать «зримые структуры описуемых действий». А значит,

чтобы понять, как пешеходам удается совершить переход, мы должны метафорически спустить камеру на уровень глаза. Когда первый пешеход выходит «на поле», его внимание сфокусировано на других пешеходах, переходящих дорогу в противоположном направлении. Когда движение вражеской армии и ее лидеров становится понятным, наш «скаут» прокладывает маршрут, ориентируясь на таких же, как он, «впередиидущих» (но с противоположной стороны) [там же: 22].

Именно благодаря подобной технике «маршрутизации» – а также в силу негласного правила, по которому пристраивающиеся сзади за «фронтранером» образуют клин, не позволяющий вражеской армии сомкнуться за спиной лидера, – становится возможен переход дороги как коллективно производимый наблюдаемый практический феномен городской жизни in situ.

Пассажирам московского (и не только) метро хорошо известен ливингстоновский феномен «клинообразования». Хотя двери вагона легко позволяют выйти из него одновременно двум людям, происходит такое редко. Теоретик рационального выбора или специалист по исследованию стратегических взаимодействий мечтает о том, что когда-нибудь выход из вагона метро будет выглядеть вот так:

Схема 12. Выход из вагона как кооперативное взаимодействие

Толика организации, дисциплины и рациональности – рассуждает такой исследователь, – привнесенная в повседневную жизнь города, позволит ускорить выход из вагона, сократит время ожидания на несколько секунд, предотвратит массу локальных стычек и вообще повысит отдачу от используемых транспортных ресурсов.

Но пока процесс выхода из вагона московского метро в час пик куда ближе тому, что описывает Эрик Ливингстон:

Схема 13. Выход из вагона как повседневная практика

Покидающие вагон выходят асимметричными парами, но затем вынужденно перестраиваются в одиночную шеренгу. Если они сделают это слишком рано (до прохождения двери вагона), один из двух вражеских «скаутов» скользнет внутрь и пробьет брешь в рядах выходящих, организовав двустороннее движение.

Различие между ситуациями на двух схемах – это различие между двумя типами рациональности: рефлексивной, теоретической, абстрактной формальной рациональностью экономиста, планировщика или математика и повседневной, телесной практической рациональностью пассажира метро. Исследователи-этнометодологи всецело на стороне повседневных практик: очистить от них наблюдаемый феномен, чтобы лучше разглядеть, на чем держится социальный порядок, говорит отец-основатель этнометодологии Гарольд Гарфинкель, все равно что убрать стены, дабы посмотреть, на чем держится крыша [Гарфинкель 2003: 17]. К ключевому для теории практик различению формальной и практической рациональности мы уже обращались в первой главе и еще не раз вернемся. Пока посмотрим, чего добивается от своих коллег-социологов этнометодолог Ливингстон.

В ходе разворачивающегося процесса пересечения перекрестка пешеходы выстраивают интерфейс между двумя встречными волнами. Этот интерфейс, как он видится и производится самими пешеходами, серьезно отличается от того, что появляется в записи социолога [Livingston 1987: 23].

Взгляд социолога, установившего камеру на крыше манхэттенского здания, – взгляд сверху. Он позволяет аналитику занять отстраненную дистанцию и разобрать поток пешеходов на геометрически правильные «клинья», «фронты» и «шеренги», но не понять происходящее, как разворачивающуюся здесь и сейчас коллективную работу по производству важнейшего социального факта городской жизни – перехода дороги.

Что может дать исследователю этнометодологическая реконцептуализация города?

Прививка этнометодологии к городским исследованиям

Эти самостоятельные и независимые люди формируют группу постольку, поскольку все вместе стоят на одном и том же тротуаре… постольку, поскольку они группируются вокруг одной и той же автобусной остановки.

Ж.-П. Сартр

Этнометодология – наиболее радикальная и последовательная из многочисленных теорий практик [Волков, Хархордин 2008]. Само возникновение этнометодологического проекта тесно связано с тенденциями развития послевоенной социальной теории. Интуиция общества как трансцендентного, всепроникающего и универсального морального закона (апогей которой – расцвет структурного функционализма) в 50‐х годах ХХ века еще не подлежала тотальному пересмотру, но уже и не казалась само собой разумеющейся. На первом этапе ей противопоставляются концептуализации социального целого, в котором общественный порядок не является порядком sui generis, а конституируется, достигается, осуществляется, продуцируется в некоторых конкретных обстоятельствах социальной жизни. Но каковы те правила, по которым производится общество-вокруг-нас? И где источник этих правил? На чем основывается нормативный социальный порядок, если он не служит основанием самому себе? Последний вопрос, по сути, является модифицированной версией классического вопроса «Как возможно общество?» [Зиммель 1994]. Менее чем через полстолетия после своей успешной институционализации именно в качестве науки об обществе социология снова оказывается перед необходимостью решения гоббсовой проблемы, задаваясь вопросом о возможности социального порядка и проблематизируя тем самым свои собственные основания [Корбут 2013].

Для того чтобы социальное стало проблемой, нужно было, чтобы оно перестало быть аксиомой. Предметом исследования является лишь то, что не лежит в тени дотеоретических допущений. Чтобы Гоббс смог проблематизировать солидарное сосуществование людей, предположив наличие некоторого дообщественного и досоциального состояния, должна была ослабеть аристотелевская традиция мышления о социальности. В этой традиции человек есть «общественное животное», а солидарность индивидов врожденна, т. е. возводима к априорно присущей им человеческой природе. Так же и Альфред Шюц получает возможность проблематизировать общество, по мере того как теряет убедительность предложенная Э. Дюркгеймом логика мышления, в которой социальный порядок самодостаточен и может быть объяснен фактами социального же порядка. Гоббс, отказываясь от аристотелевской идеи априорной социальности, обращается к идее здравого разума (recto ratio), Шюц, заявляя о конституируемой природе социальности, обращается к повседневному миру здравого смысла. Впрочем, здесь нас интересует не сомнительное сходство двух этих концептов, а неожиданно повторяющийся сюжет обнаружения «социального как производного и достигаемого».

Идея производства социального порядка в локальных обстоятельствах повседневного взаимодействия сама по себе не очевидна. Ее делают очевидной (как одну из возможных конструируемых очевидностей) работы А. Шюца и тех, кто воспринял теоретическую логику его социологии повседневности. Благодаря этой новой созданной феноменологами очевидности Гарольд Гарфинкель и получает возможность постулировать непреходящую ценность повседневного мира для социологического исследования. Он пишет:

Знакомый мир здравого смысла, мир повседневной жизни, является предметом непреходящего интереса для любой дисциплины – и гуманитарной, и естественнонаучной. В общественных же науках и в особенности в социологии он, по сути, составляет основной предмет изучения. Он определяет саму проблематику социологии, входит в самое природу социологического отношения к действительности и странным образом охраняет свой суверенитет от претензий социологов на адекватное его объяснение [Гарфинкель 2002: 41].

Претензию на адекватное объяснение (точнее, описание) и выражает гарфинкелевская этнометодология, как проект исследования обыденных, рутинных, «естественно организованных» действий, конституирующих социальный порядок. Отсюда определение этнометодологии, предложенное соратником Гарфинкеля Э. Ливингстоном: «Этнометодология – это исследование производства социального порядка» [Livingston 1987: 12].

В каком отношении находятся этнометодология, естественным образом организованные повседневные действия и социальный порядок? Ливингстон пишет:

Этнометодологи исследуют практические действия и практические обоснования как деятельную работу по производству социального порядка. Большая часть моего исследования посвящена изучению конкретных упорядоченностей повседневного общества, я покажу, как эти упорядоченности и их доступные описанию свойства производятся на месте, in situ, некоей локальной когортой исполнителей. Центральным вопросом этнометодологической исследовательской программы является вопрос: что представляют собой наблюдаемые упорядоченности практических действий? [там же: 15].

И в то же время:

…аналитик сам безнадежно и непоправимо вовлечен в производство социального порядка; аналитик – это практический аналитик своих собственных практических действий [там же: 13].

Таким образом, отношения в обозначенном выше треугольнике «этнометодология – практические действия – социальный порядок» приобретают рекурсивный характер. Этнометодология есть исследование упорядоченных практических действий, производящих социальный порядок. Этнометодология есть производство социального порядка посредством упорядоченных практических действий. Этнометодология есть производство социального порядка посредством исследования упорядоченных практических действий упорядоченными практическими действиями. Здесь отношение «исследование/производство» так же рекурсивно как отношение «практические действия / социальный порядок».

Впрочем, проблема рекурсивности отношений потребует от нас более детального изучения; пока же зафиксируем: этнометодология возникает как результат развития послевоенной социологии, изначально в ней находит свое отражение основная интенция феноменологической традиции – проблематизация социального порядка и поиск его оснований в повседневном мире.

Такова историко-социологическая версия рождения этнометодологии. Это версия, идущая от истории идей, от описания интеллектуального контекста, от размещения исследуемого проекта в некоторой «традиции», «направлении», «программе», «аксиоматике». Это версия рождения этнометодологии как идеи среди других идей.

Собственная, этнометодологическая, версия появления этнометодологии выглядит принципиально иначе. Э. Ливингстон пишет:

В 1954 году юридический факультет Чикагского университета профинансировал изучение механизмов вынесения вердикта присяжными. Среди социологов, принимавших участие в исследовании, был Гарольд Гарфинкель. В ходе проекта в комнате присяжных исследователи установили микрофоны, так что все обсуждение записывалось. Для социологов главным в этом исследовании был вопрос: «Каким образом присяжные выносят свои решения?» <…> Так Гарфинкель наткнулся на новую проблемную область – область вездесущих и абсолютно неисследованных феноменов. В работах о том, как «должны» выноситься вердикты, или – несмотря на явное расхождение между теорией и наблюдаемыми практиками – как эти решения «на самом деле» выносятся, не было недостатка. Тем не менее присяжные использовали свои собственные методы. Эти методы были просто применяемыми методами; не «высоконаучными» методами, а обыденными, знакомыми, прозаичными методами и, по большей части, методами повседневного общения и обывательского теоретизирования. Сходным образом методы, применяемые социологами, – не декларируемые «научные» методы, а те реально применяемые ими техники, которые только и позволяют им выставлять «научные» методы в качестве правдоподобных описаний собственных рабочих практик, – это распознаваемые, знакомые, «грубые», неартикулированные методы, используемые социологами для достижения практических целей. Так родилась этнометодология… [там же: 1–3].

Пешеходы на нью-йоркском перекрестке и пассажиры московского метро – мы все теперь немного гарфинкелевские присяжные, производящие опознаваемые действия и использующие рутинные методы (этнометоды) наделения их смыслом. Город – такой же локально производимый «здесь и сейчас» социальный порядок. Теперь мы должны научиться видеть его не с крыши небоскреба, а в перспективе совместного коллективного производства видимых и распознаваемых феноменов городской жизни. Парадигматический сдвиг, предложенный этнометодолгами, – это сдвиг от урбанизированной повседневности (urban everyday life) к повседневной урбаничности (everyday urbanity).

Новая концептуализация предполагает различение как минимум трех элементов, на которых теперь должно быть сосредоточено наше внимание. И все эти элементы есть в наблюдении Ливингстона за нью-йоркскими пешеходами.

Схема 14. Этнометодологическая концептуализация

Центральный концепт первой орбиты – практики. Этнометодологический текст легко узнаваем по тому, насколько часто в нем повторяются предикаты «живые», «конкретные», «реальные», «социальные» применительно к «практикам». Но такие предикаты не являются предикатами в нашем смысле слова – их бессмысленно помещать на вторую орбиту концептуализации. Скорее, речь идет о символе веры этнометодологов: социальный порядок неотчуждаем от производящих его практик; город – это «непрерывно разворачивающийся процесс практического осуществления». Люди делают город, переходя дорогу.

Какие люди? Вовлеченные в производство некоторого локального порядка группы индивидов (которые никогда не рассматриваются этнометодологами как социологически интерпретируемые, реальные группы индивидов) в этнометодологическом языке называются когортами. Андрей Корбут, анализируя то, как люди выходят из автобуса, очень точно схватывает эту интуицию:

Выход из автобуса производится какой-то когортой людей. Это всегда конкретная когорта, членом которой являются какие-то люди, т. е. каждый, кто принадлежит к ней, кем бы он ни был. Ее «случайность» обеспечивается самим способом ее организации: членом именно этой когорты может стать любой пассажир. Когорта распадается после окончания выхода, но на следующей остановке следующая когорта организует следующий выход из автобуса… Производящая выход из автобуса когорта людей осуществляет выход как организационный факт своей деятельности. Эта когорта является когортой, пока осуществляется данный конкретный выход. Она локальна, и ее локальность представляет собой характеристику ее деятельности. Порядок этой деятельности – это порядок ее осуществления [Корбут 2006: 226].

Нет когорт без практического действия, нет практического действия без производящих его когорт. И в этом смысле этнометодологический проект – действительно один из самых антииндивидуалистских проектов в социологии ХХ века. Невозможно помыслить единичного производителя социального порядка.

Утверждая, вслед за Кеннетом Либерманом, что когорта обладает свойствами гештальта (как он понимается в гештальтпсихологии), Корбут схватывает еще одну важную интуицию: когорта

является упорядоченной и упорядочивающей. И для выходящих, и для невыходящих существование локальной производящей когорты – наблюдаемый феномен, наблюдаемость которого составляет черту его производства и обеспечивает его. Можно сказать, что выход из автобуса состоит в производстве наблюдаемости и наблюдаемых феноменов выхода из автобуса [там же: 227].

Но чем обеспечена такая специфическая наблюдаемость, опознаваемость, «схватываемость» практических феноменов? Теми самыми методами упорядочивания и «опрозрачивания» практик, которые мы все используем рутинным образом, не придавая им особого значения.

Корбут пишет:

Ожидающие прихода автобуса располагаются на остановке так, чтобы обеспечить вход в автобус в соответствии с выходом из него: входящие будут заходить в автобус, скорее всего, в ту дверь, из которой они будут выходить, т. е. тот, кто будет выходить из первой двери, будет располагаться в начале остановки, а тот, кто будет выходить из последней, – в конце (если дверей несколько). Для тех, кто ожидает автобуса, расположение людей на остановке может быть доступно описанию как соответствующее намерению людей выйти в определенную дверь, но чтобы это описание было возможно, феноменальное поле остановки должно быть определенным образом упорядочено. Для тех, кто ожидает автобуса, именно данное конкретное расположение является наблюдаемым элементом порядка выхода: то, что стоящие вначале будут выходить в первую дверь, составляет видимую характеристику производства ожидания автобуса на остановке в актуальных обстоятельствах ожидания. Т. е. ожидающий видит, кто как будет выходить, и видит как элемент именно этой расстановки людей [там же: 227].

Итак, три элемента фокусировки – когорты, практические действия и упорядочивающие их методы – дают нам исходные различения, с которых можно начать реконцептуализацию городской жизни в этнометодологической оптике. Однако парадоксальным образом специфика этой оптики – принципиальный отказ различать когорты, практики и методы как что-то потенциально (аналитически) отделимое друг от друга. Когорты-практики-методы для этнометодолога существуют неразрывно, их крайне сложно (и не нужно) отмыслить друг от друга. Такой прием, характерный для многих практикоориентированных концепций, оппоненты иронично называют элизией или конфляцией [Арчер 1999]. Но именно этот прием позволяет этнометодологам избавиться, например, от бурдьевистского дуализма. Нет больше социальных структур, объективирующихся в физическом пространстве. Есть только наблюдаемые структуры коллективного производства города здесь и сейчас. Аналогичным образом нет отдельно города и отдельно сообщества. И то и другое – эпифеномены разворачивающейся перед нашими глазами повседневной упорядоченности практических действий.

Мало чему так сильно сопротивляется социологический здравый смысл, как подобной реконцептуализации сообщества. Городом пожертвовать куда легче. В конце концов, город в социологическом исследовании всегда был определяемым, а не определяющим – объектом, а не ресурсом концептуализации. Но сообщество? Это одна из наших самых проверенных, самых онтологически твердых первичных реальностей. Мы не можем просто заменить социологическое сообщество этнометодологической когортой, потому что когорта – всего лишь группировка различимых человеческих юнитов, формация вовлеченных в данную конкретную практику тел.

Как тогда перевести сообщество на язык этнометодологии?

«Вы нашего кота не видели?» Производство соседства в Корсторфайне

Несколько лет назад в одной из элитных московских школ прошла полузакрытая психолого-педагогическая конференция, посвященная «зазаборным детям». «Зазаборные дети» – неполиткорректное именование нового поколения школьников, выросших в подмосковных коттеджных поселках. Некоторые из них впервые увидели своих сверстников в день, когда пошли в школу. Ближний круг ежедневного общения таких детей состоит из няни, гувернантки, шофера и садовника. Причиной организации конференции послужило шокировавшее педагогов событие. Один из второклассников принес в школу столовый нож и полоснул по руке своего соседа по парте. На вопрос, зачем он это сделал, мальчик ответил, что хотел проверить, пойдет ли у того кровь. Доучившись до второго класса, ребенок не был уверен, что остальные дети вокруг него настоящие.

Пригородные поселки всегда рассматривались социологами как образцы соседства [Gans 1967]. Соседство же – это экземплификация сообщества, сообщество per se. Множество работ (преимущественно американских) провозгласило смерть соседства в результате всепроникающего и растлевающего влияния урбанизации. Тревожные тенденции в пригородных поселках были обобщены теорией морального минимализма. М. Баумгартнер пишет:

В пригородах помощь между друзьями и соседями ограничивается мелкими одолжениями: забрать соседского ребенка после школы, одолжить стиральный порошок или недостающий для готовки ингредиент, убрать снег или полить растения, пока хозяева в отъезде. Подлинные жертвы, однако, остаются за пределами сообщества… В этом смысле слабые социальные связи подкрепляют общее безразличие и холодность, а отсутствие конфликтов идет рука об руку с отсутствием заботы [Baumgartner 1988: 132].

Чтобы зафиксировать эту пагубную динамику в строгих аналитических категориях, Л. Ричардс на материалах этнографических исследований австралийских пригородных сообществ в окрестностях Мельбурна попыталась составить детальный каталог ожиданий – что значит быть плохим или хорошим соседом.

Хорошие соседи:

1) приглашают друг друга на барбекю;

2) укрывают соседей во время дождя и стирают их одежду;

3) в грозу затаскивают внутрь соседские мусорные баки, чтобы их не унесло ветром;

4) подбирают почту;

5) помогают с тяжелыми работами в саду (вроде установки навеса или забора);

6) делятся горячей водой или электричеством в случае неполадок;

7) присматривают за детьми;

8) кормят животных и поливают растения, пока хозяева в отъезде;

9) самое главное – смотрят за домом.

Плохие соседи, напротив:

1) ссорятся с вами из‐за сломанного забора;

2) выпускают собак без поводков;

3) бросают машины на тротуаре;

4) устраивают вечеринки в неподобающее время; и

5) самое неприятное – шпионят за вами (обратная сторона присмотра за домом) [Richards 1990; цит. по: Laurier, Whyte, Buckner 2002].

Все эти выделенные Ричардс соседские ожидания сформулированы в полном соответствии с «правилами хорошего соседства», которые издавна были предметом исследования в социологии сообществ. Например, правило минимальной осведомленности: соседи должны знать, кто где работает и чем увлекается. Если новый сосед г-н Х занимается теннисом и ищет партнера для игры, то г-жа Y должна познакомить его с г-ном Z, который тоже неплохо играет в теннис.

Итак, у нас есть соседство, правила и ожидания. Но это вовсе не то, что интересует настоящего этнометодолога. Этнометодолог должен изучить, как соседство собирается и производится в повседневной локальной упорядоченной организованной деятельности его членов.

Эрик Лорье, Ангус Уайт и Кэти Бакнер из университета Глазго продемонстрировали этот феномен на примере поисков потерявшегося кота Джека, сбежавшего от своих хозяев – Питера и Кристины Уиннингов, живущих в шотландском пригородном поселке Корсторфайн.

Вечер вторника. Джека не было дома уже 48 часов, Кристина и Питер начали беспокоиться. Раньше он почти никогда не убегал больше чем на сутки. Проходившая мимо соседка Миссис Монро остановилась поздороваться. Питер как раз чинил забор. «Вы случайно не помните, когда в последний раз видели нашего кота?» – спросил он. Миссис Монро ответила, что не уверена и должна спросить своего мужа [Laurier, Whyte, Buckner 2002: 354].

Миссис Монро – не самый близкий Питеру человек в соседстве, но самый близкий сосед в прямом смысле: она живет в том же доме, их лужайки разделены общей стеной. Пространственная близость накладывает серьезные моральные обязательства: соседняя дверь – первая, в которую вы звоните, если кот не вернулся домой.

Вечер среды. Уиннинги начали звонить в двери соседей, с которыми были шапочно знакомы – все они жили на той же улице. Ким, жена терапевта, живущего через дом от них, посоветовала постучаться в коттедж, находящийся по диагонали от дома Уиннингов. Со второго этажа, где расположена ее комната, она несколько раз видела Джека, сидящего в том коттедже на подоконнике и пожилую женщину, которая его гладила [там же: 357].

Следуя за Уиннингами, говорят исследователи, мы можем проследить те различия, которыми они руководствуются в общении с соседями. Через двадцать четыре часа после обнаружения пропажи кота они обращаются к своим знакомым, живущим по соседству, отдавая предпочтение тем из них, кто бывал у них дома и видел Джека. Жена терапевта Ким всегда держала для Джека немного корма, ее чаще остальных Питер и Кристина просили присмотреть за животным на время своего отъезда. На втором этапе поиска мы также понимаем, что именно окно – наиболее релевантная соседству архитектурная деталь. Пригородные сообщества – это сообщества окон.

Четверг. Позвонив в дверь пожилой женщины, Питер сразу же представился: «Я ваш сосед Питер. Я живу вот тут». Женщина ответила, что зовут ее Мойра и кот Уиннингов приходит к ней довольно часто, она его кормит и называет Том. Мойра долго извинялась за то, что приглашала чужого кота в свой дом, но Питер заверил ее, что не видит в этом никакой проблемы. Мойра сказала, что уже несколько дней не видела Джека-Тома и снова начала оправдывать свои слишком теплые отношения с чужим питомцем: в прошлом у нее было много кошек, но сейчас она уже слишком стара, чтобы завести котенка. Питер еще раз заверил ее, что все в порядке и попросил позвонить, если она увидит Джека или что-то узнает от других соседей.

Каждое высказывание в этом диалоге индексично, то есть глубоко контекстуально. Говоря «Я живу вот тут», Питер не просто входит в диалог, он актуализирует некоторое имплицитно полагаемое соседское обязательство. Эта фраза, по сути, означает: «Вы должны мне сказать…». Говоря «Я слишком стара, чтобы завести котенка», Мойра одновременно и оправдывает свои действия, выводя их из под потенциальной моральной оценки, и отсылает к своему плохому зрению: «Я плохо вижу и не уверена, что могу вам помочь».

Позже в четверг. Миссис Монро постучала в дверь Уинниингов: «Вы нашли Джека? Алек [муж] сказал, что последний раз видел Джека напротив их дома в понедельник – тот просился внутрь». Кристина поблагодарила соседку, добавив: да, это была последняя ночь, когда Джек ночевал дома. Они некоторое время обсуждают, что еще можно сделать. Кристина и Питер уже обзвонили кошачьи приюты и компании, занимающиеся ловлей бездомных и потерявшихся животных. Завтра они попробуют расклеить объявления.

Разговор на пороге – особая форма коммуникации. Он асимметричен. Не заходя внутрь, миссис Монро подчеркивает, что пришла «по делу», что всерьез занимается пропажей Джека. Она пришла сообщить новости, какими бы незначительными они ни были, и «обновить статус». У разговора на пороге двух соседей есть масса специфических коммуникативных особенностей, подчеркивают исследователи; одна из них – вежливо завершить его может только человек снаружи, хозяева лишены такой привилегии.

Суббота. На выходных, как только появилось время, Кристина и Питер напечатали дома объявление о пропаже кота. Они повесили его на газетный ларек, на дверь клиники ветеринара, на дверь супермаркета, на фонарные столбы на углах трех улиц, параллельных той, на которой они живут, а также на доску объявлений в местном парке.

Выбор мест для расклейки объявлений четой Уиннингов – сам по себе любопытный пример «соседской картографии». Традиционно такой выбор описывается в категориях публично релевантных зон [там же: 361]. Но практическая задача, стоящая перед Питером и Кристиной, сложнее. Им нужно принять во внимание: а) предполагаемые маршруты кота; б) точки пересечения ежедневных маршрутов соседей, имеющих наибольшие шансы увидеть кота; в) места, в которых максимальное количество соседей, будет иметь возможность прочитать это объявление (независимо от маршрутов кота и кошкорелевантности соседей). По тому, как распределено ограниченное количество объявлений, мы можем судить, какой критерий воспринимается Уиннингами в качестве основного (предполагаемые кошачьи маршруты).

Понедельник. Малознакомый сосед, живущий на противоположной стороне улицы, бросил в почтовый ящик Уиннингов записку: его новые соседи по дому нашли кота – тот был без ошейника, голодный и ободранный – и передали его в центр помощи потерявшимся животным. (Как впоследствии выяснилось, Питер туда звонил, но служащие приюта не смогли сопоставить его описание с переданным им котом.) Кристина познакомилась с новыми соседями, пока они разгружали машину, и выяснила, в какой именно приют передали Джека.

У истории, рассказанной Лорье, Уайтом и Бакнер, счастливый конец – для кота Джека, но не для теории сообществ. Потому что из приведенного описания, в частности, следует, что концептуализация соседского сообщества как некоторой «вещи», имеющей собственные субстанциальные качества и характеристики (нормы, правила, ожидания, моральные пресуппозиции, социальные связи, градус солидарности etc.), пасует перед простым вопросом: как именно там ищут потерявшегося кота? Авторы теории морального минимализма, говорят Лорье, Уайт и Бакнер, слишком близко к сердцу восприняли идеи Норберта Элиаса о «процессе цивилизации» [Элиас 2007], замечания Ричарда Сеннета о «падении публичного человека» [Сеннет 2002] и Фердинанда Тённиса о «гибели гемайншафта» [Тённис 2002]. (Странно, но Ханну Арендт их критический аргумент, кажется, не задел.) До тех пор, пока мы находимся в плену подобных абстракций в своих рассуждениях об «остывании социального», мы не видим главного: как совместные поиски потерявшегося животного создают соседство. А значит, мы больше не можем мыслить соседство – да и сообщество в целом – в качестве микрофабрики по производству доверия (что мы и делали в параграфе о Новой Москве и Старом Париже), но исключительно в виде некоторого дериватива, производной от повседневных упорядоченных практик локальных когорт.

Логика практики

Рутина повседневной жизни является основой даже наиболее сложных форм общественной организации.

Э. Гидденс

Этнометодология – возможно, самый радикальный, но далеко не единственный исследовательский проект в составе пестрого философско-социологического движения 70–80‐х годов ХХ века под названием «поворот к практике» (practice turn) [Turner 1994; The practice 2001; Schatzki 1996; Волков, Хархордин 2008]. По мере того как понятие практики занимало все более заметное место в социальной теории, мир повседневности становился приоритетным предметом социологического исследования. Впрочем, если в прежних – феноменологических и неомарксистских – версиях социологии повседневности речь шла о страте жизненного мира (Lebenswelt), представляющей собой верховную реальность человеческого существования, то теперь повседневность вернулась в образе вместилища рутинных практик, своеобразной арены нерефлексивных действий.

Впервые предметом философского осмысления нерефлексивный практический акт становится в работах Дэвида Юма[27]. В повседневной жизни, отмечает Юм, элементарные нерефлексивные действия – привычка (habit) или обычай (custom) – с успехом замещают логические и моральные обоснования, привлекаемые для объяснения человеческого поведения [Юм 1996]. Привычка поступать определенным образом служит достаточным основанием для последующих действий; «привычка, – это корень разума», его первооснование. В данном отношении привычка доразумна и потому изначальна, «природна»:

Привычка есть не что иное, как один из принципов природы, и всей своей силой она обязана этому происхождению [Юм 1996: 230–231].

Такая концептуализация практического действия (его понимание как «действия по привычке») обладает двумя отличительными чертами:

– практическое действие является доминирующим в мире обыденной, повседневной жизни и тем скрепляет фундаментальный уровень совместного существования людей (именно на этом фундаменте выстраивается здание общественных институтов и «общих правил» действования);

– практическое действие принципиально отлично от действий рефлексивных, осмысленных, продиктованных разумом или долгом.

Именно эти два ключевых аспекта в определении практического действия заимствует у Д. Юма современная социальная теория и философия практики. «У Юма привычка играла роль первопричины, причем не внешней, а имманентной самому действию, потенциально заменяя любые формы каузальности и сама выступая как ее источник, – пишет В. В. Волков. – Мышление или действие „по привычке“ – а это не только первое, но и наиболее консервативное понимание практики – дает возможность действовать, не прибегая к философским, логическим, моральным или иным обоснованиям» [Волков 1997]. Ценной для Волкова является именно возможность отказаться от всех перечисленных обоснований и сообщить тем самым практике статус «причины, имманентной самому действию»[28].

Подобная интерпретация эмпиристской теории Юма не нова. Жиль Делез в книге, посвященной юмовской философии, также отстаивает автономию практического действия:

Дело в том, что разум не определяет практику: он практически и технически недостаточен. Несомненно, разум оказывает влияние на практику, либо сообщая нам о существовании какой-либо вещи, объекта, свойственного какому-либо аффекту, либо раскрывая связь между причинами и следствиями, раскрывая средство для [достижения] удовлетворения. Но нельзя сказать, ни что разум производит действие, ни что аффект противоречит ему, ни что разум борется с аффектом… практика в своей природе (но не в своих обстоятельствах) безразлична к разуму [Делез 2001: 23].

Зафиксируем: уже на самом раннем этапе философской концептуализации понятия практики мы обнаруживаем те его черты, которые затем воспринимаются социологической теорией. Практическое действие, объявляемое доминирующей формой существования в мире повседневности, противопоставляется действию рефлексивному, субъективно осмысленному (эта часть юмовского наследства была востребована П. Бурдьё), практическое сознание – сознанию дискурсивному (данный тезис развивает Э. Гидденс).

Собственно социологический этап концептуализации «практики» начинается в 70‐х годах XX века. В 1972 году П. Бурдьё опубликовал «Набросок теории практики» [Bourdieu 1977], в 1973 году вышла работа К. Гирца «Интерпретация культур» [Geertz 1973]. Следует отметить, что оба этих текста являются скорее социально-антропологическими, нежели социологическими: корнями они уходят в опыт анализа и интерпретации полевых антропологических исследований, однако наибольшее влияние данные работы оказали именно на социологическую теорию. Благодаря им понятие практики становится востребованным в социологическом теоретизировании «инструментом фокусировки».

Почему апелляции к категории практики столь часты именно в 70‐х годах прошлого века? Здесь сыграл свою роль сформировавшийся в послевоенной социологии запрос на новый теоретический язык описания, свободный от антагонизма классических подходов. В. В. Волков справедливо отмечает:

В социологической теории термин «практика» на начальном этапе символизировал поиски компромисса между объективизмом системно-структуралистского подхода и субъективизмом феноменологии и в то же время – попытки предложить «третий путь»: либо посредством категориального синтеза, как, например, в теории структурации Энтони Гидденса, либо указанием на воплощенность социально-классовых структур в самом деятеле, как это попытался сделать Бурдьё с помощью концепции габитуса [Волков 1997].

Развивая этот тезис, можно заключить, что категория практики изначально служит для снятия фундаментальной дихотомии социологии – субъективизма / объективизма. Эта теоретическая интенция обусловлена третьей конститутивной чертой понятия практики – чертой, берущей свое начало не в эмпиристской философии Юма, а в диалектической философии Гегеля.

Работа П. Бурдьё «Le sens pratique», в которой автор подробно излагает свою концепцию практико-ориентированной социологии, содержит явную аллюзию на гегелевскую идею «практического чувства». Собственно, «Практическое чувство» – это один из возможных переводов названия данной работы на русский язык. Однако переводчики выбрали другой вариант – «Практический смысл» – поскольку «чувство» содержит в себе «…поворот к субъективизму и психологизму, отсылку к сознанию» [Шматко 2001: 549]. В то же время перевод «sens» как «смысл» затрудняет понимание практики в качестве дорефлексивного акта, который принципиально отличен от действия в веберовском определении, основанного на субъективно полагаемом смысле.

«Практическое чувство» – понятие, введенное Г. Гегелем в работе «Феноменология духа».

Практическое чувство, с одной стороны, знает себя как объективно значимое самоопределение, как нечто в-себе-и-для-себя-определенное, но в то же время, с другой стороны, также и как нечто непосредственно или извне определенное, как нечто подчиненное чуждой ему определенности внешних воздействий [Гегель 1977].

Практическое чувство – не субъективно. И в равной мере – не объективно. В данном концепте не содержится никакой отсылки к сенсуализму (это подозрение переводчиков работы Бурдьё на русский язык не вполне обоснованно). Будучи этапом становления практического духа, практическое чувство лежит «по ту сторону субъективного и объективного», не зная «ни субъекта, ни объекта». Более того, по Гегелю практическое чувство предшествует самому различению субъективного и объективного, внутреннего и внешнего. Про практическое чувство нельзя сказать, что оно есть лишь продукт самодетерминации или детерминации извне. Являясь чем-то «в себе и для себя» определенным и одновременно, подчиненным определенности внешних воздействий, практическое чувство оказывается вне оппозиции внутреннего / внешнего.

Благодаря гегелевскому обоснованию данного понятия, идея практики в социологии позднее дополнится еще одной конститутивной характеристикой:

– практика находится вне оппозиции «субъективной / объективной» определенности, она располагается по ту сторону «внутреннего» и «внешнего», будучи диалектически «в себе и для себя определенной» и одновременно, внешне детерминированной.

Применительно к изучению повседневности тезис о неразличимости «внутреннего» и «внешнего» формулируется следующим образом: повседневные практические действия и условия их совершения (например, «городская среда») не существуют в отрыве друг от друга, а образуют неразрывное динамическое единство. Иными словами, действия и их условия растворяются во внутренне недифференцированном понятии практики.

В результате стремительной пролиферации «практика» перестает рассматриваться как атрибут повседневности и преобразуется в метакатегорию социологического исследования. Сказав, что практики суть «всё», можно редуцировать к совокупности практик любой предмет социологического исследования – город, право, самоубийство, религию, науку; или, говоря словами классика: «платье, жену и страх войны» [Шкловский 1983]. В итоге устраняется различие между микро- и макроанализом и апелляция к рутинным, структурированным практическим действиям используется с равной аргументированностью в изучении процедур выставления оценок во французских университетах [Bourdieu 1988: 194–225], лабораторных исследований [Latour, Woolgar 1979], опросов общественного мнения [Шампань 2001: 230–279], уличных демонстраций [Шампань 2001: 282–292], армейских институтов [Пэнто 2001: 24–74], государственной статистики [Мерлье 2001: 178–215], безработицы [Мерлье 2001: 154–162], самоубийств [Гарфинкель 2007]. Отсюда – один шаг до «практической деконструкции» городского пространства, переописания города как набора рутинных практик – не субъективных и не объективных, не внутренних, и не внешних. Но чтобы сделать этот шаг не хватает последнего фрагмента теоретического паззла, ключевой концептуальной интуиции современной теории практик.

«Витгенштейновской революции».

«Багажничек откроем?». Витгенштейновская революция

Летом 2000 года трое полицейских остановили междугородний автобус на выезде из Нью-Йорка. «Рутинная проверка» – сказал старший по званию водителю, после чего занял его место и закрыл переднюю дверь. Второй полицейский встал около задней двери автобуса. Третий начал медленно двигаться по проходу, наблюдая за реакцией пассажиров. Его внимание привлекли двое молодых людей. Полицейский спросил одного из них, по фамилии Браун, есть ли у того багаж. Пассажир ответил, что есть. «Вы не против, если я его обыщу?» – спросил офицер. Браун достал с полки рюкзак. Ничего не обнаружив, полицейский продолжил: «Вы не против, если я обыщу вас?» (дословно: Do you mind if I check your person?). Браун не ответил, но встал и поднял вверх руки. Полицейский нашел приклеенный скотчем к животу подозреваемого пакетик с кокаином и задержал Брауна, зачитав ему стандартное «предупреждение Миранды». Аналогичная процедура повторилась и с приятелем Брауна по фамилии Дрэйтон. Дрэйтон сходным образом согласился на обыск и тоже был задержан после обнаружения спрятанной на теле порции кокаина.

В 2002 году дела Брауна и Дрэйтона дошли до Верховного суда США [United States v. Drayton 2002]. Причина апелляции напомнила судье другой случай – прецедент тридцатилетней давности (1971). Тогда шестеро молодых людей – Джоуи Гонсалес, Роберт Бастамонте, Джоуи Алкала и трое их друзей – были задержаны полицейскими небольшого городка в северной Калифорнии. Подозреваемые находились в машине, которую остановил патрульный. За рулем был Гонсалес, права из всей компании оказались только у Алкалы, а автомобиль, как выяснилось, и вовсе принадлежал его брату. Все пассажиры, подчиняясь требованию патрульного, вышли из машины, двое других подоспевших полицейских попросили разрешения заглянуть в багажник. Произнесенную полицейским фразу – «Does the trunk open?» – мой коллега Кирилл Титаев предложил переводить (скорее по смыслу, чем по форме) аналогичной фразой из практики российских полицейских: «Багажничек откроем?». Алкала ответил «да» и открыл багажник, в котором полицейские обнаружили три украденных банковских чека. На основании этой находки Роберт Бастамонте был позднее обвинен в попытке мошенничества [Bustamonte v. Schneckloth 1973]. В 2002 году это дело всплыло в Верховном суде вновь, на этот раз в качестве прецедента.

Что роднит случай Бастамонте и случай Брауна-Дрэйтона? Прежде всего, причина апелляций, поданных их адвокатами. И в 1971‐м, и в 2002‐м защитники подсудимых упирали на незаконность ареста – из‐за чего эти дела и дошли до Верховного суда. По мнению адвоката Бастамонте, при обыске багажника полицейские нарушили Четвертую поправку к Конституции США, которая гарантирует каждому право на защиту от незаконных обысков и арестов. Без ордера полицейские могли произвести обыск багажника лишь в двух случаях – либо чтобы предотвратить непосредственно совершающееся преступление (ни подозрительное поведение, ни отсутствие водительских прав не могли являться достаточными основаниями для подобного вывода), либо в случае добровольного согласия (voluntarily consent) подозреваемых.

Но разве добровольное согласие на обыск в обоих случаях не было получено? «Нет», – заявили адвокаты. Дело в том, что полицейские задали свои вопросы без вопросительной интонации. А следовательно, они не были вопросами. Действительно, попробуйте произнести фразу «Багажничек откроем?» вслух, и вы поймете, как мало в этом вопросе от вопроса. Даже в английском языке, где вопрос от приказа отличается еще и порядком слов в предложении, интонация оказывается важнее грамматики. Таким образом, подсудимые не давали добровольного согласия, но подчинялись приказам.

Предположим, Джоуи Алкала не знал о сомнительных чеках своего приятеля в багажнике машины. Однако Дрэйтон и Браун наверняка знали о пакетиках с кокаином на своем теле. Питер Тиерсма и Лоуренс Солан (детально описавшие эти два кейса в своей замечательной статье) задаются вопросом:

Зачем нормальному рациональному человеку, перевозящему наркотики или иные свидетельства своей незаконной активности, соглашаться на полицейский обыск? Хотя в случае с делом Бастамонте суд и постановил, что «ни лингвистика, ни эпистемология не дают готового определения добровольного согласия», <…> мы полагаем, что этот случай имеет прямое отношение к лингвистике [Tiersma, Solan 2004: 236].

Разумеется, если бы Алкала, Бастамонте, Дрэйтон или Браун знали о своем конституционном праве отказать полицейскому, они бы это сделали – таков вывод авторов. Что же помешало обвиняемым? Тиерсма и Солан пишут:

К примеру, водителям без юридического образования крайне сложно разобраться, какое из высказываний полицейского является требованием, которому они могут не подчиниться только на собственный страх и риск, а какое – простой просьбой, которую они имеют право отклонить. Скажем, юридически говоря, «Могу я увидеть ваши права?» – это, несомненно, приказ, а «Могу я заглянуть в багажник?» – это просто просьба [там же: 238].

Где же проходит граница между приказом и просьбой? Тиерсма и Солан призывают на помощь теорию речевых актов Дж. Остина и Дж. Серля [Остин 1986]. Есть высказывания, которые в большей степени являются действиями, чем описаниями наличного положения дел. «Идет дождь» – это констатация, а «Я вызываю вас на дуэль!» – очевидно, действие. Сказать в разговоре «сволочь» о ком-то из общих знакомых – значит констатировать некоторое (истинное или ложное) положение дел, но сказать «Сволочь!» в лицо собеседнику (что важно, без шутливой интонации) – это действие оскорбления. Такие высказывания-действия создатели теории речевых актов называют перформативами. Высказывание полицейского – независимо от того, считать ли его просьбой или приказом, – было перформативным. Но были ли действиями ответные реакции подсудимых?

В описанных прецедентах можно различить три аспекта:

– намерение и субъективный смысл, вложенный действующими в свое действие (интенциональный аспект – им занимается веберовская теория действия);

– интонацию, с которой некоторое действие совершается (прагматический аспект – область специализации теории практик);

– ситуацию, в которой оно совершается (контекстуальный аспект – к нему мы вернемся в главе о теории фреймов).

Для классической веберовской теории действия решающим является первый критерий – субъективно полагаемый смысл. Если Браун отдавал себе отчет в том, что он делает, поднимая руки, если это не было спонтанным нервным тиком или неконтролируемой эмоциональной реакцией – его апелляция не имеет силы. Именно так и постановил Верховный суд в случае с делом Бастамонте (а затем и с делом Брауна–Дрэйтона). Не найдя оснований для определения «добровольного согласия» в эпистемологии и лингвистике, судьи применили к действиям подсудимых ту же логику, которую традиционно применяли при определении добровольности признания:

Если признание является результатом проявления свободной воли сознающегося, оно может быть использовано против него [Culombe v. Connecticut 1961].

А как установить «следы» свободной воли? Остаточным образом, по отсутствию внешнего принуждения. Полицейские не вынуждали Брауна и Дрэйтона поднимать руки, они не прибегли к сознательному обману, не применили силу. Судьям этого было достаточно, чтобы вменить подсудимым намерение, признать их действия интенциональными.

Чтобы бросить вызов «легалистскому буквализму» Тиерсма и Солан апеллируют к концепции речевых актов и прагматике дискурса. За их теоретическим ходом стоит радикальная философская инновация второй половины ХХ века: субъективное намерение и объективная ситуация в равной степени вторичны по отношению к интонации, прагматике высказывания.

Когда отец-основатель современной лингвистики Фердинанд де Соссюр в начале прошлого века читал свой «Курс общей лингвистики» [Соссюр 2004], он развел два понятия «язык» и «речь». Язык – это структура, устойчивая и воспроизводимая. Поэтому его можно изучать, не привлекая внешних по отношению к нему объяснительных схем, т. е. объяснять языковые феномены языковыми же феноменами. Напротив, речь текуча, изменчива и подвержена влиянию множества социальных, культурных и психологических факторов. Чтобы лингвистика стала настоящей наукой, она должна очистить свой предмет – язык – от речи. Полвека спустя Людвиг Витгенштейн (вместо того чтобы стереть проведенную де Соссюром границу и провести свою собственную), сохранив это различение, развернет соссюровский аргумент на сто восемьдесят градусов: речь – конкретная практика, наблюдаемая и доступная изучению «здесь и сейчас», тогда как язык – формальная абстракция, бытующая исключительно в головах лингвистов. Речь – первична, язык – вторичен [Витгенштейн 1994]. (Неслучайно журнал, в котором, по мнению Тиерсма и Солана, юридические вопросы получают детальную лингвистическую проработку, называется International Journal of Speech, Language and the Law.)

Собственно, поэтому витгенштейновская революция оказывается настолько ценной для «поворота к практике» – это решительный шаг от формальной рациональности к рациональности практической, от семантики словарей к прагматике словоупотребления, от языка – к речи. Развивающая прагматическое решение социологическая теория практик, с одной стороны, наследует классической теории действия, с другой – беспардонно подменяет ключевые веберовские интуиции витгенштейновскими. Теперь интонация, прагматика действия и есть его смысл.

Именно такая «витгенштейновская» логика позволит Мишелю де Серто написать:

Город-концепт переживает упадок. Значит ли это, что болезнь урбанистического ratio и его творцов поразила самих горожан? Возможно, это и так, и города деградируют вместе с организовавшим их порядком… [Но] возможен и иной путь: обратиться к практикам «микробного» уровня, пережившим ослабевшую урбанистическую власть, которая уже не может управлять или подавлять их; проследить за размножением этих процедур, которые, будучи неподконтрольны паноптической власти, укрепляются в условиях растущей незаконности и просачиваются в систему надзора [де Серто 2008: 27].

Именно здесь появляется манифест новой городской социологии – переход от города-языка к городу-речи.

Но что такой поворот к практике означает на практике?

К. Либерман: ремесло пешехода и искусство рассеянности

Мой новый коллега по Университету Орегона вышел из лифта на восьмом этаже и признался в коридоре: «Напротив книжного магазина творится сущий хаос, стараюсь там никогда не переходить дорогу». В тот же день другой мой коллега сообщил: «Когда я за рулем, всегда сильно напрягаюсь на том перекрестке: куча детей его переходят, вообще не глядя» [Liberman 2013: 11].

Так начинает свое исследование перекрестка улиц Кинкейд и 13‐й исследователь-этнометодолог Кеннет Либерман.

Тысячи студентов, преподавателей, сотрудников и курьеров пересекают его ежедневно – утром, вечером, в обеденный перерыв или в любой другой момент, когда им нужно дойти до банка, аптеки, книжного магазина, – поскольку именно здесь расположен главный вход в кампус Университета Орегона. Каждый день пешеходы ведут нескончаемую борьбу за право пересечь дорогу в неположенном месте, автомобилисты – за право не останавливаться на красный свет и поворачивать из любого удобного им ряда, велосипедисты и скейтбордисты – за право не принимать в расчет пешеходов и автомобилистов.

Либерман продолжает:

Новички на Кинкейд обычно говорят, что «с этим хаосом надо что-то решать». Но с точки зрения социальной организации, на углу Кинкейд и 13‐й нет ничего, нуждающегося в исправлении. Более того, никакое исправление тут вообще невозможно. На перекрестке, конечно, творится беспорядок, но это прочный, не поддающийся ремонту, воспроизводимый на протяжении дня беспорядок, вероятно, жизненно необходимый для безопасной и эффективной координации действий множества людей… На первый взгляд загруженный перекресток перед кампусом производит впечатление бардака, но, несмотря на сотни нарушений ПДД в час, люди на перекрестке прекрасно разбираются в происходящем. То, что они для этого делают, куда сложнее всех правил дорожного движения вместе взятых [там же: 12].

Зная специфику этнометодологической концептуализации городской жизни, мы легко поймем следующий ход Либермана. Правила дорожного движения – это атрибут формальной рациональности. Им противостоит практическая рациональность горожан: конкретные этнометоды, посредством которых члены городских когорт – велосипедисты, скейтбордисты, пешеходы и автомобилисты – поддерживают локальный практический порядок перехода дороги.

Автомобиль и два велосипедиста проскочили на красный. Однако всем участникам дорожной коллизии удается благополучно разъехаться, не останавливаясь: водитель ускоряется, а велосипедисты слегка притормаживают. Какова практическая хореография их взаимодействия? Как они распределяют роли в этой постановке? Либерман замечает:

Водитель ускоряется не просто для того, чтобы поскорее убраться с пути велосипедистов. Он должен продемонстрировать контрагентам неотвратимость собственного действия, сделать его публичным и непреодолимым [там же: 16].

Велосипедистам под дождем совершить этот маневр было бы сложнее (не просто ускориться, а именно сделать ускорение видимым, считываемым, публичным, интуитивно понятным). Именно поэтому водитель слегка «подбрасывает газ», нажимает на педаль чуть резче, чем это необходимо для простого ускорения – ему нужно продемонстрировать велосипедистам свое намерение. В Этномето-сити все упорядоченные социальные действия являются также и демонстрациями этих действий. Благодаря чему на перекрестке «…проблем не возникает; не считая, конечно, двух серьезных потенциально наказуемых нарушений» [там же: 17].

Этнометоды – конкретные способы достижения локальной согласованности – не существуют в отрыве от практик. Все они индексичны, то есть спаяны с контекстом, в котором разворачиваются ориентированные друг на друга действия людей. К примеру, распространенным этнометодом является взаимная настройка, которую Либерман называет «смотрение – распознавание – признание». Вы хотите перейти дорогу. Спускаетесь с тротуара и поворачиваете голову (смотрение) в сторону приближающейся машины. Машина незначительно сбавляет скорость (распознавание). Вы начинаете движение (признание). То, что Либерман описывает как распространенный способ перехода улицы Кинкейд в неположенном месте, в Москве применимо к любому нерегулируемому пешеходному переходу – вам сначала полагается убедиться, что водитель вас видит и распознает (практическая рациональность), хотя право перехода (формальная рациональность) на вашей стороне.

Каталог этнометодов, составленный Либерманом, впечатляет. Пожалуй, самый любопытный из них представляет собой альтернативу описанному выше «смотрению – распознаванию – признанию»:

Если почтенный совет «смотри в обе стороны, переходя улицу» находится на одном полюсе континуума, то на втором его полюсе – этнометод [Быть рассеянным]. Есть множество ситуаций, в которых смотрение в обе стороны только усложнит переход дороги. Быть рассеянным – это тренируемый навык, широко распространенный среди пешеходов и автомобилистов; это метод застолбить приоритетное право перехода улицы [Liberman 2013: 27].

Быть рассеянным значит:

– смотреть себе под ноги или на объект на противоположной стороне улицы;

– говорить с друзьями, всячески демонстрируя увлеченность разговором;

– говорить по мобильному или отправлять смс;

– накинуть капюшон толстовки на глаза;

– рыться в сумочке;

– выбирать мелодию в плеере.

Все эти действия, совершаемые в процессе перехода улицы, обеспечивают пешеходу своеобразный иммунитет. По сути, действовать непредсказуемо и аутично – это один из самых надежных способов перехода улицы в больших городах, заключает Либерман.

А теперь зададимся вопросом: являются ли описанные Либерманом этнометоды правилами практических действий? И (при условии положительного ответа на предыдущий вопрос) в каких отношениях находятся правила и практики? В конечном итоге как соотносятся грамматика и прагматика повседневного города?

Ответ Либермана, на первый взгляд, очевиден:

Помимо правил есть локально согласованные практики, которые… создают упорядоченность. В большинстве случаев такие локально согласованные практики важнее правил. И даже тогда, когда правила и регуляции кажутся более значимыми, именно локально согласованные практики принимают на себя основную нагрузку. Возможно, существуют места, где правила и локально согласованные действия совпадают, или существуют правила, которые берут свое начало в локально согласованных действиях, или правила сами являются частным случаем локально согласованных действий. Но при любом раскладе переход улицы Кинкейд – просто один из феноменов локального порядка, в котором согласованные практики жизненно необходимы для организации событий «на земле»… Упорядоченность сама по себе куда важнее правил [там же: 12–13].

То есть для Либермана правила и регуляции – это что-то вроде ПДД, атрибуты отброшенной формальной рациональности. А потому этнометоды – многочисленные способы локального производства города «здесь и сейчас» – никоим образом не тождественны «правилам». Он даже посвящает отдельную главу анализу того, как люди усваивают правила новой игры («…так, я, кажется, что-то понял, где-то половину, давайте начнем играть и разберемся по ходу…») – чтобы заместить правила этнометодами.

Но вот здесь и начинается самое интересное! Потому что для исследователей-витгенштейнианцев (к которым относят себя многие современные этнометодологи [Линч 2013]) правила – концепт первой орбиты. То есть нельзя помыслить практики без правил, а значит, без правил нельзя помыслить и город

Город без правил

…иногда пациент отпихивает свой стул и отбрасывает щелчком горящий бычок через половину комнаты с выражением отвращения на лице. Если не по своим намерениям, то по своим результатам эти «злоумышленные» оскорбления представляют собой жесты презрения.

И. Гофман

Вернемся ненадолго к этнометодологической концептуализации города (схема 14, с. 164). В исследовании Либермана мы видели когорты пешеходов, велосипедистов и автомобилистов, вовлеченных в производство локальной упорядоченности городской жизни. Они практикуют город, как практикуют занятия йогой или фитнесом. Этнометоды не находятся с практиками в тех же отношениях, что грамматика языка – с его прагматикой. Они – плоть от плоти самих практических действий.

Но практики правилосообразны. Это – важнейшее завоевание витгенштейнианской революции. У языка есть нормы, у речи – правила. Прагматический «город-речь» может обойтись без норм, но и в этом случае городская жизнь – не бои без правил. Даже тогда, когда мы говорим о «беспределе городских окраин», мы не имеем в виду реальное отсутствие правил поведения: напротив, на городских окраинах они куда более жесткие и обязательные для исполнения, чем нормативные регуляции и установления. Правила не обладают принудительной силой по отношению к практикам, но обеспечивают им воспроизводимость. Витгенштейн пишет:

Правило выступает здесь как дорожный указатель. Разве последний не оставляет никаких сомнений относительно пути, который я должен избрать? Разве он указывает, когда я прохожу мимо него, в каком направлении мне идти по дороге ли, тропинкой или прямо через поле? А где обозначено, в каком смысле нужно следовать ему: в направлении ли его стрелки или же (например) в противоположном? …Итак, можно говорить, что дорожный знак все-таки не оставляет места сомнению. Или вернее: он иногда оставляет место сомнению, а иногда нет [Витгенштейн 1994].

То место, которое у этнометодологов на первой орбите занимают «этнометоды», т. е. естественные способы упорядочивания повседневных практик, у других социологов-витгенштейнианцев занимают «правила». Питер Уинч пишет:

Любое осмысленное поведение должно быть социальным, поскольку оно может быть осмысленным только в том случае, если оно управляется правилами, а правила предполагают социальное окружение [Уинч 1996: 87].

По мысли Уинча, социальным является поведение школьника, выучившего ряд натуральных чисел и, в целях тренировки, записывающего их на листе – оно социально, потому что ребенок может продолжить этот ряд, то есть он «знает как» [Райл 2000] его продолжить. Социально поведение человека, вкладывающего между страниц книги листок бумаги, чтобы вернуться к чтению с того места, на котором он остановился. Это действие правилосообразно и сообразность с правилом превращает лист бумаги в «закладку», а само действие – в социальную практику «закладывания страниц». Социально действие пешехода – он «знает как» переходить Кинкейд ситуативно правильно, даже если нарушает правила дорожного движения. В то же время ни одно из трех описанных действий не является социальным, скажем, в веберовском определении. Ни мальчик, самозабвенно выписывающий ряд чисел на листе бумаги, ни читатель, закладывающий страницу книги, ни водитель, прибавляющий газ на переходе, скорее всего, не совершают субъективно осмысленных поступков. Их движения вообще могут быть слабо отрефлексированными. Однако эти действия являются правилосообразными практическими актами.

То же и с концептуализацией города. Как только мы вывели на первую орбиту правила, практики и самих практикующих город людей, нам придется ответить на вопрос – где именно они локализованы? Как связаны когорты пешеходов, практики перехода улицы, правила поведения на дороге и сам перекресток Кинкейд и 13‐й? Где в нашем концепт-графе место книжного магазина, банка, аптеки, входа на кампус? Для догматичного этнометодолога они не могут являться исходными предпосылками и условиями возможности городских практик. Они производятся (а точнее, вводятся в игру, анимируются, обретают жизнь) исключительно в самих локальных согласованных действиях – как часть локального порядка повседневной жизни. То есть конкретным физическим «местам» нет места на первой орбите – они суть атрибуты когорт и практик. Но мы уже и так «изменили» этнометодологической концептуализации, заместив «этнометоды» «правилами». Отсюда один шаг до возвращения на первую орбиту «мест»: конкретных физических локалов, в которых осуществляются действия городских «исполнителей».

Ведь правила не практикуются в безвоздушном пространстве, они связаны с местами, зонами, ареалами, регионами. Собственно, границы действия правил – и есть границы места (этот тезис Энтони Гидденс пытается обосновать со ссылкой на Ирвинга Гофмана [Гидденс: 2003]). Более того, правила – это то, что увязывает места и практики в более или менее консистентное единство. А. Ф. Филиппов подчеркивает:

Повседневная рутина именно такова: действия определенного типа соотносятся с определенными регионами. А регионы мы знаем как таковые лишь потому, что с ними соотносятся определенного типа действия. Мы говорим о действиях в квартире, но саму квартиру мы называем квартирой только потому, что составленные в некотором порядке бетонные блоки связаны (сейчас, в прошлом, в будущем) с определенными действиями. И эти действия могли бы показаться нам бессмысленными (неуместными), если бы совершались вне и помимо этих бетонных (деревянных, кирпичных, саманных и проч.) стен… Если бы магазин не появился на местности, «жизненные траектории» жителей окружающих домов не пересекались бы в данном месте, которое становится тем, что оно есть только потому, что деятельность одних связана с продажей, других – с куплей, и это – типичная деятельность по правилам в такого рода местах (или, если угодно, локалах) [Филиппов 2002: 61].

Схема 15. Витгенштейновская реконцептуализация

Итак, наша концептуализация города медленно, но необратимо мутирует. Сначала мы заместили гарфинкелевские «этнометоды» витгенштейновскими «правилами», перейдя границу между позициями радикальных (этнометодологи) и умеренных (витгенштейнианцы) теоретиков практик. Затем наделили «правила» собственной онтологией, отказавшись растворять их в действиях «здесь и сейчас» (еще один шаг от этнометодологии). На следующем ходе мы вернули на первую орбиту места, высвободив их из-под диктата суверенных практик. А дальше нам необходимо объяснить: что именно обеспечивает связь правил и практик? Как понять, что я действую «не по правилам»? Чем гарантирована применимость правила к каждому следующему действию?

«Парадокс Крипке» и победное возвращение сообщества

В 1976 году философ Сол Аарон Крипке прочитал в канадском городе Лондоне свою знаменитую лекцию, позднее вошедшую в книгу «Витгенштейн о правилах и индивидуальном языке» [Крипке 1999]. Вся лекция (которой было суждено изменить направление теоретического поиска сразу в нескольких социологических областях), по сути, сводилась к интерпретации нескольких параграфов «Философских исследований» Л. Витгенштейна. В частности, знаменитого параграфа 201:

Наш парадокс был таким: ни один образ действий не мог бы определяться каким-то правилом, поскольку любой образ действий можно привести в соответствие с этим правилом. Ответом служило: если все можно привести в соответствие с данным правилом, то все может быть приведено и в противоречие с этим правилом. Поэтому тут не было бы ни соответствия, ни противоречия [Витгенштейн 1994].

Допустим, я перехожу дорогу по нерегулируемому перекрестку в незнакомом мне городе. Я никогда не переходил раньше эту конкретную улицу по этому конкретному переходу. И тем не менее я знаю, как переходят дрогу – я следую правилу, опробованному мною неоднократно на других перекрестках. Через секунду меня почти сбивает машина. Я не понимаю причины происшедшего, и мой местный знакомый объясняет: на машине были спецсигналы, оборудованные ими автомобили в этом конкретном городе могут не пропускать пешеходов на нерегулируемых перекрестках (даже если сигналы выключены). Я должен внести коррективы в известное мне правило: «убедиться, что на машине нет спецсигналов => действовать по обычному сценарию».

«Скептический парадокс», как формулирует его Крипке, сводится к следующему: число конкретных практик, в которых мы применяли то или иное правило в прошлом, ограничено, и нет никаких гарантий, что описываемое этим правилом множество случаев дает возможность экстраполировать его на новые «кейсы». Нужно ли передавать в маршрутке «за проезд» при посадке или при выходе? Нужно ли подходить к водителю самому (через весь салон) или можно передать по рукам? Считается, что эти правила зависят от конкретного населенного пункта и типа маршрутного такси. Но даже если и то, и другое нам хорошо известно, мы ведь никогда до этого не ездили в данной конкретной маршрутке, с этими конкретными пассажирами и этим конкретным водителем в этот конкретный день. Может быть, именно сегодня общее правило не сработает и следует усомниться в том, как мы действуем? Использовать иную схему?

Первая импликация тезиса Крипке для городских исследований такова: город нельзя свести к совокупности правил и практик, потому что между правилом и практикой нет однозначного и необходимого соответствия. На замечание А. Ф. Филиппова «здесь действуют так», «мы знаем это место как Х, потому что в нем действуют Х-образным способом» скептик-крипкианец бы ответил: это здесь раньше так действовали, нет никакой гарантии, что в данном конкретном случае от нас требуется применить то же самое, ранее применявшееся правило. А если практики не прибиты к правилам, и любые действия могут быть поставлены в соответствие любым правилам, значит «все дозволено» – крипкианский скептицизм оборачивается эпистемическим анархизмом.

И в тот момент, когда фигура скептика – безжалостно устраняющего необходимую связь между «правилом» и «практикой», обнаруживающего контингентность (если не случайность) их соотношения, – окончательно испортила настроение исследователям-витгенштейнианцам, Крипке достал из рукава проверенное временем теоретическое решение – понятие сообщества:

Ситуация будет сильно отличаться, если мы разрешим себе рассматривать нашего наблюдаемого во взаимодействии с широким сообществом. Другие люди тогда будут обладать условиями оправданности для корректировки правила, которому следует субъект. Рассмотрим пример с маленьким ребенком, обучающимся правилу сложения. Очевидно, что его учитель не будет принимать буквально любой ответ своего ученика. Напротив, ребенок должен удовлетворить различным условиям, если учитель хочет привить ему овладение понятием сложения [Крипке 1999: 156].

Теперь для «нормальной» поездки на маршрутке недостаточно самой маршрутки, пассажиров, рутинных практик передачи денег за проезд, и свода негласных правил «как передавать деньги за проезд». Нужен водитель, который выступит в роли «гейткипера», легитимного представителя транспортного сообщества, обладающего эксклюзивным правом кричать «За проезд передаем!» и ожидать подчинения. Так же и с моим неудачным переходом дороги. Нужен представитель местного сообщества, чтобы подвести мою практику перехода дороги под правила, принятые в соответствующем городе.

Когда сообщество принимает некое частное условие, оно принимает его контрапозитивную форму: неудачу индивида в определенных ответах сообщество рассматривает как дающую ему право предположить, что индивид не следует правилу. С другой стороны, если индивид проходит достаточное количество тестов, то сообщество принимает его как следующего правилу, давая ему санкцию на то, что он в состоянии принимать участие в определенных взаимодействиях [там же: 158].

Несколько лет назад мы проводили исследование в Краснодарском крае. В городе Краснодаре существует удивительное единодушие между пешеходами и водителями по поводу нерегулируемых переходов. Пешеходы точно знают, что водитель остановится только в случае, если пешеход не станет сбавлять скорость на переходе и фактически бросится ему под колеса. Неуверенный в себе пешеход не имеет шансов пересечь ни один нерегулируемый краснодарский перекресток. (С точки зрения негласных правил дорожного движения Краснодарский край – это отечественный Непал.) Но при въезде в Новороссийск картина меняется. «Они же тут все отдыхающие, – с раздражением пояснил наш водитель, притормаживая перед двумя полураздетыми людьми, прогулочным шагом пересекающими дорогу по нерегулируемому переходу. – Не знают, как у нас принято».

Схема 16. Город Крипке

Задумаемся на минуту, что именно скептическое решение Сола Крипке означает для исследований города? Если Крипке прав, становится, например, невозможна гофмановская концептуализация общественного пространства, рассмотренная в первой главе. У Гофмана есть базовое допущение, что правило гражданского невнимания – требование не пялиться на незнакомых людей в парках, на улицах и в лифтах – связано с практикой непосредственно, без всякого принуждения со стороны анонимного сообщества «гейткиперов». Нам не нужен полицейский, чтобы вести себя в парке, как в парке. Нам не нужны психиатры (с исследований которых Гофман начинает свой анализ поведения в публичных местах) и санитары, которые незамедлительно увозят всех, кто ведет себя в общественном месте «не по правилам». Вполне достаточно самих правил этикета. И только поэтому у Гофмана возможно общественное пространство без сообщества. Но приходит Крипке и говорит: концепты практик и правил уже с необходимостью предполагают некоторое сообщество «гейткиперов» и «экспертов» – в противном случае неясно, как правила и практики связаны друг с другом. А значит, теперь концептуализация города выглядит принципиально иначе.

Когорты практикующих исполнителей городской жизни распадаются на «игроков» и «судей». Сообщество следит за тем, правильно ли вы действуете в том или ином месте. Сол Крипке наносит сокрушительный удар по этнометодологии города: вы можете детально описать практики и этнометоды разных когорт во дворе своего дома, но без сообщества бабушек – подлинных хранителей «правил места» – двор адекватно представить не удастся.

Нет практик без правил, нет правил без сообществ.

Марсово поле, скептицизм и барбекю на Вечном огне

Изящным философским жестом Сол Крипке вернул (вместе с фигурой сообщества) политическое измерение в витгенштейнианскую философию. Плоть от плоти ее – теория практик в городских исследованиях – теперь должна как-то отнестись к этой инновации. Например, пересмотреть категорию общественного пространства, исходя из властной асимметрии между «исполнителями» и «сообществами», «игроками» и «судьями».

В исследовании петербуржского антрополога Ильи Утехина показана трансформация Марсова поля в 1990‐е годы: горожане перетащили лавки поближе к Вечному огню, обустроив вокруг него пространство для пикника. Ритуальный огонь стал костром, гранитный постамент – столом.

В советские времена на Марсовом поле круглосуточно дежурила милиция, царила торжественность. Вокруг сакрального центра мемориала нельзя было вообразить себе ничего подобного… Сидение на скамейке у Вечного огня сразу снижает градус сакрального: оказывается, здесь можно не только стоять, но и сидеть. Более того, тут, оказывается, позволительно не только проникаться возвышенными мыслями, но делать, в сущности, что угодно – все, что люди делают во время приятной прогулки в парке. Сидя на скамейке, можно, например, выпивать и закусывать. А у огня это делать еще веселее. Ходят слухи, что по ночам публика не гнушается жарить на Вечном огне сосиски [Утехин 2012: 21].

Итак, есть место, есть когорты «исполнителей», есть наблюдаемые практики. Очевидно, есть и правила: что можно, а чего нельзя делать у Вечного огня. Можно ли тут сидеть или только стоять? Если есть лавочки – значит, можно сидеть. Но лавочки сюда перетащили сами «исполнители». И никакое сообщество не сделало им замечания. Почему? Потому, отвечает Утехин, что сообщество репрезентировано нарядом полиции и, если его нет, исполнители вполне могут устроить на Марсовом поле барбекю:

Отсутствие поста полиции и камер наблюдения показывает, что теперешняя власть отдает режим использования некогда сакрального пространства на усмотрение пользователей – практически в тех же пределах, что и любое другое пространство публичного парка. Доступ к мемориалу и формы поведения посетителей не контролируются, в сущности, никем, за исключением других пользователей, и в этом отношении зона памятника не отличается от остальных частей Марсова поля: в летние месяцы там теперь садятся и ложатся на траву, хотя еще не так давно практически повсеместно были установлены таблички «Ходить по газонам запрещено» [там же: 23].

Режим использования места становится ключевым концептом анализа. Режим места не синонимичен правилам. Скорее это атрибутивный концепт второй орбиты, схватывающий триединство сообщества (кто следит? кто выдает санкцию на действие?), правил (какие действия санкционированы? какие табуированы?) и практик (какие действия реально совершаются?).

Утехин продолжает:

В 1990‐е был короткий период, когда в Петербурге осмелевшая публика вдруг стала усаживаться прямо на траву повсюду, вплоть до сквера у Казанского собора, выходящего на Невский проспект. Довольно скоро строгость распорядка там была восстановлена. Сегодня, как показывает практика, сесть с пивом на траву где-нибудь в Летнем саду тоже чревато разговором с полицией и составлением протокола. Можно объяснить это тем обстоятельством, что Летний сад имеет статус музея, тогда как Марсово поле из мемориального кладбища, актуального для государственной идеологии, превратилось в обычный сквер, где посередине стоит просто «какой-то памятник». Никакой сакральности и связанных с ней ограничений тут больше не просматривается… Обратим внимание на то, как фотографируются у памятника люди, – как если бы памятника вообще не было рядом. Они не включают памятник в кадр, снимают только друг друга, не слишком заботясь о фоне [там же: 26].

Скептический парадокс, который Крипке приписывает Витгенштейну (хотя, скорее, это его собственное творчество), означает для исследователей города следующее: вы не можете понять социальную логику конкретного городского ареала, если не можете идентифицировать пять ключевых переменных:

– Кто действует?

– Как действует?

– Где действует?

– Каким правилам подчиняется?

– Кто следит за их соблюдением?

Сказать, что решение Крипке вызвало бурю негодования среди аналитических философов – ничего не сказать. Его интерпретацию Витгенштейна стали презрительно именовать «Крипкенштейном», а всех, кто последовал за Крипке – «скептицистами». Однако теперь появилась важная теоретическая задача (далеко не только в исследованиях города [Вахштайн 2017]) – как парировать крипкианский выпад? Оксфордские витгенштейнианцы Г. Бейкер и П. Хакер раздраженно замечают:

Удивительно, prima facie, что эта новая форма скептицизма должна привлекать столько внимания, не говоря уже о том, чтобы казаться глубокой. Установленное без обиняков предположение, что я не могу быть уверен, что теперь подразумеваю под «плюс» или под «красный» то же, что я подразумевал под ними вчера, не кажется ни правдоподобным, ни особо интересным… В свете той легкости, с которой мы можем выяснить правила, скажем, шахматной игры или правила дорожного движения, или определить, что должно выполняться в соответствии с правилами, предположение, что то, что считается следованием данному правилу, в принципе непрозрачно, кажется странным, а не убедительным [Бейкер, Хакер 2008: 79].

Серьезно? Я три раза пересдавал на права и тридцать лет играю в шахматы, но ни то, ни другое в моей картине мира не связано с «легкостью». Мне кажется, слова «легкость», «правила дорожного движения» и «правила шахматной игры» в принципе не должны стоять в одном предложении. В первый раз, когда я сдавал на права, экзаменатор попросил остановить машину на мосту. Правило «не останавливайся на мосту» и правило «не спорь с экзаменатором» вступили в конфликт. Я затормозил и был отправлен на пересдачу. Как выяснилось, я должен был включить «аварийку» (то есть прибегнуть к правилу «сделай вид, что у тебя техническая проблема», которое является легитимным способом нарушения правила «не останавливайся там, где запрещено»), но не сделал этого – и был заслуженно уличен в некомпетентности «гейткипером».

И потом, если утверждение Крипке – странно и неинтересно, зачем писать целую книгу (под названием «Скептицизм, правила и язык»), чтобы ответить на одну его лекцию? Нет, оксфордские витгенштейнианцы не зря почувствовали угрозу, исходящую от крипкианского хода мысли. Обращение к сообществу как всепроникающему «социальному контексту» применения правил – удивительно влиятельная фигура мысли. Еще до Крипке к ней прибегает Питер Уинч – главный «переводчик» Витгенштейна на язык социологов. Уинч подчеркивает:

Витгенштейн настаивает на том, что, во-первых, должно быть в принципе возможным для других людей понять правило и судить, правильно ли ему следуют; во-вторых, что не имеет смысла предполагать, что кто-то способен утвердить чисто личный стандарт поведения, если он никогда не имел опыта человеческого общества с его социально утвержденными правилами [Уинч 1996: 24].

А потому скептицизм – крайне привлекательная стратегия мышления для вполне традиционных социологов, привыкших оперировать такими концептами как «сообщество», «социальный контекст», «авторитет» и «общественное одобрение». Из трансляции скептического аргумента в социологическую концептуализацию родились Эдинбургская «сильная программа» социологии знания Д. Блура и Петербуржская программа исследований правоприменения В. Волкова.

Что могут предложить в ответ оксфордские витгенштейнианцы? Для начала – показать, что практики и правила связаны друг с другом непосредственно, некоторым «внутренним отношением», то есть без всякого социального контекста или сообщества. Сам вопрос, поставленный Крипке, предполагает, что

существуют две независимые переменные – правило и его приложение. Они находятся в определенном отношении, а именно в таком, что последнее согласуется с первым. И выдвинутая проблема заключалась в том, что же предопределяет это отношение? Почему как раз эти, а не какие-нибудь другие действия соответствуют правилу? Каким образом объект, подобный правилу, может предопределять бесконечную совокупность действий, которые ему соответствуют? [Бейкер, Хакер 2008: 130].

А значит, мы не можем спрашивать: «Как правило „не курить в парке Коломенское“ связано с тем, что большинство людей не курит (открыто) в парке Коломенское?» Для Бейкера и Хакера

вопрос «Каким образом правило определяет это как свое применение?» имеет не больше смысла, чем: «Как эта сторона монеты определяет другую сторону как себе противоположную?» [там же: 131].

Потому что:

Следование правилу – это Praxis, регулярная деятельность. Понимание (направляемого правилом) выражения проявляется, в конечном счете, в его применении в действии. Ибо овладение техникой использования выражения в соответствии с правилом – это мастерство или способность [там же].

Этот ход – получивший название «антискептицистского аргумента» – позволяет окончательно устранить «сообщество» из концептуальной схемы города (и не только города). И действительно, зачем бы нам тогда понадобился «поворот к практике», если все опять заканчивается указанием на сообщество как на универсальную причину всех вещей? (Хотя теперь сообщество выступает не в роли производителя солидарности, а в образе «гейткипера», связывающего правила и практики.) Зачем вообще тогда нужна была «витгенштейновская революция», если мы вернулись к Дюркгейму? Зачем детально описывать практики поведения людей в публичных местах, если мы в итоге мы все свели к «советской власти», «нарядам полиции», «нормам и санкциям»?

Теперь (и только теперь) мы начинаем понимать логику зелотов-этнометодологов. Они – самые последовательные антискептицисты в социологии. (Чтобы убедиться в этом, достаточно прочитать сокрушительную критику Майклом Линчем работ Дэвида Блура [Линч 2013].) Тот, кто не готов оставить «сообщества» и устанавливаемые ими «правила» в городах исхода, не допускается в Этномето-сити. Именно в этом и состоит смысл решительного отказа от «правил» и их замены на «этнометоды» (то есть на антискептицистски понятые правила). Правила – это не скрытый источник и не детерминанта практик. Правило – это как практики. На перекрестке Кинкейд и 13‐й не стоят полицейские и регулировщики, бабушки не оказывают силового воздействия на тех, кто придвигает лавочки поближе к Вечному огню на Марсовом поле. Если вы не можете мыслить город как самоупорядочивающееся практическое единство – не нужно соваться в Этномето-сити со своими сообществами, властью и неверно понятым Витгенштейном. Для вас всегда открыты двери Бурдьёполиса.

Критика утопии

Мы ненавидели Баухаус. У них не было таланта. Все, что у них было – правила. Они придумали правила даже для ножей и вилок.

О. Нимейер

И все же почему нормальному горожанину с таким трудом дается ход, предложенный теоретиками практик? Казалось бы, что может быть проще: сменим фокусировку – вместо воображаемого города-в-целом, города-механизма или города-организма (вспомним цитату о городе-звере, которую мы приводили на первых страницах книги) будем смотреть на ежедневные и плохо поддающиеся обобщению человеческие действия. Но этому сопротивляется здравый смысл обывателя: есть города, и есть люди. Долгая история урбанистического воображения наделила город самостоятельным, независимым от конкретных людей существованием, породила человеконенавистнический «Метрополис» Фрица Ланга и утопические проекты Рэймонда Худа (того самого, который стал прототипом архитектора-конъюнктурщика Питера Китинга в романе Айн Рэнд).

Люди и их практики нам даны непосредственно, города – нет. Города всегда превосходят наполняющие их действия, они им трансцендентны. Поэтому мы можем говорить о «человекосообразных» или «соразмерных человеку» городах – социальное действие и городское целое несводимы друг к другу. Однако это допущение здравого смысла сходу отбрасывается радикальной теорией практик. Так как город-речь (в отличие от города-языка) всецело имманентен действиям горожан. Он никогда не «там» (в планах, картинах, рассказах, проектах), но всегда уже «здесь» и «сейчас».

Городские исследования – только один из многочисленных фронтов той теоретической войны, которую развязала теория практик против всепроникающих «трансцендентных феноменов». Право и закон – трансцендентны. Они никогда не даны нам в наблюдении. Но лишь до тех пор, пока теоретик практик не задаст вопрос: с какой интонацией полицейский просит разрешения на обыск? Вадим Волков подчеркивает:

Смысл законов определяется их применением. По аналогии с тем, что смысл слов в языке определяется не словарем или грамматикой, а устойчивым словоупотреблением в некотором сообществе [Волков 2009].

Власть сама по себе – трансцендентна, она несводима к указам президента или практикам их реализации на местах. Но вот приходит Мишель Фуко и предлагает радикально иной образ: микрофизику всепроникающей власти, не имеющей ни центра, ни периферии. Больше нет никакой «власти самой по себе». Религия у Вебера распадается на смысловые и практические компоненты: верования протестанта находятся «по ту сторону» конкретной практики повседневной жизни. Но только не для теоретиков практик! Благодаря их войне с утопизмом, с формальной рациональностью, с «иллюзией трансцендентного», социальный мир становится плоским: это мир имманентных действий «здесь и сейчас», не имеющих основания ни в разуме, ни в воображении. Следовательно, городское пространство – это пространство, создаваемое самими действиями горожан. Оно может быть отмыслено от них только проектировщиком-утопистом или исследователем-аналитиком. Пространства как универсального вместилища больше нет, есть только конкретные места конкретных действий.

Мишель де Серто: маршрут и карта

Мишель де Серто, подобно многим исследователям городской повседневности, напрямую связывает формально-рациональные логики места с возможностями его визуальной репрезентации. При этом «предельным местом» для него является именно современный город, ставший доступным взгляду наблюдателя благодаря небоскребам и высотным зданиям:

Воля к видению города родилась прежде технических возможностей ее реализации. Художники Средневековья и Возрождения изображали город в перспективе, еще недоступной человеческому глазу, превращая своих зрителей в богов. Так много ли нового во «всевидящей власти» нашей техники? Изобретение живописцев былых времен – тотализирующий взгляд – живет в наших творениях; их утопия материализуется в современной архитектуре. 415‐метровая башня, этот ростр Манхэттена, проясняет сложность города и фиксирует его непроницаемую изменчивость в прозрачном тексте [де Серто 2008: 25].

Любопытно, что возможность окинуть город единым взглядом для де Серто синонимична возможности представить город как единое целое. «Оптическое» связывается с «теоретическим». Почему? Потому что в выбранной де Серто логике (рас)смотрения визуальное и теоретическое суть два симметричных способа ухода от конкретной человеческой практики: один в дискурсе, другой – в пространстве.

Город-панорама («теорийный», то есть визуальный симулякр) возможен только в силу забвения и превратного толкования повседневных практик… Однако жизнь горожан протекает на земле, ниже порога обозримости. Тела этих пешеходов, Wandersmänner, следуя всем изгибам городского «текста», записывают его, но неспособны прочесть – познают город вслепую. Переплетение путей, непризнанные поэмы, чьи знаки наступают друг на друга, ускользают от прочтения (кажется, самая характерная черта практик городской жизни – слепота). Сети этих писаний составляют многослойную историю, где нет ни авторов, ни зрителей; историю, сплетающуюся из фрагментов маршрутов и многообразия личных пространств, выкроенных из пространственных фрагментов: историю, противостоящую репрезентациям – своей повседневностью, неопределенностью, инакостью [там же: 25].

Собственно, для де Серто пришествие высокого модернизма на городские подмостки знаменуется вытеснением «телесного» средневекового города (с его кривыми улочками, отсутствием перспективы, всепроникающим зловонием) современным «паноптическим» пространством: визуальные оси подменяют собой пешеходные маршруты, просматриваемость становится важнее проходимости.

Другая дихотомия, которую де Серто привлекает на свою сторону в войне с трансцендентным паноптическим городом: маршрут vs. карта. Эта понятийная оппозиция была операционализирована лингвистами Уильямом Лабовым и Шарлоттой Линде, предпринявшими анализ описаний жителями Нью-Йорка своих квартир [Linde, Labov 1975]. Карта – это нарратив типа «Гостиная находится через коридор от кухни». Маршрут – это повествование в духе «вы спускаетесь по лестнице, поворачиваете направо и оказываетесь в подвале». По свидетельству авторов, лишь 3% ньюйоркцев описали свое жилище в логике карты. Подавляющее же большинство избрали в качестве схемы повествования маршрут, то есть последовательность конкретных операций. Де Серто комментирует результаты исследования Лабова и Линде:

Иначе говоря, описание колеблется между крайними точками альтернативы: либо видеть (знание порядка мест), либо идти (действия, формирующие пространство). Или оно будет представлять картину («там имеются…»), или организует движение («ты входишь, ты проходишь через, ты поворачиваешь») [де Серто 2013: 221].

И далее:

Каким же образом координируются друг с другом делать и видеть в той области повседневного языка, где так очевидно преобладает первое?

Ответ он находит в истории картографии.

Дело в том, что маршрут не только обладает своего рода онтологическим приоритетом перед картой (как атрибут проживаемого пространства перед слепком пространства географического); карта исторически – производная от маршрута. Де Серто замечает:

Если взять «карту» в ее нынешней географической форме, то окажется, что в течение периода, отмеченного возникновением современного научного дискурса (XV–XVII века), карта медленно избавлялась от маршрутов, благодаря которым в принципе стала возможной. Первые средневековые карты содержали только прямые линии маршрутов (перформативные указания, предназначенные в первую очередь для паломников) с упоминанием этапов, которые необходимо преодолеть (городов, через которые надо пройти, в которых надо остановиться, заночевать, помолиться и т. д.), и расстояний, рассчитанных в часах и днях, то есть исходя из времени, необходимого для передвижения пешком. Каждая из этих карт представляет собой меморандум, предписывающий те или иные действия [де Серто 2013: 223].

В XV–XVII веках карта становится более автономной от породивших ее маршрутов, хотя на ней сохраняются «нарративные» фигуры (изображения кораблей, животных и персонажей); они выполняют функцию указания на предшествовавшие ее появлению операции – транспортные, военные, архитектурные, политические или коммерческие:

Так, нарисованный на море корабль под парусом сообщает о морской экспедиции, благодаря которой на карту было нанесено побережье. Он равнозначен типу описания, обозначенному нами как маршрут [там же: 224].

Однако карта постепенно берет верх над этими фигурами, колонизируя пространство и мало-помалу избавляясь от иллюстративных указаний на породившие ее практики. Маршрутные дескрипторы исчезают, рациональность практического действия отступает под натиском рациональности формальной[29]. Отступает куда? Если вернуться к исследованию Лабова и Линде – в область повседневных действий, в сферу, не «колонизированную» принуждением планировщика.

Что интересно, в цитируемом тексте М. де Серто клише «утопии» неоднократно применяется к модернистскому городу, «городу-концепции». Утопическое воображение – один из мощных ресурсов формально-рационального мышления, воплощенного в планировании и проектировании мест. Прежде всего, их объединяет представление о пространстве как однородном и гомогенном, изначально не наполненном и лишь предназначенном для наполнения телами, объектами, действиями. Образцом такого «места без места», спланированного в мельчайших деталях и созданного без малейших отклонений от плана, может служить веб-сайт. Каждый сайт – это утопическая территория в виртуальном пространстве. Если страницы-помещения «виснут», ссылки-коридоры приводят «не туда» или вообще заканчиваются «тупиком», то проблема не в сопротивлении среды и не в несовершенстве человеческого материала – на которые всегда может сослаться преобразователь физического пространства – а исключительно в ошибках плана или его реализации.

Философия практик выбирает уязвимые места утопического воображения для того, чтобы нанести удар по идее однородного пространства. Точнее остальных эту интуицию выразил М. Фуко:

Грандиозные труды Башляра, описания феноменологов научили нас, что мы живем не в гомогенном и пустом пространстве, но, напротив, в пространстве, заряженном качествами, в пространстве, которое возможно неотступно преследуют призраки… Пространство, где мы живем, пространство, увлекающее нас за пределы сами себя, пространство, в котором как раз и развертывается эрозия нашей жизни, нашего времени и нашей истории – это пространство, которое подтачивает нас и изборождает нас морщинами, само по себе является еще и гетерогенным. Иначе говоря, мы живем не в вакууме, внутри коего можно располагать индивидов и вещи; мы живем в рамках множества отношений, определяющих местоположения, не сводимые друг к другу и совершенно друг на друга не накладывающиеся [Фуко 2006: 194–195].

Эта нетождественность мест, присущая гетерогенному пространству, упускается из виду проектировщиками утопий, стремящимися к симметрии и прозрачности. Гетерогенное пространство человеческих практик априорно непрозрачно и внутренне противоречиво.

Для выражения данной противоречивости Фуко вводит понятие гетеротопии:

Гетеротопия имеет свойство сопоставлять в одном единственном месте несколько пространств, несколько местоположений, которые сами по себе несовместимы. Именно так театр сменяет на прямоугольнике сцены целый ряд чуждых друг другу мест; именно так кинотеатр являет себя нам как прямоугольный зал, в глубине которого, на двухмерном экране мы видим проекцию трехмерного пространства; но, возможно, самым древним из примеров этих гетеротопий, имеющих форму противоречащих друг другу местоположений, является сад [там же: 196].

Современные ботанические сады сохранили эту гетеротопическую интенцию – в них рядоположены растения, которые естественным образом произрастают в разных концах света и не смогли бы «встретиться», нигде, кроме специально для этой «встречи» созданного пространства. Аналогичным образом гетеротопичны музеи и библиотеки. Гетеротопичны ярмарки и парки развлечений. Ту же гетеротопическую интенцию Фуко отмечает в кладбищах: здесь рядом покоятся люди, жившие в разных эпохах, и эта биографическая гетерохронность, спроецированная на ограниченную площадь кладбища, создает специфическую темпоральную асимметрию кладбищенского пространства. Город, сочетающий в себе районы тысячелетней, столетней и однолетней давности также гетеротопичен. Лишь города-утопии – построенные единым усилием политической воли, одномоментно, безо всякого отнесения к тому, что занимало их место ранее, города без истории – претендуют на преодоление гетеротопичности.

Впрочем, претензия их несостоятельна. Потому что на стадии реализации утопического проекта (не говоря уже обо всей истории его последующего использования) прозрачный, логически консистентный порядок утопии подменяется логически неконсистентным и непрозрачным практическим порядком гетеротопии. Утопический проект, основанный на аксиоматике однородности и гомогенности, нежизнеспособен в гетерогенном пространстве жизненного мира. Эта участь, в частности, постигла самый большой из реализованных на сегодняшний день утопических проектов – город Бразилиа.

Бразилиа: фиаско формальной рациональности

Исследователь истории модернизма Дж. Скотт пишет:

Бразилиа, задуманная как город будущего, город развития осуществленной утопии, не была связана привычками, традициями и занятиями прошлого страны и ее больших городов: Сан-Паулу, Сан-Сальвадора и Рио-де-Жанейро. Подобно Санкт-Петербургу Петра Великого, Бразилиа должна была стать образцовым городом, центром, преобразующим жизни проживающих в нем бразильцев [Скотт 2005: 196].

Город был спроектирован в форме самолета (или птицы), простершей крылья над плоскогорьем – в фюзеляже (или туловище) были расположены административные здания, в кабине (или голове) локализовались символически нагруженные места, которые призваны были служить скорее ценностными, нежели пространственными ориентирами. Жилые массивы, организованные в блоки по четыре гигантских здания (суперквадра), были сосредоточены в крыльях. Но большинство тех, кто переехал в Бразилиа из других городов, жаловались на отсутствие полноценной уличной жизни, уютных площадей, угловых кафе и иных мест встречи, на анонимность, обезличенность, визуальную монотонность, отсутствие видимых ориентиров. Другой исследователь Бразилиа Джеймс Холстон переводит это описываемое напряжение в термины формальной и практической рациональности:

Хотя общая топология города производит впечатление необычайно четкого понимания абстрактного плана, практическое знание города уменьшается от наложения этой систематической рациональности [Holston 1989 цит. по Скотт 2005: 206].

Как гетерономность реального пространства проникает в утопический объект, захватывает его, нарушает его однородность? Через конкретные локальные тактики: сначала тактики создания, затем – тактики использования. Применительно к Бразилиа этот процесс Умберто Эко резюмирует в следующих пунктах.

А. Строителей Бразилиа, которые должны были в нем проживать, оказалось гораздо больше, чем предназначенных для них мест. И таким образом вокруг города возник район Бандейранте, убогая фавела, огромный slum из бараков, притонов и злачных мест.

Б. Южные суперкварталы построены раньше и лучше, чем северные; последние сооружены на скорую руку, и, хотя они моложе, уже выказывают признаки обветшания. Как следствие, занимающие высокие должности чиновники предпочитают жить в южной части, а не в северной.

В. Число переселенцев превысило запланированное, и Бразилиа не смогла вместить всех, кто в ней работает. Так возникли города-спутники, которые в считанное число лет увеличили количество населения в десять раз.

Г. Промышленные боссы и крупные частные предприниматели отказались селиться в суперкварталах, расположились в коттеджах, параллельно двум «крыльям» города.

Д. Упразднение перекрестков и удлинение пешеходных путей привело к тому, что улицы оказались предназначены только для автомобилистов. Расстояния между суперкварталами, а равно между суперкварталами и «туловищем» затрудняют поддержание связей и подчеркивают неравноценность зон обитания [Эко 1998: 257].

Так, гомогенное стало гетерогенным при первом же соприкосновении с областью практических действий. Воплощенная утопия – это гетеротопия. Сам акт практического воплощения привносит в нее гетерогенность.

М. Фуко пишет:

Утопии утешают, ибо, не имея реального места, они, тем не менее, расцветают на чудесном и ровном пространстве; они распахивают перед нами города с широкими проспектами, хорошо возделанные сады страны благополучия, хотя пути к ним существуют только в фантазии. Гетеротопии тревожат, видимо, потому, что незаметно они подрывают язык… потому что они «разбивают» нарицательные имена или создают путаницу между ними; потому что они заранее разрушают «синтаксис», и не только тот, который строит предложения, но и тот, менее явный, который «сцепляет» слова и вещи (по смежности или противостоянию друг другу). Именно поэтому утопии делают возможными басни и рассуждения: они лежат в фарватере языка, в фундаментальном измерении фабулы; гетеротопии (которые так часто встречаются у Борхеса) засушивают высказывание, делают слова автономными; оспаривают, начиная с ее основ, всякую возможность грамматики; они приводят к развязке мифы и обрекают на бесплодие лиризм фраз [Фуко 1994: 6].

Противопоставление формальной и практической рациональности, война с утопическим воображением, напрямую связаны с «избавлением от трансцендентного» – крестовым походом теоретиков практик. Но для мышления о городе этот аргумент становится ключевым: здесь «утопия» – не просто метафора, а вполне конкретный феномен урбанистического воображения. Одно дело убить «утопизм» в мышлении о праве или науке и совсем другое – попытаться избавить от него мышление о городе.

Позволим себе небольшое отступление в эту область теоретической полемики – что мы теряем вместе с «утопическим воображением»?

Социология и утопия

В его светских и радостных людях XXV века, этих жертвах солнечной катастрофы, нет никаких изъянов, никакого тумана и тайн, никаких несоответствий, никакой жестокости и лицемерия, как и темных проблесков божественности. Они создали всемирное государство и искоренили все уродливое и слабое. Джентльмены этой Утопии – с ухоженными ногтями и бородами – изящно вьются вокруг невообразимо элегантных и блистающих красотой дам, чье очарование только оттеняется пенсне, которое носят все.

Г. Уэллс о романе Г. Тарда

В чем, собственно, специфика утопического воображения? И насколько социологическая концептуализация города сама является порождением утопизма?

Отправной точкой разговора о связи социологии и утопии, как правило, выступает известное веберовское определение «идеального типа». Идеальные типы представляют собой некоторую абстракцию, «полученную посредством мысленного усиления определенных элементов действительности» [Вебер 1990: 389]. При этом они не берутся из самой действительности. Вебер продолжает: «…в реальной действительности такой мысленный образ в его понятийной чистоте нигде эмпирически не обнаруживается; это – утопия» [там же: 390]. Отсюда знаменитый тезис веберовской эпистемологии: мы конструируем недействительное (идеальный тип), чтобы познать действительное.

Нетрудно заметить, что утопия в приведенном выше веберовском пассаже – это метафора идеального типа. Вебер говорит о проблеме социологической концептуализации. Наши концепты не берутся из наших объектов. Мы должны сначала создать некоторый логически консистентный образ средневекового города, чтобы увидеть средневековый город [Вебер 1994]. Огрубляя, можно сказать: то, что Вебер называет утопией, – это то, что мы в первой главе назвали концептуализацией. Идеальный тип социального действия позволяет нам различать и описывать социальные действия [Вебер 1990]. «Недействительный» концептуальный образ капитализма дает ключ к пониманию генезиса «действительного» капитализма [Вебер 1990]. Следовательно, любой концепт или категория может быть назван утопическим на том основании, что он сам, будучи «недействительным», делает «действительное» видимым (именно видимым, а не возможным). Утопия оказывается удобным метафорическим обозначением логически консистентного образа, используемого в целях упорядочивания и «проявления» наблюдаемой действительности. То есть утопия – это идеальный тип идеального типа.

Такова эпистемологическая интерпретация. Что она говорит нам о характеристиках «утопического»? 1) Утопия – это логически консистентный образ, связанный с нашей способностью продуктивного воображения. 2) Если воспользоваться гуссерлевским различением «предикатов существования» и «предикатов реальности» [Husserl 1972], можно сказать, что утопическое не существует в мире бытия, но от этого не менее реально. Не будучи наделенным онтологическим статусом, оно выполняет трансцендентальные задачи.

Тогда как именно утопия связана с миром по ту сторону оптики наблюдателя? Что она говорит о самих наблюдаемых феноменах? Что это за объект, который становится виден исключительно благодаря очкам «утопического»?

Такая постановка вопроса очень быстро заводит эпистемолога в ловушку.

Первый ход – ограничить зону применения «утопической» концептуализации каким-то определенным классом объектов: утопических сообществ [Димке 2012], утопической политики [Скотт 2005; Ло 2012], утопического пространства [Лефевр 2015; де Серто, 2013] и т. д. Но это означает, что объект уже должен обладать некоторыми характеристиками «утопического», чтобы утопическая оптика могла его схватить и сделать видимым. А значит, мы незаметно для себя перенесли утопию из трансцендентальной плоскости в онтологическую, наделив ее сомнительным двойным гражданством. Другой ход – настаивать на том, что всякая концептуализация является утопической per se, лишь на том основании, что она логически консистентна и не имеет локализации в мире наблюдаемых объектов (является «недействительной»). И тогда мы окончательно лишаемся способности отличить утопическое от неутопического в самом объекте. Мы уже не сможем говорить об «утопических городах» как феномене, потому что любой город оказывается утопическим настолько, насколько «город» – это идеальный тип, утопическая концептуализация. Средневековый город Вебера тогда тоже «утопический» город.

Парадокс возникает из‐за того, что мы – вслед за Вебером (для которого, впрочем, проблема утопизма не стоит, поскольку утопия у него – это метафора идеального типа, а не операциональный концепт) – соединили два различения: «утопическое/действительное» и «трансцендентальное/онтологическое» (или «категории познания / познаваемое»). А точнее, выразили первое через второе. Чтобы избавиться от этого парадокса, нам придется либо признать существование мистической гомологии «утопического воображения» социолога и «утопических характеристик» феномена (например, города), либо вообще отказаться от веберовского хода и поискать другой способ мышления об утопическом воображении.

Впрочем, прежде чем мы это сделаем, давайте убедимся, что и на противоположном фланге, в области так называемой критики утопизма, совершается ровно та же серия ошибок. Пусть и в обратной последовательности.

Ральф Дарендорф – борец с социологическим утопизмом

Классический аргумент критики утопизма принадлежит Ральфу Дарендорфу:

Всем утопиям – от платоновского Государства до «прекрасного нового мира» из романа Джорджа Оруэлла «1984» – присущ один общий конструктивный элемент: все это общества, где отсутствуют изменения [Дарендорф 2002: 331].

Итак, первый ход: проведение различения между утопическим и неутопическим как различения статичного / динамичного. Второй ход – конкретизация этого различения:

Утопические общества обладают (пользуясь излюбленным выражением современной социологии) определенными структурными условиями… Во-первых, утопия вырастает не из знакомой реальности и не по реалистическим законам развития (курсив мой. – В. В.). Для большинства авторов у утопии есть лишь туманное прошлое и совсем нет будущего; внезапно она тут как тут, и она не уйдет, оставшись посреди времени или, скорее, где-то за пределами привычных представлений о времени [Дарендорф 2002: 332].

Это конкретизация с двойным дном. С одной стороны, реальным, живым, динамическим обществам противопоставляются мертвые, статичные утопические общества. Динамические общества «живут во времени», тогда как утопические, похоже, вообще не имеют темпоральной локализации. Но вот появляется мотив реальности. Что статично, реальным быть не может. Различение утопических и неутопических обществ становится асимметричным: есть общества утопические и неутопические, но утопических обществ нет.

Дарендорф продолжает:

Чтобы оформить свои конструкции хотя бы с отдаленной реалистичностью, утопистам, естественно, приходится допускать в их обществах какие-то процессы. Разница между утопией и кладбищем заключается в том, что в утопиях, по меньшей мере изредка, что-нибудь происходит. Но все процессы, протекающие в процессах утопических, следуют периодическим образцам и происходят в рамках плана целого и как часть этого плана. Такие процессы не только не угрожают поколебать статус-кво – они утверждают и укрепляют его, и лишь на этом основании большинство утопий допускают их существование [Дарендорф 2002: 334–335].

Данный риторический ход призван убедить читателя: даже если в утопии случайно обнаружен динамический процесс, это лишь видимость, на которую не следует обращать внимания – в действительности же он не является процессом, поскольку не производит никаких изменений. Главные персонажи Оруэлла, Хаксли, Кестлера трагичны именно поэтому – их действия могут обнажить бесчеловечный социальный порядок антиутопического мира, но не в силах его изменить.

Есть у этого хода и другая функция: риторическая машина Дарендорфа окончательно закрепляет синонимию между «изменяться» и «существовать». Иначе тезис «Они не меняются, следовательно – мертвы, следовательно – не существуют» мог бы вызвать некоторые вопросы. Здесь Дарендорф проводит операцию, которая в риторике называется каптаж:

Изолированное положение во времени и пространстве, всеобщий консенсус, отсутствие каких бы то ни было конфликтов, кроме индивидуальных отклонений, отсутствие процессов, не способствующих сохранению целого, – все это, как мы обнаружили, некоторые из сомнительных элементов. После их формулировки я хотел бы задать по видимости бессмысленный и наивный вопрос: встречаем ли мы фактически и в реальных обществах эти элементы или хотя бы некоторые из них? [Дарендорф 2002: 336–337].

Следующий ход легко предсказуем. Утопий нет в реальности. Где же они тогда локализуются? Разумеется, в социальной теории, которая подцепила вирус утопического воображения у поэтической фантазии:

…если неподвижность утопии, ее изолированность во времени и пространстве, отсутствие конфликтов и исторических процессов являются продуктами поэтической фантазии, далекой от общих мест реальности, то как же получается, что столь значительная часть социологической теории последнего времени основана именно на таких допущениях и даже сплошь и рядом оперирует утопической моделью общества? Где причины и где следствия того факта, что по отдельности каждый из элементов, характерных для социальной структуры утопии, вновь и вновь появляется в попытках систематизировать наше знание об обществе и сформулировать социологические гипотезы более обобщенного типа? [Дарендорф 2002: 338].

Туше! Начав с безобидного различения между статичным и динамичным, Дарендорф усилил его через аргумент темпорализации («существуют по ту сторону времени»), ввел маркер реальности («не меняются = не существуют») и завершил этот критический каскад обвинением в адрес коллег: «существуют, но не в реальности, а в головах социологов». Теперь утопия – это синоним социологической концептуализации, но уже со знаком минус:

Подобно Утопии, Социальная Система произошла не из знакомой действительности. Вместо того, чтобы абстрагировать ограниченное число переменных и постулировать их релевантность для объяснения какой-либо определенной проблемы, она представляет собой гигантскую и мнимо всеохватывающую надстройку, состоящую из понятий, которые ничего не описывают, допущений, которые ничего не объясняют, и моделей, из которых ничего не следует… Многому из нашего теоретизирования по поводу социальной системы соответствует возражение, выдвинутое Милтоном Фридманом против Экономической Системы Ланге, когда Фридман говорит: Ланге «отказывается от первого шага теории – от сбора полного и всеохватывающего множества наблюдаемых и взаимосвязанных фактов – и, в основном, переходит к выводам, не поддающимся опровержению с помощью наблюдаемых фактов» [Дарендорф 2002: 340–341].

Вглядимся в этот фрагмент текста внимательнее – у него очень любопытная топология. Один и тот же аргумент имплицитно проводится дважды: как часть собственного утверждения и как часть цитаты из Фридмана. Это аргумент о том, как надо строить теорию и что она (в норме) должна собой представлять. Аргументируя против Парсонса, Дарендорф говорит: теория должна браться из «знакомой действительности» посредством «абстрагирования релевантных переменных». И тут же указывает на сходную позицию Фридмана: первый шаг построения теории – сбор фактов. Под видом критики утопии нам предлагается критика методологии «идеальных типов» (то есть эпистемологического допущения, согласно которому социологическая концептуализация не берется из мира наблюдаемых феноменов, а предшествует ему).

Критика утопизма вырождается в апологию эмпиризма, в отказ от бездушного и мертвого априорного моделирования живых и динамичных социальных процессов. То есть критик утопизма оказывается в той же самой ловушке, в которую попадают апологеты утопии из эпистемологического лагеря (см. выше): различение «утопическое / неутопическое» схлопывается в различении «категории познания / познаваемое». Мы получаем то же самое смещение, что и при попытке отстоять эпистемологическую интерпретацию утопии только уже не в утвердительной, а в критической модальности.

Понимает ли Дарендорф, что теперь утопической может быть признана, в сущности, любая социологическая концептуализация (за исключением тех немногих, которые отстаивают свое радикально эмпиристское происхождение)? Прекрасно понимает. И пытается ограничить «зону поражения» своей критической артиллерии только теориями социальных систем. Но сам же распространяет его на всю историю социальной науки:

В этом очерке я веду речь прежде всего о новейшей социологической теории. Однако же у меня складывается впечатление, что многое из проводимого здесь анализа применимо и к более старым сочинениям по теории общества… Наверное, было бы поучительным и осмысленным распространить эту аргументацию и на более обобщенный исторический анализ социальной мысли [Дарендорф 2002: 338].

Ирония же состоит в том, что самопровозглашенный веберианец Дарендорф, атакуя утописта Парсонса, в действительности атакует бескомпромиссно «утопическую» методологию идеальных типов Вебера, одного из своих идейных вдохновителей.

Теперь понятно, почему нас не может удовлетворить эпистемологическая интерпретация утопического. Утопия не тождественна априорной социологической концептуализации. Потому что если утопия – «в глазу смотрящего», а не то, на что смотрят, она в принципе не может быть обнаружена и описана как нечто-в-мире, поскольку является неописуемым условием возможности такого описания. (Повторяется известный критический аргумент, адресованный кантовской теории априорных форм.)

Это вовсе не означает, что утопия не может выполнять функций концептуализации. Напротив, многие фундаментальные социологические концепты – «социальный порядок», «солидарность», «общественный договор», «социальное действие» – были введены именно посредством утопического мысленного эксперимента. Представьте себе мир, говорит Гоббс, в котором у людей нет никакой врожденной солидарности, а есть лишь безграничное стремление к стяжанию, инстинкт самосохранения и здравый смысл. В этом мире войны всех против всех невозможно образование «клики» или «банды», которая, объединившись, могла бы навязать всем остальным правила игры. Потому что отсутствие солидарности заставит членов этой банды поубивать друг друга до установления монополии на насилие. Нет и одного самого сильного «бандита», способного заставить всех остальных подчиняться [Волков 2018] – в гоббсовом мире каждый может убить каждого при некотором усилии и непродолжительной кооперации (кооперация же не перерастает ни в какое долгосрочное взаимодействие по описанной выше причине). А потому – при некоторой помощи здравого смысла и инстинкта самосохранения – людям приходится заключать общественный договор, разменивая свою естественную свободу убивать на гражданскую свободу не быть убитым [Гоббс, 1991]. Это – ключевая для социологии концептуализация «социального» как чего-то достигаемого и не укорененного в человеческой природе.

Таким образом, Гоббсу требуется помощь Утопического, чтобы показать Социальное суверенным, находящимся «вне человека». Гоббсова антиутопия делает социальность видимой, а социологию – возможной. (Если бы социальность осталась укорененной в человеческой природе, социология была бы не нужна – хватило бы и философской антропологии, а позднее – психологии.) Аналогичным образом социологическое воображение впитало в себя руссоистскую утопию доброго дикаря. Первый классик нашей дисциплины Ф. Тённис и вовсе прославился тем, что примирил две этих утопических модели – Т. Гоббса и Ж.-Ж. Руссо – в своем различении общества/сообщества (Gesellschaft/Gemeinschaft) [Теннис, 2002].

Более того, у социологии нет никакой монополии на утопическое воображение. Фрейду понадобилась утопия первобытной толпы, чтобы показать генеалогию Супер-эго, Скиннеру – утопия «Уолден II», чтобы покончить с идеей свободы воли (ненадолго), Маслоу – яркий образ «Эупсихеи», чтобы сделать общество самоактуализировавшихся людей представимым. Экономисты привычно паразитируют на истории Робинзона – крайне странной утопической конструкции, в которой Человек и Хозяйство сосуществуют без посредничества Общества. («Попробуйте представить себе экономику вне общественных отношений!» – говорят экономсоциологи. Экономисты молча достают потрепанный томик Даниэля Дефо.)

Но что происходит, когда, скажем, гоббсовская утопическая интуиция из области фундаментальной теории переносится в область прикладной социологической концептуализации? (Например, когда социологи решают изучить историю казанских молодежных банд «по Гоббсу» или применяют гоббсовские модели для описания солидаризации научного сообщества.) Из мысленного эксперимента утопия становится операциональным концептом, предположительно способным различать «утопическое» и «неутопическое» в своем объекте. И тогда эпистемологический шлейф, тянущийся за самим этим словом, – убежденность в том, что всякая социологическая концептуализация с необходимостью предполагает утопическое воображение, – полностью нейтрализует утопию как инструмент моделирования феномена.

Но можем ли мы в действительности конституировать «утопическое воображение» или «утопическое мышление» как наблюдаемый феномен, а не часть самой оптики наблюдения?

Кто мыслит утопически?

В 2013 году я был вынужден представлять результаты полуторагодового исследования «городских практик» главе департамента культуры г. Москвы. Ответы 12 тыс. опрошенных, транскрипты интервью и стенограммы фокус-групп, сотни часов включенного наблюдения, упорядоченные аналитическим нарративом, были призваны к ответу: что люди делают в свободное время, сколько читают (и читают ли?), сколько времени тратят на дорогу, на походы в гости, в фитнес-клубы и в бары, как воспринимают город и как в нем ориентируются. Министр впал в состояние задумчивого раздражения. «Коллеги, – сказал он, – вы рассказываете мне то, что есть. Но мне нужна идеальная конструкция: как должно быть». Помолчав, он добавил: «Когда я стал директором парка Горького, парк уже был. И какие-то люди в нем что-то делали. Но если бы я стал изучать, что они делают, как этим парком управляют и как этим парком пользуются – я никогда бы не смог сделать Новый Парк. Дайте мне новую концепцию города, забудьте про то, чем он является сейчас». На столе у министра лежал проект «Концепции развития транспортной инфраструктуры Москвы», подготовленный смежным департаментом. К 2030 году авторы концепции предсказывали бурное развитие вертолетного и велосипедного транспорта, которое покончит с автомобильными пробками.

…В июне 1974 года Огюстен Жирар, глава Отдела научных исследований при Государственном секретариате Министерства культуры Французской Республики, пригласил на работу историка и социолога Мишеля де Серто. Как описывает эту ситуацию коллега де Серто Люс Жиар,

Жирар в подходящий момент обращается с предложением в Главное управление по научным исследованиям и технологическому развитию (DGRST), где является членом Исполнительного комитета… Близится подготовка VII‐го Плана и Комитет находится в замешательстве, поскольку у него нет ясных идей, которые можно было бы предложить директору программ, бывшему генеральному директору Национального центра научных исследований (CNRS) и будущему министру, отвечающему за научные исследования в левом правительстве. Поскольку выделенные на проведение исследований средства не были полностью израсходованы, их необходимо вложить как можно скорее, прежде чем бюджетные органы, как это обычно бывает, заморозят оставшуюся сумму [де Серто 2013: 16].

В итоге Мишель де Серто берется за проект, который называется «Конъюнктура, синтез и перспективное развитие». Делает он в нем ровно то, что должен делать исследователь повседневных практик – изучает повседневные практики. «Тем не менее, – пишет Люс Жиар, – ему навязывают раздел, касающийся перспективного развития (технократы тогда верили в эту разновидность дискурса), и исследователя, который должен этим заниматься». Исследователь вскоре увольняется. Де Серто, чтобы завершить проект, собирает рабочую группу, состоящую преимущественно из экономистов, которые должны написать сценарий «перспективного развития» французской культуры. Сам де Серто увлеченно погружается в филологический анализ того, что называет «футурологической литературой». В конечном итоге

критическое прочтение «сценариев будущего» и грандиозных проектов «системики», которые, как предполагается, должны навести порядок в описании настоящего и дать возможность предвидеть будущее, окажется разочаровывающим, концептуально бедным, излишне многословным и переполненным скрытой риторикой, так что заявленное исследование так и не будет осуществлено. К счастью, тем временем ветер переменится, и Главное управление перестанет верить в значимость этого милого вздора [де Серто 2013:17].

Два этих эпизода иллюстрируют то, что можно назвать «утопическим воображением в повседневном мире». И хотя мы помним предупреждение Альфреда Шюца (воображение и фантазия радикально противопоставлены повседневности, как миру нерефлексивных рабочих операций), допустим, что такого рода когнитивные конструкции действительно обнаружимы в повседневной коммуникации[30]. Мы регулярно сталкиваемся с людьми, «мыслящими неповседневно». Несмотря на то, что используемый ими когнитивный стиль принципиально отличен от когнитивного стиля естественной установки (чаще всего именуемого «здравым смыслом»), он узнаваем благодаря нескольким характерным элементам, которые мы далее будем называть кодами утопического воображения.

1. Первый такой код – рационализм. Рациональность утописта двойственна. Во-первых, это рационализм в прямом смысле слова: глава департамента противопоставляет плохо устроенному и стихийно сложившемуся парку иной парк – организованный в соответствии с требованиями самого Разума. Он действует аналогично Р. Декарту, заметившему, что «…старые города… обычно скверно распланированы по сравнению с теми правильными площадями, которые инженер по своему усмотрению строит на равнине» [Декарт 1989: 267]. Со времен эпохи Просвещения этот тип рационализма остается надежным основанием отождествления трех различений: настоящего/будущего, сущего/должного и спонтанного/рационального. Данный компонент мы будем называть декартовым рационализмом. Во-вторых, это эпистемологический рационализм. Утопист доверяет воображению больше, чем опыту. Из хаоса культурных практик нельзя извлечь внятный и консистентный образ культуры будущего – его можно только придумать, как это предлагают сделать описанные Жиар французские бюрократы 70‐х и технократы, увлеченные созданием «системики». Чтобы «навести порядок в описании настоящего» нужно эмпирическому хаосу действительного противопоставить вневременной порядок концептуального. Эту сторону утопического рационализма мы будем называть «кантовским». В своей критике социологического утопизма Дарендорф отождествляет два этих модуса рациональности (а местами намеренно подменяет один другим).

2. Универсализм. Утопическое воображение не связывает себя ни с каким конкретным «локалом» – парком, городом или страной. Этот второй код тесно связан с первым.

Для своего произведения Томас Мор использовал неологизм «Утопия», то есть «место, которого нет и быть не может». Именно отрицание самой возможности существования, а не одного лишь факта наличия – отличительная особенность классической утопии. (Если бы речь шла о «месте, которого пока нет, но которое потенциально возможно», его стоило бы назвать «метопией». Мор, разумеется, знал о платоновском различении «укона» как абсолютного отрицания бытия и «меона», как бытия потенциально возможного, но не воплощенного в настоящем.) Впрочем, здесь есть определенная доля лукавства. Вера в то, что утопия – это не фантазия, а проект, что «правильная идея, воплощенная в правильном действии, создает правильную реальность» родилась вместе с первым утопическим произведением. Неудачные попытки реализации подобных проектов (провал политического переворота Т. Кампанеллы или распад колонии «икарийцев» под руководством Э. Кабе) подстегивали утопическое воображение, помещающее идеальные модели общественного устройства все дальше и дальше, подыскивая для них все более укромные места.

Универсализм утопического воображения может опираться на аксиоматику всесильного «закона природы», всеобщего «закона разума» или всепроникающего «естественного закона». Именно эти три аспекта (вместе с еще одним, выносимым нами за скобки телеологическим обоснованием) отмечает Цицерон в трактате «О законах». Невозможно понять универсальную природу права, не приняв во внимание все то,

…что природа дала человеку; сколь велика сила наилучших качеств человеческого ума; какова задача, для выполнения и завершения которой мы родились и появились на свет; какова связь между людьми и естественное объединение между ними (курсив наш. – В. В.) [Цицерон 1966].

Любопытно, что для разрушения утопического образа естественного права – «неписаного закона» априорной всеобщей солидарности, всякое нарушение которого следовало рассматривать как противное человеческой природе – Гоббсу требуется противопоставить ему не менее универсальный и тотальный образ «войны всех против всех». Гоббсова антиутопия – вершина утопического воображения и подлинный источник социологического утопизма.

3. Трансцендентизм – третий интересующий нас код. Трансценденция, способность выйти за границы наличного бытия – ключевая операция этого когнитивного стиля. Именно данный код Карл Мангейм помещает в центр своей концептуализации утопизма:

Утопичным является то сознание, которое не находится в соответствии с окружающим его «бытием»… Каждое «реально существующее» жизненное устройство, – развивает эту логику Мангейм, – обволакивается представлениями, которые следует именовать «трансцендентными бытию», «нереальными», потому что при данном общественном порядке их содержание реализовано быть не может, а также и потому, что при данном социальном порядке жить и действовать в соответствии с ними невозможно [Мангейм 1994: 113–115].

Наличные социальные условия, мир бытия, онтология социального мира, действительный порядок вещей, реально существующее жизненное устройство – все это для Мангейма не более чем точка отталкивания. Его интересуют трансцендентные бытию представления. Однако не всякое такое представление – утопично. Утопия – лишь один из двух больших классов «не-бытийных», «анти-действительных» верований. Другой такой класс – идеология.

Отсюда четвертый код утопического воображения.

4. Критицизм. Утопия не просто трансцендентна бытию, она обрушивается на него в критическом порыве. Это отличает ее от идеологии, которая так же будучи трансцендентной социальному порядку, поддерживает его, устанавливает его самотождественность:

Идеологиями мы называем те трансцендентные бытию представления, которые de facto никогда не достигают реализации своего содержания. Хотя отдельные люди часто совершенно искренне руководствуются ими в качестве мотивов своего поведения, в ходе реализации их содержание обычно искажается. Так, например, в обществе, основанном на крепостничестве, представление о христианской любви к ближнему всегда остается трансцендентным, неосуществимым и в этом смысле «идеологичным», даже если оно совершенно искренне принято в качестве мотива индивидуального поведения. Последовательно строить свою жизнь в духе этой христианской любви к ближнему в обществе, не основанном на том же принципе, невозможно, и отдельный человек – если он не намеревается взорвать эту общественную структуру – неизбежно будет вынужден отказаться от своих благородных мотивов [Мангейм 1994: 281].

Таким образом, идеология – это обоснование жизненного уклада, трансцендентное ему. Чтобы легитимировать существование некоторого социального порядка, из него надо «выйти». Но лишь затем, чтобы, обосновав, вернуться. В. Куренной иронично называет такую эпистемическую комбинацию «логикой Крутого Уокера»: шериф должен трансцендировать порядок законности, чтобы защитить его. (В философии образцом подобного мышления остается «декартовское сомнение» [Куренной 1999].) Любопытно, что Мангейм наделяет идеологию теми же узнаваемыми чертами, которыми в работах социальных антропологов наделялся мифологический нарратив – трансцендентный социальному порядку, но предназначенный для его обоснования [Уорнер 2000].

Мангейм строит свою концептуализацию утопического сознания на соединении двух кодов – трансцендентизма и критицизма. Последний принимает у него революционный характер: глагол «взрывать» (и его производные) встречаются в тексте книги шестнадцать раз, синонимичные выражения – почти в два раза чаще. Во второй половине ХХ века критицизм чаще остальных кодов провозглашался differentia specifica утопического воображения [Plattel 1972] Но в конце ХХ столетия мы убедились, что критицизм не исчерпывается революционным порывом. Как продемонстрировал в своем исследовании Джеймс Скотт, критическая направленность утопического воображения делает его неотъемлемой частью и большинства проектов прогрессистской модернизации [Скотт 2005]. Исследовательская программа Скотта (неслучайно достигшая пика популярности в России 2000‐х) строится на критике утопизма с позиций апологии повседневности, и хотя местами она не свободна от описанной выше «ошибки Дарендорфа», Скотту удается показать – утопическое воображение из последнего прибежища революционеров становится инструментом мышления чиновников не вопреки, а благодаря своему критицизму. Барон Осман, министр Столыпин и глава департамента культуры Москвы – куда большие носители утопического воображения, чем авторы интернет-ресурса Openleft.

Четыре выделенных кода утопического мышления – рационализм, универсализм, трансцендентизм и критицизм – связаны между собой, хотя мы и оставим до лучших времен задачу прояснения этой связи. Мы также не беремся доказывать, что ими список концептов первой орбиты исчерпывается. Любой исследователь утопизма волен сократить или увеличить их число при условии сохранения консистентности конструируемого идеального типа.

К сожалению, выше мы лишь схематично и фрагментарно обозначили возможные концепты второй орбиты (то есть атрибутивные признаки): различение «декартовского» и «кантовского» рационализмов, различение возможных модусов обоснования универсализма (натуралистический, рационалистический, солидарностный), различение моделей описания трансцендентизма (лишь один из которых связан с отождествлением мира бытия и мира повседневности), различение «модернистского» и «революционного» критицизма. Это всего лишь набросок – схематичный и предварительный. Но его достаточно, чтобы сделать следующий шаг – к построению матрицы концептов, через призму которых нечто, именуемое «утопическим воображением», может быть различено, конституировано, описано и проанализировано.

Мы начали с критики эпистемологической интерпретации утопизма, попытались предложить альтернативную концептуализацию утопического воображения и найти новые ресурсы исследования утопии. Таков предварительный набросок, который требует тщательной проверки и доработки. Теперь же нам (по правилам кольцевой композиции) следует вернуться к исходному вопросу: в какой степени предложенная здесь концептуализация сама является «утопической»? Насколько мышление теоретика, собирающего образ объекта в своем языке описания, само подпадает под эту концептуализацию?

Наш ответ – нет, не подпадает. Мышление идеальными типами само по себе еще не является утопическим. Исходя из предложенных здесь различений, мы должны были бы сказать: социологическое воображение объединяет с утопическим три из четырех «кодов»: рационализм (в кантовской, а не декартовской версии), универсализм и трансцендентизм. Но исследовательская концептуализация лишена утопического критицизма – в противном случае она просто не является исследовательской. Аналогичным образом и мышление проектировщика-градостроителя является утопическим лишь настолько, насколько использует коды универсализма и рационализма. Только редкие образцы модернистской бумажной архитектуры достаточно для этого амбициозны. (Более подробно о проектировании как повседневной практике [Schon 1990].)

В конечном итоге нам придется отказаться от возвышенного мифа об утопизме социологического воображения и признать: утопия – трансцендентный, а не трансцендентальный феномен. Но само это признание вовсе не лишает ценности исследования, нацеленные на прояснение отношений между Социологическим и Утопическим. Скорее наоборот. Только проведя границу между ними с необходимой ясностью, можно исследовать их отношение.

Парадокс «практического города»

Так пропадает, в ничто вменяясь, жизнь. Автоматизация съедает вещи, платье, мебель, жену и страх войны.

В. Шкловский

Эта глава должна вызвать раздражение у любого нормального городского исследователя. (Откровенно говоря, она вызывает раздражение даже у ее автора.) Потому что на первый взгляд «теория практик» и «социология города» идеально подходят друг другу. Со времен Чикагской школы область городских исследований формировалась как предельно конкретная, прагматичная, лишенная теоретических амбиций и сопротивляющаяся любым философским интервенциям социологическая субдисциплина. Буквально: «Вот он – город. Иди – смотри и считай. Без зауми». И теория практик, казалось, должна была обосновать именно такое эмпирицистское понимание города, как чего-то «на что можно показать пальцем». В отличие от «города сообществ» «практический город» наблюдаем, проживаем и переживаем; он редуцирован к конкретным действиям конкретных людей в конкретных физических обстоятельствах. Такой город – это город «здесь и сейчас», in vivo и in situ. В нем люди целыми днями переходят дорогу, передают за проезд, ожидают поезда, выходят из автобуса, стоят в очереди, катаются на велосипеде, ищут потерявшегося кота, сидят на террасе кафе, гуляют по парку, следуют советам навигатора, подчиняются требованиям полицейского, иными словами – занимаются рутинным и нерефлексивным производством городского порядка.

Но что-то пошло не так. Теория практик оказалась куда более сложным для усвоения (в городских исследованиях) ресурсом, чем теория сообществ. В комплекте с привлекательным и интуитивно достоверным образом «повседневного города» исследователь, решивший обратиться к теории практик, получает пестрый букет нерешенных философских проблем, концептуальных путаниц и парадоксов, социологических междоусобиц и критических выпадов. Мы всего лишь хотели переключиться на городскую повседневность, уйти от городской семантики к городской прагматике, противопоставить городу-языку город-речь. В итоге же получили парадокс следования правилу, тезис о невозможности индивидуального языка, путаницу трансцендентального и трансцендентного в критике утопизма, возвращение призрака «сообщества» (ради изгнания которого и обратились к теории практик!), Крипкенштейна и зелотов-этнометодологов. Город стал новым театром военных действий между скептицистами и антискептицистами. Этномето-сити отделился от Витгенштейнштадта, а небольшая прививка этнометодологии к городским исследованиям вдруг обернулась масштабной философской интервенцией. Впрочем, возможно, как раз эта непрекращающаяся теоретическая дискуссия о предельных вопросах, связанных с идеей «практики», пока не позволила аксиоме «Города состоят из упорядоченных нерефлексивных действий» превратиться в новый идол городских исследований.

В то же время, исследователь, решивший последовать за теоретиками практик, оказывается перед непростым выбором. Образ повседневного города предполагает радикальный отказ от «взгляда сверху», от любых попыток представить город как единое целое – будь то в утопических нарративах планировщиков или в расчетах и калькуляциях макросоциологов. Вместо городских структур, социальных институтов и нормативного контроля мы получаем эфемерные и индексичные феномены городской жизни. Но вслед за этим решением следует и другое – отказ от концептуализации, от предварительного конструирования города как предмета изучения. (Справедливости ради следует отметить, что в этом требовании едины лишь исследователи-этнометодологи.) Критика утопизма, фокусировка на плоском имманентном городе имеет свои методологические следствия – связку микросоциологии и эмпирицизма. Нам словно говорят: «Хотите избавиться от утопического города-языка, чтобы увидеть город-речь? Тогда избавьтесь от своих концепций города и отправляйтесь на городские улицы безоружными». Для последовательного теоретика практик нет разницы между «утопизмом» Макса Вебера, конструирующего идеальный тип средневекового города, и утопизмом Ле Корбюзье или Оскара Нимейера.

Что можно противопоставить подобному решению? Как сохранить фокусировку на «повседневном городе» и одновременно – не сбросить с корабля современности все наследие концептуального релятивизма, о котором шла речь в первой главе?

Именно такую исследовательскую оптику предлагает теория фреймов.

Глава 4. Структуры повседневного города

Есть несколько способов прийти к концептуализации города в категориях «фреймов» – несводимых ни к практикам, ни к нормам, не замечаемых, но распознаваемых структур городской жизни. Можно пойти от уже описанных в предыдущей главе теоретических коллизий, связанных с соотношением формальной и практической рациональности. Можно – от разбора положений «Анализа фреймов» Ирвинга Гофмана (отца-основателя фрейм-анализа в социологии [Гофман 2003]) и конкретных фрейм-аналитических исследований. А можно – от наблюдения и рефлексии повседневных взаимодействий. Это самый короткий, но и самый скользкий путь. Выбрав его, мы должны будем все время напоминать (себе и читателю), что наблюдение – еще не доказательство, а иллюстрация – не аргумент. И все же наблюдение подскажет нам, что повседневные взаимодействия «здесь и сейчас» куда более структурированы, типичны, дискретны и куда менее зависимы от конкретных локальных ситуативных обстоятельств, чем склонны утверждать теоретики практик.

Фреймбург – город незаметных сообщений

Моя книга говорит именно об абсолютной верности конкретным городским протоколам, преувеличивая или экстраполируя те, что, по-моему, всегда окружают нас в реальном мире; но также об обмане их, о неспособности их соблюсти, что, по-моему, и является неотъемлемой частью таких норм.

Ч. Мьевиль

Коллега, почти отчисленный с одной из программ Иерусалимского университета, искренне винит в этом организацию пространства студенческого общежития. Первокурсников селили в корпус классом ниже, говорит он. Мы жили в комнатах подвое, в блоках на две комнаты. При входе в блок ты оказывался в маленькой клетушке, где стоял общий (на четверых) холодильник и висело зеркало. Ты хватал из холодильника бутылку пива и сразу шел в свою комнату – заниматься. Поначалу, мы, конечно, часто общались с соседями (чаще у них, чем у нас), но потом учеба стала интенсивнее, было уже не до общения, приходилось действительно много работать. Когда мы, наконец, стали старшекурсниками, нас перевели в общежитие получше. У каждого была своя комнатка. Однако, входя в блок, ты оказывался в большой кают-компании: там можно было готовить еду, стоял продавленный диван, висел телевизор, журнальный столик был просто создан для кальяна. Из кают-компании четыре двери вели в одноместные студенческие кельи. Но чтобы пройти мимо кальяна сразу в свою комнату, нужно было иметь железные нервы или быть законченным аутистом – там всегда что-то происходило. К тому же, когда в кают-компании громко общаются соседи, заниматься сложно, а стучать им каждый раз через стену – неприлично. «В первый же семестр на новом месте, – заканчивает он свою печальную повесть, – я две недели просто не мог дойти до своей комнаты».

Ни один преподаватель не отнесется серьезно к такого рода объяснительной модели. У субъекта есть свобода воли, пространство так организовано для удобства коллективной жизни (а не для студенческих оргий), и ничего ни в архитектуре здания, ни в расположении мебели не принуждает агентов именно таким образом структурировать свои взаимодействия. Теоретик практик добавит, что само студенческое общежитие как жестко фиксированная «форма» не существует (иначе бы из этого университета отчисляли всех студентов-старшекурсников), но есть локальный порядок данной конкретной комнаты. Комната – это не мебель, не стены, не кальян, и даже не населяющие ее люди, комната – это конкретный ансамбль практик in situ и in vivo.

Однако есть столики, которые действительно «просят» поставить на них кальян, и есть структуры взаимодействия, которые не создаются в практиках, а обнаруживаются в них – как жесткий каркас, форма или рамка. «Вечеринка» – это устойчивый формат взаимодействия: а) распознаваемый всеми участниками, б) предполагающий особый режим их вовлеченности и в) связанный с конкретным местом. Место взаимодействия определенным образом сопряжено с другими местами (комнаты / коридор / лифт / улица), организованными принципиально иначе: они делают возможными одни типы взаимодействия и затрудняют другие. Мы можем говорить о формах интеракции – «вечеринка», «работа в библиотеке», «написание эссе», «ланч в студенческой столовой» – как о чем-то относительно независимом и от намерений взаимодействующих, и от практического протекания самих взаимодействий.

Для теоретика фреймов город наполнен рутинными социальными интеракциями (покупка сигарет, поездка в метро, выгул ребенка на детской площадке), однако сами интеракции отформатированы и «обрамлены». Их пространственные контексты – суть наблюдаемые формы, не сводимые к наполняющим их текучим взаимодействиям.

Город – это совокупность таких устойчивых, наблюдаемых и воспроизводимых форм.

«Что здесь происходит?!». Флешмоб на Марсовом поле

Днем 6 января 2013 года полиция Петербурга пресекла флешмоб «Снежная битва», задуманный организаторами как самая большая игра в снежки в истории северной столицы. Для того чтобы принять в ней участие в назначенный час на Марсовом поле собралось около пятисот человек. Однако местная полиция разогнала собравшихся, заподозрив в происходящем несанкционированную акцию политического протеста. Несколько зачинщиков мероприятия были задержаны и оштрафованы на суммы от 10 до 20 тыс. руб.

Что произошло? Социолог-витгенштейнианец сказал бы, что некоторая группа исполнителей пыталась использовать место «неправильно» и сообщество «гейткиперов» призвало их к ответу. Но ситуация, описанная здесь, радикально отличается от тех, что рассматриваются И. Утехиным в исследовании культурных трансформаций Марсового поля. Дело не в том, что «тогда было можно, а сейчас нельзя». Чтобы понять – можно или нельзя (и что именно можно, а что нельзя) – нужно сначала распознать, «считать» происходящее, поместить его в одну из ячеек когнитивной решетки: «флешмоб» или «протест». Само место – публичное пространство – допускает принципиально разные формы взаимодействия в нем и не дает подсказок: «здесь происходит Х». А для полицейских наблюдаемого маркера – «большое скопление народа на Марсовом поле» – уже достаточно для ответа на вопрос о происходящем.

Я исхожу из того, что, оказываясь в какой бы то ни было ситуации, люди всегда задаются вопросом: «Что здесь происходит?» – начинает свое фундаментальное исследование «Анализ фреймов» Ирвинг Гофман. – Не имеет значения, ставится ли этот вопрос явно (в случаях замешательства или сомнения) или возникает по умолчанию (в привычных ситуациях), ответ зависит от способа поведения в данной ситуации [Гофман 2003: 68].

Впрочем, понятно, что не от одного только способа поведения. Чтобы машинерия социальной жизни работала без сбоев, должно выполняться несколько условий:

1) у участников взаимодействия должны быть (более или менее совпадающие) «когнитивные решетки», позволяющие категоризировать и квалифицировать происходящее;

2) само происходящее должно быть некоторым образом маркировано и снабжено соответствующими сигналами: «здесь происходит Х»;

3) участники должны обладать способностью (а) считывать эти сигналы и (б) соотносить их со своими когнитивными решетками.

Таким образом, фреймирование основывается не столько на поведении исполнителей (оно значимо как источник сигналов, проясняющих текущее взаимодействие), сколько на наблюдении, распознавании и категоризации событий социальной жизни.

Для фрейм-аналитика город наполнен не практиками, не сообществами, не социальными связями (в отстаивании достижений «урбанизма повседневности» теоретики фреймов так же непримиримы, как и этнометодологи), а сигналами и сообщениями, позволяющими нам не задаваться ежесекундно вопросом «Что здесь происходит?». Сообщения могут быть имплицитными и эксплицитными. К примеру, знак «Не курить!» – эксплицитное сообщение. А урна с отсеком для курения – имплицитное. Иногда они конфликтуют, и тогда чаще побеждает имплицитный сигнал (в парке Горького стикеры «Не курить!» наклеены на урны для курения, полные окурков). Сообщения могут быть выражены в речи и поведении, а могут быть встроены в материальную оснастку городской среды. Забор как сообщение действует постоянно, окрик сторожа «Не входить!» – эпизодически. Наконец, сообщения могут быть интенциональными и неинтенциональными. Прохожий на улице может дать понять, что ему плохо – позой, жестами или словами. Теперь представьте: мимо вас проходит человек, прижимая к носу платок; он попадает в поле вашего зрения всего на секунду и вряд ли в его намерения входит посылать вам какое-либо сообщение. Но вы сразу догадываетесь, что он не сморкается, а пытается остановить кровь – платок прижат к лицу иначе, голова запрокинута чуть выше обычного. В городе мы каждую минуту считываем и отправляем огромное количество сообщений, не замечая этого.

Маршрутные такси и объявления в подъезде

Сообщения, которые мы генерируем «здесь и сейчас», давая понять окружающим, что именно мы делаем, не столь сильно отличаются от сообщений, встроенных в наблюдаемые контексты наших повседневных действий. К примеру, я сижу в маршрутке на переднем сиденье возле двери. Между мной и водителем – девушка. «На остановке остановите, пожалуйста!», говорит она, и я уже знаю, что сейчас мне придется выйти и выпустить ее. Коммуникация состоялась. Фраза была адресована водителю, но послужила сигналом нам обоим. Водитель «считал» свою часть сообщения, я – свою. Он остановился, я открыл дверь и вышел.

В другой раз ситуация повторяется. Мне опять удается занять место рядом с дверью. И снова нужно выпускать пассажирку, сидящую между мной и водителем. Но только в этот раз девушку опередили, и фраза «Остановите за перекрестком» прозвучала из салона. Так что негласное послание – «я сейчас выхожу, поэтому тебе придется меня выпустить» – отправлено не было. Водитель-то остановится, но как дать понять мне, что ей нужно выйти? Повторить «Остановите за перекрестком»? Это может вызвать раздражение водителя – никто не любит избыточных сигналов в наш перегруженный информацией век. Спросить «Вы сейчас не выходите»? Эта фраза, уместная в автобусе, несколько странно прозвучит в маршрутке.

Девушка ставит сумочку на колени и слегка разворачивается корпусом к выходу. Все. Сообщение отправлено. Я подтверждаю его получение, положив руку на ручку двери. Найденное решение вряд ли далось ей путем долгих раздумий – не уверен, что она вообще заметила собственный жест. Однако немало пассажиров в подобных обстоятельствах поступили бы абсолютно так же.

Со сходной проблемой «проясняющих сообщений» сталкиваются работники московских жэков. Еженедельно работники, убирающие придомовую территорию, должны счищать все «несанкционированные» объявления с подъездов. Но как отличить «легитимное» объявление (предупреждение об отключении воды или список должников) от «нелегитимного» (о сдаче или продаже квартиры по соседству), наклеенного самовольно? Для начала его нужно прочитать. Читать придется долго – за неделю накапливается. Тогда «легитимные» объявления стали печатать на красной бумаге, и проблема на некоторое время решилась – уборщикам было дано указание «не трогать все, что напечатано на красных бумажках». Но уже через два месяца двери всех подъездов были обклеены явно устаревшими красными объявлениями – о недавнем отключении воды, о давно расплатившихся должниках и т. д. К тому же некоторые находчивые риэлтеры тоже начали печатать свои объявления на красной бумаге. Сотрудники жэка ответили на это тем, что стали гигантским кеглем печатать дату над самим сообщением. Теперь уборщики знают, что нужно счищать только «просроченные» красные объявления. Что интересно, риэлтеры пока не ответили новым витком мимикрии.

При всех отличиях сообщения «Я сейчас выхожу», переданного изменением позы, от сообщения «Не трогай эту бумажку», переданного посредством цвета самой бумажки, у них есть одна общая черта – это метакоммуникативные сообщения. То есть «сообщения о сообщениях». Именно для обозначения таких сообщений второго порядка Грегори Бейтсон и ввел в психологию концепт фрейма [Бейтсон 2000].

Фрейм – это одновременно и ситуация взаимодействия, и определение этой ситуации в когнитивной решетке взаимодействующих, и сообщения, которые либо встроены в саму ситуацию, либо генерируются в ней же (но не сводимы к ней полностью). Не слишком ли много определений для одного концепта? Чтобы избежать путаницы, нам придется вернуться к социальной теории и прояснить идейные основания фрейм-анализа: три его источника и три составные части.

Начнем с когнитивных решеток и схем интерпретации.

Тяжелое наследие «когнитивной революции»

Та легкость, с которой можно мгновенно придумать менталистские объяснения, является, возможно, лучшим индикатором того, как мало внимания они заслуживают.

Б. Ф. Скиннер

Сегодня понятие «фрейм» чаще всего используется в двух значениях, которые с известной долей условности можно охарактеризовать как «когнитивно-лингвистический» и «психолого-социологический». Согласно лингвистическому определению, предложенному в когнитивно-ориентированной семантике, фрейм представляет собой когнитивную структуру, рассматриваемую как иерархически выстроенная система знаний об обозначаемом [Цурикова 2001: 145]. Данная структура является «максимально обобщенным схематизированным представлением об основании значения, …схемой образа, лежащей в его основе» [Белявская 1991: 83–84]. Это определение восходит к работе Марвина Минского «Фреймы для представления знаний» [Минский 1979]. Отсюда берет начало исследование проблемы фреймов человеческой памяти, мышления и коммуникации в современной когнитивной психологии [Солсо 1996].

М. Минский вводит понятие фрейма в теорию искусственного интеллекта и трактует его как статическую информационную структуру, служащую для репрезентации стереотипных контекстов [Минский 1979: 26]. Вскоре после этого Ч. Филлмор заимствует идеи теории фреймов Минского для построения лингвистической концепции фреймовой семантики. Он определяет фрейм как «когнитивную структуру схематизации опыта» [Филлмор 1988: 24–25]. Таким образом, определение «элементарной структуры коммуникативного опыта» закрепляется за фреймом в кибернетике и лингвистике.

Вторая линия концептуализации была предложена Г. Бейтсоном [Бейтсон 2000] и позднее импортирована в социологическую теорию И. Гофманом. В рамках данного определения «фрейм» мыслится как «структурный контекст повседневного взаимодействия». Таким образом, это понятие приобретает психологическую (Г. Бейтсон), а затем социологическую (И. Гофман) трактовку[31].

Что общего у кибернетической, лингвистической, психологической и социологической дефиниции фрейма? Все они определяют фрейм как:

– структуру, устойчивую и относительно статичную;

– когнитивное образование, элементами которого являются когниции (знания) и экспектации (ожидания);

– схему репрезентации, т. е. репрезентирующую и значащую форму.

Тому, что категория фрейма получает столь широкое распространение сразу в нескольких дисциплинах, способствует «когнитивная революция» 50–60‐х годов. В этом смысле у всех теорий фреймов общие корни: М. Минского вдохновляют информационные исследования Норберта Винера, другом и соратником которого долгое время был Г. Бейтсон, давший начало психологическому (нейролингвистическое программирование) и социологическому (гофмановский фрейм-анализ) направлениям в теории фреймов[32]. Можно заключить, что обе версии фрейм-анализа (кибернетико-лингвистическая и психолого-социологическая) развиваются синхронно, но независимо друг от друга.

Впрочем, это только одна – когнитивная – составляющая фрейм-анализа. Заметим: наиболее критикуемая и атакуемая его составляющая. Прежде чем мы двинемся дальше, стоит задуматься – может быть, критика справедлива, и социологам (особенно, социологам города, не имеющим, как правило, серьезного философского иммунитета) не стоит открывать этот ящик Пандоры под названием «когнитивизм»?

К. Линч vs. Э. Толмэн: ментальные карты и эксперименты с крысами

Представление о том, что у людей есть мозг, и они периодическим им пользуются, не является само собой разумеющейся аксиомой социологической теории. Крестный отец этнометодологии Гарольд Гарфинкель, чьи ученики объявили в начале XXI века крестовый поход против «когнитивизма», сформулировал свои сомнения следующим образом: «Совершенно незачем заглядывать внутрь черепной коробки, так как там нет ничего интересного, кроме мозгов» [Гарфинкель 2009: 12]. Другими словами, бесполезно искать в «сером веществе» ответы на фундаментальные вопросы социологии – вопросы социального порядка, солидарности, понимания и действия.

Но что именно так разозлило в «когнитивизме» теоретиков практик? Прежде всего, идея когнитивной репрезентации. А вернее, странное удвоение мира, которое стоит за этой идей: якобы есть внешний «объективный» мир сам по себе и его «субъективное» отражение внутри черепной коробки.

Этнометодологи Род Уотсон и Джефф Коултер пишут в программной статье:

Определение разума как набора репрезентаций (вместе с метафизически идеализированным представлением о достижениях естественных наук) привело множество социологов к мысли о том, что понимание мира обычным человеком – не что иное, как «ложное сознание», «миф», «поп-концепции», противостоящие «подлинному» положению вещей, которое устанавливается исключительно при помощи «научного» (точнее: «сциентистского») подхода… Но в основе самого этого противопоставления «правильных» научных репрезентаций обывательским «заблуждениям» (misrepresentations) лежит как раз идея репрезентации [Watson, Coulter 2008: 9].

Иными словами, идея репрезентации – это запрещенный для социологии ход. Как только вы говорите: «У людей в головах есть схемы репрезентации социального мира, и сам социальный мир напрямую от них зависит», вы отдаете Социальное на откуп психологам. Хуже того. Вы отдаете наш предмет на откуп психологам-когнитивистам. Врожденный страх социологов перед психологизмом перерастает в критику «когнитивного уклона» социальных наук. И с точки зрения теоретиков практик фрейм-анализ безнадежно инфицирован когнитивистикой.

Однако если мы сейчас вернемся к социологии города, то выясним, что предупреждения этнометодологов существенно запоздали. Городские исследования уже давно «заражены» идеей когнитивной репрезентации. Более всего этому заражению способствовала вышедшая в 1960 году работа Кевина Линча [Линч 1982], в которой автор детально анализирует «ментальные репрезентации» города у жителей Бостона, Лос-Анджелеса и Джерси-сити. Основные объекты восприятия для Линча – пути, ориентиры, узлы, границы и районы. Две ключевые характеристики города как репрезентируемого ансамбля объектов и их отношений – читаемость (legibility) и представимость (imageability). Главная задача картографирования – выстроить «обобщенный образ города в массовом сознании». Именно в массовом. Чтобы не подпасть под обвинение в психологизме и субъективизме апологеты «психологических карт» постоянно подчеркивают:

Город – явление социальное… восприятие города – это также явление общественное, и в качестве такового требует изучения как в коллективном, так и в индивидуальном аспекте. Не только то, что существует, но и то, что выдвигается на первый план обществом, становится заметным в сознании отдельного человека [Милграм 2000: 97].

Книга Линча повлекла за собой настоящее цунами использования ментальных карт в городских исследованиях [Визуальная 2009]. В «жестком» (формализованный опросник, статистический анализ) или «мягком» («нарисуйте свой ежедневный маршрут от дома до метро») варианте эта методика стала важным ритуалом посвящения в профессию. Сегодня начинающие урбанисты так же часто донимают своих знакомых просьбой нарисовать город, как начинающие психологи – просьбой нарисовать несуществующее животное. Популярность ментальных карт привела к заметной методологической путанице.

Что интересно, для Линча восприятие города в куда большей степени является производной от самого города, чем для его последователей. Наиболее читаемые места и объекты «навязывают себя чувствам обостренно и интенсивно» [Линч 1982: 22]. Ментальные карты нужны Линчу, чтобы через восприятие изучить городскую среду per se. Но уже для последовавших за ним городских психологов восприятие как таковое оказывается отделено от объекта восприятия. Стэнли Милгрэм, создавший своего рода каталог психологических карт Нью-Йорка и Парижа, замечает:

Первое наблюдение заключается в том, что реальность и ее отражение плохо стыкуются между собой. Если в действительности Сена, протекая по территории Парижа, сильно изгибается дугой, образуя почти полукруг, парижанам кажется, что ее петля изогнута гораздо изящнее, а некоторые из них вообще думают, что Сена течет через город по прямой линии [Милграм 2000: 92].

Второе затруднение Милгрэма таково:

Все парижане попадают под воздействие стереотипов о своем городе, легкодоступных клише, сквозь которые проступают не столько собственные представления о городе его жителей, сколько их вовлеченность в мир расхожих банальностей в готовых упаковках. Мы же хотим выйти на что-то более личное и в большей степени связанное с непосредственным опытом [там же: 93].

В итоге Милгрэму придется вообще вынести за скобки «реальный город» и сосредоточиться исключительно на «городе в голове», а чтобы избежать обвинений в субъективизме – прибегнуть к надежной уловке «социологизации»: да, мол, в голове, но в голове у половины горожан! Как будто «коллективная голова» более социальна, чем индивидуальная.

И все же перед очарованием ментальной картографии устоять так же трудно, как перед обаянием проективных тестов в психологии. (Количество городов, подвергнувшихся ментальному картографированию, тоже поражает воображение: от Плоешти [Neacşu, Neguţ 2012] до Дарвина [Brennan-Horley 2010].) Привлекательностью и популярностью сходство ментальной картографии с проективными тестами не ограничивается. Милгрэм фиксирует:

Первое, что он нанес на карту, были бульвары Сен-Жермен и Сен-Мишель, затем факультет естественных наук в университете Жюсье. Это говорит о том, что его студенческий опыт продолжает доминировать. Отчетливо обозначены современные сооружения – башня Заманского на факультете естественных наук и пятидесятиэтажная башня делового центра Мэн-Монпарнас. Молодые испытуемые гораздо чаще, чем люди старшего возраста, включают эти современные детали, как будто ментальные карты у людей старшего поколения составились много лет назад и уже не могут быть дополнены этими приметами нового. Разросшемуся на северо-западе огромному деловому комплексу Дефанс придано чуть ли не исключительное значение, столь угрожающе воспринимается его массив, словно нависший над исторической частью города. Эта карта отражает центральную дилемму современного Парижа: как город может сохранить свои отличительные черты, возникшие в прошедшие века, оказавшись в тисках модернистских тенденций? [Милграм 2000: 93].

Неоценимую услугу эпистемологии города могло бы оказать ментальное картографирование самих ментальных картографов. Как устроены модели мышления, позволяющие исследователям оперировать «образом города в массовом сознании»? Как в них проведены границы между:

а) реальным городом и его ментальными репрезентациями;

б) психологическими детерминантами восприятия и его социальными предпосылками;

в) когнитивными механизмами распознавания и «субъективно полагаемыми смыслами», атрибутируемыми значениями etc.

Последнее – наиболее интересно. Ментальные картографы регулярно используют этот прием для привнесения в разговор о городе гуманитарного «ценностного измерения» и человеческой «субъективности» (от которой немедленно открещиваются при первом же обвинении в психологизме) [Rapoport 1977]. Так появляется расхожий троп: «Мы живем в мире смыслов! Город – это констелляция субъективно значимых мест и объектов, а не набор физических единиц в пространстве и времени!» Зачем подменять когнитивные механизмы субъективными смыслами, а психологические детерминанты – социальными факторами? Для того чтобы ментальная картография перестала ассоциироваться с теорией, в которой впервые и было предложено словосочетание «когнитивная карта»; чтобы при словах «образ пространства в сознании» у читателя возникали ассоциации с К. Линчем, а не с подлинным основоположником когнитивного картографирования – Эдвардом Толмэном.

За двадцать лет до выхода книги Линча психолог-бихевиорист Толмэн уже использовал идею «когнитивной карты» для объяснения поведения крыс в лабиринте. Решение, предложенное в классическом бихевиоризме – поведение должно объясняться, исходя из схемы «стимул – реакция» (S–R), без апелляции к внутренним, ментальным переменным – показалось ему неудовлетворительным. Толмэн решил обратиться к достижениям вражеского для бихевиористов лагеря гештальтпсихологии, чтобы объяснить, почему крысы ведут себя по-разному при общих исходных условиях. В итоге ему пришлось принять во внимание те когнитивные паттерны восприятия лабиринта, которые складывались у крыс в процессе выполнения экспериментального задания. Все эти паттерны умещаются на континууме между широкими и целостными образами (comprehensive maps) и узкими отрезочными образами (strip maps). Крысы, обладавшие широким видением ситуации и целостным образом пространства, справлялись с заданиями лучше, чем те, кто бежал «от забора до обеда».

Суммируя результаты собственных экспериментов, Толмэн пришел к выводу, что формирование узких карт является результатом действия одного из четырех факторов:

а) повреждения мозга;

б) неадекватного распределения стимулов и подсказок в экспериментальной ситуации;

в) избыточного повторения уже отработанных действий;

г) слишком сильной мотивации или слишком тяжелой фрустрации [Tolman 1939].

Кажется, между когнитивными картами Толмэна и ментальными картами Линча нет ничего общего. Но разговоры о несчастных московских клерках, перемещающихся по городу как по туннелю – между домом и работой, – психологически перегруженных пробками и давкой в метро, стремящихся поскорее заработать на первый взнос по ипотеке и потому не отличающих Химки от Бирюлева, звучат вполне в духе Э. Толмэна:

Так что же во имя Небес и Психологии мы можем сделать? Мой единственный ответ: молиться на широкие когнитивные карты. Учителя и планировщики будущего должны будут сделать так, …чтобы ничьи дети не были слишком мотивированы или слишком фрустрированы. Только тогда мы сможем научить их оглядываться по сторонам, видеть в более широкой перспективе, понимать, что иногда они просто ходят по кругу, находить новые пути к поставленным целям. Только тогда они поймут, что благополучие белых и негров, католиков и протестантов, американцев и русских (и даже мужчин и женщин) – взаимозависимые переменные [Tolman 1948: 207].

Конечно, различия между жестким лабораторным экспериментом и творческим изображением своего района на бумаге, между крысами и клерками не могут не броситься в глаза. И мы (лишь отчасти) волюнтаристским образом соположили два этих исследовательских проекта в одном параграфе. Но есть важная черта, объединяющая ментальную картографию с когнитивным бихевиоризмом – это два типа «когнитивизма», в которых никак нельзя обвинить теорию фреймов.

Фрейм-аналитику абсолютно безразличны те образы пространства, которые есть «в голове» у горожан. Его интересуют системы различений, когнитивные решетки, которые наблюдатель и участник городской драмы использует для распознавания элементов городской жизни – действий, взаимодействий, событий коммуникации. Возможно, в когнитивном отношении фрейм и является «схемой репрезентации объекта», но если для Линча и Толмэна таковым объектом оказывается само место (мегаполис или лабиринт), то для Ирвинга Гофмана – взаимодействие в нем. Мой отчисленный из Иерусалимского университета коллега, скорее всего, обладал какой-то ментальной картой Иерусалима в целом и того лабиринта, который представляет собой кампус на Хар-а-Цофим. Но отчислили его не поэтому (хотя Толмэн наверняка усмотрел бы причины его отчисления в слишком узкой «когнитивной карте»: мой приятель просто не знал, что можно пройти мимо вечеринки к себе в комнату и не видел всей картины в целом). Проблема в том, что сценарий взаимодействия довольно строго прописан и подобен компьютерной программе (аналогия, за которую фрейм-аналитикам тоже пришлось выдержать немало критики). Блок общежития был организован таким образом, что запускал одни сценарии («непринужденное общение») и затруднял другие («принужденная учеба»).

А это приводит нас ко второму источнику фрейм-анализа – к теории коммуникации.

Коммуникация – в городе и с городом

Понимание общества возможно исключительно посредством изучения сообщений и используемых для их передачи средств связи…

Н. Винер

Чтобы актуализировать некоторый сценарий социального взаимодействия, одних когнитивных решеток, разумеется, недостаточно. Нужно, чтобы фреймирующее сообщение было доставлено и считано. Следовательно, необходимо перенести фокус внимания с интерпретативных схем на процессы коммуникации.

Однако в случае перенасыщенной сигналами городской среды понятие коммуникации оказывается до отвращения расплывчатым. Простая, казалось бы, ситуация: вы стоите в пробке на выезде с МКАДа. Что именно здесь является сообщением? Сигналы светофора? Маневры других автомобилистов? Информация о дорожных работах, запоздало прозвучавшая по радио? Нервные пожелания сидящего на соседнем сиденье друга, опаздывающего в аэропорт? Продолжительные гудки подрезанного вами автолюбителя? Неуместные рекомендации навигатора? Стершаяся до неразличимости разметка дорожного полотна? Загоревшаяся красная лампочка на приборной доске? Видимо, все вышеперечисленное. Рафинированная концептуальная схема «отправитель – сообщение – адресат», неоднократно апробированная исследователями коммуникации, здесь не работает. Часть сообщений отправляется автоматически, часть – намеренно, а часть встроена в саму ситуацию взаимодействия. Каждый раз, когда фрейм-аналитик пытается вычленить все присутствующие в некотором отрезке интеракции фреймирующие сигналы, он впадает в отчаяние. И тем не менее, как компетентные участники городской жизни, мы, кажется, всегда можем более или менее безошибочно сориентироваться в происходящем (во многом именно благодаря явной избыточности дублирующих друг друга сигналов). Чтобы выяснить удельный вес каждого конкретного сообщения в процессе фреймирования событий взаимодействия, попробуем поместить некоторый фрагмент интеракции в контролируемые условия полевого эксперимента.

Гронингенский эксперимент

Заядлые курильщики на собственном опыте знают, как рутинное нерефлексивное действие может приобретать моральные импликации. Приближение матери с маленьким ребенком заставляет убрать руку с сигаретой за спину и выдохнуть дым в сторону. Курильщик предпочтет выбросить окурок до того, как спустится в подземный переход (особенно если этот переход не является частью его рутинного маршрута и в нем могут оказаться стражи правопорядка). Курящий пешеход регулярно сталкивается с проблемой – отклоняться ли в сторону от намеченной траектории движения, чтобы выбросить окурок, или проще бросить его на асфальт? Если урны впереди не предвидится, сколько вы готовы нести обугленный фильтр в руке и сколько времени потратить на ее поиски? Кинуть окурок на асфальт или незаметно бросить в решетку ливневой канализации? Становится ли урной кадка для растений на городской пешеходной улице, если в ней уже лежит три десятка окурков? Человек, который без тени сомнения заявит, что он никогда не бросал бычок на тротуар рядом с ожидающим его такси, скорее всего, не является заядлым курильщиком (или не пользуется услугами такси).

К. Кайзер, Л. Линденберг и Л. Стег из гронингенского университета провели любопытный эксперимент [Keizer, Lindenberg, Steg 2008]. На улице небольшого нидерландского городка (собственно, Гронингена), на которой жители паркуют свои велосипеды перед походом в магазин, висел знак, запрещающий рисовать граффити на стене дома:

Сначала стена была чистой. Экспериментаторы повесили на руль каждого велосипеда (всего велосипедов было 77) бумажку со словами «Желаем всем счастливых праздников!» и логотипом несуществующего магазина спортивных товаров. Спрятавшись в укромном уголке, исследователи стали наблюдать за действиями велосипедистов. На улице не было урн, поэтому человек мог либо бросить бумажку на землю, либо повесить на другой велосипед, либо взять с собой, чтобы выбросить позже. Первые два варианта рассматривались как нарушение принятых норм, третий – как их соблюдение [Марков 2008].

Пока стена оставалась чистой, 25 из 77 велосипедистов бросили бумажку на землю или перевесили на велосипед соседа. Затем экспериментаторы, дождавшись ночи, раскрасили стену рисунками, больше похожими на каракули ребенка, чем на работы «продвинутых» мастеров городского граффити. При той же погоде и в то же время суток эксперимент был повторен. Теперь «асоциальное поведение» продемонстрировали уже 53 человека из 77.

Нарушение запрета рисовать на стенах оказалось серьезным стимулом, провоцирующим людей нарушать другое общепринятое правило – не сорить на улицах. В Гронингене полиция не хватает за руку людей, разбрасывающих мусор, поэтому выявленный эффект нельзя объяснить утилитарными соображениями («раз не поймали тех, кто рисовал на стенах, то и меня не поймают, если я брошу бумажку»).

Так комментирует результаты психологического эксперимента биолог Александр Марков (сходу отметая возможное рационально-утилитаристское объяснение) [там же].

Экспериментаторы неоднократно варьировали тип сигнала, запускающего «асоциальный» сценарий. Выяснилось, что даже звуки взрывающихся петард и новогодних фейерверков (строго запрещенных в городской черте) увеличивают число нарушений.

Гронингенские эксперименты служат уроком всем тем, кто испытывает склонность к рассуждениям в жанре: культура «у нас» и «у них». (Почему-то особенно частый объект подобных псевдосравнительных спекуляций – соблюдение норм в московском и в нью-йоркском метрополитене.) Даже добропорядочные гронингенцы ведут себя как обитатели северного Гарлема, если получают сигнал, минимально отличающийся от привычных настроек поведения. Однако здесь обнаруживается новая опасность.

Слишком легко переопределить «сообщения» как «стимулы», а повседневное поведение в городе – как «реакции» на них. Нет ученого более беспомощного, безответственного и испорченного, чем «бихевиористский зомби», убежденный в том, что взаимодействие людей в «городской среде» программируется правильным набором стимулов и подкреплений. В методическом отношении бесчисленные эксперименты городских психологов, заваливающих мусором пешеходные улицы европейских столиц, куда беднее, чем исследования их коллег-ситуационистов [Росс, Нисбет 1999]. В содержательном же плане их выводы больше напоминают политизированные клише в духе полюбившейся американским муниципалитетам «теории разбитых окон» [Wilson, Kelling 1982].

Не спасает здесь и оппортунистское смягчение позиции ортодоксального бихевиоризма по вопросу свободы воли действующих агентов. К примеру, в теории «реципрокного бихевиоризма» Альберта Бандуры люди самостоятельно актуализируют те средовые стимулы, которые в дальнейшем определяют их поведение, но это не решает проблемы редукции социального взаимодействия к поведенческим реакциям. Бандура заметил в своем президентском послании:

В большом городе при решении вопроса о том, какой кинофильм посмотреть, индивид мало чем ограничен, поэтому личные предпочтения здесь выступают в качестве преобладающих детерминантов. Напротив, люди, находящиеся в глубоком бассейне с водой, будут примечательно сходны в своем поведении, сколь бы уникально разнообразны ни были они по своему когнитивному и поведенческому складу [Bandura 1974; цит. по: Ялом 2005: 307].

То есть на этапе выбора кинотеатра мы действуем как свободные и ответственные субъекты, а в самом кинотеатре – как «примечательно сходные» поведенческие единицы. Улицы и офисы, видимо, тоже следует рассматривать по аналогии с бассейнами.

Стоило ли фрейм-аналитикам тратить столько усилий на размежевание с «когнитивизмом» только для того, чтобы войти в альянс с бихевиористами? Однако сам этот теоретический ход – подмена «сообщений» «стимулами», а «событий взаимодействия» «поведенческими реакциями» – во фрейм-анализе табуирован. Поскольку в основе исследования фреймов социальной жизни лежит радикально антибихевиористская теория метакоммуникации Грегори Бейтсона.

Г. Бейтсон: рама картины и граница множества

В 1970 году проектировщики из офиса нью-йоркского мэра Джона Линдси обратились за помощью к экологам и кибернетикам с просьбой разработать перечень приоритетных направлений городского планирования. В ответ на это предложение Грегори Бейтсон (наиболее уважаемый и почтенный представитель пула приглашенных экспертов) созвал конференцию под названием «Реструктурирование экологии большого города». В своем пленарном докладе он попытался «перевести» проблематику городского планирования на язык, который он сам – вслед за Джефри Виккерсом [Vickers 1968] – назвал экологией идей:

…идеи присутствуют (одни эксплицитно, другие имплицитно) в действиях и взаимодействиях людей. Одни из них сознательны и ясно определены, другие туманны, а многие бессознательны. Некоторые из этих идей разделяются повсеместно, другие дифференцируются по различным субсистемам общества… Для этой сложной сети детерминирования идей (и действий) характерно то, что определенные звенья в сети часто слабы, однако каждая данная идея (или действие) подвергается множественному детерминированию многими переплетенными характерными чертами. Когда мы ложимся в постель, мы выключаем свет частично под влиянием экономики бережливости, частично из психологических побуждений, частично под влиянием идеи права на частную жизнь, частично – для уменьшения сенсорного воздействия и т. д. [Бейтсон 2000: 465–466].

И потому всякий планировщик, которому придется решать проблему «реструктурирования большого города в течение следующих 10–30 лет», должен смириться с нелинейной множественностью детерминаций – с тем фактом, что его идея в какой-то момент заживет своей жизнью и, пройдя через «сотни голов, рук и комиссий», может обернуться прямой противоположностью изначального замысла.

Впрочем, если бы все эти мрачные предостережения городским управленцам и полные драматизма заявления об «эволюционном тупике» городской цивилизации были единственным вкладом Бейтсона в исследования социальной жизни – скорее всего, его имя к настоящему моменту уже было бы забыто. Однако за пятнадцать лет до конференции в Нью-Йорке Бейтсон опубликовал две короткие статьи, которым было суждено изменить саму механику социологического мышления о коммуникации и вместе с ней – о городе. Первая называется «Сообщение „Это – игра“» [Bateson 1955]. Вторая – «Теория игры и фантазии» [Бейтсон 2000].

Наблюдая за поведением обезьян (по другой версии – выдр) в зоопарке Флейшхакера, Бейтсон обнаружил и описал характерные метакоммуникативные знаки, которыми обменивались особи, играющие в драку. Сама возможность игры существует только благодаря сообщению «это игра», которым обмениваются взаимодействующие. Данное сообщение метакоммуникативно (то есть является «сообщением о сообщениях») – оно требует взгляда извне взаимодействия, указания на его контекст.

Сигналы, которыми обмениваются в контексте игры, … парадоксальны дважды: во-первых игривый прикус не означает того, что означал бы замещаемый им укус, а во-вторых – сам укус вымышлен. Играющие животные не только не вполне имеют в виду то, что сообщают, но также и сама коммуникация происходит по поводу того, что не существует [Бейтсон 2000: 210].

Мир игры организован по своим собственным правилам: в нем реально то, что не существует «на самом деле». Однако реальность эта «заключена в скобки», а, следовательно, требуется действие расстановки скобок – действие, утверждающее границы контекста. В терминологии Бейтсона таковым действием является «сообщение о границах», «уговор», «инструкции», указание на то, что все последующие действия должны восприниматься иначе, чем предыдущие. Игра, как особый контекст действования, требует предварительного уговора: «Это – игра». Г. Бейтсон резюмирует:

Любое сообщение, эксплицитно или имплицитно устанавливающее фрейм, в силу самого этого факта дает инструкции получателю либо способствует его усилиям понять сообщения, заключенные во фрейм [Бейтсон 2000: 215].

Именно Г. Бейтсон, синтезировав достижения когнитивистики, исследований коммуникации, кибернетики и психологии, открыл (как ни парадоксально это звучит) перспективу собственно социологической концептуализации фрейма. В работе «Теория игры и фантазии» он предлагает использовать два вида аналогий для описания фрейм-аналитического исследования: аналогию рамы картины и аналогию математического множества.

Первый шаг к определению фрейма может состоять в высказывании, что он (фрейм) является классом или ограничивает класс (множество) сообщений (осмысленных действий). Тогда игра двух индивидуумов при определенных обстоятельствах будет определяться как множество всех сообщений, которыми они обменялись за ограниченный период времени… В теоретико-множественной схеме эти сообщения будут представляться точками, а «множество» может очерчиваться линией, отделяющей их от других точек, представляющих неигровые сообщения [Бейтсон 2000: 214].

Если по обе стороны «границы» находятся сообщения одного «логического типа» (здесь Бейтсон апеллирует к категориальному аппарату теории логических типов Рассела [Andrews 1986]), то речь идет о партикулярном фрейме («игра двух молодых орангутангов»); если же границы контекста совпадают с границами логического типа и, например, множество игровых сообщений отделяется от множества неигровых – значит, перед нами пример метаконтекста («игра»). Эпизоды одной и той же игры могут осуществляться в разных фреймах (имитация погони, имитация драки, имитация капитуляции), но принадлежат они одной и той же системе фреймов, одному метаконтексту. Иными словами, метаконтекст – это фрейм, охватывающий все фреймы, принадлежащие одному логическому типу.

Трудность здесь состоит в том, что аналогия, заимствованная из теории множеств, чрезмерно абстрактна и неизменно заводит все последующие рассуждения в область формальной логики. Она не дает представления о фрейме как о «реально существующем» контексте. Фрейм настолько реален, насколько распознается участниками взаимодействия или аналитиком. Подтверждением «распознаваемости» фрейма для Бейтсона служит наличие соответствующих понятий в словаре: «игра», «фильм», «работа», «интервью» – все они отсылают к тому или иному множеству контекстуально организованных взаимодействий.

Другой способ метафорического описания фрейма – его сравнение с рамой картины.

Если аналогия с математическим множеством, возможно, чрезмерно абстрактна, то аналогия с рамой картины чересчур конкретна. Концепт, который мы стараемся определить, не является ни физическим, ни логическим. Скорее фактические физические рамы добавляются к физическим картинам из‐за того, что человеческим существам легче действовать в мире, где некоторые из их психологических характеристик экстериоризированы [Бейтсон 2000: 214].

Таким образом, Г. Бейтсон добавляет следующую конститутивную характеристику фрейма: фрейм – метакоммуникативное образование, «сообщение о сообщениях», он не сводим к остальным элементам коммуникации и не выводим из них; фрейм не принадлежит ни содержанию («деятельности в фрейме»), ни окружению («деятельности за фреймом»), как рама картины не «принадлежит» ни картине, ни стене.

Все, что оставалось сделать Ирвингу Гофману, это заменить «психологические механизмы фреймирования» социальными. А для этого ему пришлось отказаться от навязчивой одержимости Бейтсона логическими типами сообщений и его приверженности «кибернетической эпистемологии». Но прежде чем мы посмотрим, как Гофману удалось произвести депсихологизацию «фрейма» (и зачем ему это понадобилось), вернемся к городским исследованиям. Итак, что концепт фрейма – понятого одновременно как «когнитивная схема интерпретации событий» и «метакоммуникативное сообщение» – дает для понимания городской жизни?

Начнем с концептуализации. Само «место» – конкретный фрагмент пространства социального взаимодействия в городе – является метакоммуникативным сообщением. К примеру, торговый центр с его галереями, имитирующими улицы, и бутиками, расположенными вдоль них подобно домам, «говорит» компетентному посетителю, как себя в нем вести. Поток взаимодействий в ТЦ форматируется метакоммуникативными сигналами: некоторые из них производятся в самом этом потоке, некоторые – являются неотъемлемой частью места, благодаря его материальному оснащению или положению относительно других мест.

Понаблюдаем за тем, как люди входят в торговый центр «Охотный ряд» с красной ветки московского метро.

Место как сообщение: анализ фреймов торгового центра

…Пешеходы, входящие в ТЦ «Охотный ряд» из подземного перехода метро, превращаются в посетителей торгового центра не одномоментно, не в силу самого пересечения невидимой формальной границы между «переходом» и «торговым комплексом», а совершая ряд зримых и регистрируемых наблюдателем действий – темп их ходьбы замедляется, из перемещения исчезает целенаправленность, шаг становится прогулочным и неторопливым, взгляд рассеивается. Участок, на котором происходят все эти телесные перенастройки, протяженностью не более двадцати метров.

…Формальная граница между двумя местами – «Охотным рядом» и не-«Охотным рядом» – маркирована прозрачными, открывающимися в обе стороны дверьми (такие же двери есть во всех переходах метро). Эта граница не совпадает с границей практической – поскольку практически «Охотный ряд» начинается через десять-пятнадцать метров от собственного входа…

Из обобщения дневников наблюдений (май 2007)

Данный пример (взятый из нашего раннего исследования [Вахштайн 2011a]) иллюстрирует особенности социальной конструкции одного из мест торгового комплекса – места пограничного и оттого наиболее интересного для исследования. Несовпадение формальной и практической границы места обнаруживается лишь по результатам включенного наблюдения; пятнадцатиметрового «зазора» между двумя этими границами нет ни на картах, ни в интервью наших информантов. Наблюдая за поведением людей, мы вычленяем устойчивые паттерны («…темп ходьбы замедляется, исчезает целенаправленность, шаг становится прогулочным и неторопливым, взгляд рассеивается»), которые образуют своего рода грамматику действия в данном конкретном месте. Далее можно выстраивать объяснения и интерпретации обнаруженных регулярностей. Например, можно предположить, что при переводе «ходьбы по подземному переходу» во «фланирование по торговому центру» особую роль играет материальное оснащение границы: дверь, разделяющая два типа пространства, это дверь-стоящая-в-переходах-метро (а не дверь-в-торговый-центр, вроде той, что предваряет вход в «Охотный ряд» со стороны бывшей гостиницы «Москва»). Поэтому она не обеспечивает соответствующей перенастройки: толкнув ее, и придержав, чтобы не ударить позади идущего, вы – по ощущениям – просто выходите из метро, но еще не входите в торговый комплекс, дверь сообщает своему пользователю, как вести себя с ней, но умалчивает о том, как вести себя за ней. Вход в торговый комплекс – не «по идее», а «в действии» – происходит лишь через два десятка шагов.

На язык теории фреймов это наблюдение может быть переведено так: двум фреймам взаимодействия соответствуют два места – «подземный переход» и «торговый комплекс». Смена одного типа поведения на другой связана с перемещением между двумя местами. Границы мест могут быть идентифицированы в действиях людей именно потому, что они соотносимы с границами фреймов: где происходит смена «настройки поведения», там и граница. В данном случае мы видим, что эта смена совершается с некоторым запозданием – возможно, маркеры, предназначенные для перенастройки действий, плохо считываются посетителями. Отсюда повышенный интерес к форме и функциям двери – дверь со стороны подземного перехода не несет соответствующего метакоммуникативного сообщения, она не говорит входящему: «Это – торговый комплекс». Любопытно, что на обоих входах в торговый центр есть надписи «ОХОТНЫЙ РЯД», но сила надписей, как метакоммуникативных сообщений, мала – они не вовлечены в действие непосредственно, не соотносимы с телом действующего. Типичная дверь с позолоченными ручками и типичная дверь в переходе метро адресуют свое послание не взгляду, но телу – одна из них говорит: «Это уже торговый комплекс», другая: «Вы только что вышли из метро».

Как метакоммуникативные сообщения инкорпорируются в повседневную практику на уровне материальной аранжировки мест? Использование в исследовании формализованных карт наблюдения позволило описать различия между двумя классами таких материальных атрибутов:

– «декорации» (setting) – все, что непосредственно форматирует взаимодействие, направляя коммуникацию, обуславливая перемещения: стойки, витрины, лестницы, лифты, эскалаторы, временные заграждения, разные типы дверей и т. п.;

– «реквизит» (equipment) – все, что инкорпорировано в поток взаимодействий и используется в них инструментальным (а зачастую и неинструментальным) способом: банкоматы, металлоискатели, сами товары, игровые автоматы, камеры наблюдения.

Различия между ними – это именно различия между двумя типами материализованных метакоммуникативных сообщений. Реквизит «вложен» в декорации и это может создавать диссонанс («банкомат в туалете» или «рояль на входе в овощную базу»). До некоторой степени реквизит служит связующим звеном между потоком взаимодействий и декорациями, в которых эти взаимодействия организованы. Предельно обобщив, мы можем говорить о трех типах наблюдаемых метакоммуникативных сообщений. Два имеют стабильные материальные референты (декорации и реквизит), третий – метакоммуникативные маркеры, которыми обмениваются сами взаимодействующие, – выражается через их тела.

Теперь посмотрим, что же это за маркеры.

…Около банкомата «Финсервис» на нижнем уровне расположен киоск Foto.ru. Все банкоматы, находящиеся на территории ТЦ, имеют функцию обмена валюты. Периодически (не чаще трех раз в час в выходной день и заметно реже в будние дни) к банкомату подходят посетители Торгового центра с намерением обменять доллары и евро на рубли.

С точки зрения наблюдателей-социологов эти люди внешне не отличаются от остальных посетителей, пользующихся банкоматами. Однако продавец из киоска Foto.ru безошибочно распознает тех, кто подходит к банкомату для обмена валюты. Он успевает выйти из киоска, закрыть за собой дверь на ключ, подойти к человеку у банкомата и предложить ему обменять деньги по более выгодному курсу.

Как происходит распознавание интересующей его целевой группы? Какие жесты, внешность и манера обращения с банкоматом выдают в посетителе того, кто хочет именно обменять валюту (а не снять деньги, пополнить баланс телефонного счета или получить справку о кредите)? Что за «сигнал» посылают посетители «обменщику», сами того не сознавая?

Из обобщения дневников наблюдений (октябрь 2007)

Тем не менее производство метакоммуникативных сообщений, маркирующих место коммуникации, не является произвольным и случайным, всецело зависящим от воли взаимодействующих. Само это производство является частью места, оно вписано в его «архитектуру», подобно тому, как жест пользователя банкомата, прикрывающего ладонью вводимый ПИН-код, вписан в грамматику обращения с банкоматом, является своего рода инвариантом в этом фрейме. Наблюдение в «Охотном ряду» позволяет, например, эксплицитно описать «правило», которое нам хорошо известно из обыденного опыта: между человеком у банкомата и первым, стоящим в очереди, поддерживается зримая дистанция. Эта дистанция маркирует зону приватного пространства пользователя – он должен быть уверен в том, что никто не заглядывает ему через плечо, не подсматривает ПИН-код и не оценивает состояние счета. Сохранение и поддержание такой дистанции – своего рода элемент грамматики публичных взаимодействий, его нарушение может привести к расшатыванию фрейма или мисфреймингу.

…Иногда пользователь оборачивается. Он делает это быстро, не останавливая взгляда на ком-то конкретном. Если люди за его спиной на тот момент внимательно рассматривают экран банкомата, после движения пользователя они сразу отворачиваются, переводят взгляд на витрины или достают телефон.

Из обобщения дневников наблюдений (октябрь 2007)

Именно люди в очереди, а не поток проходящих мимо посетителей Торгового центра воспринимаются как нарушители приватности:

…Пользователь практически не реагирует на поток проходящих мимо людей. Он не отгораживается от него, несмотря на то что люди проходят очень близко (гораздо ближе, чем стоящие в очереди). Идущие посетители, по-видимому, не «распознаются» как нарушители приватного пространства – наблюдатель должен следить за действиями пользователя некоторое время, чтобы вызвать реакцию.

Из обобщения дневников наблюдений (октябрь 2007)

Даже тогда, когда пользователь совершает набор ожидаемых операций взаимодействия с банкоматом, он непрерывно обеспечивает «читаемость» своих действий и транслирует метакоммуникативные сообщения, поддерживающие фрейм. Элементами таких сообщений могут выступать поза, поворот головы, дистанция между телом и объектом, скорость движений и т. п.

Является ли поддерживаемая дистанция между очередью ожидающих и пользователем банкомата метакоммуникативным сообщением? Как минимум она является элементом такого сообщения, указанием: «Это банкомат». Производится ли дистанция действиями людей в очереди? Несомненно. Но является ли она производной от их желаний и намерений? Вряд ли. Скорее, дистанция в очереди к банкомату – равно как и сам банкомат – атрибут фрейма пользования банкоматом в общественных местах.

Можно заметить и более тонкие «правила» грамматики пользования банкоматами в «Охотном ряду». Если к аппарату подходят два человека, из которых воспользоваться им требуется только одному, правило соблюдения дистанции на второго не распространяется; он не обязан отходить в сторону или присоединяться к очереди ожидающих. Однако он должен некоторым образом выразить незаинтересованность в действиях Пользователя (исключения составляют ситуации, в которых Пользователь не в состоянии справиться с банкоматом и сам привлекает внимание Ожидающего и демонстрирование близких отношений между Пользователем и Ожидающим).

Пользователи обычно «впускают» в свое взаимодействие с банкоматом близких людей (демонстрирование родственных или партнерских отношений) – им позволяется смотреть в экран, от них не пытаются загораживать панель, им также позволяют брать чеки. «Неблизкие» знакомые стоят рядом с банкоматом, отгораживая пользователя и банкомат от потока людей (при этом во время ввода пин-кода пользователь все равно загораживает панель управления), либо сбоку от банкомата, оглядываясь по сторонам, демонстрируя свою отдаленность от пользователя.

Из обобщения дневников наблюдений (октябрь 2007)

Это выражение незаинтересованности может быть произведено посредством «глазения по сторонам», «отворачивания», «изучения ближайшей витрины». Однако, как показывают результаты наблюдения, чаще всего для демонстрации невнимания к действиям Пользователя Ожидающий прибегает к помощи сотового телефона. Ожидающий достает сотовый, стоя рядом с Пользователем. Он не обязан теперь отворачиваться и не производит впечатления томящегося-без-дела-в-ожидании-друга. Коммуникация с банкоматом разрывает цепь диадических взаимодействий Пользователя и Ожидающего – переключение внимания на сотовый телефон позволяет восстановить симметрию. (В компании из трех человек симметрия восстанавливается простым переключением внимания двух ожидающих друг на друга.) Сотовый телефон – универсальный, распознаваемый, активно используемый маркер ожидания. Сокращение дистанции первым из людей в очереди – это также распознаваемый конвенциональный маркер, маркер проблематизации.

Девушка нажимает на кнопки через очень длинные паузы. Непонятно, что именно она сейчас делает… Стоящие за ней две женщины делают полшага вперед и смотрят в экран банкомата… Девушка быстро сворачивает операцию и вытаскивает карточку… Не оборачивается. Уходит.

Из транскрипта наблюдений (октябрь 2007)

Люди в очереди восстановили порядок взаимодействия, оперируя распознаваемым маркером проблематизации (вопрос «Что здесь происходит?» задается хотя и не вербально, но эксплицитно – посредством шага вперед и пристального взгляда на экран). Сравним это с тем, как «оперируют» дистанцией покупатели в супермаркетах при оплате покупок на кассе. Если покупатель, уже оплативший покупки, медлит с их упаковкой, следующий в очереди – чьи покупки кассир уже начал пробивать – надвигается на медлящего покупателя, пока тот не поспешит сложить все свои покупки в тележку, отвезти их в сторону и уже там упаковать. Маркеры используются при трансляции метакоммуникативных сообщений, но не создаются взаимодействующими. Маркеры устойчивы и инвариантны по отношению к взаимодействиям «здесь и сейчас», что и делает их столь легко распознаваемыми.

Распознаваемость маркера исключительно важна для адекватного прочтения места как метакоммуникативного сообщения[33]. Достав телефон, Ожидающий «сообщил» Пользователю, что он не подглядывает за совершаемыми им операциями, очереди ожидающих – что он не претендует на банкомат и не будет задерживать естественного хода событий. Сократив дистанцию, человек в очереди «сообщил» Пользователю свое понимание происходящего. Если естественный ожидаемый ход событий нарушается (например, человек не находит «общего языка» с аппаратом), Пользователь должен сделать свои затруднения эксплицитными, чтобы поддержать фрейм: «Это по-прежнему работающий, исправный банкомат, но пользование им у меня займет больше времени, чем предполагалось, – пожалуйста, проявите терпение». Алгоритм такой экспликации выглядит следующим образом.

1. Если человек испытывает сложности пользования банкоматом после первых операций, он наклоняется ближе к аппарату.

2. Если сложности не разрешаются – начинает нажимать на кнопки ради получения реакции (между нажатиями следуют продолжительные паузы).

3. Если затруднения не решаются – пользователь делает небольшой шаг назад и оглядывается («запрос помощи»).

⚬ Если помощи нет:

• снова наклоняется поближе и начинает нажимать кнопки более резко («демонстрация раздражения»);

• водит пальцем по инструкции («делает видимыми свои усилия, направленные на нормализацию ситуации»);

• если не получается и дальше – достает карточку, делает шаг назад, отходит.

⚬ Находит возможный источник помощи (консультант, человек в очереди, тот, кто пришел вместе с ним):

• пускает Консультанта в сферу своего взаимодействия с банкоматом – показывает на экран – отступает в сторону.

Каждое из описанных действий (включая легкие наклоны, приближения и рефокусировку взгляда) содержит в себе элемент метакоммуникации – не коммуникации с банкоматом, а коммуникации о коммуникации с банкоматом – нацеленной на прояснение, опрозрачивание собственных действий. Аналогичным образом водители используют сигнал «аварийки» отнюдь не только тогда, когда что-то выходит из строя в автомобиле, а всякий раз, когда хотят послать ситуативно считываемый сигнал («благодарность», «предупреждение», «уведомление о задержке» и т. п.).

Инструментальные и экспериментальные действия

Распознаваемость делает место прозрачным, т. е. читаемым. Прозрачность места – достижимая характеристика. Непрозрачность (нечитаемость, нераспознаваемость места как метакоммуникативного сообщения) приводит к мисфреймингу (приостановке «текущих настроек поведения»). Напротив, читаемость места делает действие в нем непроблематичным, инструментальным. Теоретики «практического чувства» места и сторонники концептуализации места-как-локала [Гидденс 2003] зачастую забывают, что метакоммуникативные сообщения являются сообщениями с приставкой «мета» – по сути, речь идет о фреймах как символических структурах, пронизывающих повседневный мир, который лишь благодаря присутствию такого неповседневного измерения становится читаемым. Именно поэтому метакоммуникативные сообщения относительно легко формализовать, представить в виде набора «кодов».

«Коды» инструментального действия:

1. Пользователь достает карточку в процессе подхода к банкомату.

2. Пользователь стоит, опираясь на одну ногу («расслабленная поза»).

3. Дистанция близкая, не более 50 см.

4. Пользователь подносит руку к щели за секунду до того, как банкомат выдаст деньги.

5. Смотрит на чек, уже сделав шаг от банкомата.

6. Пользователь осуществляет мониторинг места короткими беглыми взглядами направо и налево.

7. Пользователь не меняет дистанции в процессе взаимодействия с банкоматом.

8. По окончании взаимодействия пользователь убирает кошелек быстрым движением после или в процессе отхода от банкомата.

Коды «неинструментального» действия:

1. Дистанция более 50 см (пользователь взаимодействует со «всем банкоматом в целом»).

2. Прежде чем нажать кнопку, читает текст на экране.

3. После нажатия каждой кнопки отводит руку (принятие решения).

4. Кнопки нажимает через паузы.

5. В ходе взаимодействия меняет дистанцию – приближается и отдаляется.

6. Мониторинг места осуществляется в более широком диапазоне и занимает больше времени (долгие взгляды по сторонам).

7. Взаимодействие неритмично, прерывисто.

Действие человека у банкомата уже несет в себе ответ на вопрос, в каком фрейме оно должно быть прочитано – каждый пользователь одновременно «разговаривает» и с банкоматом, и с потенциальными зрителями. Однако неинструментальные действия делают границы фрейма более подвижными, а архитектуру места менее устойчивой. Например, в случае затяжных неинструментальных действий у людей в очереди возникает сомнение в исправности банкомата, стоящие сзади могут «подойти посмотреть» и очередь стремительно преобразуется в «толпу», которая затем трансформируется в «консилиум» по обсуждению потенциальной неисправности. «Консилиум» (в отличие от «толпы у банкомата») уже устойчивый, читаемый фрейм – прозрачность места восстанавливается за счет трансформации порядка взаимодействия в нем (появляется новый ответ на вопрос «Что здесь происходит?»). Устойчивость дистанции (между пользователем и банкоматом, пользователем и очередью, пользователем и пришедшим вместе с ним) является наблюдаемым коррелятом устойчивости фрейма.

Любопытно, что тенденция к усилению непрозрачности может быть заложена в самом техническом объекте. Банкоматы существенно различаются по степени читаемости. Из 216 кейсов пользования банкоматами «Финсервис», зафиксированными в наблюдении, не менее 140 (!) кейсов включали в себя элементы сбоев, обращений за помощью, задержками, повторением операций и т. п. Это связано, по-видимому, с самой конструкцией банкоматов данного типа, предлагавшей заметно больше функций, нежели «стандартные» банкоматы других банков. В полном смысле слова инструментальными можно назвать лишь действия тех, кто работал в «Охотном ряду», и был владельцем карты данного банка. Действия же посетителей Торгового центра более напоминали эксперимент. Оппозиция «инструментальное действие – экспериментальное действие» связана с параметром «распознаваемости» фрейма (в данном случае центральным элементом фрейма является его технический реквизит – банкомат).

Теперь мы можем зафиксировать проблему, возникающую при соединении двух аналитических инструментов: теории фреймирования как когнитивного процесса (распознавания, категоризации, квалификации, «профайлинга») и кибернетической по своему происхождению теории метакоммуникации. В описанном выше исследовании мы не смогли побороть искушения и оставили на первой орбите концептуализации только «сообщения»: коммуникативные и метакоммуникативные. Человеческие действия в городском пространстве были сведены нами к цепочке сигналов-сообщений, которыми люди обмениваются во взаимодействии. Контексты взаимодействий также были редуцированы к набору коммуникативных и метакоммуникативных сообщений. А как только «сообщения» оказались в привилегированном положении, у нас не осталось ни «мест» (место – это сообщение), ни «действий» (действие – это сообщение), ни их «контекстов» (контексты – это тоже сообщения). Стоило ли критиковать этнометодологов, растворивших все многообразие событий и контекстов городской жизни в рутинных нерефлексивных «практиках» горожан, если мы сами растворили их в «сообщениях»? Теперь вместо плоского и текучего города Этномето-сити у нас на исследовательском мониторе появился собранный из дискретных сообщений (причем принадлежащих разным логическим уровням) город Фреймбург. Но теоретический выигрыш этой замены, мягко говоря, не очевиден.

Дальше – хуже. Коммуникативные и метакоммуникативные сообщения не привязаны к повседневным взаимодействиям. Точнее, повседневность – это только один из логических уровней коммуникации (который Гофман назовет «первичной системой фреймов»). К примеру, бренд города – тоже результат фреймирования: сообщение «Монпелье – здоровый город!» у Чарльза Лэндри подозрительно напоминает сообщение «Это – игра» у выдр Бейтсона. Генеральный план города – такой же фрейм. Он явно представляет собой метакоммуникативное сообщение для планировщиков. Наконец, перед исследователем открываются манящие перспективы изучения фреймов города в нарративах, текстах и документах. А значит, ничего не останавливает социолога от строительства монструозной «лестницы Яакова», по которой – подобно ветхозаветным ангелам – восходят и нисходят сообщения разной природы и организации. (Такую «лестницу», призванную соединить микро- и макроуровень анализа, Г. С. Батыгин назвал «континуумом фреймов» [Батыгин 2002]. Аналогичный ход мы найдем в интерпретативном политическом анализе [Яноу, ван Хульст 2011].). Зафиксируем: это явное и недвусмысленное предательство микросоциологического лагеря, отказ от требования изучать город как совокупность наблюдаемых повседневных феноменов городской жизни. Впрочем, Грегори Бейтсон никогда и не клялся в верности теории повседневности. А его соратникам по когнитивному фронту и вовсе чужда эта проблематика.

Как вернуть фрейм-анализ в лоно микросоциологии? Для начала необходимо отказаться от «тирании сообщений» и перенести акцент на изучение конкретных структурированных контекстов повседневного взаимодействия.

«Сцены» городской жизни

Под кажущимся беспорядком старого города там, где он функционирует успешно, скрывается восхитительный порядок, обеспечивающий уличную безопасность и свободу горожан. Это сложный порядок. Его суть – в богатстве тротуарной жизни, непрерывно порождающей достаточное количество зрячих глаз. Этот порядок целиком состоит из движения и изменения, и хотя это жизнь, а не искусство, хочется всё же назвать его одной из форм городского искусства.

Дж. Джекобс

Если для Грегори Бейтсона фрейм – нечто среднее между рамой картины (аналогия, которую он полагает слишком конкретной) и границей множества (аналогия, которая ему кажется слишком абстрактной), то для Ирвинга Гофмана, прослушавшего курс лекций Бейтсона и сделавшего соответствующие выводы, фрейм – это, прежде всего, сцена. Сцену (в отличие от реквизита и декораций) невозможно без потерь свести к набору «сообщений» и «сообщений о сообщениях»[34]. Во-первых, она пространственна и материальна, при этом ее материальность – нечто большее, нежели просто «символическая граница». Таково первое значение «сцены» – конкретное физическое место, имеющие ясные материальные пределы. Во-вторых, сцена – это фрагмент спектакля. Мы говорим «в первой сцене», «во второй сцене», указывая не только на темпоральную локализацию некоторого сценического события, но и на последовательность событий, связанных разными «сюжетными линиями». То, в какой сцене происходит событие Х, позволяет понять его смысловую организацию через отсылку к предшествующим и последующим событиям. Наконец, в-третьих, сцена – характеристика самой драматургии взаимодействия. «Напряженная сцена», «затянутая сцена», «незавершенная сцена» и т. д. – таковы возможные характеристики эпизодов социальной драмы как экспрессивных событий особого рода.

Что конкретно мы имеем в виду, когда говорим «сцены городской жизни»? По-видимому, все три упомянутых аспекта: локальность, секвенциональность и экспрессивность. Горожанин переходит от сцены к сцене, меняя пьесы, роли и декорации, где-то выходит на передний план, а где-то пробегает за кулисами, где-то появляется лишь единожды, а куда-то возвращается ежедневно, где-то выкладывается «по полной», а где-то халтурит, растворяясь в массовке. Спальня, двор, переход, магазин, вагон, улица, офис, аудитория, конференц-зал, переговорная, такси, кабинет… Смена мест маркирует смену эпизодов соприсутствия (даже если взаимодействие при этом ограничивается избеганием прямого зрительного контакта). Благодаря перемене сцен мы можем говорить о городской жизни в терминах дислокации, секвенции и экспрессии.

К экспрессии мы вернемся позже, когда речь пойдет о режимах вовлеченности. Первые же две характеристики – локальность и секвенциональность – часто «схлопываются» в понятии контекста. Лучше всего эта линия гофмановских исследований была развита Энтони Гидденсом.

Э. Гидденс: классная комната как фрейм взаимодействия

Под термином «контекст», – пишет Гидденс, – мы будем подразумевать те «диапазоны» или «участки» пространства-времени, в рамках которых происходят конкретные встречи… Контекст включает физическую среду взаимодействия, но одновременно не является только пространством, «в котором» оно происходит. Элементы контекста, в том числе временная последовательность телодвижений и разговоров, регулярно используются субъектами деятельности в процессе построения коммуникаций» [Гидденс 2003: 124–125].

Заметим, коммуникация у Гидденса – это то, что актуализирует некоторые наличные элементы пространственно-временных контекстов; сами контексты не редуцируются к коммуникативным или метакоммуникативным сообщениям. Фокусировка на пространственности и последовательности эпизодов взаимодействия заставляет его акцентировать не коммуникативный, а рутинный характер социальной жизни:

…типичные модели перемещения индивидов можно представить как многократное повторение рутинных действий на протяжении дня или более длительных пространственно-временных промежутков. Субъекты деятельности перемещаются в физических контекстах, свойства и особенности которых вступают во взаимодействие с их возможностями, одновременно с тем, как сами субъекты взаимодействуют друг с другом. Взаимодействия индивидов, перемещающихся в пространстве-времени, порождают «связки деятельности» (или – в терминологии Гофмана – социальные взаимодействия) на «станциях» или в определенных пространственно-временных пунктах, расположенных в пределах ограниченных областей (например, домов, улиц, городов, штатов)» [там же: 177].

Возьмем обычный день обычного английского школьника. Гидденс представляет его себе примерно так:

Пребывание ребенка дома в течение дня может быть поделено на три отдельных периода – сон с ночи до раннего утра, возвращение из школы во второй половине дня и приход из кино вечером. Некоторые элементы распорядка дня школьника, безусловно, сильно стандартизированы (поход в школу и возвращение домой), тогда как другие (посещение кинотеатра) не являются таковыми [там же: 205].

Заметим, Гидденс вынес за скобки (а вернее, свел к простым «транзитам») все перемещения мальчика по улице, непродолжительные остановки и спонтанные интеракции – в конце концов, школьник мог зайти за мороженым или остановиться поболтать с другом. Его интересуют только устойчивые, замкнутые, имеющие четкую пространственную локализацию «сцены» взаимодействий (которые он вслед за Т. Хэгерстрандом называет «станциями» или «доменами» [Hägerstrand 1975]). Самым жестким и дисциплинирующим контекстом из трех перечисленных выше оказывается школьный класс.

Наиболее строгие формы организации аудиторного пространства предполагают, как правило, детальное определение позиций тела, движений и жестов. Пространственное расположение учителя и учеников, характерное для контекста классной комнаты, совершенно отлично от того, что встречается в большинстве других взаимодействий лицом к лицу… Казалось бы незначительные, на первый взгляд, детали – такие как поза и положение тела, – на которые обращал внимание Гофман, отнюдь не случайны [Гидденс 2003: 206–207].

Если даже положение тела и жесты – производные от жесткого дисциплинарного контекста, что же остается на долю самого взаимодействия? Рефлексивное управление событиями интеракции. Менеджмент в сфере «отрезков деятельности». Диалектика контроля и сценическая экспрессия. В качестве примера Гидденс анализирует фрагмент драматургии школьной жизни, описанный Поллардом [Pollard 1980]:

…9 часов утра, звенит школьный звонок, половина учеников уже в классе, большинство из них читает учебники. В класс, улыбаясь, входит учитель: «Доброе утро. Хорошо, что вы уже достали книги». Учитель садится за стол, наводит порядок, начинает отмечать присутствующих. В это время в класс заходит большая группа детей. Вновь прибывшие разговаривают, обмениваются футбольными карточками, время от времени поглядывая на учителя.

Учитель: Прекрасно, начинаем перекличку, поторопитесь занять свои места, футбольные маньяки… Я слышал, Манчестер Юнайтед снова проиграл.

Болельщики команды: Да, но они все равно лучше Ливерпуля.

Учитель: (с сарказмом в голосе) Неужели? Должно быть, это из‐за того, что они не едят шпинат. Итак, Мартин, Дорин, Элан, Марк (называет имена, а дети отвечают).

В класс застенчиво входит и направляется на свое место опоздавший ребенок. Другие ученики показывают на него и смеются.

Ученик: Эй, Дункан, куда направляешься?

Учитель: Дункан, подойди ко мне. Ты снова опоздал, опоздал на три минуты. Что произошло?

Дункан: Простите меня, сэр.

Учитель: Я спросил: «Что произошло?»

Дункан: Я проспал, сэр.

Учитель: Надеюсь, сейчас ты уже проснулся?

(Другие дети смеются.)

Дункан: Да, сэр.

Учитель: Да, лучше бы встал на три минуты в 4 утра и после этого не ложился.

Класс смеется, Дункан садится на свое место. Учитель завершает перекличку [Гидденс 2003: 207].

Учитель здесь совмещает роли солиста и дирижера. Он сохраняет фокус внимания аудитории на своих репликах (обрывая попытки отдельных «заводил» поддразнить опоздавшего ученика), он тестирует настроение аудитории, он ставит жесткие рамки взаимодействию, технично переводя его из формата асимметричного, но все же неформального общения, в формат строгого следования сценарию урока. Необходимое условие возможности такого формата – изоляция данной «сцены» от иных «сцен» социальной жизни. Классная комната герметична:

Свойственный школам тотальный контроль над расположением и поведением индивидов возможен благодаря тому, что дисциплинарная власть концентрируется здесь внутри обособленных классных аудиторий [там же: 209].

Обособленность некоторых «сцен» городской жизни – их способность быть в городе и не быть городом – традиционно делает дисциплинарные контексты излюбленным предметом изучения социологов. Классная комната у Полларда, психиатрические клиники у Гофмана, тюрьмы у Фуко – герметика этих контекстов позволяет исследователям на время вынести за скобки сам город, как если бы их собственная локализация была вторичной по отношению к их способности локализовать, дислоцировать, фреймировать человеческие взаимодействия.

«Гофмановский „Анализ фреймов“ может быть понят как попытка „распаковать“ идею контекста», – замечает Томас Шефф, один из классиков американской социологии эмоций и известный почитатель таланта Ирвинга Гофмана [Scheff 2005]. (Впрочем, тут же добавляя, что сама эта идея часто вводит в заблуждение ученых-гуманитариев своей «глобальностью и недифференцированностью».) Мигель Зикарт, критик гофмановского контекстуализма, предупреждает: «Понятие контекста опасно. Слово, часто используемое в социологических исследованиях, контекст, применяется для обозначения всего, что окружает человеческое действие» [Sicart 2014: 106]. Однако тут же нехотя признается: «Я вынужден сохранить понятие контекста из‐за его интуитивной ясности и укорененности в обыденном языке» [там же]. Практически все пишущие об «Анализе фреймов» (и критики, и почитатели) сходятся в одном: фрейм – это собирательное обозначение типичного, воспроизводимого контекста повседневных взаимодействий. Нет контекста – нет взаимодействия.

Исследователю, который решит воспользоваться ресурсами фрейм-анализа для изучения городской жизни, можно теперь только посочувствовать. Потому что «фрейм» – концепт-канатоходец. Он должен одновременно схватывать как минимум три разных аспекта повседневного мира:

– пространственно-временные характеристики фрейма как контекста взаимодействия (дислоцированность и секвенциональность);

– метакоммуникативные характеристики фрейма как «сообщения о сообщениях»;

– когнитивные характеристики фрейма как схемы категоризации социальных событий.

При этом фрейм-аналитик может смещать акценты по своему усмотрению, но он не может:

а) редуцировать фреймирование к «профайлингу», когнитивной механике различений и категоризаций (как это делает Эвиатар Зерубавль [Zerubavel 1991]);

б) свести фрейм к набору метакоммуникативных сообщений (как это делает Грегори Бейтсон);

в) ограничиться описанием жестких пространственно-временных контекстов взаимодействия, предписывающих и детерминирующих протоколы поведения (как в приведенном выше примере делает Энтони Гидденс).

Но и это еще не все. То место, на которое в социальной теории претендует понятие фрейма – место собирательного обозначения контекста человеческого взаимодействия в конкретных обстоятельствах «здесь и сейчас» – уже занято другим концептом. Цитата из книги Энтони Гидденса, которую мы привели выше в сокращенном виде, полностью звучит так:

Под термином «контекст» (Гофман употребляет вместо него понятие «ситуации») мы будем подразумевать те диапазоны или участки пространства-времени, в рамках которых происходят конкретные встречи…

Даже классик фрейм-анализа Ирвинг Гофман начинает с концепта ситуации и лишь после долгих размышлений все же решает заменить ее фреймом.

Почему? Именно здесь в фокусе оказывается третье (а исторически – первое) основание анализа фреймов – символический интеракционизм.

Фрейм vs. ситуация

Один из создателей американского прагматизма Дж. Дьюи писал:

Мы никогда не воспринимаем и не формируем суждений об объектах и событиях изолированно, а только в связи с контекстуальным целым. Это последнее и есть то, что называется ситуацией [Dewey 1966; цит. по Коул 1997].

На первый взгляд, ситуация – категория, идеально подходящая для изучения контекстов человеческих взаимодействий. Предложенная в философии прагматизма, она переходит в социологию Чикагской школы, где детально разрабатывается Уильямом Томасом [Social 1991: 6], а затем становится одним из центральных понятий теории символического интеракционизма [Blumer 1969; Glazer, Strauss 1972].

Сегодня кажется странным, что Чикагская школа породила сразу две настолько различные исследовательские программы. Однако по мере того, как первые два поколения исследователей-чикагцев сменяются третьим (Г. Блумер, А. Стросс), на самом старом американском факультете социологии интеракционистская теория плавно вытесняет столь дорогую сердцу первых чикагских социологов теорию сообществ и городскую экологию.

В сущности, весь символический интеракционизм, по мысли его создателя Герберта Блумера, может быть сведен к трем базовым аксиомам:

– люди взаимодействуют друг с другом на основе тех значений, которые они приписывают различным аспектам окружающего их мира;

– эти значения сами, в свою очередь, являются производными от социального взаимодействия;

– эти значения непрерывно изменяются в процессе их социального использования [Blumer 1969: 321].

Отталкиваясь от этих аксиом, Блумер развивает собственную концептуализацию социальной жизни – концептуализацию, в которой на удивление мало места отведено специфике именно городских взаимодействий. Возможно, отцу-основателю символического интеракционизма было важно показать, что созданная им теория – куда шире узкого «эмпирицистского» взгляда его предшественников в Чикаго (прежде всего, конечно, Р. Парка и Л. Уирта) и не фиксирована ни на каком конкретном объекте. Современные же апологеты чикагской школы связали работы «первых чикагцев» и «их наследников» – так, как если бы символический интеракционизм был органичным продолжением городских исследований отцов-основателей Чикагской школы [Jacobsen, Antoft, Jørgensen 2014].

Для исследователя-интеракциониста не существует контекста взаимодействия вне представлений взаимодействующих об этом контексте, вне их определений ситуации. Эта аксиоматика нашла свое наиболее полное воплощение в работах Ансельма Стросса, посвященных исследованию «контекстов осознания» (awareness contexts) и «переговорных контекстов» (negotiation contexts) [Glazer, Strauss 1972]. По мысли Стросса, люди в повседневном мире непрерывно осуществляют коммуникативную «пристройку» друг к другу, а потому их определения ситуации согласуются между собой, приводятся к общему знаменателю подобным имплицитным обсуждением. Таково интеракционистское видение проблемы контекстуальности.

Но насколько оно характерно для работ Гофмана?

Неудовлетворенность понятием «определения ситуации» и интеракционистским видением повседневного взаимодействия становится особенно заметной в зрелых работах Гофмана. Критикой этого концепта открывается «Анализ фреймов». По утверждению Гофмана, теорема Уильяма Томаса («Если люди определяют ситуации как реальные, они реальны по своим последствиям») дает начало ошибочной вере социолога в «конструируемость» социальной реальности. Замешанная на вере и традиции, теорема Томаса является скорее аксиомой, нежели теоремой. Ее невозможно опровергнуть, но ей можно противопоставить иное видение контекстуальности повседневного мира:

Определение ситуации как реальной, несомненно, влечет за собой определенные последствия, но, как правило, они лишь косвенно влияют на последующий ход событий; иногда легкое замешательство нарушит привычный сценарий и едва ли будет замечено теми, кто неправильно распознал ситуацию. Весь мир – не театр, во всяком случае, театр – еще не весь мир [Гофман 2003: 61].

Позднее в интервью Дж. Верховену Гофман добавит:

Социологи по-разному, но всегда верили в социальное конструирование реальности. Вопрос в том, на каком уровне она конструируема? На индивидуальном? На уровне малых групп? …Я верю, конечно, что социальная среда в значительной степени социально конструируема, также я убежден, что существуют некоторые биологические основания, которые должны быть приняты во внимание. Но в чем мои взгляды отличны от взглядов социальных конструктивистов, так это в том, что я не считаю индивида способным многое сконструировать в одиночку. Индивид, скорее, приходит в мир, который уже в том или ином смысле установлен… [Verhoven 2000: 218].

Участники взаимодействия не создают определений ситуации. Они лишь распознают их и поддерживают совместными усилиями [Батыгин 2002: 61]. Соответственно, необходим иной концепт; понятия «ситуации» и «определения ситуации», укорененные в Чикагской традиции, не дают представления о жестких рамках взаимодействия и его автономных контекстах. Именно в поисках такой концептуализации Гофман (в середине 60‐х годов) отходит от символического интеракционизма и обращается к кибернетической теории коммуникации Г. Бейтсона. Сохранив, впрочем, понятие интеракции в качестве одного из концептов первой орбиты.

Итак, город для фрейм-аналитика – это совокупность повседневных взаимодействий в более или менее жестких пространственно-временных рамках. На первой орбите концептуализации остаются индивиды, взаимодействия и контексты. Индивиды разделяют общие системы различений – когнитивные схемы, – позволяющие им одинаковым образом отвечать на вопрос «Что здесь происходит?» применительно к взаимодействию («происходит») и месту («здесь»). Места – суть пространственные проекции взаимодействий; их границы заданы устойчивой и воспроизводимой формой интеракции (а потому в них могут быть различены «авансцены», «мизансцены», «кулисы»). Взаимодействия предполагают обмен сообщениями в контекстах, которые сами являются сообщениями о сообщениях. Таким образом, сообщения могут быть имплицитными и эксплицитными, коммуникативными и метакоммуникативными, вписанными в материальную оснастку взаимодействий (реквизит / декорации) или производимыми ad hoc. Контексты – жесткими или гибкими, привязанными к конкретному типу мест (похороны) или не имеющими однозначной пространственной локализации (игра в карты). Само взаимодействие может быть сфокусированным и несфокусированным, предполагающим большую или меньшую вовлеченность индивидов. Индивиды будут различаться, прежде всего, по тем ролям, которые они играют во взаимодействии, и тем категориям, к которым их будут относить другие взаимодействующие.

Этого наброска уже достаточно, чтобы перейти к прикладной концептуализации для эмпирического исследования (вроде того, что мы описали выше на примере торгового центра «Охотный ряд»). Отправной точкой такого исследования может послужить конкретное место, размеченное и коммуникативно маркированное (аэропорт [Корбут 2015], зал суда [Maynard 2000], университетская библиотека [Crabtree 2000], избирательный участок [Вахштайн 2011b]), устойчивый и воспроизводимый паттерн взаимодействия (лекция [Гофман 2007], клиническое обследование [Tannen, Wallat 1987], митинг [Агапов 2013], поездка в трамвае [Смолькин 2014]), а также реквизит [Кловайт 2015] и декорации [Степанцов 2017] или шире – некоторое метакоммуникативное сообщение (к примеру, в упомянутом выше гронингенском эксперименте тестировалось влияние трех таких сигналов: рекламы магазина, граффити и взрыва петард).

Эмпирическое исследование, выполненное в фрейм-аналитической оптике, может прояснить отношение между отдельными дискриминативными концептами применительно к каждому конкретному фрагменту взаимодействия.

Спортивный костюм как реквизит

Поезд дальнего следования – очень специфический фрейм коммуникации. Правила поведения здесь близки к правилам поведения в коммунальной квартире, но существенно от них отличаются. Объединяет их то, что в обоих случаях мы имеем дело с «полупубличным» пространством – пространством, которое не является ни публичным (улица), ни приватным (квартира) в полном смысле слова. Ключевое же отличие состоит в «практиках инхабитации», тех множественных незаметных действиях, которые совершают обитатели для временного присвоения и обживания занятой территории. (Например, протирание влажными салфетками некоторых поверхностей в купе, затыкание щелей в раме невостребованной частью постельного комплекта, расстилание салфетки на столе, раскладка постельного белья на полке как знак того, что она с этого момента перестает быть общественным пространством и т. д.). Поведение в купе поезда дальнего следования ритуализировано и регламентировано: есть распространенные способы вступления в коммуникацию (предложение присоединиться к трапезе) и допустимые возможности ее избегания (которых у обитателей верхних полок всегда больше). В отличие от купе, пространство плацкартного вагона требует куда больших «инвестиций» для поддержания фрейма полуприватного взаимодействия.

Одежда – один из самых простых способов «кодирования» места. По мере того как 90‐е годы уходят в прошлое, спортивный костюм перестает быть частью фрейма публичного пространства: появление в нем на центральной улице города, скорее всего, приведет к нежелательной для его носителя категоризации («быдло вышло в город»). Хотя в отдельных дворах и районах спортивная униформа все еще весьма распространена, это, скорее, свидетельство того, что подобные дворы и районы воспринимаются их обитателями как не вполне публичные территории. С другой стороны, спортивный костюм не стал инструментом чисто функционального кодирования – он не был заточен в спортзалы и фитнес-центры, не ассоциируется исключительно с занятиями спортом. Культурная биография спортивного костюма в России еще ждет своего исследователя, пока же сама эта форма одежды оттеснена в зону полуприватного мира. Соответственно, спортивный костюм сегодня – такая же полупубличная униформа, как купе поезда – полупубличное пространство. Чем, видимо, объясняется их избирательное сродство.

Приведенный пример – это, конечно, шутка. Но иногда шутка – не самый плохой способ сформулировать гипотезу. Как реквизит маркирует взаимодействие пассажиров и как вовлечен в драматургию вагонной коммуникации? Чтобы ответить на этот вопрос сначала нужно создать детальное описание устойчивых и воспроизводимых паттернов интеракции, понять, как производятся и поддерживаются границы между полуприватными и публичными (например, вагон-ресторан) зонами, каковы ролевые диспозиции взаимодействующих, как «считывается» спортивный костюм остальными «актерами», есть ли взаимосвязь между типом взаимодействия (коллективные возлияния vs. индивидуальное чтение) и используемым реквизитом.

Для фрейм-аналитика нет неинтересных мест и неинтересных взаимодействий. К примеру, каким образом организация пространства и материальной оснастки избирательных участков в восточной Хорватии заставляет некоторых избирателей изменить свое исходное решение – голосовать за кандидатов от национальных меньшинств [Вахштайн 2011b]? Если избирательный участок в западной Боснии организован в здании, бывшем еще недавно тюрьмой для военнопленных и гражданского населения, как это отражается на механике взаимодействия? Как превращение нескольких наиболее престижных московских кладбищ в публичные зоны – с вайфаем, кафе и музыкой – сказывается на категоризации, «считывании» этих пространств посетителями [Кучерявая 2016]? Как имплицитные и эксплицитные сообщения, вписанные в пространство московского ВВЦ, связаны с траекториями перемещения и формами взаимодействия его посетителей [Пузанов, Степанцов 2014]? Или – как в случае приводимого ниже исследования – что позволяет посетителям фестиваля современного искусства и архитектуры категоризовать, «считать» и распознать некоторый объект именно в качестве произведения искусства, а не функциональной постройки?

Арт-объект как декорация

Фестиваль ландшафтных объектов «Архстояние» представляет собой совокупность произведений современного искусства, расположенных на площади в 120 гектаров в районе деревни Никола-Ленивец (Калужская область, берег реки Угры). Посетителям, живущим в кемпингах на территории парка, предлагается самим отделить арт-объекты от вполне функциональных построек – вроде сараев, домов художников или старой деревенской церкви. Сделать это не всегда просто. К примеру, арт-объект за авторством Оскара Мадеры под названием «Функциональное мычание» представляет собой хорошо узнаваемый дачный сарай. Но только с двумя крышами. Вторая крыша – идентичная и симметричная первой – призвана добавить объекту абсурдной избыточности. По мысли автора, «две абсолютно одинаковые крыши делают объект не совсем сараем, но при этом не делают ни домом, ничем другим». Дисфункциональное удвоение вполне функционального архитектурного элемента призвано «проблематизировать» и «остраннить» привычную утилитарную постройку.

Однако никакого «остраннения» не происходит. Посетители не распознают объект именно как арт-объект – днем они заходят сюда, чтобы припарковать велосипед (на случай дождя) или в поиске инструментов (если сломался колышек от палатки). На вопрос «Зачем сараю вторая крыша?» либо безразлично пожимают плечами, либо авторитетно придумывают функциональное объяснение («…в деревнях так часто делают чтобы сено сушить»). Ночью, когда загорается подсветка, и становится понятно, что сарай – не вполне сарай, посетители стараются обходить «Функциональное мычание» стороной.

На «Архстоянии» гофмановский вопрос «Что здесь происходит?» редко задается в эксплицитной форме. В отличие от другого вопроса, регулярно звучащего на просторах Никола-Ленивца: «Что это такое?!» Столкновение с произведениями современного искусства требует категоризации и «профайлинга» непонятных декораций. Определение контекста взаимодействия здесь напрямую зависит от «считывания» объекта: если это сарай, то в нем можно оставить велосипед, если произведение искусства – с ним нужно сфотографироваться.

В исследовании П. Степанцова предложена любопытная система различений для описания такой «непрозрачности» [Степанцов 2017]. Первая ось – семантическая. Она связана с ответом на вопросы: «Что это?», «О чем это?», «Зачем это?» Семантика арт-объекта может фиксироваться на поясняющей табличке, описании в специальном путеводителе или во взаимодействии самих участников, которые каким-то образом нарративизируют объект, приписывают ему смысл (иногда прямо противоположный тому, который «вложил в него» художник). Вторая ось – прагматическая. Прагматика объекта – это способы обращения с ним, не приписанные ему (аскриптивные) смыслы, а вписанные в него (инскриптивные) действия. Это «как», а не «что» объекта.

Кирилл Баир и Дарья Лисицина из останков домашней мебели соорудили гостиницу на «13 индивидуальных и 6 семейных шкафов» (капсульный отель «Ваш шкаф» группы художников бюро «Архитектурные Находки»). Тема из фильма «Пятый элемент» заиграла новыми красками – в «архитектуре абсурда» воплотилась вырванная из урбанистического контекста и перенесенная на деревенские просторы репрезентация городской тесноты. Здесь и экологическая проблематика, и насмешка над образом жизни в современном мегаполисе, и отсылка к футуристическим японским отелям «на одно тело». Но – как показывает анализ нескольких десятков подслушанных разговоров – для посетителей это, прежде всего, «отель». В него можно заселиться. В нем можно переночевать. (Именно в нем ночевала наша исследовательская группа.) Оригинальность художественного решения не препятствует профайлингу и категоризации объекта. Семантически «Ваш шкаф» – не шкаф, а достойная замена палатке на кемпинге.

Набор устойчивых взаимодействий с произведением включает в себя открывание и закрывание дверей, перемещение элементов, временное «заселение» в комнаты в процессе импровизированных экскурсий, игры в прятки, гораздо реже – фотографирование. Прагматически объект так же хорошо считывается, как и семантически.

Напротив, «Гиперболоидная градирня» Николая Полисского – это «черный ящик».

Ни один из посетителей не смог объяснить другому, что это за объект. Наиболее типичный диалог возле «Градирни»:

– Очень круто!

– А что это?

– Понятия не имею. (Делает фотографию.)

Семантическая непрозрачность усиливается прагматической неочевидностью. Редкие посетители решаются залезть на объект. Родители оттаскивают от него детей («Ты видишь, что здесь все сейчас рухнет?! Как мы тебя доставать будем?»). Фотографирование становится доминирующей практикой. «Сфотографировать все непонятное» – это не универсальный императив посетителя. Он работает только с прагматически (но не семантически) непрозрачными арт-объектами.

Основная же часть произведений «Архстояния» относится к категории «семантически непрозрачных, прагматически понятных».

Взаимодействие с абстрактной деревянной композицией «Вселенский разум», к примеру, подчиняется логике «что это такое, мы не знаем, но на него можно залезть». Автор произведения не в восторге от такого способа обращения с арт-объектом: «Они должны приезжать сюда, чтобы переживать… Переживать, а не перелезать».

Приведенная аналитическая схема – порождение витгенштейнианского языка описаний. Отсюда одержимость различением «семантики» и «прагматики», «знания-что» и «знания-как» [Райл 2000]. Но для фрейм-аналитика приведенное выше исследование – вовсе не свидетельство торжества практической рациональности над рациональностью формальной, а, скорее, демонстрация того, что арт-объекты сохраняют способность фреймировать взаимодействия даже тогда, когда их смысл и предназначение туманны. Не «считывая» вложенного в арт-объект послания (коммуникативное сообщение), мы тем не менее распознаем его как декорацию (метакоммуникативное сообщение).

На уровне конкретных эмпирических исследований отношения между двумя большими проектами – теорией практик и теорией фреймов – это не столько философско-идеологическое противостояние и холодная война двух сверхдержав, сколько перевод, перепрочтение и контрабанда теоретических ресурсов. Языки описания развиваются за счет постоянного подсоединения новых различений к исходной концептуальной схеме. Поэтому на уровне прикладной концептуализации исследователь может позволить себе то, что почти немыслимо в концептуализации фундаментальной. Например, вспомнив парижские исследования Милгрэма, добавить на вторую орбиту еще два концепта, описывающих, с одной стороны, «репрезентации города в сознании взаимодействующих», с другой – «социально-демографические характеристики индивидов» (пол, возраст, доход, образование, тип занятости etc.). И проверить гипотезу (сопоставляя результаты когнитивной картографии, опроса и фрейм-аналитических экспериментов), согласно которой, «образы мест» обусловлены скорее спецификой взаимодействия в этих местах и/или их метакоммуникативной маркировкой, нежели социальным статусом и происхождением взаимодействующих.

Но вернемся к теории. Как связаны между собой взаимодействия в разных фреймах? В каких отношениях друг с другом находятся отдельные эпизоды городской драмы? Как содержание одного фрейма становится содержанием другого? И что с ним при этом происходит?

В следующей главе мы рассмотрим пять механизмов такого «межфреймового» переноса.

Глава 5. По ту сторону повседневности: небуквальные города

Пять магистралей Фреймбурга

В той империи Искусство Картографии достигло такого Совершенства, что Карта одной-единственной Провинции занимала пространство Города, а Карта Империи – целую Провинцию. Со временем эти Гигантские Карты перестали удовлетворять, и Коллегия Картографов создала Карту Империи, имевшую размеры самой Империи и точно с нею совпадавшую. Последующие Поколения, менее приверженные Картографии, решили, что столь обширная Карта бесполезна, и безжалостно предоставили ее воздействию солнца и жестоких Зим. В Пустынях Востока еще сохранились кое-где Руины Карты, населенные Животными и Нищими, – другого следа Географических Наук не осталось во всей Стране.

Х. Л. Борхес

Снимать деньги в банкомате, прогуливаться по торговому центру, переодеваться в спортивный костюм в поезде, пить с однокурсниками в общежитии, заселяться в гостиницу – большинство описанных в предыдущей главе эпизодов социальной жизни принадлежат так называемой первичной системе фреймов. Под ней Ирвинг Гофман подразумевает всю совокупность буквальных, не заключенных в кавычки форм взаимодействия.

Делать вид, что снимаешь деньги в банкомате (на самом деле взламывая его), прикидываться, что прогуливаешься по торговому центру (в действительности проводя включенное наблюдение за посетителями), инсценировать пьянку в общежитии на камеру (для будущего капустника), заселяться в «Капсульный отель» Кирилла Баира и Дарьи Лисициной (вместо обычной палатки на кемпинге) – это уже не вполне эпизоды повседневной жизни. Скорее, теперь приходиться говорить о взаимодействиях «в кавычках», как-бы-настоящих взаимодействиях. Таковы превращенные, трансформированные, небуквальные контексты интеракции – вторичные системы фреймов. Мы уже касались этого ключевого для Гофмана различения, когда анализировали бейтсоновскую модель концептуализации: сообщение «Это – игра» помещает драку выдр в кавычки, делает ее как-бы-дракой. Бейтсон, со ссылкой на А. Коржибского [Korzybski 1933], разводит эти форматы коммуникации по аналогии с различением «карты» и «территории».

Древняя фрейм-аналитическая легенда гласит, когда Ирвингу Гофману исполнилось девятнадцать лет, он сбежал из дома и устроился на работу в Канадский национальный кинокомитет. Шла Вторая мировая война, и молодого стажера подключили к производству рекламных роликов (их тогда демонстрировали в кинотеатрах перед показом фильма). В рекламе не было панорамных сцен и дорогих декораций, зато в кадре всегда присутствовали предметы потребления и повседневного обихода. Вернее, предметы, имитирующие предметы потребления и повседневного обихода. Например, чтобы кружка с пивом на киноэкране выглядела как кружка с пивом, в нее следует налить не пиво, а глицерин, щедро добавив взбитой пены для бритья. Если же в нее налить «реальное» пиво – кадр получится «неубедительным»: при переходе от одного порядка реальности (повседневный мир) к другому (мир кинематографа) граница убедительного / неубедительного смещается. А потому кружка с глицерином – это «как бы» кружка с пивом, ее иконический знак, визуальная репрезентация, которая не может быть заменена самим референтом. (По справедливому замечанию В. Э. Мейерхольда, нарисованный на полотне портрет не станет убедительнее, если вырезать из него нос и заменить «настоящим» носом натурщика.)

Тогда Гофман впервые задумался о специфике перевода «буквального» в «небуквальное» (и наоборот). В разработанной им теории фреймов он назвал этот перевод транспонированием (keying). Всем, кто в детстве страдал на уроках сольфеджио в музыкальной школе, так же как автор этих строк, хорошо знаком данный термин. Он означает механизм переноса музыкальной фразы из одной тональности в другую. У Гофмана же он описывает способ реинтерпретации, преобразования, трансляции некоторой деятельности, уже имеющей смысл в мире повседневности («если нет исходной схемы, то нечего переключать»); ее перевод в другую систему координат – спорта, театра, обучения, виртуальной реальности.

Транспонирование (keing / rekeing) – первый способ межфреймового переноса и первая магистральная линия исследований в фрейм-анализе.

Транспонирование: виртуальные теракты в виртуальном городе

В 2014 году Крис Хаммекен, пресс-секретарь Датского агентства геоданных (DGA), выразил обеспокоенность участившимися случаями терактов на территории Датского королевства, и в частности Копенгагена. Неизвестный террорист взорвал ряд зданий, разместив на руинах американские флаги и сообщение на безграмотном английском: «Я слегка американлизировал это место» (I americanlized the place a bit). Последствия взрывов были оперативно устранены благодаря помощи случайных прохожих.

Речь, конечно, идет не о «реальном» Копенгагене, а о его виртуальном двойнике в точной реплике датского королевства, созданной в игре «Майнкрафт». Правительство Дании выделило средства DGA на создание виртуальной копии каждого холма, деревни, города, улицы и здания в королевстве. Сделать это оказалось относительно несложно: «вручную» строить ничего не пришлось, геоданные были загружены напрямую DGA, к тому же самая высокая точка Дании – 171 метр над уровнем моря и «Майнкрафт» (в котором можно строить в высоту до 192 м) идеально подошел для плоского, как стол, датского ландшафта. Основная цель этого борхесовского по своим масштабам проекта – виртуальные экскурсии для детей, привлечение их интереса к родному краю посредством погружения в его игровую копию. «Виртуальное краеведение» хорошо себя зарекомендовало – дети, кажется, действительно предпочитали иметь дело с майнкрафтовой копией собственной страны, нежели с ее оригиналом.

Создатели виртуальной Дании предусмотрели возможности террористических атак и запретили динамит на сервере. Но вандалам помог баг: динамит можно пронести и взорвать в условленном месте, если спрятать его внутри шахтерской тачки.

Итак, прогулка по городу – деятельность в первичной системе фреймов. Экскурсия по виртуальному городу – результат транспонирования.

Можно представить себе континуум, на одном полюсе которого игровые представления превращают утилитарное действие в забаву, а на другом – в спорт и игры (games)… Именно театр и спорт могут сильнее всего увлекать зрителей и порождать собственную область бытия [Гофман 2003: 119].

Виртуальная реальность – яркий пример собственной области бытия, в которую могут транспонироваться как утилитарные, так и неутилитарные действия: от экскурсий до коллективных молебнов.

Ключевой вопрос – что происходит с событием при переносе в другую систему координат? Если на сцене римского театра эпохи Тита Ливия нужно было изобразить казнь, актера уводили за кулисы, а на его место вытаскивали приговоренного – уже в реальном мире – преступника, которого и казнили на глазах у публики. Казнь на сцене театра – это казнь или спектакль (изображение казни)? Остается ли банка с супом «Campbell» банкой с супом, будучи перемещенной в художественную галерею? Если в виртуальном мире «Second life» игрок может потратить вполне реальные деньги, играя в казино, – поскольку азартная игра оказалась «вложена» в неазартную – нарушают ли разработчики законы своей страны? А игроки?

Все это – вопросы для тех, кто занимается изучением различных форм транспонирования. Гофман описал пять таких форм-ключей:

– выдумка – имитация непревращенной деятельности в игровых целях;

– состязания, в которых драка становится боксом, а погоня – бегом;

– церемониалы – символические преобразования повседневности;

– техническая переналадка – моделирование деятельности в учебных целях, демонстрация работы какого-то устройства на глазах потенциального покупателя, воспроизведение фрагмента непревращенной деятельности в экспериментальных условиях;

– пересадка – трансформация мотивов привычной деятельности [Гофман 2003: 143].

Одно из любопытных наблюдений Гофмана состоит в следующем: наибольшим «потенциалом транспонирования» обладает деятельность, сама явившаяся результатом транспонирования. Так, спортивным состязанием скорее станет бег или бокс (транспонирование «погони» и «драки»), нежели мытье посуды. В компьютерной игре с большей вероятностью будет смоделирована гонка «Формулы-1» или битва из «Звездных войн», а не переход улицы на зеленый сигнал светофора. В студенческих капустниках чаще обыгрываются ритуализованные элементы учебы (общение с преподавателем на экзамене) и значимая атрибутика (зачетная книжка, диплом), нежели обыденное содержание студенческой жизни (конспектирование лекций).

Но вернемся к вопросу о трансформации события при его транспонировании. Ответ Гофмана однозначен и догматичен: событие взаимодействия, будучи перемещенным в другую систему фреймов, становится знаком самого себя. Казнь на сцене – не казнь, а спектакль. Даже если при этом погибает «актер поневоле». Город в «Майнкрафте» – это не город, а как-бы-город, город в кавычках. Даже если это банка с супом – ровно такая же, как та, что стоит у вас в кухонном ящике, – в галерее она уже не банка с супом, а художественное произведение. Между двумя транспонированными событиями или объектами больше общего, чем между каждым из них и их нетранспонированными оригиналами. Иными словами, смысловая дистанция между фонтаном Дюшана и банкой с супом Уорхолла существенно меньше, чем дистанция между обычной банкой с супом и обычным унитазом; более того – она существенно меньше, чем между банкой на кухне и банкой в галерее, между унитазом в музее и унитазом в квартире. Эту фигуру можно назвать «трапецией Гофмана»:

Между изображающими драку и [изображающими] игру в шахматы гораздо больше общего, чем между теми, кто старательно всерьез дерется, и теми, кто всерьез играет в шахматы. Происходящая при транспонировании систематическая трансформация может лишь слегка изменить внешнюю форму деятельности, зато радикально изменит то, что участники могли бы рассказать о происходящем [там же: 106].

В случае теракта в «Майнкрафте» нам довольно легко поверить Гофману. Ведь виртуальный Копенгаген – это вымышленный город, как бы он ни был похож на свой прототип. Карта – не территория. (Хотя это куда более сложный вопрос, чем кажется на первый взгляд.) Но как быть с эффектами транспонирования в городском пространстве?

Майдан на Малом Конюшенном и поминки в метро

23 февраля 2014 года группа художников акционистов во главе с Петром Павленским соорудили на Малом Конюшенном мосту в Петербурге баррикаду, развернули черно-красные и желто-голубые флаги, после чего подожгли несколько автомобильных покрышек и стали бить палками по железным листам. Через непродолжительное время трое акционистов, включая Павленского, были задержаны полицией, покрышки – потушены пожарными. Так прошла художественная акция «Свобода», организованная в поддержку киевского Евромайдана.

В августе 2007 года арт-группа «Война» провела в московском метро акцию «Пир», более известную как «Поминки по Пригову». Поздно вечером несколько акционистов накрыли в вагоне поезда столы с алкоголем и закуской. Участники акции действовали оперативно: столы пронесли в разобранном виде, собрали их за считаные минуты на глазах у изумленных пассажиров. Застолье (участие в котором приняли далеко не только художники) продолжалось чуть менее часа. Основной целью акции, по словам ее организаторов, было «интервенционное освоение публичной сферы».

Что общего у двух этих событий? Оба они являются результатами транспонирования и связанной с ним систематической трансформацией исходных событий. В одном случае таким исходным (переключаемым) событием было событие единичное и историческое, перенесенное из публичного пространства одного города в публичное пространство другого. Во втором – событие приватное, повторяемое и ритуализированное, перенесенное из квартиры в вагон метро.

В самом общем виде формула транспонирования выглядит следующим образом:

где событие Х, принадлежащее фрейму х, транспонируется посредством ключа n в иной фрейм – y, становясь событием Х’.

В приведенном выше примере: Х – это «нормальные» поминки на кухне, а Х’ – их художественное транспонирование в вагон метро, поминки-в-кавычках. Тогда как n – использованный художниками-акционистами «ключ» (в терминологии Гофмана он относится к «выдумке»).

Тезис Гофмана состоит в том, что Х не равен Х’ при любом n. Поминки в метро имеют так же мало общего с поминками на кухне, как Майдан на Малом Конюшенном – с киевским Евромайданом.

Но возьмем другой ключ – не n (выдумку), а m (техническую переналадку). В данном случае – репетицию художественной акции. Чтобы быстро, чисто и оперативно накрыть два стола в вагоне нужна тренировка для отработки действий и распределения ролей. Например, в квартире у одного из художников придется «смоделировать» будущую интервенцию в метро. Репетиция – это транспонирование акции и ее систематическая трансформация в событие Х’’. Значит ли это, что между художественной акцией и поминками такая же смысловая дистанция как между художественной акцией и ее репетицией?

Сравнив два транспонированных события – Х’ и Х’’, – мы получим представление о том, как по-разному действуют ключи n и m (в приведенном примере – выдумка и техническая переналадка). И вероятно, рано или поздно придем к выводу, что Гофман не вполне прав, уравнивая все типы транспонирований между собой. Стороны его «трапеции» не равны. Разные формы транспонирования (и, добавим, разные количества транспонирований) устанавливают разные смысловые дистанции между «копией» и «оригиналом». Есть «карты», которые чуть больше «территория», чем некоторые «территории»[35]. Отсюда весьма спорный для любого догматичного фрейм-аналитика вывод: трансформация события – вопрос степени. Казнь на сцене театра все же может быть ближе к казни, чем к спектаклю. Яркий пример – последующее транспонирование акции Петра Павленского в зал суда.

Ни один суд не имеет дела с событием «самим по себе», но только с его систематически трансформированной копией. Следственный эксперимент – лишь одна из форм транспонирования. Задача суда состоит не в том, чтобы установить «как оно было на самом деле», а в том, чтобы «событие как оно было» оказалось правильно (систематически) трансформировано в событие, подлежащее юридической квалификации.

Иногда эта трансформация носит комический (см. выдержки из стенограммы суда над Павленским), а иногда – трагикомический характер.

Доказательство Валландигэма

Клемент Лэйрд Валландигэм прожил яркую и насыщенную жизнь. Он был депутатом от Демократической партии США, ярым противником войны Севера и Юга, сторонником ограничения прав федерального центра и защитником рабства. Его опасался сам президент Линкольн (использовавший не вполне конституционные средства, чтобы осудить и выслать своего политического противника из страны). В изгнании он даже успел поучаствовать в заговоре против правительства северян, намереваясь – при поддержке Юга – провозгласить Северо-Западную Конфедерацию (куда бы вошли Огайо, Кентукки, Индиана и Иллинойс). Но, получив прощение после войны, вернулся к мирной адвокатской деятельности. Его последним делом в 1871 году стала защита Томаса Макгина, обвиняемого в убийстве Тома Майерса.

…За карточным столиком в отеле «Золотой теленок» два игрока поссорились из‐за исхода партии. Оба вскочили с мест и потянулись за револьверами. Раздались выстрелы. (Свидетели не смогли сказать, было ли их два или один.) Майерс лежал на полу, Макгин стоял над ним с револьвером в недоумении. Клемент Валландигэм выяснил, что погибший сам застрелил себя, пытаясь одновременно встать и достать пистолет. Чтобы продемонстрировать это суду, адвокат положил в карман такой же револьвер (как ему казалось, незаряженный) и повторил действие Майерса. С тем же исходом. Рана оказалась смертельной.

Суд принял это последнее доказательство Валландигэма к рассмотрению и оправдал Томаса Макгина. Один несчастный случай стал основанием квалификации другого.

В драматургии социальной жизни трансформированные и нетрансформированные отрезки социального взаимодействия иногда оказываются переплетены причудливым образом. То же можно сказать и о материальных объектах, выполняющих функцию «фреймирующих маркеров» интеракции. К примеру, на Мальдивских островах – консервативной мусульманской стране – запрещено появляться в бикини на городском пляже. Чтобы донести эту простую мысль до туристов, недостаточно просто написать ее на нескольких языках – нужно нарисовать понятный без слов запретительный знак. Но что, если транспонированная версия купальника покажется местным властям такой же вызывающей и оскорбительной, как и сам купальник? Тогда знак, запрещающий использование некоторого реквизита в фрейме «купания на городском пляже», окажется элементом того же множества объектов, которое он призван запретить. В итоге мальдивским властям приходится демонтировать запретительные знаки, заменяя их куда более схематичными и нейтральными изображениями купальников.

Для транспонирования вовсе не обязательно создавать копию городского пространства в виртуальном мире или воспроизводить его – в виде декораций – на сцене театра. Иногда достаточно просто перенести некоторый фрагмент интеракции из приватного или полуприватного пространства в публичное. Нам всем знаком фрейм «качаться на качелях во дворе». Но если качели переносятся на Триумфальную площадь Москвы, сам акт пользования ими уже становится транспонированным событием.

Аналогичным образом превращение одной из одесских улиц в подобие гостиной – с перекрытием движения автотранспорта и расстановкой домашней мебели – не включает автоматически последовательность «домашних» действий: люди не раздеваются до нижнего белья и не заваливаются с книжкой на расставленные по тротуарам диваны. Хотя отличить «игру в волейбол на пляже» от «игры в волейбол на псевдопляже в парке Горького» довольно сложно, речь по-прежнему должна идти о систематической трансформации исходного материала. В каждом конкретном случае от фрейм-аналитика ожидается скрупулезное описание и сопоставление двух форм активности: транспонированной и нетранспонированной.

Это, в свою очередь, не отменяет того факта, что многие транспонированные формы активности затем получают прописку в первичной системе фреймов и воспринимаются как самые что ни на есть «буквальные». Ирвинг Гофман, будучи приглашен в 1976 году прочитать публичную лекцию в Мичиганском университете, решил посвятить ее анализу самого события публичной лекции. Особое внимание Гофман уделил его отличиям от обычного академического преподавания:

Разовым «публичным» лекциям, которые читаются человеком, иначе недоступным для аудитории (или произносятся перед аудиторией, иначе недоступной для него), часто придается вид торжественного события, как и выступлениям перед закрытыми аудиториями в серийном формате. Лекции в рамках университетского курса, читаемого местным преподавателем, обычно не обозначаются подобным образом, за исключением, иногда, первой и последней. У лекций, относящихся к учебному курсу, есть другая незначительная особенность: на слушателей можно официально возложить ответственность за усвоение сказанного, что наносит сильный удар по ритуальному характеру исполнений [Гофман 2007: 8–9].

Гофман приводит множество любопытных деталей, отличающих публичную лекцию от обычной (мы бы добавили к ним наличие обязательной бутылки с водой, на которую вряд ли может рассчитывать «местный преподаватель»), но он практически не обращается к идее транспонирования. Создатель фрейм-анализа в принципе выносит за скобки тот факт, что разовая лекция приглашенной «звезды» – с фотографами, ритуалами благодарностей, предварительной рекламой и т. п. – все же является «систематически трансформированной» лекцией университетского профессора. Для Гофмана это уже не ритуальное, а буквальное (literal) действие. Второй аспект, который Гофман предпочитает игнорировать, – аранжировка места действия. В той же самой аудитории Мичиганского университета, возможно, в тот же самый день Гофмана сменит «местный преподаватель», и ничего – вероятно, за исключением количества стульев и отсутствия фотографов – в помещении не изменится. Но что если публичная лекция читается на сцене в городском парке?

1. В университетской аудитории у лектора есть возможность воспользоваться столом, стулом или кафедрой. В парке ему придется все время стоять с микрофоном в одной руке и конспектом в другой. Чтобы сделать глоток из бутылки с водой, ему предстоит либо положить конспект на сцену, либо закрепить микрофон на стойке.

2. В университетской аудитории лектор допускает, что слушатели ведут конспект. В нужные моменты он делает паузы, релевантные формулировки выделят интонационно. В парке лектор оказывается на сцене перед зрительным залом, внимание которого ему предстоит удерживать, используя далеко не академические приемы. Соответственно, говорить ему придется в ином темпе, а паузы будут приобретать драматический характер.

3. В аудитории люди, как правило, лишены возможности беспрепятственно входить и выходить из помещения. Если на университетской лекции десять человек одновременно покинут аудиторию, лектор вряд ли оставит это без внимания. Еще больше он удивится, если в середине лекции войдут десять новых человек. Но на публичных лекциях в городском парке это обычный ход событий.

4. Аудитория предполагает относительную шумовую изоляцию. Если в коридоре станет шумно, лектор вправе выйти и воспользоваться своим административным ресурсом для восстановления порядка. Акустика в парке исключает такую стратегию нормализации.

5. В аудитории дети и животные редко составляют конкуренцию лектору за кафедрой. В парке лектор должен всегда быть готов к тому, что на сцене рядом с ним окажется чей-то ребенок или местная кошка.

Это лишь предварительный набросок релевантных различий двух событий (транспонированного и нетранспонированного), обусловленных различиями в конструкции самих мест: полупубличного университетского и публичного городского. Таким образом, публичная лекция в университете и публичная лекция в парке могут различаться сильнее, чем публичная лекция в университете и рутинные события академической жизни. Просто потому, что «сцена имеет значение». Впрочем, сегодня – во многом из‐за стремительной трансформации публичных пространств в последние годы – мы уже даже не воспринимаем лекцию в городском парке как транспонированную форму активности.

Но чем становится сам парк, когда в нем начинают читать лекции или играть в пляжный волейбол? Чем становится метро, когда в него транспонируют поминки? Что происходит с Малым Конюшенным, когда он становится немного Майданом? И что происходит с улицей, на тротуарах которой появляются вместо автомобилей кожаные диваны и кресла?

Здесь мы сворачиваем на другую центральную улицу города Фреймбурга.

Рефрейминг и фабрикация

ПАВЛЕНСКИЙ: Чтобы говорить об этом инциденте, нужно рассматривать контекст, ситуацию. Это не исторический мост. Это место, где было совершено покушение народовольцами на императора Александра II.

СЛЕДОВАТЕЛЬ: Вы что несете?

ПАВЛЕНСКИЙ: Я не несу… Тут есть исторический контекст. Современный.

П. Павленский

Если транспонирование – это систематическая трансформация некоторого события взаимодействия при его переносе в другую «тональность», рефрейминг – это трансформация самой «тональности» (аналогия совершенно немыслимая в стерильном мире музыкальной теории). Множество феноменов, релевантных для городских исследований, локализованы на перекрестке транспонирования и рефрейминга. Если поминки в вагоне метро – это уже не совсем поминки, то и вагон метро, в котором накрыты столы, – уже не совсем вагон метро.

Арт-интервенции в публичное пространство примечательно сходны в своем стремлении к рефреймингу, «слому обывательского шаблона». Семантически (по линии транспонирования) поминки в метро отсылают к ритуализованному действию поминовения усопшего, но прагматически (по линии рефрейминга) они ориентированы не на перекодирование исходного события, а на трансформацию того фрейма, в который оно перекодируется. Во многом именно на рефрейминге общественных пространств была построена новая идеология публичности города – «хипстерский урбанизм» (мы вернемся к ней в последней главе). Не так важно, что станет с лекцией при ее переносе в парк – важно, что станет с парком. А потому нам необходимо скорректировать нашу исходную формулу:

где y – это «нормальный», привычный парк (или вагон метро), а y’ – это парк (или вагон) после рефрейминга.

Возможно ли транспонирование без рефрейминга? Да, вполне. «Майнкрафт» не перестает быть «Майнкрафтом», когда в нем появляется Копенгаген. Транспонирование оживленной пешеходной улицы на киноэкран никак не сказывается на фрейме фильма. Но превращение оживленной пешеходной улицы в летний кинотеатр скажется и на восприятии улицы, и на восприятии фильма.

Возможен ли рефрейминг без транспонирования? По всей видимости, да. Мы живем в городах, в которых пространства постоянно меняют свой функционал и наполняются новыми типами взаимодействий. Классический пример – описанная И. Утехиным эволюция правил поведения на Марсовом поле, о которой мы говорили в предыдущей главе. Другой пример: трансформация московских библиотек в «городские гостиные и салоны» – контейнеры новых форм публичности.

Наиболее же любопытная особенность рефрейминга – возникновение «гибридных зон» в результате наложения, интерференции разных фреймов взаимодействия в одном пространстве. Если в случае транспонирования мы, как нам кажется, можем более или менее ясно провести границу между исходным и переключенным событием (академическая лекция / публичная лекция, реальный Копенгаген / виртуальный Копенгаген, поминки на кухне / поминки в метро), то в случае с рефреймингом граница может быть не столь очевидной. Площадь не перестала быть площадью от того, что на ней поставили качели. И вагон метро остается (до некоторой степени) вагоном метро. Пока одни пассажиры присаживаются за стол к акционистам, наливают себе водки и спрашивают: «Кого хороним?», другие стоят рядом, всеми силами следуя гофмановскому правилу гражданского невнимания.

Рефрейминг кладбищ: музеефикация vs. хипстеризация

Когда Уильям Уорнер анализирует кладбище Янки-сити, он следует простой и ясной концептуализации. Кладбище – это «город мертвых», проекция социальной и символической структуры городского сообщества, отражение его космогонии и морфологии [Уорнер 2000]. Соответственно, пространство кладбища – это пространство сакральное, мемориальное и символически насыщенное (отсюда особая значимость «эвокативных символов» – триггеров памяти). Однако исследователей из лагеря «memory studies» вряд ли могло устроить такое непроблематичное использование предиката «мемориальный» – как если бы память была некоторым универсальным механизмом, связывающим воедино прошлое и настоящее. Меняются «культурные формы» памяти сообщества, меняется и «форма жизни» кладбища. Отсюда такой интерес к музеефикации кладбищенского пространства.

Превращение кладбища в музей под открытым небом традиционно атрибутируется «культуре модерна». Надгробия из эвокативных символов превращаются в эстетически нейтрализованные объекты. Экскурсионные группы и индивидуальные фланеры составляют чуть ли не основную популяцию Ваганьковского кладбища или кладбища Пер-Лашез. В Москве организуются специальные туры для осмотра надгробных памятников погибших «криминальных авторитетов 90‐х». Однако для микросоциолога интересно как раз наложение фреймов взаимодействия в сакральном и музейном пространстве. Музеефикация – это, несомненно, рефрейминг места. Но кладбище не становится музеем в одночасье, лишь потому, что появились указатели к могилам наиболее знаменитых усопших. Фреймы музейного и сакрального пространства накладываются друг на друга, создавая предпосылки для следующего рефрейминга.

В 2014 году московская мэрия приняла решение о модернизации нескольких исторических кладбищ с целью превращения их в «культурно-образовательные площадки». На кладбищах появляются вайфай, кафе и зоны психологической разгрузки. В рамках перепроектирования Троекуровского кладбища как «безбарьерной комфортной среды» планируется отказ от оградок вокруг могил. В ряде случаев реконструируемые надгробия снабжаются QR-кодами с информацией о покойном. Из музейных объектов надгробия теперь становятся декорациями публичной драмы. Ожидается, что в будущем многие «события культурной жизни» города переместятся в пространство кладбища (и тогда мне придется дополнить соответствующий параграф анализом «публично-кладбищенских лекций»). То, как воспринимаются происходящие изменения посетителями, как парк, музей и место захоронения одновременно структурируют человеческие взаимодействия, и то, как это отражается на территориальной организации кладбища – предмет отдельного исследования [Кучерявая 2016].

Художники-акционисты никого не пытаются ввести в заблуждение. Равно как и проектировщики, работающие в эстетике «новой публичности». И транспонирование, и рефрейминг – вполне «честные» трансформации. Этого нельзя сказать о третьем типе межфреймовых отношений – фабрикации.

Транспонирование, замечает Ирвинг Гофман,

…представляет собой основной способ преобразования деятельности, модель пошагового перехода от одного фрейма к другому. Теперь рассмотрим другой способ искажения – фабрикацию. Под фабрикацией я понимаю действия одного или нескольких индивидов, направленные на то, чтобы изменить ситуацию таким образом, чтобы у других людей создалось ложное представление о происходящем [Гофман 2003: 145].

В насыщенном сигналами и одновременно анонимном пространстве большого города фабрикации, как правило, носят имитационный характер, эксплуатируя рутинность и непроблематичность городской событийности: сообщник мелкого вора имитирует приступ эпилепсии, пока карманник обшаривает карманы пришедших на помощь, домушники представляются сотрудниками местного жэка, оперативники силовых ведомств выдают себя за рядовых подвыпивших граждан, провоцируя драки с участием подозреваемых и т. д.

Приведем пример так называемой благонамеренной фабрикации.

Фабрикация и городские эксперименты

12 января 2007 года в метро Вашингтона спустился неприметный человек лет сорока. Газета «Вашингтон пост» пишет:

Он вышел на станции L’Enfant Plaza и встал у стены, сразу за мусорным баком. Почти по всем меркам внешность его была незапоминающаяся: моложавый белый мужчина, одет в джинсы, спортивную рубашку с длинными рукавами и бейсболку с логотипом команды Washington Nationals. Вынув из футляра скрипку, он поставил его у ног, предусмотрительно бросив в него несколько долларовых бумажек и монет – в качестве «стартового капитала». Развернув футляр в сторону пешеходов, он начал играть [Weingarten 2007].

Он играл 45 минут. За это время 27 человек бросили ему деньги, семь из них задержались, чтобы послушать исполнение. Еще 1070 человек прошли мимо. За 45 минут музыкант заработал 32 доллара. Лишь один человек остался до конца выступления. Стэйси Фурукава, сотрудница отдела демографии и статистики в Министерстве торговли США, в то утро опоздала на работу. Она была единственным человеком из 1070 прохожих, кто узнал уличного музыканта. Им оказался Джошуа Белл – звезда мирового масштаба, первая скрипка США, один из самых высокооплачиваемых музыкантов Америки. В его руках была скрипка Страдивари стоимостью в 3,5 млн долларов.

Сотрудники «Вашингтон пост», организовавшие этот эксперимент, хотели проверить: как будет воспринято исполнение великих произведений в неподобающем фрейме? Останется ли виртуоз виртуозом? Как зазвучит Страдивари в метро? Соберет ли Белл благодаря своей технике исполнения больше, чем средний уличный музыкант? (В итоге он собрал меньше.) Стейси Фурукава узнала его только потому, что за три недели до эксперимента была на концерте Белла в Библиотеке Конгресса. В интервью «Вашингтон пост» она сказала:

Это было самое поразительное зрелище, виденное мною в Вашингтоне. Джошуа Белл играет посреди часа пик, а люди не останавливаются и бегут дальше не глядя и некоторые бросают ему четвертаки! Четвертаки! Боже мой, в каком городе я живу? [там же].

Ответить на вопрос Фурукавы легко: «в большом и шумном». (Хотя Вашингтон в этом отношении нельзя даже сравнить с Москвой или Нью-Йорком.) В городе, переполненном избыточными коммуникативными и метакоммуникативными сообщениями, где в публичных местах правило гражданского невнимания соблюдается жестче, чем многие религиозные предписания. Но это – поверхностный ответ.

Марк Лейтхаузер, старший куратор Национальной галереи искусств, комментирует:

Допустим, я вынул из рамы классический шедевр абстракционизма, скажем, работу Эллсворта Келли. Картина стоит пять миллионов. Я принес ее в ресторан, где собираются трудолюбивые ребята из Коркоран-Скул [будущие дизайнеры, художники и кураторы], и повесил на стену с ценником «150 долларов». Никто не заметит эту картину. В лучшем случае какой-нибудь куратор скажет: «О, похоже на Эллсворта Келли. Передайте, пожалуйста, соль» [там же].

Запомним этот пассаж Лейтхаузера, он нам еще пригодится. А теперь вернемся к тезису Гофмана:

…любой фрагмент человеческой деятельности, представляющий собой организованную активность, подвержен двум способам трансформации и порождает два процесса последовательного реплицирования: транспонирование и фабрикацию (каждый из этих процессов способен заполнить мир множеством копий) [Гофман 2003: 217].

Если транспонирование – это систематическая трансформация взаимодействия при его переносе в иной фрейм (т. е. его перекодирование «по законам театра», «по законам кинематографа», «по законам видеоигры» и т. д.), то фабрикация – это намеренная мимикрия одного события под другое. Событие эксперимента выдает себя за событие «скрипач играет в переходе метро» для получения нового знания о городской жизни. Вспомним гронингенский эксперимент: для психологов фабрикация остается проверенным способом изучения поведения людей в городе.

Эффект свидетеля: добрый самаритянин в большом городе

В 1973 году несколько десятков студентов Принстонской духовной семинарии получили приглашение прочесть радио-проповедь на тему притчи о добром самаритянине. (Другая группа семинаристов – их однокурсники – могли выбрать тему проповеди самостоятельно.) Половина испытуемых при этом получила дополнительные инструкции: «Вам придется импровизировать, потому что запись программы уже через час и времени нет. Вам нужно поторопиться, иначе вы опоздаете». Второй половине говорили, что у них еще есть время на подготовку («хотя ничего не случится, если вы приедете чуть пораньше»). На выходе из общежития семинаристы видели, как незнакомый человек заходился в кашле, хватался за сердце и падал на землю в судорогах. Какой процент испытуемых остановились, чтобы оказать ему помощь? Как фактор наличия или отсутствия времени повлиял на их решение?

Дж. Дарли и Д. Бэтсон, психологи-ситуационисты, придумавшие и реализовавшие этот этически небезупречный эксперимент, сами были поражены результатом. Из тех, кто опаздывал, остановились помочь только 10%. Из второй группы – 63%. Любопытно, что тема будущей лекции никак не повлияла на этот результат: семинаристы, торопившиеся рассказать широкой аудитории об альтруизме доброго самаритянина, так же часто перешагивали через задыхающегося прохожего, как и остальные испытуемые в ситуации цейтнота [Росс, Нисбет 1999].

Ситуационизм – направление, возникшее в результате развития идей Курта Левина в социальной психологии. Ситуационисты бросают вызов одновременно своим коллегам, психологам-диспозиционистам, верящим, что поведение – это функция от устойчивых личностных черт, и социологам, полагающим, что такие факторы, как статус, доход или принадлежность определенной социальной группе, способны объяснить феномены социального взаимодействия «здесь и сейчас». Именно поэтому ситуационисты (от Дж. Дарли до С. Милгрэма) оказываются ближайшими соратниками фрейм-аналитиков по микросоциологическому фронту. То, что у нас именуется фреймовыми структурами, в традиции Левина называется канальными факторами. Л. Росс и Р. Нисбетт пишут:

Наблюдая за серьезным молодым семинаристом, который почти в буквальном смысле перешагивает через пострадавшего человека, спеша произнести свою проповедь о положительном примере доброго самаритянина, мы можем понять одно из существенных положений левинианской традиции: «Если мы и направляемся куда-то, то только из‐за наличия канального фактора, облегчающего наше движение именно в этом направлении» [там же: 105].

…В марте 1964 года все нью-йоркские газеты писали о чудовищной черствости жителей большого города. Поводом к этому послужило убийство Кэтрин (Китти) Дженовезе в Квинсе, относительно благополучном спальном районе Нью-Йорка. На возвращавшуюся рано утром домой женщину было совершено нападение; нападавший нанес жертве несколько ударов ножом. Окрик случайного свидетеля заставил его уехать с места преступления, но вернувшись спустя полчаса, он обнаружил Дженовезе в полубессознательном состоянии на заднем дворе одного из домов и убил ее. Не менее десятка человек (хотя вначале «Таймс» писала о том, что их было тридцать восемь) стали свидетелями убийства, однако ни один из них не сообщил в полицию и не вызвал скорую помощь.

Этот случай вошел во все учебники социальной психологии. Комментируя случившееся, Милгрэм и Холландер писали:

В большом городе близость в пространстве не является главной основой дружбы или связи между людьми. Человек, у которого много близких друзей в различных частях города, может не быть знаком с обитателями соседней квартиры. Это не означает, что у горожанина меньше друзей, чем у деревенского жителя, или к нему на помощь в случае необходимости придут меньше его знакомых; тем не менее это означает, что его друзья не находятся постоянно рядом с ним. Мисс Дженовиз была необходима немедленная помощь тех людей, которые физически присутствовали рядом. Нет фактов, которые свидетельствовали бы о том, что у мисс Дженовиз не было человеческих отношений ни с кем в городе, но друзья, которые могли бы броситься ей на помощь, находились за много миль от места трагедии [Милграм 2000: 35].

В 1968 году уже упомянутый нами Джон Дарли в соавторстве с Биббом Латанэ провел другой эксперимент. Студентам Нью-Йоркского университета предлагалось пройти некий психологический тест в специально оборудованном помещении. В процессе эксперимента у психолога, дававшего им инструкции по системе внутренней связи, начинался эпилептический припадок. Если испытуемый был один, он приходил на помощь в 85% случаев. Если их было хотя бы двое – 62%. Если же испытуемые полагали, что «эти звуки» слышат еще четыре человека, доля пришедших на помощь сокращалась до 31%.

К 1980 году было проведено около 40 подобных экспериментов. В некоторых из них чрезвычайные ситуации создавались в лабораторных условиях, а в некоторых – ничего не подозревающие люди становились свидетелями симулированных несчастных случаев, приступов болезней или краж, случавшихся прямо на улице, в магазине, на эскалаторе или в вагоне метро. При этом в 90% случаев одиночные свидетели выказывали больше готовности прийти на помощь по сравнению с людьми, находившимися в составе групп [Росс, Нисбет 1999: 95].

Но вернемся к социальной теории.

Как мы видим из приведенных примеров, фабрикация так же не связана напрямую с рефреймингом, как и транспонирование. Эксперимент Джошуа Белла не взламывает фрейм «скрипач в переходе метро», а всячески его поддерживает. Напротив, эксперименты Джона Дарли фабрикуют экстраординарные события (что, видимо, потребовало от психологов сотрудничества с по-настоящему хорошими актерами) – и нацелены на изучение эффектов рефрейминга. Аналогичному классу фабрикаций-рефреймингов принадлежат и знаменитые breaching experiments – эксперименты на разрушение фоновых ожиданий – Гарольда Гарфинкеля (от которых он впоследствии всячески открещивался).

Далее. Сами экспериментальные фабрикации представляют собой манипуляции с конкретными параметрами фреймирования событий взаимодействия, но их результаты часто трактуются в куда более широких, надситуативных категориях. К примеру, Стэнли Милгрэм (автор, вероятно, самого ситуационистского эксперимента за всю историю психологии [Милграм 2016]) интерпретирует результаты Дарли и Латанэ в категориях отчуждения, плотности социальных связей, пространственной и социальной близости, насыщенности и стрессогенности городской жизни. Его интерпретации куда ближе традиционной социологической логике объяснения – à la теория сообществ и классические построения Тённиса и Зиммеля – нежели ситуационизму самих Дарли и Латанэ. Это приводит к субстанциализации Большого Города в качестве универсальной причины человеческого поведения и сильно снижает объяснительную ценность «ситуации».

Росс и Нисбетт вынуждены аккуратно, не называя имен, атаковать собственного кумира – Стэнли Милгрэма – чтобы оградить достижения ситуационизма от городских макрообъяснений:

Не представляет особого труда разглядеть в исследованиях Дарли и Лэтэнэ преподанный ими урок, и гораздо труднее постоянно помнить о нем, сталкивая с типичными историями из жизни «большого города». В фильме «Полуночный ковбой» неопытный юноша попадает на улицы Манхэттена прямо с родных пастбищ. Сойдя с автобуса и блуждая среди несметных людских толп, он наталкивается на человека, лежащего на тротуаре. Юноша склоняется над ним, желая выяснить, что с ним случилось, а затем оглядывается на прохожих, обходящих лежащего человека так, как они могли бы обходить упавшее на тропу бревно. На лице юноши появляется удивление, потом он замирает от ужаса, а затем пожимает плечами и, подобно остальным, отправляется по своим делам. Невозможно наблюдать подобную сцену и не вспомнить о своих собственных впечатлениях от апатии и безразличия, типичных для жизни в мегаполисе. Полезно, однако, задаться вопросом: будут ли жители Нью-Йорка, Бостона или Филадельфии в меньшей степени, чем их сограждане из Сиу Фоллз, штат Айова, тронуты страданиями заблудившейся кошки, судьбой засыпанных в забое шахтеров, состоянием притесняемого и заброшенного ребенка? Наш собственный опыт заставляет дать отрицательный ответ на этот вопрос. Люди, живущие в одной местности, не более равнодушны к подобным вещам, чем люди, живущие в другой. Для того чтобы объяснить, почему городские жители проходят мимо несчастных, лежащих на улице людей, почему не пытаются выяснить в чем дело или вызвать полицию, нам потребуется рассмотреть специфику соответствующих социальных ситуаций [Росс, Нисбет 1999: 97].

Даже если предметом фабрикации становится некоторое специфически городское событие, мы имеем дело с фабрикацией события, а не города. Ситуационисты в той же степени, что и социологи повседневности настаивают на микродеконструкции городской проблематики: город – это не пространство социальных связей, анонимности и стресса, город – это совокупность «сцен», конкретных контекстов и эпизодов взаимодействия «здесь и сейчас».

Третье наше соображение касается симметричности / асимметричности различения между фабрикацией и транспонированием. Гофман неслучайно относит их к одному типу событийных трансформаций. Однако каждый из приведенных выше примеров фабрикаций может быть рассмотрен также и как пример транспонирования. Событие «концертное исполнение» транспонируется в событие «игра в метро» (Белл намерено не изменил репертуар исполняемых произведений, хотя уличные музыканты предпочитают более популярные мелодии). Событие убийства Китти Дженовезе было транспонировано в событие социально-психологического эксперимента. И даже у эксперимента с семинаристами есть вполне конкретный мифологический прототип:

На этот эксперимент их [Дарли и Бэтсона] подвигла Евангельская притча о добром самаритянине, в которой священник и левит – оба очень важные (и, предположительно, чрезвычайно занятые) люди проходят в спешке мимо раненного странника, оставляя его заботам скромного (и, предположительно, гораздо менее занятого) самаритянина [там же: 103].

Тогда в чем разница между фабрикацией, скажем, Джошуа Белла и транспонированием Евромайдана на Малый Конюшенный мост?

Гофман бы ответил: Павленский никого не вводил в заблуждение. Он не пытался создать у прохожих ложного впечатления о происходящем. Тогда как Белл и Дарли эксплуатировали здравый смысл и фоновые ожидания испытуемых. Именно поэтому «в отличие от транспонирования фабрикация может быть разоблачена» [Гофман 2003: 146]. Евангельская притча, транспонированная на сцену театра «по законам искусства», трансформируется систематически, тогда как ее перевод в экспериментальную ситуацию – результат усилий нескольких фабрикаторов. Гофман так настаивает на критерии «введения в заблуждение», что в конечном итоге вынужден причислить к фабрикациям и случаи лунатизма: лунатик во сне сам себя обманывает, действуя сообразно вымышленным обстоятельствам.

Однако сложно отрицать (и Гофман этого не делает), что фабрикации постоянно паразитируют на транспонировании. Гамлет вставляет в пьесу «двенадцать – шестнадцать строк», чтобы воздействовать на совесть короля. Фабрикация встраивается в транспонированное взаимодействие (пьеса в пьесе), которое уже само встроено в транспонированную активность (пьесу о Гамлете). Отсюда гофмановский вывод: миры вымысла допускают куда большую свободу последующих трансформаций [там же: 252].

Гофман приводит примеры многослойных фабрикаций, для того чтобы проиллюстрировать другой эффект – эффект наслоения (layering). К примеру, демонстрация работы пылесоса коммивояжером – пример транспонирования. Но транспонирование открывает дорогу фабрикациям: коммивояжер в действительности может оказаться вором, а хозяйка может всерьез интересоваться техническими возможностями пылесоса лишь для того, чтобы обнадеженный коммивояжер пропылесосил все ковры в доме. Гофман пишет:

В фильме «Любовь и воровство» герой, бывший преступник, вышел на пенсию – у него появились легальная профессия, жена и прекрасная новая квартира. История началась с того, что однажды он открыл дверь подозрительного вида мужчине, который предложил ему купить дешевый подсвечник. Зная, что подсвечник явно украден, супружеская чета и продавец заключают между собой молчаливое соглашение против закона – ведут торг по поводу покупки вещи… Супруги уходят за деньгами, возвращаются и платят за подсвечник. Но в этот момент производится старая мошенническая операция: качественный подсвечник подменяется дешевкой. Герой фильма, сам профи в таких делах, разоблачает продавца. В результате все три действующих лица начинают говорить на одном языке, разделяющие их фабрикации устранены. Обнаруживается, что герой и продавец бывали в одних и тех же местах и имеют общих знакомых, получается, что, по сути, они свои люди. В дальнейшем разговоре герой сообщает собеседнику факты, порочащие его самого. После этого продавец получает возможность показать свое подлинное лицо и арестовывает героя. Оказывается, он детектив, а трюк с продажей подсвечника был всего лишь подставой… Отбрасывание маскировки было частью маскировки. Теперь, после того как продавец выступил в своей второй роли детектива, обманная комбинация действительно завершилась: мужчины оставили дом – наш герой, в наручниках, распрощался с женой. Однако, когда оба персонажа сели в автомобиль, оказалось, что продавец, он же мнимый детектив, – сообщник героя и весь этот хитроумный замысел был осуществлен только для того, чтобы герой смог удрать из дома [там же: 250].

Такие типы наслоений мы будем называть секвенциональными – по аналогии с тем, как выше мы говорили о секвенциональности сцен городской жизни. Каждое следующее событие взаимодействия обнаруживает неподлинность и сфабрикованность всей предыдущей цепочки интеракций. Как только вам показалось, что гештальт сложился и правда вышла наружу – обнаруживается новый слой небуквальности. В кинематографе непревзойденным образцом такого секвенционального наслоения остается фильм «Игра» с Майклом Дугласом. Каждый следующий эпизод взаимодействия героев заставляет зрителя переопределять «статус» предшествующих событий.

Для секвенциональных наслоений время (а вернее, последовательность эпизодов) более релевантно, чем пространство; в сущности, герои могут не покидать пределов одного помещения (как в приведенном Гофманом сюжете с многослойной структурой мошеннических фабрикаций). Исследователей города, скорее, должен интересовать другой тип наслоения – дислокационный. Дислокационные наслоения зависят не столько от правильной последовательности эпизодов, сколько от правильной аранжировки мест. Здесь основными действующими лицами оказываются не актеры, а художники по декорациям и рабочие сцены. Этот тип наслоения хорошо представлен в другом фильме – «Шоу Трумана».

Seaside, FL: сфабрикованный город на экране и в жизни

Герой Джима Керри живет в идеальном городке на острове, соединенном мостом с Большой землей. Залитые солнцем пешеходные аллеи, аккуратные домики, неизменно доброжелательные соседи, подстриженные лужайки, плотные социальные связи – таковы атрибуты идеального города-сообщества. Герой никогда не покидал пределов острова – он панически боится воды и не видит необходимости пересекать городскую черту. Вскоре он обнаруживает, что весь окружающий его мир – фабрикация, организованная крупным телеканалом в погоне за рейтингами. С рождения он живет в сфабрикованном мире. Все его близкие люди – актеры, все окружающие его материальные объекты суть реквизит и декорации, вся его жизнь – череда сцен в предусмотрительно написанном для него сценарии. Отдельные сфабрикованные сцены – улицы, офисы, больницы, школы – вложены в сфабрикованный город как в «сцену сцен». Благоустроенный, комфортный и патологически скучный городок оказывается не более чем потемкинской деревней титанического масштаба.

Налицо два слоя трансформаций: фабрикация (в фильме) и транспонирование (сам фильм). Но все несколько сложнее. Дело в том, что городок из «Шоу Трумана», поразивший своей искусственностью и фальшью воображение режиссера (настоящего, а не персонажа фильма), – это знаменитый Сисайд, штат Флорида, витрина градостроительного движения под названием Новый Урбанизм.

Сисайд был построен с нуля как идеальное утопическое сообщество [Macedo 2016]. Самим своим существованием он должен был бросить вызов несостоятельности «старой» американской мечты.

Мы мечтали о природе, а получили газоны. Мы мечтали о скорости, но проводим половину жизни в пробках. Мы хотели жить нормальной социальной жизнью в городах, а получили бесконечные однообразные пригороды без всяких общественных пространств.

Такое замечание делают Адрес Дуэни и его жена Элизабет Платер-Зиберк, творцы Сисайда [Duany, Plater-Zyberk, Speck 2000]. Но теперь именно идеи городского сообщества, активной общественной жизни, доверия и солидарности должны быть поставлены во главу угла.

– Как вам здесь живется? – спрашивает обитателей Сисайда корреспондент CBS.

– Прекрасно! Мы постоянно заботимся о детях и собаках друг друга, ходим друг к другу в гости… – отвечают те, сидя на террасе уютного кафе.

– Было ли что-то подобное в тех местах, откуда вы переехали?

– Нет, даже близко не было! Мы за тем и переезжали.

Тот же самый корреспондент задает несколько иной вопрос Элизабет Платер-Зиберк:

– Я знаю, что некоторые ваши творения называют воплощенными утопиями. Вы могли бы так охарактеризовать Сисайд?

– Я думаю, Сисайд – это часть утопической мечты, которая сама – неотъемлемая часть американской истории, – отвечает архитектор. – Это мечта об идеальном городе-сообществе [Johnson 2007].

Сисайд очень быстро стал иконой Нового Урбанизма, попав на обложки архитектурных журналов (где его и увидела впервые жена режиссера «Шоу Трумана» Питера Уира). Тем не менее обвинения в безжизненности, фальши, выхолощенности, декоративности нового города продолжают сыпаться на его создателей.

– Иногда люди называют Ваш город «фейковым», – замечает журналист CBS в интервью с Андресом Дуэни.

– Я вообще не понимаю, как можно назвать «фейковым» место, где столько людей живут реальной жизнью: с реальными детьми, реальной работой, реальными проблемами, реальными успехами… – взрывается Дуэни. – Высокомерие таких критиков просто потрясает воображение! [там же].

Впрочем, к подобному аргументу мог бы прибегнуть и Всемогущий Режиссер из «Шоу Трумана», если бы жертвами его фабрикации помимо героя Джима Керри оказалось еще несколько сотен человек.

Кажется, напряжение между реальностью и фабрикацией положено не только в основу фильма, но и в основу города, в котором он был снят.

Сам по себе эффект наслоения ничего не говорит о симметричности различения транспонирования и фабрикации. Как замечает Гофман, транспонирования наслаиваются на фабрикации, а фабрикации – на транспонирования. Но примеров второго в его «Анализе фреймов» гораздо больше. И каждый раз, когда мы сталкиваемся с кейсами фабрикаций, за ними, как правило, уже обнаруживаются формы систематической трансформации, перекодирования некоторого исходного события или объекта. Проектирование утопического сообщества предполагает конструирование идеального города в «мире вымысла». Так же, как и воплощение утопического замысла в реальности, – это форма его систематической трансформации.

Тема «проект как результат транспонирования» имеет особое значение для городских исследований. Многим из тех, кто занимался проектированием – зданий, институций, событий, исследований, текстов, – знакомо это ощущение: когда проект понемногу отделяется от проектировщиков, обретает собственную логику, переходит в иной «порядок бытия». Горизонт возможных решений и произвол авторов сокращаются с каждым следующим ходом и вот – проектировщик становится заложником собственной идеи. Замысел еще не реализован, но уже и не является чистой фикцией, порождением индивидуального воспаленного разума. Этот сюжет возвращает нас к двум вопросам, красной нитью проходящим через всю книгу.

Первый – о природе концептуализации. Описанное выше решение означает, что Бурдьёполис, Этномето-сити, Гидденсград и Фреймбург (а также Амауротум Т. Мора, Икария Э. Кабэ и Город Солнца Т. Кампанеллы) являются результатами транспонирования. Подобно тому как евангельская притча транспонируется в экспериментальный план, а тот уже, в свою очередь, становится руководством для экспериментальной фабрикации.

Как именно ситуация убийства Дженовезе была сфабрикована в лабораторных условиях? Милгрэм говорит в интервью:

Этот случай вызвал широкий общественный резонанс и, в конце концов, социологи начали пытаться изучать эту проблему экспериментально. Мои аспиранты провели полевое исследование (результаты его не были опубликованы), в котором мнимый пьяница в прачечной приставал к женщине. Она звала на помощь, и вопрос состоял в том, сколько времени пройдет, прежде чем она ее получит. Мои аспиранты были поражены полученными результатами. Тема наших исследований оказалась очень созвучна времени, и вскоре у нас появилось множество последователей и продолжателей. Лучшими из них были Бибб Латане и Джон Дарли, трудившиеся в то время в Колумбийском и Нью-Йоркском университетах. Они правильно выбрали переменные, соотнесли их с делом Дженовиз, проявили техническую изобретательность и изложили результаты исследования нормальным человеческим языком [Милграм 2000: 21].

Что именно сделали Дарли и Латанэ, «схватив» релевантные параметры ситуации в соответствующих переменных? Произвели концептуализацию феномена, выделили ключевую переменную (количество свидетелей) и подобрали оперант-индикатор (сколько вмешается). Все приведенные примеры фабрикаций уже предполагали определенный тип транспонирования – концептуализацию, перенесение (и связанную с ним систематическую трансформацию) моделируемой активности в особый «мир вымысла», мир психологической теории. А, следовательно, любое проектирование – в том числе и проектирование будущей фабрикации – уже предполагает транспонирование, кодирование будущего (сфабрикованного) события по модели прошлого (предположительно, несфабрикованного). Такое допущение означает, что фабрикация – вторична по отношению к транспонированию.

Второй вопрос – о природе утопического воображения. Если проектирование как оперирование в мире «идеальных конструкций» представляет собой форму транспонирования, опережающего отражения еще не существующих событий и объектов, то ни один из элементов городской среды не принадлежит в полной мере первичной системе фреймов. Гофман на этот счет отделывается туманной фразой в главе о транспонировании: «Тот, кто проектирует сооружение, начинает свою работу с предварительных набросков проекта» [Гофман 2003: 142]. Но мы должны всерьез рассмотреть все аргументы за и против, прежде чем принять это теоретическое решение. Потому что тогда транспонирование становится главной магистралью Фреймбурга и уже не только фабрикация, но и рефрейминг оказываются производными от переноса события или объекта в воображаемый план бытия.

Флашинг-Медоуз: от «Великого Гэтсби» до «Футурамы»

Многие помнят поэтичное описание бескрайней Долины шлака в «Великом Гэтсби» Ф. Скотта Фицджеральда:

…призрачная нива, на которой шлак всходит как пшеница, громоздится холмами, сопками, раскидывается причудливыми садами, перед вами возникают шлаковые дома, трубы, дым, поднимающийся к небу, и наконец, если очень напряженно вглядеться, можно увидеть шлаково-серых человечков, которые словно расплываются в пыльном тумане [Фицджеральд 2005: 38–39].

Литературоведы настаивают на другом переводе фицджеральдовской «valley of ashes» – долина пепла:

Если на одном полюсе – праздник, сияние и блеск огней, музыка, смех и цветы, на другом – мертвенная долина пепла, бесцветное, анемичное лицо Уилсона, молчание опустевшего дома Гэтсби, апокалиптическое видение мертвого города… В переводе беднеет смысл не одного только образа и слова, но разрывается связь образов, «долина шлака» не признает родственного образа в «ядовитой пыли», в месте разрыва образной цепочки – утечка поэтического смысла [Иткина 2002: 91].

Литературоведу не важно, что пепел – каким бы насыщенным и метафоричным ни был этот образ – не образует шлаковых отвалов до 30 метров в высоту на территории в четыре сотни гектаров. А именно так выглядело место, вдохновившее Ф. Скотта Фицджеральда – пустырь Флашинг-Медоуз, гигантская свалка шлака, печальный продукт стремительной нью-йоркской индустриализации конца XIX века. Нет ничего эфемерного, обманчивого, разлетающегося в пыль от малейшего прикосновения в сотнях тысяч тонн промышленных отходов. Даже старые сюжеты Vanitas Vanitatis в Ню-Йорке столетней давности обретали антиутопический размах. Именно фицджеральдовской «долине шлака» было суждено стать объектом одного из самых обсуждаемых утопических рефреймингов за всю историю города.

В 1930‐е годы погруженный в Великую депрессию Нью-Йорк отчаянно нуждался в инвестициях. Главы крупных корпораций и городские управленцы решили подойти к этой проблеме в маркетинговом ключе – представить Нью-Йорк как «город завтрашнего дня», локомотив научно-технического прогресса и флагман городской модернизации. Этому должна была способствовать Всемирная выставка 1939 года, местом проведения которой – с подачи Роберта Мозеса – был выбран именно шлаковый пустырь на Флашинг-Медоуз.

В конце десятилетия, когда ему поручили организацию Всемирной выставки 1939 года, Мозес уже мечтал о полном обновлении города… Мозес убедил General Motors профинансировать экспозицию «Футурама». Это был макет города будущего, максимально приспособленного для автомобильного транспорта: центр заменили гигантские автострады, обрамленные парковыми зонами с небоскребами, пригороды соединялись прямыми скоростными шоссе. Автор макета Норман Бел Геддес заметил: «Скорость – это клич нашей эпохи». «Футурама» прославляла удобство, безопасность жизни, отгороженной от внешней среды корпусом беспрепятственно носящегося по городу автомобиля, и идеал скорости, заменяющей непредсказуемые контакты с людьми [Холлис 2015: 89].

Холлис несколько неточен. В 1930‐х годах Мозес еще не был всемогущим градостроительным «тираном Нью-Йорка» (каким его недавно показали в фильме «Сиротский Бруклин») и «Дженерал Моторс» выбрала проект Геддеса без его помощи. В американской урбанистике сложилась почтенная традиция ненависти к Роберту Мозесу и Холлис следует этой традиции порой вопреки фактам. Но вернемся к рефреймингу.

«Футурама» стала частью футуристической Всемирной выставки, причем самой впечатляющей ее частью. Диорама – основной сегмент экспозиции – включала в себя 500 000 миниатюрных индивидуально спроектированных домов, 50 000 автомобилей, миллион деревьев разных видов, сотни широких хайвеев и каналов. По мере того, как посетители продвигались вглубь выставки (а передвигались они на горизонтальном фуникулере) модели становились больше, пока не достигали своего реального размера. Автор этой материализовавшейся автомобильной утопии – Норман Бел Геддес – был не столько архитектором, сколько дизайнером (причем, что характерно, дизайнером театральных декораций). Кульминацией экспозиции стал смоделированный в натуральную величину перекресток «города будущего» – так к 1960‐м годам, по мысли Геддеса, должны были выглядеть все большие города США.

Образ «Футурамы» оказался настолько сильным, ярким и запоминающимся, что полстолетия спустя Мэтт Гронинген воспользуется им для концепции своего культового мультфильма (транспонированную версию «Футурамы» Геддеса мы видим в заставке к «Футураме» Гронингена).

После Второй мировой войны Мозес не оставил своих замыслов, начав в Манхэттене создавать город для автомобилей и устанавливать свой новый порядок в городском хаосе. В 1940–1950‐х годах этот «король Нью-Йорка» стал строить свой «автополис», снося старые и ветхие дома и сооружая небоскребы на 28 тысяч квартир… Позднее Джейн Джекобс напишет, что считать «Футураму» реальным городом – полное безрассудство: «Когда выставка становилась частью города, она почему-то переставала быть выставкой» [Холлис 2015: 93].

Холлис описывает потрясающую картину: градостроитель, находящийся в плену утопического воображения, создает в мегаполисе (причем в самой его заброшенной и грязной части) «город в городе»: город будущего вкладывается в город настоящего как его alter ego. Выставка очень быстро из метафоры города становится его синекдохой – частью, которая воплощает в себе наиболее значимые характеристики целого. И вот уже весь Нью-Йорк рефреймируется по образу и подобию «Футурамы».

Сложная конструкция транспонирований и рефреймингов дополняется в работе Холлиса фабрикацией. Приведенная выше цитата из работы Джекобс – «фейк». Цитируя Джекобс, Холлис (намеренно?) ссылается не на ее текст, а на книгу Витольда Рыбчинского [Рыбчинский 2017: 63], где эта фраза приведена в несколько ином контексте. В «Смерти и жизни больших американских городов» у Джекобс действительно есть высказывание «Когда выставка становилась частью города, она почему-то переставала действовать как выставка» [Джекобс 2011: 38], но относится она к совершенно к иному событию – чикагской Колумбовой выставке 1893 года. И носит вполне буквальный, а не метафорический характер: когда событие завершилось и монументальные постройки выставочных павильонов начинают обживаться горожанами, они перестают «работать» как выставочные пространства.

Впрочем, достоверность и точность цитирования могут испортить любую историю. Поэтому простим Холлису эту небольшую фабрикацию.

Кажется, вопрос о симметричности различения транспонирования и фабрикации завел нас в глухие теоретические дебри. Если это различение асимметрично и транспонирование предшествует любой фабрикации, нам придется признать, что и проектирование «Футурамы», и написание утопического романа, и создание концепции социологического исследования представляют собой различные формы транспонирующей активности. Есть немало оснований сделать такой теоретический шаг и еще больше – не делать его. Слишком легко может оказаться так, что мир вымысла – в частности, мир социальной теории или мир утопического воображения – в действительности является верховным. И тогда окажется, что вовсе не «буквальная инструментальная повседневная деятельность» наполняет первичную систему фреймов, а оперирование с идеальными воображаемыми конструкциями. (К подобному выводу вплотную подошел Альфред Шюц, обнаруживший, что всякое «действие, основанное на проекте» не принадлежит в полной мере миру повседневности; и, следовательно, сама верховная реальность повседневной жизни до отвращения зависима от мира воображения [Шюц 2003].)

Гофман, впрочем, предпринимает куда более радикальную ревизию. В конце книги он и вовсе отказывается от введенного им фундаментального различения первичных и вторичных систем фреймов:

Когда мы считаем что-либо нереальным, мы иногда не учитываем, что реальность не обязательно должна быть очень уже «реальной»; с таким же успехом она может быть как инсценировкой событий, так и самими этими событиями, а может быть репетицией репетиции или репродукцией оригинального изложения. Любое из изображений может быть в свою очередь создано путем копирования чего-то такого, что само является макетом, и это наводит нас на мысль, что суверенным бытием обладает отношение, а отнюдь не субстанция. (Бесценная авторская акварель, хранимая по соображениям безопасности в папке с репродукциями, оказывается в данном контексте лишь репродукцией) [Гофман 2003: 677].

Отсюда перенос внимания с самих форм опыта – рутинных или сфабрикованных – на отношения между ними.

Позволим себе еще раз привести комментарий Марка Лейтхаузера к эксперименту Джошуа Белла:

Допустим, я вынул из рамы классический шедевр абстракционизма, скажем, работу Эллсворта Келли. Картина стоит пять миллионов. Я принес ее в ресторан, где собираются трудолюбивые ребята из Коркоран-Скул и повесил на стену с ценником «150 долларов». Никто не заметит эту картину. В лучшем случае какой-нибудь куратор скажет: «О, похоже на Эллсворта Келли. Передайте, пожалуйста, соль».

Для Лейтхаузера картина Келли не перестает быть шедевром абстракционизма, когда начинает восприниматься в ином фрейме. Но для Гофмана она автоматически оказывается «всего лишь репродукцией». Более того, больше нет шедевров и репродукций самих по себе, а есть лишь механизмы превращения одного в другое – механизмы межфреймового переноса. Вопрос, который мы задали выше о соотношении транспонирования и фабрикации, это вопрос об отношениях между «отношениями, обладающими суверенным бытием». Является ли транспонирование привилегированной формой такого отношения? Своего рода первичной системой межфреймового переноса?

Вопрос остается открытым. Мы делаем теоретический выбор – нет, не является – и движемся дальше, к следующей магистрали Фреймбурга.

Рекурсия, паранойя и нонспектакулярное городское искусство

Коммуникативные системы возможны лишь как рекурсивные системы, поскольку свои отдельные операции они могут осуществлять лишь через ретроспективное или предвосхищающее обращение к другим операциям той же самой системы.

Н. Луман

Различая дискретные события городских взаимодействий, прослеживая опутывающие их сети транспозиций и фабрикаций, мы рискуем забыть, что единичное событие – это всегда элемент интеракционной цепочки [Collins 2006]. Повседневные события следуют друг за другом (Х1 – Х2 – Х3) так же, как разворачиваются события пьесы (Х’1 – Х’2 – Х’3). В норме эти событийные цепочки не пересекаются. Что произойдет, если один или несколько элементов городской рутины окажутся транспонированы, но перенесены не на сцену театра, а обратно – в привычный фрейм, скажем, прогулки по парку? Или площади?

День сурка на центральной площади

В 2000 году жители Любляны почувствовали на собственном опыте, что значит быть героем фильма «День сурка». Те из них, кто днем оказывались на городской площади, могли наблюдать привычные сцены повседневной жизни – дама выгуливает собачку возле фонтана, парочка на лавочке сжимает друг друга в объятиях, несколько пожилых людей играют в петанк, господин средних лет читает газету, старушка кормит голубей, подростки что-то шумно обсуждают возле входа в здание, которое фотографирует группа туристов и т. д. Оказавшись в этом же месте на следующий день горожане обнаруживали ровно тех же самых людей, занятых тем же самым делом – туристы фотографируют, подростки шумят, парочка обнимается. И на следующий день. И на следующий. Не менялось практически ничего – те же люди в одно и то же время совершали те же действия. Через некоторое время жители города стали проявлять любопытство и задавать актерам (а это были именно профессиональные актеры) вопросы, на которые те отвечали сообразно своим ролям. Спустя неделю горожане начали сомневаться в происходящем, искать ему рациональное объяснение, подозревать заговор с неясной целью, обращаться в полицию.

В действительности жители города – или, точнее, та их часть, которая днем прогуливается по главной площади – оказались участниками большого художественного эксперимента. Этот эксперимент должен был обнажить структуру городской повседневности, сделать рутину видимой именно за счет очищения и усиления ее «рутинности». Павел Альтхамер, автор описанного перформанса «Script Outline», считается отцом-основателем нонспектакулярного (незрелищного) искусства. Произведения, выполненные в данной логике, как правило, не привлекают внимания: удлиненная на один сантиметр пачка «Мальборо», оторванная половица в шумном зале галереи, картина, перевешенная из одной экспозиции в другую, и т. д.

Его российский коллега Анатолий Осмоловский комментирует перформанс Альтхамера:

На меня все это произвело сильнейшее впечатление, потому что эффект паранойи достигается очень незаметно: ты начинаешь сразу пытаться выяснить, где, собственно говоря, искусство, а где бытовая жизнь. И в какой-то момент начинает казаться, что все есть искусство. В том числе и настоящие случайности, которые выбиваются из реальности и которые легко можно идентифицировать как художественно запланированные [Осмоловский 2013].

Такой перенос мы далее будем называть рекурсией.

Что отличает рекурсию от других магистралей Фреймбурга? То, что трансформированное событие «возвращается» в исходную систему фреймов, встраивается в тот же событийный порядок, из которого был позаимствован его прототип. Сперва «физические упражнения в парке» перекодируются по законам искусства, а затем – возвращаются в парк. Причем имитация оказывается частью исходной секвенции взаимодействий.

Этот сюжет обращает наше внимание на значимость межсобытийных связей. Есть исходный событийный порядок: событие Х1 связано с событием Х2, которое в свою очередь связано с событием Х3. Но трансформированное событие Х’2 встроено в отношения с событиями Х1 и Х3 точно таким же образом, как и послужившее его прототипом событие Х2. То есть подлинными объектами рекурсивных трансформаций являются не единичные события, а цепочки взаимодействий. Это связано с еще одной любопытной особенностью трансформаций, о которой мы почти ничего не сказали выше. В ряде случаев при транспонировании событие Х’2 обретает не только событие-референт (исходный прототип Х2), но и серию событий-коннотатов. (Это особенно характерно для транспонирований в миры искусства и ритуала.)

В случае с описанной выше рекурсией коннотатами Х’2 была вся последовательность событий повседневного взаимодействия Х1 – Х2 – Х3. Выделенные и трансформированные художниками эпизоды городской рутины отсылают к «городской рутине» как таковой, будучи – одновременно – частью собственного означаемого. Поэтому рекурсия любопытным образом соединяет процессы метафоризации и метонимизации. «Игра в петанк» и «катание на скейте» сначала вырезаются и трансформируются в свои художественные аналоги, становясь воплощенными метафорами городской повседневности. А затем возвращаются в городскую рутину, реконтекстуализируются, приобретают тот же онтологический статус, что и целое, частью которого они теперь стали, заняв место своих прототипов. Выше мы уже приводили высказывание В. Э. Мейерхольда (по поводу системы Станиславского): если из портрета вырезать нос и вставить нос того, с кого этот портрет написан, это не прибавит портрету реалистичности – картина будет испорчена. Рекурсия Альтхамера как раз показывает, что повседневная жизнь города позволяет заместить некоторое нетрансформированное взаимодействие («настоящий нос») трансформированным («нарисованный нос») без заметного отторжения.

Рекурсия, кажется, обладает чертами всех описанных выше механизмов и эффектов межфреймовых отношений. Перформанс Альтхамера может быть прочитан как фабрикация – по аналогии с экспериментом Белла в метро или экспериментами психологов-ситуационистов. Хотя, в отличие от экспериментаторов, Альтхамер никого не пытается ввести в заблуждение. В рекурсивном обращении городской повседневности на саму себя есть элементы систематической трансформации – транспонирования – но, очевидно, транспонирование – лишь первый такт движения рекурсии. Наконец, мы без труда обнаруживаем в рекурсии гофмановский эффект наслоения: на метафорический перевод события повседневной жизни в художественный жест наслаивается метонимическое возвращение уже переведенного события в исходную систему фреймов. Чего здесь, кажется, нет, так это рефрейминга. Но так ли это? Вспомним фразу Осмоловского: «эффект паранойи достигается очень незаметно». Возникшее у жителей Любляны ощущение нереальности происходящего – подозрение в неподлинности знакомого мира – это то самое чувство, которое Фрейд назвал чувством Жуткого (Unheimlich).

В основании рефрейминга лежит когнитивная машинерия различения и (пере)квалификации происходящего: «Это флешмоб. А нет, это политическая акция», «Это кладбище. А нет, это парк Горького», «Это вагон метро. А нет, это поминки». Вопрос «Что здесь происходит?», говорит Гофман, присутствует во взаимодействии всегда – либо в эксплицитной, либо в имплицитной форме. Но большую часть жизни мы не задаемся им открыто. Теоретики фрейм-анализа верят, что квалификация событий так же дискретна, как и сами события – непродолжительные периоды замешательства и сомнения (мисфрейминга) сменяются новой квалификацией. В противном случае мы бы просто не могли действовать.

Но рекурсия Альтхамера заставляет усомниться в гофмановском тезисе. Кажется, между эксплицитным вопросом «Что здесь творится?!» и ответом «Здесь творится Х» есть несколько промежуточных состояний. Параноидное подозрение к происходящему – пример такого «полуответа». Скорее, следует говорить не о дихотомиях (фрейминг/мисфрейминг, фрейминг/рефрейминг), а о континууме сомнения / уверенности. Наблюдатель обнаруживает, что «что-то не так». Он проводит различение между видимым повседневным миром и скрытой за ним реальностью Х. Он фиксирует связи наблюдаемого событийного порядка как маскирующие и скрывающие подлинные связи порядка Х. Последняя операция – он сводит видимое к невидимому, наблюдаемое к подразумеваемому.

Паранойя нарастает незаметно.

Транспозиция: объекты и их события

Будучи инженером по профессии, Колдер в 1930 году посетил парижскую мастерскую Мондриана и был очарован его искусством. Его захватила идея зримого отображения математических закономерностей Вселенной, но такая задача, в его представлении, была невыполнима посредством застылых, статичных форм… Пластические формы разных конфигураций и окраски он закреплял в подвешенном состоянии, так что они раскачивались, колебались, вращались в пространстве… Сейчас мобили Колдера стали модной игрушкой, и мало кто видит в них модель мировых процессов.

Э. Гомбрих

В анализе предыдущих кейсов (особенно кейсов транспонирования) мы часто использовали выражение «события и объекты» – как если бы между эпизодами социального взаимодействия и включенными в них материальными вещами существовал негласный фрейм-аналитический договор: объекты – суть элементы взаимодействий, реквизит и декорации, носители метакоммуникативных сообщений, условия возможности плотно пригнанных друг к другу городских взаимодействий. Теперь необходимо сделать следующий шаг: вектор трансформации событий и вектор трансформации включенных в них объектов могут не совпадать.

Наномитинги и нанополитика

Сразу же после выборов в декабре 2011 года в России возникла новая форма политического протеста – так называемые наномитинги. Протестующие выставили на главной площади Барнаула (и нескольких других городов) два десятка игрушек, вооруженных оппозиционными лозунгами.

Полиция вмешалась в проведение акции, «арестовав» игрушечных манифестантов для дальнейшего разбирательства.

Организаторы акции немедленно подали заявку на проведение аналогичного мероприятия от лица «100 игрушек из киндер-сюрпризов, 100 лего-человечков, 20 игрушечных солдатиков, 15 мягких игрушек и 10 игрушечных автомобилей». Заявка была отклонена в связи отсутствием у заявителей российского гражданства. Как пояснил представитель барнаульской администрации Андрей Ляпунов,

У городской власти нет никакой возможности согласовать данное мероприятие, так как участниками митинга по закону могут быть только граждане России. Как вы понимаете, игрушки, особенно импортные (курсив мой. – В. В.), не только не являются гражданами России, но и не являются людьми. Возможно, подавшие заявление люди одушевляют свои игрушки, как это делают обычно дети, и считают их своими друзьями, – но у законодательства, к сожалению, на это другой взгляд. Отсюда ни игрушки, ни, например, флаги, ни посуда или бытовая техника, предметы одежды не могут быть участниками митинга [В Барнауле 2012].

Впрочем, это не помешало представителям местного МВД объявить наномитинг «несанкционированным публичным мероприятием» («либо пикетом, либо собранием»), проведенным с использованием «новых технологий». Кто в этом заявлении был признан «участником мероприятия», а кто – «технологией», остается загадкой.

Для последовательного фрейм-аналитика это событие – «акция протеста», транспонированная во вторичный, небуквальный фрейм «политический перформанс». Прототипом наномитинга является самый обычный митинг на городской площади. Можем ли мы сказать, что барнаульская акция игрушечного протеста – это на самом деле транспонирование события «игра с игрушками» в политическую тональность? Нет. Потому что здесь транспонируются взаимодействия, а не объекты. Наномитинг воспроизводит структуру отношений обычного митинга, заменяя участников-людей участниками-игрушками. Он не воспроизводит логическую конструкцию события «игра с игрушками» в иной тональности взаимодействия (участники не катают машинки навстречу друг другу, не организуют на городской площади бои игрушечных солдатиков, не развлекают принесенных кукол светской беседой и чаепитием). Ребенку такой способ играть – наклеить лозунги, поставить в ряд и сфотографировать – показался бы нестерпимо скучным.

Итак, налицо три типа трансформаций.

1. Систематическая трансформация события «акция протеста» в событие «перформанс». Это линия транспонирования.

2. Трансформация «городской площади» в «сцену». Это линия рефрейминга.

3. Трансформация «детской игрушки» в «политического субъекта». Это линия транспозиции.

Фрейм-аналитик допускает, что наномитинг принадлежит фрейму игровых, «шуточных», «сценических» событий и представляет собой транспонированную версию обычного митинга, принадлежащего фрейму политических событий. Аналогичным образом событие «голосование» в некоторых балканских странах легко превращается в карнавальное, шуточное событие «сабантуй на избирательном участке» без всяких игрушек или дополнительного реквизита [Вахштайн 2011b]. Для фрейм-аналитика единственная неизвестная переменная в барнаульском кейсе – это сам механизм транспонирования, который переключает политическое взаимодействие в карнавальную тональность. Замена людей игрушками интересует исследователя фреймов исключительно как часть механизма транспонирования.

Но почему тогда в одних случаях использование игрушечного реквизита в «буквальном» социальном взаимодействии приводит к транспонированию, а в других – нет? Например, на одной из кандидатских защит в Высшей школе экономики члены диссертационного совета – недовольные новым ужесточением правил и требованием предоставлять полную видеозапись происходящего – демонстративно надели клоунские маски перед началом мероприятия. Тем самым была сделана попытка переключения события академического ритуала в игровой фрейм (именуемый на языке мира повседневности «клоунадой»). Однако использование тех же самых клоунских масок, например, грабителями при налете на банк отнюдь не сообщает событию ограбления «небуквальных» коннотаций – это самое настоящее, нетранспонированное ограбление. В первом случае важно, что маска клоунская, во втором – что она маска.

Вернемся к барнаульским событиям. Мы видим, что фрейм-аналитическая формула с ее вниманием к транспонированию взаимодействий упускает что-то исключительно важное. То, что, например, ставит в тупик городские власти, вынужденные использовать в качестве аргумента отсутствие у игрушек российского паспорта. Игрушки не являются реквизитом, метакоммуникативнм сообщением, скрепляющим и удерживающим фрейм коммуникации. Они перформативны. Они меняются ролями с людьми. Они не столько поддерживают, сколько размывают границы ситуации, делая пределы и правила игры предметом самой игры. Они меняют сценарий взаимодействия по ходу взаимодействия, разделяя с играющими свойство агентности. Они импровизируют и заставляют импровизировать других акторов – от организаторов протеста до сотрудников полиции. В результате событие наномитинга уже не выглядит как элементарный, статичный и доступный однозначной квалификации «отрезок деятельности». Сам по себе факт транспонирования не объясняет свойства эмерджентности игровых взаимодействий и перформативности игровых объектов.

Что делает транспозицию возможной?

У игровых и неигровых объектов социального мира есть сценарии (inscriptions). Сценарии – суть имплицитные, материализованные, встроенные в объект смыслы. Мы «прочитываем» их нерефлексивно, так же как открываем дверь в «Охотный ряд» (сценарий двери, которому мы подчиняемся каждый раз, пересекая границу помещения), садимся на стул или заводим автомобиль. Любой используемый в коммуникации материальный объект можно анализировать в терминах предлагаемых им сценариев. (Именно так предлагает исследовать мир вещей Мадлен Акриш [Akrich 1992; Akrich, Latour 1992].)

Важно подчеркнуть отличительную особенность инскрипций: вписанные в объект сценарии не являются предметом развернутых рефлексивных интерпретаций (именно этот аспект упускает из виду символический интеракционизм). Совокупность инскрипций любого объекта представляет собой набор действий, которые с ним по сценарию следует (prescription) или не следует (restriction) совершать. В силу того, что сценарии обращения с игрушечными объектами зачастую чрезвычайно близки сценариям обращения с их прототипами, возникают ситуации инскриптивного переноса (например, угон самолета с использованием игрушечного оружия).

Далее. Помимо сценариев у объектов социального мира есть «афордансы». Если сценарий (inscription) – это действия, которые следует или не следует совершать с игровым объектом, то афорданс (affordance) – действия, которые с ним потенциально можно совершить. К примеру, игрушечную лопатку можно использовать не только по сценарию, она с легкостью становится трамплином для игрушечного автомобиля, оружием, позволяющим дать сдачи обидчику, или открывалкой для пива. Одна из теорем микросоциологии: у материальных артефактов «мера возможности» всегда больше «меры сообразности» – игрушка позволяет сделать с собой больше предусмотренного сценарием. (Это не так в случае компьютерных игр, где сценарий и афорданс практически совпадают; хотя и здесь есть любопытные исключения – вспомним теракт в виртуальном Копенгагене.)

Своего рода «формулой» артефакта является отношение двух этих показателей: сценарных и потенциально допустимых действий. Старые пластмассовые кегли (почему-то столь распространенные в качестве игрушек советских детей, не имевших представления о боулинге) позволяют сделать гораздо больше, чем заложено в сценарии – просто потому, что их сценарий «прописан» недостаточно четко. Водяной пистолет заметно «тоталитарнее»: действия с ним сильнее детерминированы сценарием. (Впрочем, и в него можно залить далеко не только воду.)

Само понятие модальности применимо к материальному объекту настолько, насколько он является объектом-во-взаимодействии. Представим теперь афорданс объекта как простое множество действий, которые может совершить с этим объектом играющий.

Схема 17. Афорданс: множество потенциальных действий с материальным объектом

Некоторые действия находятся «ближе» друг к другу в пространстве физических операций и потому допустимо говорить о кластерах потенциальных действий.

Теперь выделим в этом множестве подмножество действий, встроенных в материальный объект, т. е. предусмотренных сценарием (inscriptions).

Схема 18. Инскрипция: множество сценарных действий с материальным объектом

Опять же, в пространстве сценарных «ходов» действия связаны друг с другом в относительно строгие последовательности (пистолет сначала заряжают и лишь потом приступают к стрельбе), а потому их, вероятно, следует изображать в качестве ориентированного (направленного) графа.

Мы видим, что значение имеет не только богатство возможных игровых ходов, предусмотренных сценарием, но и спектр потенциальных действий, оставшихся за скобками. Почему? Потому что множество афордансов является основанием для переписывания сценария самим действующим: в игре объекты нестабильны – они непрерывно приобретают новые функции и роли по ходу того, как разворачивается взаимодействие. Это свойство – свойство эмерджентности игровых ситуаций – основано на эффекте транспозиции сценария.

Схема 19. Транспозиция сценария

Транспозиция сценария – «перепрограммирование» объекта. К примеру, в Барнауле игрушки были «перепрограммированы» участниками акции, делегировавшими им функцию политического высказывания. Детские игры содержат массу примеров такой транспозиции. Вспомним мистический момент, в который машинка ломается. Задние колеса отвалились, и часть сценарных действий более физически невозможно выполнить: ее уже нельзя посылать в дрифт мощным толчком («катнуть»), но все еще можно «возить» (т. е. перемещать, не отрывая руки, издавая характерный звук «м-м-м-м» или «ж-ж-ж-ж»). Множество потенциальных действий изменилось и вместе с ним меняется (сокращается) множество сценарных ходов. Зато теперь у машинки можно отломать оставшиеся колеса, перевернуть и сделать из нее лодку. Поломка (изменение афорданса) – вовсе не обязательное условие перепрограммирования объекта. Но зачастую именно оно стимулирует эффекты транспозиции.

Три истории из жизни телефонных будок

У всех объектов городского пространства – от светофоров до зданий – есть одна общая черта: рано или поздно они приходят в негодность. Далеко не всегда поломка городского объекта приводит к изменению его функционала. (В конце концов, светофор можно починить, а здание – отремонтировать.) Изменение функционала – следствие устаревания не столько конкретной материальной вещи, сколько того класса объектов, которому она принадлежит. Это справедливо как минимум для одного сооружения – телефонных будок.

Телефонная будка без телефона (а так в годы моего детства выглядела почти половина пензенских телефонных будок) становится «дисфункциональной». В нормальных обстоятельствах ей можно вернуть функциональность, просто повесив в ней телефон. Но в эпоху тотальной мобильной связи дисфункциональными оказываются сами городские телефоны – редкие выжившие представители этого вида используются преимущественно в экстренных обстоятельствах. Кажется, телефонные будки без телефонов, ставшие живыми городскими руинами, обречены на скорое вымирание. Или «перепрограммирование».

Рассмотрим три случая таких транспозиций.

В Одессе телефонные будки, оставшиеся без аппаратов, пользуются большой популярностью у горожан. Это – места для общения (и курения) продавщиц из соседних магазинов. Желтые одесские будки благодаря своей конструкции избежали участи превращения в городские туалеты, сохранив тем не менее функционал полуприватного пространства в пространстве публичном. А потому ими по-прежнему пользуются для телефонных переговоров: люди, говорящие по мобильному, регулярно заходят в них, чтобы укрыться от дождя или шума проезжей части.

В Лондоне знаменитые на весь мир красные телефонные будки постепенно превращаются в реликт, неиспользуемую декорацию. Выпускники Лондонской школы экономики Гарольд Крастон и Кристи Кенни нашли им новое применение.

На крыше «Соларбокса» – солнечная батарея, внутри – разъемы для зарядки любого типа смартфона. Первый из шести опытных образцов, установленный на Тотнэм Корт Роуд, привлекает в среднем около шести человек в час.

Третью стратегию «перепрограммирования» будок выбрали в Осаке. Это стратегия транспозиции-рефрейминга.

Группа студентов Киотского университета дизайна и технологий при поддержке мэрии превратила морально устаревшие телефонные будки в аквариумы с золотыми рыбками.

Нетрудно заметить, что в случае Осаки транспозиция сопряжена с транспонированием и рефреймингом, в лондонском кейсе угадываются черты рекурсии, и только Одесса – пример чистой транспозиции. Объекты «перепрограммируются», обрастая новыми взаимодействиями естественным образом, без вмешательства властей, художников или активистов. Вероятно, дальнейшая эволюция телефонных будок в гипермобильном мире даст нам еще несколько примеров транспозиции.

Ирвинг Гофман пишет:

Я не утверждаю, что с социальной точки зрения в артефакты не встраивается никакой устойчивый смысл; просто конкретные обстоятельства привносят в ситуацию дополнительные смыслы. Гильзу от артиллерийского снаряда, пятилитровую банку и куски старой водопроводной трубы можно превратить из вышедших из употребления вещей в декоративную лампу, но их нынешняя ценность зависит от того, что они никогда не перестанут быть теми вещами, которыми были раньше… В самом деле, можно забавляться тем, чтобы находить совершенно необычное применение вещам обычным, как это делают, например, шутники, умудряющиеся играть на кнопочных телефонах несложные мелодии… Несомненно, значение любого объекта, как говорят сторонники прагматизма, порождается его использованием, но не пользователями [Гофман 2003: 100].

В начале 1970‐х годов, согласно фрейм-аналитической легенде, Ирвинг Гофман вел семинар в Университете Манчестера. Он подошел к окну аудитории и указал на играющих детей. Дети совершали сложные манипуляции, включавшие две машинки, несколько фигурок, отдаленно напоминавших человеческие, один совок и множество подручных предметов, найденных неподалеку. Гофман детально проанализировал обмены игрушками, ролевые структуры коммуникации, разные типы «сцепок» между игровыми и неигровыми действиями. «Все, что он тогда говорил, – вспоминает участник семинара Род Уотсон, – нужно было немедленно опубликовать!»[36]. Закончил лектор загадочной фразой: когда мы поймем связь между действиями ребенка, игровым объектом и границами того воображаемого мира, в котором они существуют, мы поймем природу социального взаимодействия.

Кажется, социология игрушек может быть полезна социологии города как минимум в одном отношении – обнаруживая эффекты транспозиции, она демонстрирует свойство перформативности объектов городского пространства.

Вальтер Беньямин в своем литературном манифесте замечает:

Дети обладают особой склонностью выискивать всевозможные места, где видно, как идет работа над вещами. Их неодолимо притягивают строительные отходы, мусор, скапливающийся во время шитья или уборки дома, работы в саду или в столярной мастерской. В обрезках и стружках они узнают тот лик, который мир вещей обращает именно к ним. Играя, придумывая отходам применение, они не столько повторяют созданное взрослыми, сколько вызывают к жизни новые, неожиданные отношения между материалами самого разного рода [Беньямин 2012: 24].

Гофман в этом вопросе более консервативен – транспозиция для него лишь один из аспектов транспонирования:

Трансформирующая власть игры воочию обнаруживается в том, что чаще выбираются для игры или инициируют игру определенные предметы. Мячи и шары побуждают игру своим движением, которое кажется исходящим изнутри и целенаправленным. У. Торп пишет: «Игра часто связана с каким-нибудь предметом („игрушкой“), который не относится к предметам обычного серьезного поведения. В число этих предметов может входить весь предмет или его части» [Thorpe 1966]. Игрушка в ходе игры является своего рода идеальным свидетельством того, как игровое определение ситуации может совершенно вытеснять обыденные смыслы серьезного мира [Гофман 2003: 104].

Транспозиция, вызывающая к жизни новые сценарии взаимодействия с привычными объектами, обнаруживает неожиданные параллели между городом и игровой площадкой. В данном отношении исключительно интересен пример игровой коммуникации с «неигровыми» городскими пространствами, появившийся благодаря технологиям дополненной реальности – в частности, Ingress the Game [Глазков 2017]. Пока я писал этот абзац, около сотни человек оккупировали Центральный парк Нью-Йорка в попытке найти редкого покемона Вапореона (как того требует игра Pokemon Go); впрочем, к моменту издания книги об этой конкретной транспозиции городского пространства, вероятно, забудут, поскольку ее вытеснит следующая.

Но как же все-таки связаны между собой транспозиция и транспонирование?

Выше мы видели, что в ряде случаев использование игрушечного реквизита (например, клоунской маски на защите кандидатской) приводит к переносу события взаимодействия в иной, небуквальный фрейм. Но этот перенос не связан с транспозицией маски – маска была использована здесь по прямому назначению, буквально. Напротив, в случае с ограблением банка в клоунских масках мы видим эффект транспозиции (маски перестают использоваться как игрушки), не сопровождающийся транспонированием взаимодействия – сотрудники банка не умирают от смеха, посетители не аплодируют, грабители не шутят, полиция не кричит «браво». Впрочем, это – экстремальный случай. Девочка играет с куклой, делая ей модную прическу, у куклы отрывается рука – девочка начинает играть в больницу скорой помощи, пытаясь хирургическим путем вернуть руку на место, а когда это не удается, переходит к игре в Джека-потрошителя. Транспозиция, связанная с изменением афорданса куклы (куклам регулярно отрывают части тела, но данное действие не предусмотрено их сценарием[37]), делит игру на замкнутые смысловые эпизоды. И хотя каждый эпизод сопровождается транспозицией сценария игрового объекта, транспонирования не происходит – все эпизоды принадлежат одному и тому же фрейму игры.

Кроме того, можно выделить класс случаев, в которых транспозиция напрямую связана с транспонированием. Игрушечный телефон, произносящий (в результате быстрого и последовательного нажатия трех кнопок) не вполне цензурную фразу по-английски [How 2010] – это, конечно, продукт транспозиции сценария (что характерно без изменения афорданса: телефон не сломан, он просто использован не вполне конвенциональным образом), и одновременно – инструмент переключения взаимодействия в иной (уже совсем не детский) фрейм.

Резюмируя, можно заключить, что вопрос о соотношении транспозиции и транспонирования остается для нас открытым. Интуитивно угадывая связь этих механизмов, мы пока не можем сказать о ней ничего определенного.

Режимы вовлеченности

Ибо вот уже его рука, словно ястреб, взмывает над полем, берет ферзя и переносит его… нет! – не назад, боязливо, как сделали бы мы, а опускает его только на одну-единственную клетку правее! Невероятно! Все так и застывают от восторга. Никто на самом деле не понимает, для чего нужен этот ход, ибо ферзь стоит сейчас на краю доски, ничему не угрожает и ничего не прикрывает, стоит там абсолютно бессмысленно, но стоит красиво, до абсурдного красиво, так красиво ферзь еще никогда не стоял – одиноко и гордо посреди вражеских рядов…

П. Зюскинд

Пять магистралей Фреймбурга (в действительности их куда больше; мы лишь добавили к трем гофмановским две своих: рекурсию и транспозицию) – суть механизмы, посредством которых содержание одной «сцены» может становиться содержанием другой. Фрейм-аналитик мечтает создать полный каталог транспонирований, фабрикаций, рефреймингов etc. – своего рода периодическую систему межфреймовых переносов – позволяющую с уверенностью сказать, какие именно механизмы стоят за трансформацией событий, объектов и самих «сцен». Достичь подобной степени формализации, приблизив фрейм-анализ если не к математике, то хотя бы к сольфеджио взаимодействий, столь же заманчиво, сколь и затруднительно.

Что упускается из виду при прослеживании цепочки переносов? Как минимум два аспекта – материальность события и вовлеченность наблюдателя/действующего. (Параметры вовлеченности и материальности непосредственно связаны, но мы сейчас вынесем эту связь за скобки.) Гофман различает структурные характеристики взаимодействия и параметры вовлеченности:

Определения ситуации создаются, во-первых, в соответствии с принципами социальной организации событий и, во-вторых, в зависимости от субъективной вовлеченности в них. Словом «фрейм» я буду обозначать все, что описывается этими двумя элементами [Гофман 2003: 71].

Выше мы говорили преимущественно о структурной организации событий взаимодействия – локализации и секвенции. Вернемся ненадолго к третьей, временно забытой характеристике: экспрессии.

Пытаясь создать универсальные таблицы транспонирований, показывая, как «деформируются» события при их переводе из одной системы фреймов в другую посредством разных ключей, формализуя свои описания, стилизуя их под примеры из теории множеств, мы упускаем из виду степень погруженности в событие. Голосование, в котором вы приняли участие за компанию с родителями, и голосование, в котором вы – один из баллотирующихся кандидатов, это разные события, даже если совершены они в одном и том же первичном фрейме. Причем различают их не отношения транспонирования или рефрейминга, а режимы вовлеченности. Просмотр чемпионата Европы по футболу как событие приобретает некоторую смысловую определенность в зависимости от того, является смотрящий страстным болельщиком или ему просто лень переключать канал. Формально события «страстного просмотра» и «инертного просмотра» принадлежат одному множеству событий, но исполнены они по-разному [Вахштайн 2011a]. Продолжая гофмановскую музыкальную аналогию, можно сказать, что две эти «мелодии» сыграны в одной «тональности», но одна – «аллегро», а другая – «легато». Отсюда концептуализация режима вовлеченности как своего рода стиля артикуляции события, отличного от фрейма его свершения.

Быть вовлеченным в некоторую активность значит «…поддерживать когнитивную и аффективную сосредоточенность на ней, мобилизовать свои психобиологические ресурсы» [Goffman 1963: 35]. Однако внимательность, сосредоточенность (как когнитивная характеристика) не полностью передает суть термина. В более ранней работе Гофман связывает вовлеченность с тем, что он называет идиомой телесности:

Нахмуренные брови, произнесенное слово или пинок – суть сообщения, которые участник коммуникации передает посредством текущей телесной активности; передача осуществляется лишь до тех пор, пока его тело воплощает и поддерживает некоторый вид деятельности… Таким образом, идиома телесности – это разновидность конвенционального дискурса… Действительно, понимание общей телесной идиоматики – одна из причин называть некоторую совокупность индивидов «обществом» [Goffman 1963: 14].

Пока зафиксируем: понятие вовлеченности соединяет в себе когнитивное и физическое, направленность внимания и телесность.

Откуда берется внимание к телесной вовлеченности в кибернетической по своему происхождению теории фреймов? Г. С. Батыгин указывал на феноменологический «шлейф» этого концепта. Взятая из словаря философии повседневности У. Джемса «вовлеченность», по выражению Батыгина, становится «социологическим дериватом» феноменологического понятия интенциональности: «Вовлеченность характеризует степень направленности на объект и является основным структурирующим фактором определения ситуации» [Батыгин 2002: 32].

Это сильное, но, на наш взгляд, ошибочное утверждение. Интенциональность – характеристика сознания, лишенная внятных телесных коннотаций. Вовлеченность же, скорее, отсылает к другому базовому термину из словаря феноменологической социологии – бергсоновскому attention à la vie, «напряжению внимания к жизни». Именно по этому критерию Шюц (вслед за Бергсоном) предлагает строить иерархию миров:

Наша сознательная жизнь обнаруживает бесконечное число различных планов, располагающихся в диапазоне от плана действия на одном краю до плана сновидения на другом. Каждый из этих планов характеризуется специфическим напряжением сознания: план действия демонстрирует наивысшую, а план сновидения – самую низкую степень напряжения. Согласно Бергсону, эти разные степени напряжения нашего сознания представляют собой функции нашего изменяющегося интереса к жизни: действие обозначает наш наивысший интерес к встрече с реальностью и ее требованиям, сновидение же полностью лишено интереса. Attention à la vie, внимание к жизни, есть, тем самым, базовый регулятивный принцип нашей сознательной жизни [Шюц 2003: 6].

Выше мы уже проанализировали отказ Гофмана от иерархии систем фреймов: нет первичных и вторичных, буквальных и небуквальных реальностей, автономным существованием обладают только типы отношений между ними. (Из этого тезиса сразу же открывается вопрос об иерархии самих типов отношений: является ли транспонирование, к примеру, первичным типом переноса по отношению к транспозиции или фабрикации?) Но здесь обнаруживается принципиально иной теоретический ход. Режимы вовлеченности допускают иерархическое упорядочивание. Есть режимы максимальной и минимальной вовлеченности во взаимодействие. Взаимодействие в одном и том же фрейме может быть «сыграно» с полной самоотдачей или нехотя, по инерции. И тогда между структурой фрейма и режимом вовлеченности нет отношений необходимости: порой ставка в прямом смысле слова больше, чем жизнь, хотя игра – казалось бы, принадлежит вторичной системе фреймов. Однако предельная вовлеченность в такую игру делает ее буквальным (literal) событием: для игроков из рассказа П. Зюскинда «Поединок» шахматная партия – по степени вовлеченности – является первичной реальностью. Иными словами, мы не можем иерархически упорядочить «октавы», но «стили артикуляции», режимы «интенсивности игры» могут быть упорядочены по напряженности исполнения.

Тогда как связаны между собой структурные характеристики взаимодействия индивидов и их экспрессивные режимы? Можем ли мы сказать, что некоторые фреймы взаимодействия всегда предполагают максимальный режим вовлеченности, а некоторые – напротив, требуют неполного погружения?

Вовлеченность – психобиологический процесс, в котором субъект перестает, по крайней мере частично, сознавать направление своих переживаний и познавательного внимания. Это собственно и означает сосредоточенность, поглощенность делом (engrossment). Из этого следует, что, если требуется поддерживать фокус внимания, это нельзя делать преднамеренно (по крайней мере, полностью), так как само подобное намерение ввело бы в контекст действия другой фокус внимания, не имеющий отношения к основному. Если проанализировать наше поведение, то оказывается, что оно обычно организовано вокруг определенного фокуса внимания, связанного с выполнением деятельности вовсе не потому, что мы стараемся поступать именно так, а не иначе. Только настоящая спонтанная вовлеченность порождает адекватное правильное поведение. Например, слушатель-европеец может точно знать, что исполняется индийская музыка, он даже может знать, что звучат инструменты сарод и табла, – и все-таки оставаться (и проявлять какие-то видимые симптомы этого) чуждым миру, в который его должно было погрузить слушание. Он не в состоянии следить за исполнением, он не способен вжиться в музыку, и отсюда у него возникает неприятное чувство, что он, слушая исполнителя, отсиживает время [Гофман 2003: 436].

Несмотря на легковесность и кажущуюся поверхностность приведенного примера, за ним стоит серьезное аксиоматическое допущение. В многообразных версиях «теории множественных миров» – от У. Джеймса до А. Шюца – параметр вовлеченности связан со структурными параметрами опыта [Вахштайн 2015]. На языке фрейм-анализа это допущение звучало бы так: в некоторые фреймы взаимодействия мы погружаемся полностью (театральное представление, политический митинг), а некоторые, напротив, не требуют самозабвенного погружения (поездка в метро или на лифте). Но Гофман «развязывает» структурные и экспрессивные параметры – тональности и стили артикуляции. Нельзя сказать, что в тональности Х можно играть только «маркато», а в тональности Y – только «портаменто». Режим вовлеченности и фрейм как контекст интеракции находятся в контингентных отношениях. Впрочем, это слишком серьезный вопрос, к которому еще не раз придется возвращаться фрейм-аналитикам, – не следует некритично принимать решение Гофмана на веру. Если между режимами вовлеченности и фреймами интеракции есть некоторая эмпирически верифицируемая зависимость, можно попытаться создать карту «экспрессивных режимов» города: проследить, где локализованы взаимодействия, предполагающие максимальную вовлеченность (стадионы? концертные залы?), а где – минимальную (метро?). Хотя сам такой замысел «экспрессивного зонирования» выглядит пока утопическим.

Другой ход – можно различить режимы и контуры вовлеченности. Режим – это то, насколько вы погружены в некоторое фреймированное взаимодействие, а контур – это то, насколько организация данного фрейма требует или не требует от вас погружения. Вы легко можете поплатиться штрафом из‐за непродолжительного разговора по сотовому телефону за рулем (потому что данный фрейм уже содержит в себе нормативный контур, предписывающий максимальную вовлеченность), но это вовсе не означает, что все водители одинаково сосредоточены на вождении.

Есть и еще один аспект режима вовлеченности, который делает этот концепт релевантным для городских исследований. Вовлеченность во взаимодействие непосредственно связана с его ритмической организацией. Фрейм и ритм – дополняющие друг друга концептуализации.

В одном из наших предыдущих исследований мы поставили в домах у испытуемых камеры и анализировали режимы вовлеченности в телепросмотр. К примеру, действия людей перед телевизором в период матча «Россия – Испания» были строго упорядочены и поделены на отрезки. В краткие периоды рекламных пауз происходила рассинхронизация – зрители покидали комнату, чтобы сделать бутерброд, перекурить, поделиться новостями с друзьями, или начинали щелкать каналами. Но с возобновлением трансляции все возвращалась на свои места. Т. е. в некоторый промежуток времени тысячи домохозяйств существовали синхронно, их действия были подчинены некоторому общему ритму, ритм этот задавался чередованием эпизодов матча и рекламных пауз [Вахштайн 2011a].

Такая поражающая воображение синхронизация возможна только в режимах максимальной вовлеченности. Поскольку взаимодействия в подобных режимах моноритмичны – трансляция матча выполняет функцию метронома, упорядочивая и подчиняя себе множество повседневных активностей. Наоборот, в режиме эпизодической вовлеченности испытуемые без труда делят свое внимание между чисткой картошки и просмотром музыкального канала. Каждое из этих действий обладает собственным ритмом. Итоговая наблюдаемая активность – это результат наложения двух ритмических рисунков друг на друга. Такая активность полиритмична.

В основе различения моноритмичности / полиритмичности повседневных взаимодействий лежит соотношение доминирующей и дополнительных вовлеченностей. Предполагается, что человек за рулем сосредоточен на вождении – это его доминирующая вовлеченность. Что не мешает ему курить, общаться с пассажирами, крутить ручку настройки магнитолы и поправлять зеркало заднего вида (конечно, если он не делает всего этого одновременно). Однако в случае сложной ситуации на дороге водитель вряд ли станет отвлекаться на фоновые активности: чем сильнее его включенность в процесс вождения, тем более выражен контур доминирующей вовлеченности, дополнительных же вовлеченностей не остается вовсе – его действия становятся моноритмичными. Напротив, в основании полиритмичности лежит принципиальная возможность рокировки доминирующих и дополнительных вовлеченностей.

Представьте человека, зачитавшегося книгой в метро и пропустившего свою пересадку. Изначально его деятельность полиритмична. Есть ритм поездки и ритм чтения – они не синхронизируемы и не сводимы друг к другу (глава не заканчивается всякий раз, когда поезд прибывает на очередную станцию). Даже если чтение составляет доминирующую вовлеченность, а «мониторинг среды» и ориентировка – дополнительную, два этих ритмических рисунка накладываются друг на друга: как бы ни был увлекателен сюжет, он отойдет на второй план, когда пассажир оторвется от чтения, чтобы сориентироваться относительно своего местонахождения. Но вот сюжет пересиливает все дополнительные вовлеченности, человек «с головой» уходит в события книги и его активность становится моноритмичной – она целиком принадлежит фрейму чтения. Пока читатель вновь не станет пассажиром, обнаружив, что должен был выйти тремя станциями ранее. Кратко это наблюдение можно резюмировать в форме парадокса: только моноритмичные события полностью принадлежат тому фрейму, в котором происходят.

Что не так с теорией фреймов? Исчезновение пространства

Арена, игральный стол, магический круг, храм, сцена, киноэкран, судебное присутствие – все они, по форме и функции, суть игровые пространства, то есть отчужденная земля, обособленные, выгороженные, освященные территории, где имеют силу свои особые правила. Это временные миры внутри мира обычного, предназначенные для выполнения некоего замкнутого в себе действия.

Й. Хейзинга

Выше мы дали набросок фрейм-аналитического концепт-графа. На первой орбите концептуализации города мы оставили только индивидов, их дискретные, разбитые на события, взаимодействия и контексты этих взаимодействий. В числе концептов второй орбиты у нас оказался весь джентельменский набор фрейм-аналитика: когнитивные схемы, метакоммуникативные сообщения, реквизит и декорации, режимы вовлеченности, ролевые диспозиции, а теперь еще и механизмы межфреймового переноса. Но вовсе не они делают город городом, а определенным образом фреймированные взаимодействия индивидов. И здесь мы сталкиваемся с серьезным препятствием для использования фрейм-анализа в городских исследованиях.

Для фрейм-аналитика пространство релевантно только как атрибут контекста интеракции. Пространству не остается места на первой орбите концептуализации. Получается, что физическое пространство – необязательный атрибут города. Следовательно, виртуальный Копенгаген в «Майнкрафте» – в той же степени город, что и его реальный прототип. Сцена не перестает быть сценой от того, что локализована не в физическом городском пространстве. В оптике анализа фреймов пространство исчезает. Точнее, «схлопывается» в характеристику дислокации, подобно тому как время «схлопывается» в характеристику секвенции:

…время играет особо важную роль так как драматические события разворачиваются именно во времени, они требуют напряженного ожидания исхода – даже в игре в шахматы по переписке. Но когда ответ формулируется в терминах фрейма, кажется, что время исчезает или сжимается, потому что одно и то же обозначение (квалификация события. – В. В.) может соответствовать и короткому, и долгому отрезку деятельности [Гофман 2003: 107].

С пространством все еще хуже: мы не уверены, что городская улица в фильме, городская улица в компьютерной игре, городская улица в сфабрикованном для тренировки спецназа искусственном городе «Райотсвилле» – это в равной степени «городские улицы».

Из сложившегося затруднения есть несколько выходов.

Первый – трусливый, но не лишенный смысла. Нужно переместить «место» на первую орбиту концептуализации. Да, города состоят из фреймированных взаимодействий. Но это не бесплотные взаимодействия в виртуальном пространстве. Города – суть совокупности вполне физических пространственных «сцен». Мы уже делали этот шаг в первой главе, когда описывали гофмановский способ концептуализации общественного пространства, и в четвертой – когда описывали фреймы взаимодействия в торговом центре. Изначально речь шла именно о физическом месте (и о правилах поведения в нем, которые позднее растворились в концепте фрейма). Этот ход требует возвращения к различению карты и территории. Карты нас больше не интересуют. Вернее, интересуют, но только как конкретные физические объекты, занимающие место в пространстве, а не как репрезентации этого пространства. Перемещение «мест» на первую орбиту концептуализации лучше всего работает в прикладных городских исследованиях – эмпирически ориентированным фрейм-аналитикам нет дела до сложных философских диспутов в духе франко-итальянской школы семиотики. Правда, такое решение требует определенного насилия над теорией фреймов, для которой эта проблематика является центральной.

Второй выход – мужественный, но абсурдный. Нужно решительно заявить: между картой и территорией нет разницы, а значит, Копенгаген в «Майнкрафте» должен интересовать исследователя города ничуть не меньше, чем реальный Копенгаген. И то и другое в равной степени – сцены взаимодействия. Победное шествие взаимодействий в «дополненной реальности» лишь укрепляет решимость теоретиков. Правда, такое последовательное решение требует насилия над объектом – уже непонятно, что делает городские взаимодействия именно «городскими».

Хуже того. Если мы всерьез отказываемся от пространства как от конститутивного признака города, что нас удержит от окончательного ухода в «вымышленные миры» —городские легенды, визионерские прожекты, визуализации градостроителей, когнитивные карты горожан? Чем тогда фрейм-аналитик отличается от многочисленных исследователей, наводнивших журналы статьями на тему «Кимры в фольклоре местных жителей», «Нью-Йорк в комиксах о Бэтмене», «Санкт-Петербург в фейсбуке москвичей» и пр.? В каждом из этих случаев можно говорить о фреймах и механизмах транспонирования, но тогда мы рискуем окончательно растворить города в репрезентациях, образах и культурных кодах, отказавшись от главного достижения микросоциологии города – «урбанизма повседневности».

Впрочем, выбор между теоретическим абсурдом и эмпирической трусостью не обязательно должен становиться выбором между двух зол: либо сохранение «многослойности» города с утратой его повседневного «субстрата» и уходом в бесконечный анализ репрезентаций, либо «уплощение» Фреймбурга до состояния Этномето-сити. Во-первых, из двух зол можно выбрать оба (как поступают наши коллеги – исследователи фреймов общественных движений [Сноу и др. 2013]). Во-вторых, можно попытаться найти теоретическое решение, которое задаст принципиально иное отношение между физическими и нефизическими городскими сценами. Но такое решение потребует уже совершенно иных теоретических ресурсов (об одном из них – социальной топологии – мы поговорим в последней главе).

Фрейм-анализ между социологией и эпистемологией

Подходов может быть бесчисленное множество, но ни в одном из них нет места… ничему такому, что противоречило бы Чарльзу Дарвину или пленило бы Гитлера (за исключением Чарльза Дарвина).

С. Томас

Рано или поздно редактор задаст мне вопрос – почему именно Фреймбургу я посвятил две главы вместо одной и не стоит ли выбросить половину написанного, пощадив читателя. Коллеги незамедлительно заподозрят меня в попытке издать еще одну книгу о теории фреймов вместо обещанной книги об эпистемологии города. Оправдываясь, я, скорее всего, скажу, что это – самая важная глава, что мне было необходимо исправить те ошибки, которые я допустил в предыдущих текстах по теории фреймов, наконец, что режим вовлеченности в событие письма оказался настолько интенсивным, что я просто «пропустил свою остановку». Но те, кто сопоставят текст первой и пятой главы, легко поймут причину моей несдержанности. Из всех описанных выше способов концептуализации города именно теория фреймов ближе всего к предложенной в первой главе «концептуализации концептуализации». То, как мы описываем работу исследователя, пытающегося распознать, квалифицировать и объяснить свой объект, и то, как Гофман описывает поведение индивида, распознающего, квалифицирующего и маркирующего ситуации взаимодействия, – суть гомологичные описания. Концептуализация и фрейминг изоморфны. Так мы сталкиваемся с эффектом изоморфизма двух уровней описания – эпистемического и теоретического.

Г. Суонсон пишет:

Мы понимаем или объясняем какое-то эмпирическое событие, показывая, что оно является примером, аспектом, фазой, следствием или причиной других событий. Концептуализация есть символическая формулировка таких отношений. Объяснение события предполагает несколько его концептуализаций. Например, движение руки может быть концептуализировано в физических терминах как высвобождение энергии, в биологических терминах – как нейромускулярный процесс, в психологических терминах – как симптом тревожности, а в социальных терминах – как жест приветствия. Особенно опасно для нас то, что такого рода истолкование, множественная концептуализация события, подменяет определение шагов, посредством которых события одного порядка – поведенческое взаимодействие – превращаются в события другого порядка – социальное взаимодействие. То обстоятельство, что движение руки можно с одинаковым успехом понимать как показатель тревожности и как жест приветствия, ничего нам не говорит о том, что оно может быть и тем, и другим одновременно или быть одним, не будучи другим [Swanson 1966 цит. по Гофман 2003: 85].

Говоря «Мы понимаем…», Суонсон имеет в виду исследователей и философов, отстраненных наблюдателей социального мира. Но когда Гофман приводит этот пассаж в «Анализе фреймов», класс наблюдателей стремительно расширяется, охватывая всех социальных субъектов.

По всей вероятности, мы не сможем бросить даже мимолетный взгляд на происходящее, чтобы не применить какую-нибудь интерпретационную схему, с помощью которой строятся предположения о предшествующих событиях и ожидания того, что произойдет сейчас [Гофман 2003: 99].

Здесь «мы» – все участники социального взаимодействия. А значит, концептуализация – больше не привилегия исследователя. Этот изоморфизм теоретического и эпистемического описания станет еще более очевидным, когда мы дойдем до теории метафоры.

Означает ли эффект изоморфизма, что мы обречены выбирать ту теорию, которая в большей степени соответствует нашим эпистемическим установкам? Если мы верим, что познание начинается с создания языка описания, что первая задача исследователя – «схватить» объект в различениях этого языка, то и на уровне конкретного исследования мы предпочтем тот язык описаний, в котором взаимодействующие субъекты непрерывно заняты «концептуализацией» происходящего, отбором релевантных интерпретативных схем, усложнением своих когнитивных решеток? Или, наоборот, теоретический язык навязывает свою аксиоматику уровню рефлексивных самоописаний исследователя? И если мы верим, что социальный мир представляет собой поле боя агентов, борющихся друг с другом за приращение собственных политических, символических и экономических ресурсов, то и на уровне эпистемологической аксиоматики мы допускаем, что исследование – это боевое искусство, а его результат – «ставка» ученого в борьбе за влияние?

Ни одно из двух решений не кажется нам удовлетворительным. Эпистемические аксиомы не диктуют выбор конкретного теоретического языка. Есть исследователи, которые разделяют наши взгляды на природу концептуализации, но это никак не определяет их выбор «ресурсов воображения» – от теории игр до культурсоциологии. И наоборот, есть теоретики фреймов, которые искренне полагают, что концептуализация – избыточная и необязательная операция, поскольку наш объект сам рассказывает нам о том, чем является (как если бы язык фрейм-анализа был родным языком социального мира). Иными словами, отношения двух уровней рефлексии – рефлексии объекта в языке теории и рефлексии теории в языке эпистемологии – не предзаданы и контингентны. (Хотя нам действительно сложно представить себе этнометодолога, который согласился бы с идеей множества теоретических языков или с тезисом о контингентной природе концептуализации.)

Что по-настоящему требует объяснения – не изоморфизм двух уровней рефлексии, а то, что два этих уровня обнаруживают такую степень свободы друг от друга.

Глава 6. Городские материальности: архитектура и техника

В предыдущих главах мы рассматривали уже готовые теоретические ресурсы, которые либо давно вошли в обиход исследователей города («сообщества» и «практики»), либо все еще борются за получение прописки в области городских исследований («фреймы»). Идет ли речь об этнометодологии, бурдьевистской социологии, теориях сообществ или фрейм-анализе, главная концептуальная работа уже проделана за нас: основные интеллектуальные ходы просчитаны, проблемные зоны выделены, опасности известны. Теоретически подкованному исследователю-эмпирику остается только собрать свою схему объекта, выделив концепты первой и второй орбиты, соединив различения, построив свой Х-бург и Y-полис. Оптика фундаментальной теории подсказывает ему, что релевантно, что интересно, на что следует обратить внимание при создании инструментария, какие взаимосвязи искать и как интерпретировать полученные в итоге данные. Платой за обращение к готовой фундаментальной теории при разработке собственной прикладной концептуализации часто становится унаследованная «слепота»: шаблонные теоретические схемы дают одни и те же готовые клишированные ответы на самые разные вопросы. Кодируя город, делая его «считываемым» и «объяснимым», мы легко становимся заложниками чужих аксиоматических допущений. Отсюда постоянный поиск новых ресурсов, интуиций и различений.

Однако новые теоретические ресурсы, как правило, неконсистентны и не дают никакого связного образа объекта. Схватывая что-то, долгое время остававшееся невидимым, благодаря работе проверенных и многократно апробированных механизмов воображения, они требуют постоянного совершенствования и уточнения. Им далеко до силы и ясности привычных концептуальных схем. Впрочем, без работы с новыми различениями дисциплина обречена на теоретическую стагнацию. Поэтому следующие две главы будут посвящены попыткам импорта в социологию города относительно недавних теоретических интуиций – «поворота к материальному», исследований науки и техники (STS), социологии вещей, акторно-сетевой теории, социальной топологии и теории ассамбляжа. Задача такого импорта: показать, как можно мыслить материальность города и его элементов.

Развеществление здания

Перед нами реклама фирмы «Пандзани»: две пачки макарон, банка с соусом, пакетик пармезана, помидоры, лук, перцы, шампиньоны – и все это выглядывает из раскрытой сетки для провизии… Попытаемся выделить те сообщения, которые, возможно, содержатся в данном изображении.

Р. Барт

Материален ли город? Ответ на этот вопрос столь же очевиден для обывателя, сколь проблематичен для исследователя. Как горожане, мы знаем, что город состоит из материальных объектов: автомобили, здания, тела, метро, асфальт, плитка и иные атрибуты городской жизни недвусмысленно материальны. Авторы, использующие прием синтагматического смещения, могут легко «добавить» материальные атрибуты в плавильный котел вязкого урбанистического нарратива. Социологам, которым для построения концептуальной схемы приходится прибегать к парадигматическому сдвигу, крайне тяжело увидеть в объектах городской среды именно материальные объекты.

К примеру, скамейка в лос-анджелесском парке представляет собой материальный объект. Обыватель может оценить – насколько удобна или неудобна она в повседневном обиходе. Но социолог сразу же обнаружит ее скрытую политическую природу: мэрия заказала дизайнеру создать скамью, на которой не смогут спать бездомные [Davis 1990]. Или возьмем нью-йоркский мост. Обывателю может случайно показаться, что мост материален и не имеет никакой иной функции, кроме как связывать Манхэттен с Лонг-Айлендом. Но социолог сразу же обнаружит за его формой интересы правящей элиты: Роберт Мозес намеренно построил мост таким образом, чтобы высокие автобусы из Гарлема не могли попасть на элитные лонг-айлендские пляжи [Winner 1986]. Материальные мосты скрывают социальную сегрегацию.

Почему идея простого и бесхитростного материального объекта в городском пространстве – объекта, который ничего не скрывает и ничего не выражает, не служит ни инструментом, ни реквизитом, ни декорацией, ни знаком, ни набором функций – настолько неприятна социологу? Потому что тогда про этот объект нечего сказать. Обратите внимание, ни в одной из разобранных выше концептуализаций материальные объекты не находятся на первой орбите, т. е. не являются конститутивным признаком города. Вещи не делают город городом – городом его делают социальные отношения, практики, смыслы, ресурсы, сообщества, взаимодействия, идентичности, дискурсы, сообщения, события и т. п. Материальные же объекты не входят в регион «первичных реальностей» социологического языка. В конечном итоге их нужно заместить социальным феноменом так же, как физическое пространство в Бурдьёполисе подменяется социальным пространством.

Брюно Латур, один из отцов-основателей акторно-сетевой теории и живая икона «поворота к материальному», спрашивает:

Что для респектабельных общественных наук означало бы дать природным феноменам социальную интерпретацию? Показать, что кварк, микроб, закон термодинамики, инерциальная система наведения и т. п. в действительности суть не то, чем они кажутся – не подлинно объективные сущности внеположной природы, а хранилища чего-то еще, что они преломляют, отражают, маскируют или скрывают в себе. Этим «чем-то еще» в традиции общественных наук непременно выступают некие социальные функции и факторы. Так, социальная интерпретация, в конечном счете, подразумевает способность заместить некоторый объект, относящийся к природе, другим, принадлежащим обществу, и показать, что именно он является истинной сущностью первого [Латур 2006a: 344].

Критический выпад Латура адресован, прежде всего, его оппонентам – последователям Пьера Бурдьё, для которых всякая материальная вещь (от окружающих нас объектов городского пространства до космических летательных аппаратов) есть социальный конструкт, результат объективации, порождение социальных отношений. В то же время аргумент Латура справедлив для всего корпуса теорий, опирающихся на незыблемую аксиому социологического мышления: объяснять социальное социальным. Из этой аксиомы напрямую следует требование редукции материального, его замещения «социальным» и объяснения социальным же – социальными функциями, повседневными практиками, общественными отношениями, взаимодействиями и коммуникациями. Поэтому социологу так легко дается представление вещи в образе «ансамбля социальных отношений», «результата объективации», «фетиша» или «оснащения повседневных интеракций».

Социологическое воображение подсказывает: вещь может быть описана на языке нашей дисциплины только как маркер, знак, идентификатор социального явления, скрытого от глаз, но проявляющего себя в данном конкретном материальном объекте. Дорогой автомобиль – знак классового статуса, дом аборигена – проекция его представлений об устроении вселенной, телефон – материализация узла коммуникационной сети, космическая станция – признак технологического развития общества, предметы обстановки – декорации в спектакле, именуемом «повседневными взаимодействиями». Ряд может быть продолжен: социология декодирует вещи, проблематизируя их социальные «означаемые» и одновременно делая непроблематичными их материальные «означающие».

Вспомним первую главу: когда Ольга Трущенко раскрывает загадку Юго-Запада Москвы, ей незачем анализировать материалы, из которых построено типовое жилье в ЗАО и ЮЗАО, или изучать специфику дорожного покрытия на проспекте Вернадского. Она говорит о городе в целом и об отдельных его районах: физическое пространство присваивается и трансформируется социальными отношениями, а конкретные здания – не более чем ставки в этой игре социальных сил и интересов. Но когда мы спускаемся с уровня «города» на уровень конкретных «архитектурных объектов», кажется, что социологистская логика должна дать сбой. Мы еще можем убедить обывателя в том, что город – это отношения, практики и потоки коммуникации, а не составленные в определенном порядке куски бетона, асфальта и – с недавних пор – плитки. Мы даже можем доказать девелоперу, что он «создает не пространство, а сообщество». Но как убедить архитектора в том, что проектируемые им здания – суть социальные, а не материальные феномены?

Все, кто хоть раз сталкивался с практикующими архитекторами на курсе по социологии архитектуры, прочувствовали на собственном опыте какой хрупкой и ненадежной кажется социологическая аксиоматика перед лицом здравого смысла здравого архитектора. Он точно знает, что «здание есть». Просто есть и все. Вы можете изучать его, интерпретировать, доказывать, что материальное строение представляет собой всего лишь сцену, субстрат сообщения, реификацию социальных отношений, фетиш или элемент культурного универсума. Но практикующий архитектор точно знает – само здание как архитектурный объект, наделенный несомненным онтологическим статусом, является необходимым условием возможности любых теоретических высказываний о нем.

Однако именно здесь в борьбе с наивным реализмом практикующего архитектора на помощь социологу приходят культурологи, искусствоведы, семиотики, антропологи, архитектурные критики и историки архитектуры. Задача этого объединенного фронта – захват последнего бастиона «наивного реалистского сопротивления», развеществление здания как материального объекта, окончательное решение вопроса городской материальности.

Начнем с семиотики.

Семиотическая пещера Умберто Эко: от функции к знаку

Что объединяет птичье гнездо и нью-йоркский небоскреб, пещеру древнего человека и двухэтажный особняк с гипсовыми колоннами в Куркино? Наивный наблюдатель мог бы сказать: это – материальные объекты. Архитектор бы подчеркнул: это функциональные объекты – не важно, создал их человек или животное, наполнены ли они символами или нарочито асимволичны. Функция первична по отношению к значению. И тут на сцену выходит специалист по знаковым системам.

Почему именно архитектура бросает вызов семиологии? – спрашивает Умберто Эко. – Потому что архитектурные сооружения, как кажется, ничего не сообщают, во всяком случае, они задуманы для того, чтобы исполнять свое назначение. Никто не сомневается в том, что главное назначение крыши укрывать, как назначение стакана вмещать жидкость для питья. Это утверждение столь очевидно и неоспоримо, что покажется странным желание во что бы то ни стало сыскать коммуникацию там, где вещи вполне однозначно и без особых сложностей характеризуются исполняемой ими функцией. Стало быть, первый и самый главный вопрос, который встает перед семиологией, если она хочет подобрать ключи к самым разнообразным явлениям культуры, это вопрос о том, поддаются ли функции истолкованию также и с точки зрения коммуникации и, кроме того, не позволит ли рассмотрение функций в плане коммуникации лучше понять и определить, что они собой представляют именно как функции, и выявить иные, не менее важные аспекты функционирования, которые ускользают от собственно функционального анализа [Эко 2006: 258].

Казалось бы, функция не нуждается в интерпретации. Иногда стакан – это просто стакан, а пещера – просто пещера. Мы, конечно, можем увидеть в граненом стакане «центральный элемент позднесоветской культуры», а в пещере – «психоаналитический символ материнского лона», но такие наслоения означаемых ничего не прибавляют к функциям объекта. А потому задача семиотика – захват и присвоение «функции». Из прямой оппозиции «значению» она должна стать его разновидностью. Для специалиста по знаковым системам назначение есть значение.

Эко продолжает:

Попытаемся встать на точку зрения человека каменного века, эпохи, с которой, как мы полагаем, началась история архитектуры. Этот «первый», как говорит Вико, «грубый и свирепый» человек, гонимый холодом и дождем, повинуясь смутному инстинкту самосохранения, укрывается по примеру зверей в расщелинах, среди камней и в пещерах. Спасшись от ветра и дождя, при свете дня или мерцании огня (если он этот огонь уже открыл) наш предок принимается разглядывать укрывающую его пещеру. Он оценивает ее размеры, соотнося их с внешним миром за ее пределами, в котором льет дождь и свищет ветер, и начинает отличать внешнее пространство от внутреннего, напоминающего ему пребывание в утробе матери, рождающего у него ощущение защищенности, пространство с его неопределенными тенями и едва брезжащим светом [там же: 258–259].

Дальше, говорит Эко, начинается работа ассоциаций. Теперь вход в пещеру всегда ассоциируется у дикаря с ее внутренним пространством и чувством безопасности.

А затем на смену ассоциативному мышлению приходит мышление абстрактное:

Так складывается «идея пещеры» как памятка на случай дождя (место, где можно укрыться от непогоды), но также идея, позволяющая увидеть в любой другой пещере возможности, открытые в первой. Опыт знакомства со второй пещерой приводит к тому, что представление о конкретной пещере сменяется представлением о пещере вообще. Возникает модель, образуется структура, нечто само по себе не существующее, но позволяющее различить в какой-то совокупности явлений «пещеру». Модель (или понятие) позволяет издали узнать как чужую пещеру, так и пещеру, в которой человек не собирается укрываться. Человек замечает, что пещера может выглядеть по-разному, но речь всегда идет о конкретной реализации абстрактной модели, признанной в качестве таковой, т. e. уже кодифицированной, если и не на социальном уровне, то в голове отдельного человека, вырабатывающего ее и общающегося с самим собой с ее помощью [там же: 259].

Лишь на следующей стадии развития дикарь сможет посредством

графических знаков передать модель пещеры себе подобным. Иконический код порождается архитектурным, и «принцип пещеры» становится предметом коммуникативного обмена. Таким образом, рисунок или приблизительное изображение пещеры выступает как сообщение о ее возможном использовании и остается таковым независимо от того, пользуются пещерой на самом деле или нет [там же: 259–260].

Кажется, в своем мысленном эксперименте Эко наделил дикаря необычайной силой понятийного мышления и способностью создавать абстрактные модели объектов до всякой коммуникации с другими живыми существами. Психологам этот вопрос не кажется столь же простым и самоочевидным – сотни теоретических копий было сломано в дискуссиях, прежде чем удалось ответить на вопрос, насколько описанные Эко события могли иметь место в действительности. Есть сильное подозрение, что иконический код пещеры не порождается напрямую ее архитектурным кодом, что коммуникация – условие, а не следствие абстрактного мышления (что, кстати, не опровергает тезис Эко). Однако не будем портить мысленный эксперимент мелкими придирками из области эволюционной психологии.

Итак, весьма одинокий, но когнитивно одаренный и созерцательно настроенный дикарь осмотрел пещеру изнутри и снаружи, разработал концептуализацию пещеры как укрывающего пространства, сумел изобразить ее адекватным образом в наскальном рисунке и транслировал образ объекта своим сородичам. Все, теперь пещера будет жить в веках как сообщение, независимо от того, пользуется ли ей кто-то по прямому назначению. А затем – следите за руками —

…происходит то, что имеет в виду Р. Барт, когда пишет, что «с того мига, как возникает общество, всякое использование чего-либо становится знаком этого использования». Ложка обусловливает и развивает определенные навыки принятия пищи и означает сам данный способ принятия пищи, а пещера обусловливает и стимулирует способность находить убежище, сообщая о возможности использования ее в качестве убежища. Причем и ложка, и пещера сообщают это о себе вне зависимости от того, пользуются ими или нет [там же: 260].

Проследим еще раз механику семиотического «набега» на архитектуру. Есть пещера. В процессе утилитарного использования она обретает свою функцию – укрытие. Сравнивая пещеры между собой и выделяя их конститутивные признаки, субъект создает абстрактную модель пещеры. На следующем этапе абстрактная модель транслируется в коммуникацию посредством иконического изображения: появляется образ пещеры. С этого момента у пещеры обнаруживается еще одна функция – сообщать о возможности укрытия. Вторая функция (денотация) замещает собой первую – бесхитростную функцию архитекторов, – и именно она теперь называется «первичной».

Эко заключает:

Значащие формы, коды, формирующиеся под влиянием узуса и выдвигающиеся в качестве структурной модели коммуникации, денотативные и коннотативные значения – таков семиологический универсум, в котором интерпретация архитектуры как коммуникации может осуществляться на законных правах и основаниях… В этих пределах и следует вести речь о коммуникативных возможностях архитектуры [там же: 269].

Разумеется, на этом работа специалиста по знаковым системам еще не закончена. Ведь «возможность укрыться», о которой шла речь, – всего лишь денотат пещеры-как-знака. Она пока еще слишком «функциональна». Поэтому необходим следующий шаг на пути от функции к знаку:

Объект пользования с точки зрения коммуникации представляет собой означающее того конвенциально означенного означаемого, каковым является его функция. В более широком смысле здесь говорится, что основное значение какого-то здания – это совокупность действий, предполагаемых проживанием в нем (архитектурный объект означает определенную форму проживания). Однако совершенно ясно, что денотация имеет место, даже если в доме никто не живет и – шире – независимо от того, используется вообще данный объект или нет… Пещера, о которой шла речь в нашем историческом экскурсе, получила значение убежища, но конечно, со временем она начала означать «семья», «коллектив», «безопасность» и т. д. И трудно сказать, является ли эта ее символическая «функция» менее «функциональной», чем первая. Другими словами, если пещера означает – воспользуемся удачным выражением Кенига – некую utilitas, то следует еще задаться вопросом о том, не более ли полезна для жизни в обществе коннотация близости и семейственности, входящая в символику пещеры. Коннотации «безопасность» и «убежище» коренятся в основной денотации utilitas, при этом они представляются не менее важными» [там же: 273–274].

Итак, в результате обманчиво простой комбинации интеллектуальных ходов мы получили главное различение – первичных (денотативных) и вторичных (коннотативных) функций архитектурного объекта. Что оно нам дает? Как минимум возможность проследить их эволюцию в истории архитектуры. Эко набрасывает несколько таких сценариев.

1. «Сценарий Парфенона». Первичные функции Парфенона как культового сооружения утрачены, но его вторичные функции сохраняются – мы по-прежнему способны прочитать его символическую коннотацию.

2. «Сценарий кресла». Вторичные функции антикварного кресла утрачены, но первичные сохраняются: креслом пользуются по прямому назначению, забыв о его исходной символической коннотации.

3. «Сценарий пирамид». Первичные функции пирамид (усыпальницы фараонов) утрачиваются вместе с вторичными функциями (астрологические представления древних египтян), зато обрастают новыми символическими значениями (туристический аттракцион или литературный символ вечности).

4. «Сценарий банки Уорхолла». Первичные функции преобразуются во вторичные: банка с супом «Кэмпбелл» в галерее начинает иронично означать банку с супом «Кэмпбелл» на кухонной полке, денотат («поесть на скорую руку») становится коннотатом («мир унифицированного массового потребления»).

5. «Сценарий абажура». Первичные функции заменяются новыми, новые вторичные функции возникают благодаря этой замене: абажур в городском доме, сделанный хозяином из деревенской супницы.

6. «Сценарий Бразилиа». Первичные функции изначально не определены, вторичные функции образуются ad hoc и могут меняться:

Таков случай с площадью Трех властей в Бразилиа. Выпуклые и вогнутые формы амфитеатров обеих Палат не указывают впрямую ни на какую определенную функцию – амфитеатры больше похожи на скульптуры – и не вызывают ассоциаций конкретно ни с чем. Горожане сразу решили, что вогнутая форма Палаты депутатов символизирует огромную миску, из которой народные избранники хлебают народные денежки [там же: 282].

Даже этот поверхностный набросок позволяет нам засвидетельствовать правоту Фредерика Джемисона: у франко-итальянской школы семиотики много общего с гофмановской теорией фреймов [Jameson 2000]. Но именно сравнение с фрейм-анализом позволяет задаться вопросом: насколько «семиотична» деятельность в первичном фрейме? Можем ли мы провести параллель между первичными функциями объектов у Эко и использованием объектов в первичной системе фреймов у Гофмана? Нет. Потому что использование пещеры в первичном фрейме – это инструментальное, повседневное, нерефлексивное, привычное действие дикаря. Нам не нужна семиотическая концептуализация пещеры, чтобы укрыться в ней от дождя. Семиотик в этот момент замечает: конечно, это и называется первичной функцией объекта. Но нет! Потому что выше мы молчаливо согласились с Эко, что первичная (денотативная) функция – уже предполагает семиотическую работу означивания. Больше нет чистых инструментальных действий – с того момента, как дикарь изобразил пещеру и был понят сородичами, ни одна пещера не свободна от денотации «здесь можно укрыться от дождя». То, что раньше казалось независимой от всякой сигнификации функцией объекта («вот это стул – на нем сидят, вот это стол – за ним едят»), превратилось в семиотическую денотацию. Сместив внимание на различение денотативных и коннотативных функций, Эко отвлек нас от исходного различения: функция / знак, назначение / значение. Теперь нам остается лишь с замиранием сердца следить за тем, как в мире архитектуры не остается ничего «функционального», что одновременно не было бы «знаковым».

Э. Панофский vs. У. Эко: загадка готического собора

Исследование Эрвина Панофского «Готическая архитектура и схоластика» предлагает несколько иную логику анализа. Это логика прослеживания аналогий. Что, собственно, отличает схоластику как образ мысли?

Выявление, прояснение или пояснение – вот то, что я назвал бы первым определяющим принципом Ранней и Высокой Схоластики. Но для того, чтобы привести этот принцип в действие на высочайшем из возможных уровней, – на уровне прояснения веры через разум, – его следовало применять и к самому разуму: если вера должна была быть «проявлена» (манифестирована) через систему мысли, полную и самодостаточную внутри своих собственных пределов, и все же отделяющую себя от области Откровения, то возникала необходимость «проявить» (манифестировать) полноту, самодостаточность и ограниченность системы мысли. А это можно было сделать лишь с помощью особым образом организованного письменного изложения, которое должно было прояснить читателю сам процесс разворачивания мысли, точно так же, как размышление должно было прояснить разуму читателя самую суть веры [Панофский 1992: 65].

Как прояснить и показать читателю – через форму, структуру и композицию текста – архитектуру самого мышления? Панофский выделяет несколько требований:

– требование достаточного перечисления;

– требование достаточной членораздельности;

– требование достаточной взаимосвязи.

Как воплощенная система мышления схоластика предельно аналитична, дедуктивна, формальна и схематична.

Мы принимаем как нечто само собою разумеющееся, что ученые труды, такие, как докторские диссертации, работы, представляющие философские системы и т. п., организованы по определенной схеме с разделами, подразделами, которые сводимы в оглавление или резюме; при этом все части работы, обозначенные цифрами или буквами, находятся на одном логическом уровне… Однако такая схема систематического подразделения была совершенно не известна до прихода схоластики [там же: 52].

Собственно, именно императив manifestatio делает формализм и схематизм отличительными признаками схоластического мышления. По мысли Панофского, этот императив достигает своих величайших триумфов прежде всего в архитектуре. Подобно тому, как в высокой схоластике царил принцип manifestatio, так и в архитектуре высокой готики доминировало то, что можно было бы назвать принципом прозрачности.

Таким образом, структура готического собора гомологична структуре схоластического трактата. Разделение храма на неф, трансепт и восточную часть (включающую хор, алтарь, заалтарное пространство и галерею) точно соответствует высшему «логическому уровню» оглавления. Далее следует разделение внутри этих частей:

…между высоким центральным нефом и боковыми нефами, с одной стороны, и между апсидой, апсидной галереей и венцом капелл, с другой, мы можем увидеть следующие аналогичные соотношения: первое – между каждым центральным пролетом, всем целым центрального нефа и всем нефом, трансептом и предхором, соответственно; второе – между каждым пролетом бокового нефа, целым каждого бокового нефа и всем центральным нефом, трансептом и предхором соответственно; третье – между каждым сектором апсиды, целой апсидой и всем хором; четвертое – между каждой секцией обходной галереи, целой галереей и всем хором; и пятое – между каждой капеллой, всем венцом капелл и всем хором [там же].

Нервюрный свод играет особую роль в том, что теперь

целое составлено из наименьших единиц (сразу приходят на ум articuli схоластических трактатов), которые гомологичны в том, что они треугольны в плане, и каждый из этих треугольников соприкасается сторонами со своими соседями [там же: 59].

В итоге готический собор начинает подчиняться тем же требованиям, что и схоластический трактат; например, требованию «взаимной выводимости», в соответствии с которым мы должны иметь возможность

представить себе не только интерьер, исходя из экстерьера, или вывести форму боковых нефов из формы центрального нефа, но также и, скажем, организацию целого здания из поперечного разреза одной колонны [там же: 61].

Более поздний ренессансный архитектурный канон потребует от здания гармонии и пропорции. Но дедуктивный разум схоластического человека требовал, прежде всего, максимальной внятности и объективности «изложения», последовательной экспликации оснований, манифестации частей в их взаимосвязи.

Откуда берется такая удивительная гомология между текстами и зданиями? Для Панофского и то и другое суть проекции некоторых привычек мышления:

Такие «умственные привычки» действуют во всех цивилизациях… Благодаря распространению тех или иных идей все мы, не имея глубоких познаний в биохимии или, скажем, психоанализе, тем не менее, рассуждаем с величайшей легкостью о витаминной недостаточности, аллергии и различных комплексах [там же: 48].

Именно коллективные формы мышления – а вовсе не архитектура сама по себе и не схоластика сама по себе – обладают для Панофского подлинным онтологическим статусом. Отсюда загадочная фраза, которой он завершает свое исследование: «Здесь схоластическая диалектика подвела архитектурное мышление к точке, где оно уже почти перестало быть архитектурным» [там же: 78].

Заметим, теоретическая стратегия Панофского одновременно и более, и менее радикальна, чем стратегия Эко. Менее – потому что Панофский не растворяет здания в текстах, не пытается концептуализировать их как системы знаков. Более – потому что его концептуализация вообще выносит за скобки любую функциональность собора. В конце концов, у нервюрного свода есть и другие задачи помимо пробуждения ассоциаций с параграфами схоластического трактата, например уменьшать давление свода на стены.

Умберто Эко пишет:

Историки архитектуры долгое время спорили о коде, лежащем в основе готики, и, в частности, о структурном значении стрельчатого свода и остроконечной арки. Были выдвинуты три главных гипотезы: 1) стрельчатый свод выполняет функцию несущей конструкции, и на этом архитектурном принципе, благодаря создаваемому им чуду равновесия, держится стройное и высокое здание собора; 2) у стрельчатого свода нет функции несущей конструкции, хотя такое впечатление и складывается, функцию несущей конструкции, скорее, выполняют стены; 3) стрельчатый свод исполнял функцию несущей конструкции в процессе строительства, служа чем-то вроде временного перекрытия, в дальнейшем эту функцию брали на себя стены и другие элементы конструкции, а стрельчатый неф теоретически мог быть упразднен [Эко 2006: 276–277].

Зная разобранное выше различение первичных и вторичных функций, следующий ход Эко легко предсказать. Все эти споры – суть поиски референта. Но в действительности не важно, выполнял ли на самом деле стрельчатый свод такую функцию, важно, что он ее означал. Какая разница, позволяло ли это архитектурное решение уменьшить боковой распор и сделать свод несущей конструкцией? Даже если нет, «все равно очевиден коммуникативный смысл стрельчатого нефа, тем более значимый, что неф, возможно, и задуман как свидетельствующий эту функцию, но не реализующий ее» [там же: 277]. В конечном итоге важен не референт и даже не денотат (совокупность действий с этим архитектурным объектом), а коннотат – архитектурно выраженная идея «причастности», как она понималась в средневековом платонизме.

Невозможно не восхититься экспансивностью семиотической концептуализации. Той легкостью, с которой она уничтожает идею функциональности как чего-то принципиально внеположного миру знаков. Сначала мы заменили функциональность «первичной (денотативной) функцией» – способностью объекта сообщать нечто о возможности своего использования. А затем над денотацией была надстроена коннотация – «вторичная функция», куда более ценная и интересная для исследователя-семиотика.

Подлинным идеологом этого крестового похода против функциональности был вовсе не Умберто Эко, а Ролан Барт. В небольшой статье «Семиология городского» он пишет:

Концепция изономии, характерная для Афин VI века, – это подлинно структуральная концепция. В то время идея города была исключительно семиотической (signifying), поскольку утилитаристская концепция городского распределения, основанная на идее функций и целей – бесспорно, доминирующая сегодня, – появится позже… Сейчас в исследованиях городского планирования снова возникает запрос на анализ значений. К примеру, некоторые планировщики и исследователи городского планирования обращают внимание на конфликт между функциональностью отдельной части города (допустим, отдельного квартала) и тем, что я называю ее семантическим содержанием (ее семантической силой). Поэтому, говорят они, демонстрируя недюжинную искушенность (но, может быть, нам как раз и следует начать с искушенности), Рим втянут в постоянный конфликт между функциональными потребностями современной жизни и семантической нагрузкой, взваленной на него самой историей. Этот конфликт между сигнификацией и функцией приводит планировщиков в отчаяние [Barthes 1986].

По мысли Барта, два препятствия стоят на пути семиотической интервенции в исследования города – идея функции и идея чистой (калькулирующей) рациональности. Как только с ними будет покончено, мы сможем говорить о городе как о языке, как о знаковой системе, все что останется – вывести метафору «язык города» за рамки чисто метафорического употребления. (Именно так, полагает Барт, Фрейд поступил с метафорой «язык сновидения».) Основателем же подлинно семиологического понимания городской архитектуры Барт называет… Виктора Гюго.

В «Соборе Парижской Богоматери» Гюго посвятил отдельную главу одной единственной фразе архидьякона: «Вот это убьет то» – книга убьет собор. В этой фразе, пишет Гюго,

выражалось предчувствие того, что человеческое мышление, изменив форму, изменит со временем и средства ее выражения; что господствующая идея каждого поколения будет начертана уже иным способом, на ином материале; что столь прочная и долговечная каменная книга уступит место еще более прочной и долговечной книге – бумажной. В этом заключался второй смысл неопределенного выражения архидьякона. Это означало, что одно искусство будет вытеснено другим; иными словами, – книгопечатание убьет зодчество [Гюго 2013: 107].

Гюго предлагает удивительно точный – одновременно семиотический и социологический – способ прочтения отношений между зданием и (печатным) текстом. В его нарративе смена правящих классов совпадает со сменой знаковых систем. И архитектура, как знаковая система прошлого, обречена. Ей на смену приходит литература: «…если зодчество случайно воспрянет, то оно уже не будет властелином. Оно подчинится правилам литературы, для которой некогда само их устанавливало» [там же]. Барт, впрочем, смягчает вывод Гюго: «Эту главу он посвятил соперничеству двух способов письма – письму в камне и письму на бумаге». Отсюда – довольно сомнительная параллель между Гюго и Деррида, проведенная Бартом.

Мы легко обнаружим метафору «язык архитектуры» и в поверхностных научно-популярных изданиях, и в серьезной архитектурной теории [Дженкс 1985]. К первым относится книга К. Д. Крейго «Как читать архитектуру»:

Грамматику архитектурного языка составляют три ключевых аспекта: типы и предназначение зданий; стили различных периодов; материалы, из которых возводились здания [Крейго 2018: 6].

Внимание к материалам не должно вводить читателя в заблуждение. Материал здания здесь – лишь элемент «архитектурной грамматики».

Куда более развернутую теоретическую схему предлагает Роберт Вентури в своем исследовании Лас-Вегаса:

Является ли знак зданием или, наоборот, здание является знаком? Эти отношения и сочетания – знаков и зданий, архитектуры и символики, формы и смысла, водителя и придорожной полосы – весьма существенны для сегодняшней архитектуры и подробно обсуждались целым рядом авторов. Однако до сих пор они не были изучены детально и систематически [Вентури 2015: 95].

Свой теоретический выбор Вентури делает без колебаний:

Знак важнее архитектуры… Знак перед магазином – это поп-аттракцион, а само здание позади него – скромная необходимость. Архитектура – это то, что дешевле. Иногда само здание становится знаком: магазин, торгующий утиным мясом, построен в форме утки и называется «Лонг-айлендский утенок»; это и скульптурный символ, и архитектурный контейнер [там же: 35].

Собственно, отсюда предложенное Вентури разделение зданий на «уток» и «декорированные сараи», а также знаменитая классификация архитектурных знаков на геральдические, физиогномические и локационные.

И все же пропасть разделяет архитектурный знак как объект концептуализации и концептуальную метафору «архитектура как знаковая система». Практикующему архитектору – при всем радикализме его манифестов – сложно редуцировать здание к знаку. Напротив, исследователь-семиотик не ограничен в своем теоретическом воображении требованиями ремесла.

Диктатура культуры

В центре находятся мужской дом, жилище для холостяков, место сборищ женатых мужчин, куда вход женщинам строго запрещен. Вокруг идет широкая кольцевая полоса необработанной земли; в середине – площадка для танцев, прилегающая к мужскому дому. Сквозь покрывающий остальную часть поселка кустарник проложены дорожки, ведущие к семейным хижинам, образующим круг вдоль лесной границы. В этих хижинах живут супружеские пары и их дети. Противопоставление центра и периферии совпадает, следовательно, с оппозицией между мужчинами (владельцами коллективного дома) и женщинами, владеющими семейными хижинами, расположенными по окружности территории селения.

К. Леви-Стросс

По-настоящему сражаться можно лишь с тем, что вызывает восхищение. Неслучайно самая мощная антисемиотическая линия мышления наших дней – поворот к материальному и акторно-сетевая теория Б. Латура – возникнет в недрах Парижской школы семиотики А. Греймаса (причем возникнет как оппозиция старым структуралистским подходам, но при этом – как дериват их семиотической экспансии [Напреенко 2013]). Вернемся к исходному вопросу: что объединяет птичье гнездо и нью-йоркский небоскреб, пещеру древнего человека и двухэтажный особняк в Куркино? Мы вслед за вымышленным архитектором ответили «функциональность» и попали в ловушку, расставленную Бартом и Эко. Функциональность зданий пала первой под натиском семиотической интервенции в исследования архитектуры. Куда более очевидный (но, может быть, нам как раз и следует начать с очевидности) ответ состоит в том, что все эти объекты материальны и обладают афордансами (см. предыдущую главу).

Афорданс здания и его элементов – это то, что мы утрачиваем, когда начинаем мыслить в категориях знаковых систем, денотаций и коннотаций, первичных и вторичных функций. Низкий вход в вифлеемскую базилику Рождества функционален – он позволяет легче оборонять здание в случае осады. У него есть первичная денотативная функция utilitas («входя, следует пригнуться») и вторичная коннотативная функция, зафиксированная в названии: «Врата смирения». Но все эти различения не отменяют простого факта: низкий проход заставляет действовать определенным образом любого входящего, ростом выше 1 м 40 см. Этому архитектурному элементу делегирована определенная «работа» (подобно тому как делегирована она ремню безопасности или шлагбауму). Семиотическая концептуализация – в духе «не важно, обладает ли стрельчатый свод некоторой функцией, важно, что он ее означает» – предполагает отказ от рассуждения о материальных элементах городской среды в категориях афордансов. Точнее, афорданс объекта начинает мыслиться как проекция его конвенционального значения [Харре 2006].

Аллегорически неприятие подобного теоретического хода очень точно выразил Этгар Керет в фантастическом рассказе об обитателях Луны – стихийных семиологах-структуралистах – которые умели

придавать своим мыслям какую угодно материальную форму: форму кастрюли, или форму стола, или даже форму брюк «клеш». Так что им удавалось дарить своим подругам по-настоящему оригинальные подарки, вроде мысли о любви в форме кофейной чашки или мысли о верности в форме вазы. Но со временем лунные люди пришли к некоторому негласному соглашению касательно того, как должна выглядеть каждая мысль. Мысль о материнской любви всегда имела форму занавески, мысли же об отцовской любви придавали форму пепельницы [Керет 2004: 97].

Романтический герой керетовского рассказа – «молодой странноватый парень», одержимый тягой к оригинальности. В беспрестанном поиске неконвенциальных значений и материальных объектов по ту сторону их коннотаций, он решает построить космический корабль:

Для этого он создал двигатель в форме мысли о любознательности и систему зажигания, сделанную из здравого смысла… Вот только его соседи, наблюдавшие за ним во время работы, видели, что он все время ошибается, потому что только человек, совсем ни в чем не разбирающийся, мог создать мысль о любопытстве в форме двигателя, в то время как совершенно ясно, что такая мысль должна иметь форму микроскопа, не говоря уже о мысли о здравом смысле, которая, чтобы не выглядеть безвкусно, должна иметь форму полки… В одну прекрасную ночь, пока юноша спал, несколько его лунных соседей собрались и из жалости к нему разобрали почти готовый космический корабль на составляющие мысли и упорядочили их заново. Когда молодой человек проснулся утром, он обнаружил полки, вазы, термосы и микроскопы на том месте, где стоял корабль. Всю эту кучу венчала мысль о сострадании по поводу его умершей собаки – ей была придана форма вышитой скатерти [там же: 99].

Мы уделили такое внимание семиотической стратегии развеществления городов и зданий, потому что социологическая логика редукции материального является в немалой степени ее порождением. Это вовсе не означает, что в социологической классике не было своих собственных проверенных способов забвения материальности. Не обязательно быть семиологом-структуралистом и верить в автономию универсума культурных значений, чтобы успешно бороться с универсумом материальных объектов. Однако развеществление мира – подлинно коалиционное предприятие и социологам вряд ли удалось бы справиться с ним в одиночку. Нашими ближайшими соратниками по антиматериальному фронту оказались социальные антропологи.

Морфология монгольской юрты

«Вещественные объекты, – пишет С. Ю. Неклюдов, – природные или рукотворные (гора, дерево, столб, коновязь, нить, волосы, зерна и т. д.) – становятся „материальными выражениями“ своих символических свойств» [Неклюдов 2002: 22]. Важный момент: речь идет не об объектах самих по себе (как в приведенном выше рассказе Керета), а об объектах-в-текстах. Более того, об объектах в текстах «народной культуры». Интересно, что специалисты по семиотике фольклора предельно внимательны к афордансам, поскольку именно в них видят основание последующей символизации. («Например, вода обладает целым рядом эмпирически засвидетельствованных свойств, с которыми явно связаны ее символические признаки. Она аморфная, бесструктурная, вездесущая и всепроникающая» [там же: 23].) И глупо упрекать исследователя-фольклориста в том, что, анализируя символические коннотации золота в русских и монгольских сказках, он не уделяет должного внимания массе или ковкости желтого металла. В мифологическом нарративе релевантность того или иного афорданса задается логикой повествования.

Но антрополог вынужден сделать следующий ход – устранить границу между текстом и миром. В конце концов, конвенциональные культурные значения эксплицируются в материальных объектах ничуть не меньше, чем в текстах. С. Ю. Неклюдов анализирует парковку в Сухэ-Баторском аймаке Монголии. Поскольку «символически автомобиль равен коню», монгольская парковка – это (по своей форме) трансформированная коновязь [Неклюдов 2016]. Так начинается увлекательное антропологическое исследование переноса структурных элементов на изофункциональные объекты.

К примеру, один из наиболее символически насыщенных элементов традиционной монгольской юрты – отверстие в центре крыши (тооно), через которое в помещение проникает свет.

Юрта «работает» как естественные солнечные часы – обитатели определяют время по падению солнечного луча. Таким образом, замечает С. Ю. Неклюдов, «тооно является в некотором смысле „источником времени“ (или метонимически связано с временем)» [там же]. Поэтому, когда у кочевников появляются современные часы, им находится далеко не самое удобное, зато самое «символически правильное» место – прямо под тооно.

Там же традиционно повязывается и ритуальный платок – хадаг. И когда обитатели юрт переселяются в городские квартиры, платку тоже находится «символически правильное» место – на люстре (источник света, субститут тооно) в самой большой комнате.

Традиционные культуры (сколько бы обоснованной и необоснованной критики не было адресовано этому понятию в антропологической теории) прямолинейно и недвусмысленно «семиотичны». Архитектурные объекты и повседневные действия в них пронизаны символическими различениями. Вспомним концептуальную архитектуру Бурдьёполиса: символический капитал – лишь один из многих видов капитала; город – арена борьбы коллективных и индивидуальных агентов; физическое пространство – отпечаток их стратегий и тактик. Казалось бы, ничего не мешает «приземлить» эту концептуальную схему для анализа отдельного здания или даже помещения (что Бурдьё и проделывает с помещением лекционной аудитории). Но, как мы уже писали в первой главе, в более ранней социально-антропологической работе Бурдьё, посвященной исследованию кабильского дома, мы не найдем и следов такой концептуализации.

Сам автор объясняет этот парадокс тем, что прозрение пришло к нему слишком поздно. Уже проделав антропологический анализ символической инверсии кабильского дома, он лишь затем понял, что упустил из виду собственно социальный интерес его обитателей:

…я смог увидеть то, что все общества и все теории родства стремились отбросить, поступая так, как если бы реальные отношения между родственниками выводились из родственных связей, представляемых генеалогическими моделями: при равном генеалогическом расстоянии можно быть более «родным» или менее «родным», в зависимости от большего или меньшего интереса к родственникам и от того, насколько те могут считаться «интересными людьми». Я обнаружил, что отношения между родственниками – это тоже отношения интереса, что социально поощряемые братские отношения могут, в случае Кабилии, скрывать структурные конфликты интересов или, как в Беарне, маскировать и оправдывать экономическую эксплуатацию… Что семья как целое есть место конкуренции за экономический и символический капитал (землю, имя и проч.), исключительным владельцем которого она является [Бурдьё 2001: 36].

Однако факт остается фактом: у нас есть сильное прецедентное исследование кабильского дома как проекции символических оппозиций, но нет такого же по силе исследования кабильской хижины как пространства конкуренции интересантов.

Биография заирской хижины

Вспомним еще раз завещание Ролана Барта: семиология в своем наступлении на город должна справиться с двумя препятствиями – идеей функции и идеей калькулирующей (экономической) рациональности. Особняк в Куркино и небоскреб в Нью-Йорке отличаются от птичьего гнезда и обиталища пещерного человека тем, что их можно продать. Здание в современном городе – это товар и как товар оно обладает меновой и потребительской стоимостью. Можно сколько угодно анализировать символические коннотации архитектурных объектов и их элементов, но нельзя при этом делать вид, что не существует рынка недвижимости, механики ценообразования, законов спроса и предложения, регуляторов и «правил игры», частных и общественных благ. На пути семиотической экспансии встает экономический аргумент: не надо объяснять культурными кодами то, что можно объяснить логикой рынка. Афины VI века – пожалуйста, а вот современные Афины – уже нет.

Впрочем, с экономическим аргументом социальная антропология справляется проверенным способом. Культурные коды и конвенциональные значения стоят не только за отдельными архитектурными объектами, они так же стоят и за экономическими отношениями, в которые эти объекты включены. Невидимая рука рынка – лишь продолжение невидимого плеча культуры.

Игорь Копытофф в статье с характерным названием «Культурная биография вещей: товаризация как процесс» пишет:

С точки зрения культуры, производство товаров является культурным и когнитивным процессом: товары следует не только произвести физически как вещи, но и маркировать в координатах культуры как вещи определенного рода. Из всего диапазона предметов, наличествующих в обществе, лишь некоторые получают право называться товарами. Более того, один и тот же предмет может считаться товаром в один период времени и не считаться им в другой. И, наконец, один и тот же предмет может одновременно являться в глазах одного человека товаром, а в глазах другого – нет. Подобные изменения и разногласия при оценке того, является ли вещь товаром, свидетельствуют о существовании моральной экономики, которая скрывается за объективной экономикой, выражающейся в зримых сделках купли-продажи [Копытофф 2006: 134].

Товар здесь понимается как своего рода «маркер», которым помечается материальный предмет сообразно закрепленным в культуре системам категорий. Копытофф проблематизирует фундаментальное различение западной культуры – различение «мира людей» и «вселенной объектов». Его анализ охватывает феномены рабства, коллекционирования, суррогатного материнства, моды на антиквариат, абортов – при этом, чего бы ни касалось его исследование, Копытофф последователен в своем стремлении раскрыть стоящую за «объективной» экономикой «моральную» экономику культурных значений. Собственно, культурные значения, по Копытоффу, и определяют модус бытования вещи в том или ином сообществе.

Идея сама по себе не новая [Бурдьё 2019]. Заслуживающей внимания ее делает методологическая база исследования – применение биографического метода для изучения «жизненного пути» и «карьерной траектории» материальных объектов. Под биографией вещи здесь понимается ее перемещение в пространстве социальных значений. Копытофф пишет:

Например, в заирском племени суку, где я работал, продолжительность жизни хижины составляет около десяти лет. Типичная биография хижины начинается с того, что она служит домом для пары или, в случае полигамной семьи, для жены с детьми. Со временем хижина последовательно становится гостевым домом или жилищем для вдовы, местом встреч подростков, кухней и, наконец, курятником или хлевом для коз – пока не разваливается, подточенная термитами. Физическое состояние хижины на каждом этапе соответствует конкретному применению; хижина, используемая не так, как диктует ее состояние, вводит людей суку в смущение и говорит о многом. Так, если гостя селят в хижине, которой положено быть кухней, это кое-что говорит о статусе гостя, а если на участке нет хижины для гостей, это кое-что говорит о характере хозяина участка – он ленив, негостеприимен или беден [Копытофф 2006: 137–138].

Насколько проблематично для Копытоффа упоминаемое здесь «физическое состояние» хижины? В гораздо меньшей степени, нежели динамика ее «культурного статуса». Физическое старение хижины идет параллельно с ее культурным старением (как иначе назвать процесс приобретения социальной биографии, завершающийся физическим распадом?), а заодно детерминирует его – термиты могут оборвать жизненный путь хижины и в бытность ее «домом для гостей». Но физическое старение описывается в данной схеме как однонаправленный, линейный, «простой» процесс в противоположность процессу культурного оформления биографий, допускающему возвратное движение в пространстве социальных значений («уникальный объект – товар – уникальный объект», «храм – бассейн – храм» и т. д.). Для того чтобы социальная и культурная мобильность вещи предстала как самостоятельный предмет анализа, требующий особой логики исследования, ее физическая биография должна быть описана максимально просто и непроблематично. В противном случае в объяснительную схему наряду с «когнитивным маркированием» и «категориями культуры» придется включить «термитов» и «качество строительного материала».

Несколько лет назад, работая в одном из проектов с группой экономистов из Гарвардского университета, я услышал от Алана Кантроу – руководителя исследовательской команды – удивительно бодрийяровское рассуждение: «Мы занялись анализом причин американского ипотечного кризиса и поняли простую вещь, которую нам стоило понять гораздо раньше. Американская экономика – это экономика фетишизма. И главный фетиш в ней – маленький домик с лужайкой в благоустроенном пригороде. Благодаря мифологии Великой американской мечты спрос на такие домики всегда превышает предложение: его символическая ценность не связана с экономической стоимостью. Ведь если у тебя есть такой дом, ты не деклассированный элемент, а средний класс, ты общаешься с правильными людьми и работаешь на правильной работе. Влезая в ипотеку на четверть века, люди инвестировали не в свое будущее, они инвестировали в самоуважение и уважение соседей. Ипотека – это не экономический институт, это культурный институт с экономическими последствиями».

Экономическая концептуализация ответила на вторжение «культурцентризма» изящным, дружелюбно удушающим захватом – захватом «чужой» региональной онтологии [Bhaskar 1978]. Ну разумеется, «Культура имеет значение»! Есть культурные институты, которые оказывают прямое воздействие на экономические отношения – особенно на рынке недвижимости (раз уж именно недвижимость сегодня является одним из основных символов классового статуса). Но это как раз означает, что культура – существенная часть экономики. Невозможно разобраться в фетишизированном московском рынке жилья без анализа символических оппозиций – эти оппозиции имеют свою цену. Экономист может спросить: во что обходятся экономике города наши культурные конвенции?

Социальные антропологи атаковали «объективную экономику», вскрыв стоящую за ней работу культурных значений, обнаружив невидимую руку культуры там, где экономисты видели лишь невидимую руку рынка. «Это одна и та же рука», – улыбнулись в ответ экономисты. Культурные значения и социальные «правила игры» тоже имеют свою цену и могут быть описаны в терминах вроде «транзакционных издержек». Сегодня уже вряд ли кто-то из интервентов может с уверенностью сказать: «институты – это жесткое социальное русло текучего экономического процесса», «конвенции – это внеэкономические условия экономических отношений». Потому что теперь и институты, и конвенции – часть экономического словаря описаний. Экономический империализм нашел достойный ответ интервенциям из смежных наук. Стоит только за «экономическими фактами» проявиться фактам культуры, психики или мозга (пример последней такой интервенции – нейроэкономика [Bossaerts, Murawski 2015]), эти новые реалии добавляются в онтологический пантеон экономической науки и переописываются на ее языке.

Но вернемся от эпистемических сражений к городской архитектуре. Что дает «культурцентристская» оптика исследователям-социологам?

Вернер Гепхарт: здание суда как культурная форма

Как писал Георг Зиммель в письме соратнику Эмиля Дюркгейма Селестену Бугле по поводу студентов-социологов, «конечно, очень сложно воспитать у студентов социологический взгляд, который все подмечает и который различает в отдельных социальных явлениях социальную форму и материальное содержание. Но сформировав этот взгляд, можно будет без особого труда находить социологические факты» [Гепхарт 2007: 21].

С этой цитаты начинает свое исследование «мест правосудия» культурсоциолог Вернер Гепхарт. Здания судов, замечает Гепхарт, сочетают в себе элементы сакральных и профанных построек. Отсюда парадокс:

право, согласно Веберу, в высшей степени формально-рациональное, администрируется в постройках, перегруженных символами и кичащихся властью, эклектичных и монументально-помпезных по стилю [там же: 32].

Отсюда авторская постановка задачи: проследить эволюцию права как культурной формы через эволюцию архитектурных форм мест правосудия.

Так, к примеру,

здание старого суда на Аппельхофплатц в Кельне демонстрирует влияние французского судебного права с его подчеркнутой устностью и публичностью, в то время как после принятия Закона о государственной юстиции от 1 октября 1879 года множество процессуальных изменений и дополнительных задач в области добровольной юрисдикции потребовали решительных строительных мероприятий.

Изменение законодательства приводит к изменению «самосознания юстиции», что незамедлительно находит архитектурное воплощение. По свидетельству современника, новое здание должно внушать трепет и уважение:

Везде, даже в помещениях, где ведется делопроизводство, массивные своды, которые сделаны так, что длинные проходы из‐за ритмического деления крыши производят впечатление залов [там же: 24].

Гепхарт цитирует Юлиуса Познера: «Это архитектура с желанием козырнуть, архитектура, которая больше всего подходит сущности кайзера и соответствует настроению „Германия впереди всей планеты…“» Ее отличительные черты: «большие измерения, монументальные позы, большие помещения, дорогие материалы» [Posner 1979; цит. по Гепхарт 2007: 26].

Радикальная трансформация «правосознания», связанная с утверждением нацистского режима, отражается в архитектуре уголовного суда Моабит. Ее центральный элемент – запутанный лабиринт широких лестничных пролетов. Теперь важен не монументальный декор, а та перспектива, которая открывается наблюдателю внутри здания:

Когда праздновалось возложение «символов государственной власти» на мантии судей, лестница стала местом расположения «судейского фронта», который был снят фотографом как в высшей степени симметричное произведение на фоне неподвижной перспективы, состоящей из судей и обязательного флага со свастикой [там же: 28].

Судебная постройка трансформируется в пространство отправления ритуала. Даже в тех случаях, когда сами архитектурные решения относятся к предшествующей кайзеровской эпохе, новая нацистская правовая культура преобразует здание как смысловую форму.

Должно ли пространство, организованное как лабиринт с бесчисленными углами и поворотами, которые функционально никак не оправданны, создавать таинственный образ права с его извилистыми путями и «уловками»? – спрашивает Гепхарт. – Напрашивается параллель с лестницами в световых дворах универмагов. Эти лестницы используются не просто для того, чтобы по ним перемещали товары, они символизируют циркуляцию товаров. Итак, считать это лишь стилистическим элементом, который применяется в различных функциональных помещениях исключительно в декоративных целях, или же сияющая аура квазисакральных строений символически сгущается на лестничных конструкциях как в универмагах, так и зданиях судов? [там же: 27].

Понятно, что автору ближе именно второе решение. (Для его обоснования Гепхарт обращается к Умберто Эко и его различению первичных и вторичных функций здания.)

Наконец, открытое в 1981 году на Люксембургской улице города Кельна судебное здание воплощает новую правовую интуицию. Согласно исходной архитектурной задаче оно должно было «…выглядеть как суд, демонстрировать достоинство и не действовать устрашающе» [там же: 31]. Однако в итоге была построена 23-этажная офисная высотка, практически лишенная символических элементов и какой бы то ни было связи с традиционной судебной архитектурой. Правовая машина разрастается, усложняется и бюрократизируется. Теперь центральный элемент судебной постройки – не зал заседаний, а бесконечный коридор однотипных кабинетов судебных клерков. Гепхарт замечает:

Даже если эта новая архитектура юстиции с 34 940 кв. м полезной площади, 48 судебными залами и 398 бюро, в свою очередь, задумывалась создателями как монумент права, то было бы хорошо рассмотреть ее и как символ юридификации (Verrechtlichung), процессуального потопа и наплыва дел, соответствовать чему, как считается, можно исключительно средствами высотной архитектуры [там же: 31].

В приведенных выше исследованиях мы видим, как две теоретические стратегии – семиотическая и социально-антропологическя – работают в тандеме над тем, что мы назвали развеществлением здания. Однако у двух этих стратегий есть одно существенное отличие. Для Умберто Эко знаковые системы трансцендентны их конкретным архитектурным воплощениям. Значения проецируются в мир объектов, обретая зримые архитектурные очертания. Так же и у Вернера Гепхарта культурные формы (в частности, право) не существуют в мире объектов, но организуют его сообразно собственной логике. Место означаемого – над означающим. Однако когда мы вслед за Игорем Копытоффом говорим о культурных категориях, маркирующих здания как товары, мы принимаем иную метафорику. Культурные категории – не трансцендентны, а трансцендентальны. Их позиция – между субъектом и объектом.

Это старая дюркгеймианская идея. На место кантовских трансцендентальных категорий приходят категории культуры – формы классификации и коллективные представления, через которые мы видим этот мир и благодаря которым он обретает очертания. Форма здания, таким образом, является не просто проекцией символического универсума в мир пассивной материи. Она отражает ту сформированную социальной организацией оптику, посредством которой мы различаем и оформляем окружающие нас объекты. Умберто Эко может верить в то, что «идея пещеры» появилась у дикаря в результате внимательного осмотра нескольких пещер изнутри и снаружи, но все, читавшие Дюркгейма и Мосса, точно знают: идея пещеры – элемент племенной космогонии, которую нельзя мыслить в отрыве от социальной морфологии племени [Мосс 2014]. (В этом отношении исследование Владимира Паперного «Культура Два», кажется, недооценено антропологами [Паперный 1996].)

Диктатура культуры – двойная диктатура. Это диктатура символов, нависающих над объектами (их «вторичных функций»), и одновременно диктатура культурных кодов, которые стоят между нами и вещами.

Неокантианский след

В действительности в основе наших чистых чувственных понятий лежат не образы предметов, а схемы.

И. Кант

И все же почему именно социологическая теория оказывается в авангарде «развеществления города», дематериализации его элементов?

Один из возможных ответов состоит в том, что социология изначально формируется как наука о «нематериальном». Все классические социологические проекты – те, в которых закладывалась аксиоматика дисциплины, – проводили четкие границы между областями «социального» и «несоциального». Само «социальное», как центральная объяснительная категория социологии, обязано своим рождением попыткам преодоления декартова дуализма между психическим (res cogitans) и материальным (res extensa). Очевидно, если различение, сформулированное Декартом, исчерпывающе, социологии места не остается: либо ее предмет относится к физическому миру и находится среди «протяженных вещей», либо он локализован в мире res cogitans и мало чем отличается от предмета психологии[38]. Право на автономию у социологии появляется лишь тогда, когда «социальное» обнаруживает свою суверенность, независимость от материального и психического. (Подтверждением этому служит замыкание каузальных рядов в дюркгеймовской формуле «объяснения социального социальным».) Суверенизация социологии идет параллельно ее размежеванию с психологией и естественными науками, а значит, неразрывно связана с депсихологизацией и дематериализацией ее предмета.

Так, в неокантианских теоретических проектах М. Вебера и Г. Зиммеля картезианскому дуализму противополагается идея мира смыслов, как пограничного царства, расположенного между миром ценностей и миром бытия (Г. Риккерт). Именно в нем локализован предмет социологии. Смысл, по выражению Г. Риккерта, есть нечто «независимо противостоящее этому миру». Вебер стоит на тех же позициях: смысл примера на вычитание не содержится в бумаге, на которой этот пример написан (равно как не содержится он и в «психике» решающего его ученика). И психическое, и материальное остаются в мире бытия, тогда как социальное принадлежит царству смыслов, которое данному миру независимо противопоставлено. Таким образом, социология отказывается от изучения «вещей per se», ограничив предмет своего исследования их социальными смыслами. Вернуть в социологическое рассуждение вещность, значит разомкнуть каузальные ряды, отказаться от признания суверенитета социального, а вместе с ним – от самостоятельности социологии.

Собственно, редукция вещи к ее социальному смыслу – это одна из первых социологических концептуализаций материального объекта. Данный тип рассуждения о материальности ярко представлен в текстах Георга Зиммеля. Зиммель единственный классик социологии, посвятивший ряд работ отдельным материальным предметам («Руина», «Мост и дверь», «Рама картины», «Ручка»). Однако предметы для него – суть смысловые, а не материальные единства.

Комплексы свойств, которые мы называем вещами, со всеми законами их взаимосвязи и развития, мы можем представить себе в их чисто предметном, логическом значении и, совершенно независимо от этого спрашивать, осуществлены ли эти понятия или внутренние созерцания… Этот содержательный смысл и определенность объектов не затрагиваются вопросом о том, обнаруживаются ли они затем в бытии [Georg Simmel 1992; цит. по Филиппов 2003: 82].

Такая постановка вопроса позволяет Зиммелю говорить о различных в восприятии вещах, как об «экземплярах» и «видах» (Ausgestaltungen) одной и той же вещи, его занимает не онтология, а логика вещей. Именно проблематизация «социальной логики вещей» позволяет ему утверждать, что «характер вещи зависит в конечном счете от того, является она целым или частью»: например, рама картины

…повторяет общее жизненное затруднение, которое заключается в том, что элементы общностей, тем не менее, претендуют на то, чтобы быть автономным целым для себя сами. Из этого видно, какое бесконечно тонкое равновесие выступлений и отступлений, должна удерживать рама, чтобы с наглядностью разрешать задачу разделяющего и объединяющего посредничества между произведением искусства и его окружением – задача, аналогией которой является историческое взаимодействие индивидуума и общества [Зиммель 2006а: 53].

Иными словами, материальный предмет – рама картины – служит проекцией двойственности социального отношения – отношения индивида и общества. Пограничное положение рамы, не являющейся ни частью самой картины, ни частью ее фона, служит для Зиммеля иллюстрацией занимающей его социологической проблемы «пограничности» как таковой.

Та же логика исследования применяется им и к описанию ручки вазы. Подобно раме картины, ручка вазы занимает пограничное положение между произведением искусства и «внешним» миром. Она – точка интерференции миров, мира искусства и мира практической деятельности. Эта интерференция Зиммелем трактуется последовательно социологически:

Например, индивидуум, принадлежа закрытому кругу семьи, общины, одновременно является точкой проникновения в эти круги притязаний внешнего рода: требований государства, профессии. Государство окружает семью подобно тому, как практическая среда окружает сосуд, и каждый из ее членов уподобляется ручке, при помощи которой государство манипулирует ею для своих целей. И так же как ручка своей готовностью к выполнению практических задач не должна нарушать единство формы вазы, так и искусство жизни требует от индивидуума, чтобы он, сохраняя свою роль в органической замкнутости одного круга, одновременно служил целям другой, более широкой общности и посредством этого служения помогал включению более узкого круга в круг его превосходящий [Зиммель 2006b: 46].

Данная логика – «визитная карточка» формальной социологии Г. Зиммеля. По Зиммелю, формальная социология – это социальная геометрия «форм обобществления» (Formen der Vergesellschaftung). Геометрия изучает пространственные формы абстрактно, в отрыве от их манифестаций в мире. Она интересуется только одним аспектом материального объекта – его пространственностью, – оставляя другим наукам анализ прочих аспектов. Так же и Зиммеля занимают проблемы включения одного «социального круга» в другой «социальный круг», «точек интерференции», «отношений-„между“», «органической замкнутости» и «эксклавов». В сходных категориях «логического устройства» (безразличного к конкретным манифестациям в мире) могут анализироваться и события человеческой жизни, и целостность литературного произведения, и устроение публичного пространства, и порядок материальных предметов.

Оба процитированных эссе Г. Зиммеля – «Рама картины» и «Ручка» – начинаются как анализ эстетического опыта конкретной материальной вещи, продолжаются концептуализацией воплотившихся в данной вещи отношений («части и целого», «интерференции миров») и завершаются приложением этих концептуализаций к проблемам социальным – сама же вещь как материальный объект в финале ускользает из поля зрения.

Возможно, специфическая проблема ручки и не стоила бы столь пространного толкования, если бы само толкование не оправдывало себя широтой символических отношений, которое именно оно придает этому незначительному феномену [там же: 46].

То есть сама вещь – «незначительный феномен». Обращение к нему оправдывается лишь широтой стоящих за ним «символических отношений». Материальное вновь предстает спонтанной метафорой символического. Благодаря Зиммелю, поиск «социальной логики вещей» становится доминирующим способом проблематизации объекта, материальные свойства которого более не считаются релевантными социологическому рассуждению.

Однако, как это ни парадоксально, именно у Зиммеля мы находим наблюдения, очень сходные с интуициями современных адептов «поворота к материальному». Будучи крайне непоследовательным в своем неокантианстве (собственно, «неокантианский период» автора – самый продуктивный, с точки зрения историков социологии [Ландман 1996], – длился всего десять лет), Зиммель начинает понемногу отступать от императивов собственной формальной социологии. Мы рискнем предположить, что ключом к зиммелевской концептуализации городской материальности является вовсе не знаменитая работа о больших городах, не известное противопоставление Венеции и Флоренции, не его «социология пространства», а два небольших эссе – «Мост и дверь» и «Руина».

Теория руины

Эстетизация руин – известное и хорошо изученное явление. Интуитивно мы связываем его с эпохой романтизма и преклонением перед «темными глубинами прошлого». Руины – остовы кораблей, потерпевших крушение в море истории и выброшенные на берег настоящего. Однако в действительности эстетизация руин куда большим обязана эпохе Просвещения: неумолимый прогресс наглядно демонстрирует превосходство Разума над Традицией; руина оказывается музеем одного здания, знаком самого себя в прошлом, реликтом, экспонатом, одним словом – эстетически нейтрализованным объектом. Романтизация руин начнется позже [Зенкин 2001].

Чтобы вернуть руину как объект осмысления в поле социологии архитектуры, надо сначала отобрать ее у философии истории. И действительно, аналитическая схема, предложенная Зиммелем, удивительно аисторична (что кажется странным для автора «Проблемы исторического времени» [Зиммель 1996a]), в ней есть течение времени, но нет исторического процесса. Для нас, впрочем, куда важнее другой аспект зиммелевского теоретизирования.

Великая борьба между волей духа и необходимостью природы завершается действительным миром, соперничество стремящейся ввысь души и стремящейся вниз тяжести достигает подлинного равновесия только в одном искусстве – в зодчестве. Собственная закономерность материала в поэзии, живописи, музыке вынуждена покорно следовать художественной мысли, в завершенном произведении она вбирает в себя материал, как бы делает его невидимым. Даже в скульптуре осязаемый мрамор не есть произведение искусства: то, что предоставлено ему камнем или бронзой, служит лишь средством выражения творческого созерцания души. Зодчество использует, правда, и распределяет тяжесть материи и ее способность нести груз сообразно возникающему только в душе плану, однако внутри него материал действует своей непосредственной сущностью, выполняет этот план как бы собственными силами [Зиммель 1996b: 227].

Вопрос, который мы должны здесь задать: какая еще собственная закономерность инертной материи?! О каком «стремлении», «действии» материала и его «непосредственной сущности» может идти речь в неокантианской социологии? Есть чистая социальная форма и грязное материальное содержание, которые должны быть – вспомним процитированное выше письмо Зиммеля Селестену Бугле – отделены друг от друга холодным «социологическим взглядом». Есть план архитектора и есть материал здания – они обладают разным онтологическим статусом; это различение не может мыслиться социологом-неокантианцем как симметричное. Иначе, не дай Б‐г, у нас здание скоро начнет строить само себя по собственному проекту.

Природа не образует «форм» в социологическом смысле слова. Но Зиммель недвусмысленно нарушает эту заповедь формальной социологии. Теперь здание – результат столкновения и интерференции, наложения двух противоборствующих логик. В здании два разнонаправленных вектора – интенция материала и интенция архитектора – находят точку равновесия. Форма больше не следствие объективации социального в материальном, а результат хрупкого договора между ними. Разрушение здания – нарушение этого договора:

Ибо это означает, что силы природы начинают господствовать над созданием рук человеческих: равенство между природой и духом, которое воплотилось в строении, сдвигается в пользу природы [там же: 228].

И дело здесь не только в физическом старении. Скажем, изделие из бронзы покрывается благородной патиной. Это не нарушение договора, а своего рода «дополнительное соглашение» к нему:

…творение становится прекраснее посредством химикомеханического воздействия, здесь желаемое, хотя и возникшее непреднамеренно и без принуждения, становится подчас более прекрасным, новым в созерцании и вновь единым [там же].

Руина же – результат инверсии и перехвата: архитектор и материал меняются местами. Сначала зодчий подчинил материал своему замыслу, затем природа сделала нечто аналогичное с результатом его творения:

…до тех пор, пока еще можно говорить о руине, а не о куче камней, природа не низводит творение человека до бесформенной материи; возникает новая форма, с точки зрения природы вполне осмысленная, понятная и дифференцированная. Природа превратила произведение искусства в материал для своего формирования, подобно тому как раньше искусство использовало природу в качестве своего материала [там же: 230].

Возникает новый договор – новая дифференцированная форма – но теперь условия диктует не архитектор.

Поэтому, собственно, Зиммель и отказывает в эстетической ценности трем типам руин.

1. Здание, разрушенное до основания, более не является руиной. Природа не создала новой формы, а лишь уничтожила старую:

там, где руина разрушена до такой степени, что неспособна создать ощущение ведущей вверх тенденции, ее метафизически-эстетическое очарование исчезает. Остатки колонн на Forum Romanum просто уродливы и все, тогда как до половины обломанная колонна может восприниматься как в высшей степени очаровательная [там же: 231].

2. Здание, некогда разрушенное людьми, не является «чистой формой» руины.

Поэтому в ряде римских руин, как ни интересны они в остальном, отсутствует их специфическое очарование – в них мы видим разрушение, совершенное человеком, а это противоречит противоположности между творением человека и действием природы, противоположности, на которой основано значение руины как таковой [там же: 230].

3. Здание, которое не перестает быть обитаемым даже превратившись в руину. Здесь «пассивный человек» оказывается молчаливым пособником материала, лишенный собственной интенции, он следует интенции природы. Напряжение исчезает. Во многих европейских городах есть районы (подобные району Рибейра в городе Порту), внесенные в список всемирного наследия ЮНЕСКО. Это бедные и криминальные кварталы, которые в силу своей исторической и эстетической ценности получили особый статус. Их обитатели теперь не могут отремонтировать свои жилища, если ремонт изменит внешний облик здания. Не имея возможностей провести полноценную реставрацию своих домов, они продолжают жить в обитаемых руинах. Зиммель забыл добавить, что некоторые юридические установления также могут являться пассивными сообщниками природных сил.

Если мы хотим специфицировать именно городские руины, зиммелевская концептуализация потребует двух уточнений. Первое касается отношения между объектом и его контекстом. Руина усадьбы в многомиллионном городе и руина усадьбы в сельской пасторали – это одна и та же руина? Очевидно, нет. Город – пространство ультимативной искусственности. У Зиммеля же

руина вписывается в окружающую местность, как деревья и камни, тогда как дворец, вилла, даже крестьянский дом, пусть даже они наилучшим образом соответствуют настроению местности, всегда относятся к другому порядку вещей и как бы дополнительно приданы природе [там же 228].

Природа у Зиммеля – это одновременно и действующая сила, заключенная в материале строения, и контекст, к которому здание «возвращается» при разрушении. Но в городе контекстом руины оказывается не природа, а иные – вполне функциональные – постройки.

Это замечание нисколько не ослабляет зиммелевского аргумента. Напротив, руина в городе лишь усиливает то конститутивное напряжение, которое делает руину формой. Нарушается договор не только между двумя интенциями – материальной и архитектурной, – нарушается договор между объектом и его контекстом. Городской руине некуда «возвращаться». Поэтому руины небоскребов в самом центре Сан-Паулу производят на туристов такое сильное впечатление.

Второе замечание вытекает из первого. Руина небоскреба 1970‐х годов и руина средневекового замка – это одна и та же руина? Из окна моего кабинета хорошо видна руина БЦ «Зенит» (он же «Синий зуб», или «Синий кристалл», на «Юго-Западной»).

Это не идеально-типическая зиммелевская руина: здание было почти завершено, но никогда не использовалось. За те десять лет, что я смотрю в это окно, на крыше первого этажа успели вырасти деревья в человеческий рост, а целых стекол скоро останется меньше, чем разбитых. Зиммель может писать о руинировании как о «возвращении к доброй матери-природе» постольку, поскольку описываемые им руины сделаны из природных материалов – камня, дерева и глины. Но как быть с «Синим кристаллом», построенным из стекла и бетона?

Кажется, природа здесь проявляет себя именно в дикой растительности, уничтожающей мертвый материал. Однако такое допущение идет в разрез в зиммелевской аналитической схемой. Да, материал «Синего кристалла» не имеет ничего общего с природой, но это не отменяет ключевого различения: логика материала противостоит логике архитектора, интенция стекла и бетона противостоит интенции человека. Природа и материал у Зиммеля оказались почти синонимичны, но это не обязательная синонимия. У материала есть своя собственная интенция – независимо от того, говорим ли мы о каменной стене, деревянном крыльце или железобетонной балке.

Материал – действует.

Это тривиальное, казалось бы, наблюдение – интуитивно понятное любому, кто хоть раз собственноручно клал опалубку, работал на строительстве дома или с ужасом наблюдал, во что превращается любовно начерченный им проект при попадании в руки строителей, – почти столетие оставалось «катарской ересью» для социальной теории. Виной тому длительный процесс дематериализации, развеществления объекта исследований. Обратное движение, захватившее сегодня умы тысяч социологов, началось, однако, гораздо раньше, чем это принято думать. Оно началось с великого «самопредательства» Георга Зиммеля, который в процессе медленного дрейфа от неокантианства к философии жизни переопределил ключевую для формальной социологии идею формы и наделил «инертную материю» интенцией, логикой и способностью к действию. Мы еще раз увидим этот концептуальный переход в разборе другого его текста, посвященного конститутивным свойствам мостов и дверей. А пока посмотрим, как современная социальная теория отвечает на вопрос Зиммеля: что значит вернуть материальному объекту его материальность?

«Поворот к материальному» и городские исследования

Принудительное в своей области – области предметов – научное знание уничтожило вещи как таковые задолго до того, как взорвалась атомная бомба.

М. Хайдеггер

До недавнего времени вопросы материальности в антропологических исследованиях оставались непроблематичными, – замечает в своей книге «Антропология архитектуры» Виктор Бюхли. – Как таковая, материальность архитектурных форм и более широких архитектонических контекстов была вытеснена из сферы исследовательского интереса фокусировкой на абстрактных социальных процессах [Buchli 2013: 6].

Даже в сфере «исследований материальной культуры» (MCS) акцентировалась именно «культура», а не предикат «материальный». Бюхли решает радикально изменить фокус анализа: «Какова „социальная работа“ здания? …Нас интересует то, что архитектурные формы делают, а не то, что они репрезентируют» [там же: 3].

Этот посыл – результат начавшегося в 1980‐х годах теоретического движения под названием «поворот к материальному». Его задача – вернуть в социальную теорию материальный объект; задача, которая, по выражению одного из идеологов этого движения Карин Кнорр-Цетины, «требует весьма значительного расширения социологического воображения и словаря» [Кнорр-Цетина 2006: 268].

В 2015 году на одной из урбанистических конференций Дэвид Уилсон, профессор географии из Чикаго, обмолвился в разговоре на кофе-брейке: «Когда латурианцы пришли в исследования города, мы, географы, очень обрадовались. Наконец-то социологи решили умерить свои дюркгеймианские амбиции и всерьез отнестись к материальности городского пространства! Но вот прошло двадцать лет. И что нового я узнал от адептов „поворота к материальному“? Что здания обладают агентностью? Спасибо, я догадывался и раньше. Что социальное и материальное в городе тесно переплетены? Мы географы – нас такими заявлениями не удивишь. Что нужно изучать городскую инфраструктуру, потому что трубы и электросети имеют политическое значение? Мы их и так изучали все это время. Что город – это сложная „техносоциальная система“ и одновременно – „ассамбляж гетерогенных элементов“? Ну да – и?.. Что в городах „материальное, когнитивное, социальное, пространственное и эмоциональное находятся в сложных отношениях взаимного конституирования“? Чтобы ставить запятые между субстантивированными прилагательными не нужна докторская степень. Кажется, латурианцы просто сломались на городе; их исследования – это гибрид банальной городской этнографии и громких философских манифестов».

Стоит признать, что в словах профессора Уилсона есть немалая доля истины. Но не будем пока подробно останавливаться на истории «поворота к материальному» и его многочисленных декларациях. Из-за странностей российской рецепции работ Брюно Латура, Джона Ло, Мишеля Каллона, Аннмари Мол и других теоретиков этого направления словосочетания «поворот к материальному», «акторно-сетевая теория» и «исследования науки и технологии» (STS) стали почти синонимами. Что, несомненно, является заблуждением. Увы, у нас нет возможности здесь исправить все ошибки, допущенные (в том числе нами) при продвижении идей Брюно Латура и его сподвижников на российский интеллектуальный рынок. Теперь наша задача скромнее: показать – несмотря на скепсис Дэвида Уилсона, – чем теоретические построения Б. Латура и Дж. Ло могут быть все же полезны тем исследователям города, которые принимают городскую материальность всерьез.

Социология одного ключа

Свое небольшое эссе «Берлинский ключ» Брюно Латур начинает с оды археологам:

Археологи, по факту, – единственные, кто изучает артефакты, хотя бы отдаленно напоминающие то, что в современной философии называется объектом. Этнологи, антропологи, фольклористы, экономисты, инженеры, потребители и пользователи не видят объектов. Они видят только планы, действия, поведения, распоряжения, привычки, эвристики, способности, комплексы практик, в которых отдельные комбинации более устойчивы, другие – более мимолетны, хотя никогда невозможно сказать, что – сталь или память, вещи или слова, камни или законы – гарантирует большую сохранность. Даже на бабушкином чердаке, на блошином рынке, на городских свалках, в кучах мусора, на заброшенных фабриках, в Смитсоновском институте объекты все еще полны жизни, воспоминаний, требований. В двух шагах от них всегда найдется тот, кто может завладеть ими и облечь новой плотью их побелевшие кости. Это воскрешение во плоти запрещено для археологов, потому что общество, создавшее эти артефакты и созданное ими, исчезло – полностью и навсегда [Латур 2017: 159–160].

Обращение к археологии здесь не случайно. Так называемая постпроцессуальная археология – один из надежных союзников социологов материальности [Turnbull 2002]. Но, как мы увидим далее, оммаж археологам в данном конкретном исследовании – скорее риторическая фигура.

Латур продолжает:

В «Каталоге редкостных объектов» Жака Карельмана [Carelman 1995] не найти сюрреалистического ключа, который изображен ниже – и тому есть причина. Этот ключ существует только в Берлине и его пригородах [там же: 159].

Берлинский ключ отличается от обычного одной особенностью: вместо головки (за которую мы обычно цепляем ключи к брелоку) у него точное повторение бородки (той части, которая вставляется в замок).

Латур крайне замысловато повествует о том, как вымышленный археолог попытался бы восстановить логику работы «берлинского замка» по внешнему виду ключа. (Любопытно, что в 2014 году этот вопрос решил исход одной из игр «Что? Где? Когда?»: не только придуманный Латуром незадачливый археолог, но и знатоки не смогли ответить на вопрос, как эта штука работает и зачем она нужна.) В действительности же принцип работы «берлинера» относительно прост. Вы торопитесь выйти из дома рано утром, чтобы, допустим, успеть к первой паре. Вы выходите из квартиры и подходите к двери своего подъезда. Дверь заперта. Нужно вставить ключ, повернуть его, отперев замок, и протолкнуть через замочную скважину наружу. Потому что вытащить его физически не получится. Выйдя за дверь, вы все равно не сможете вытащить ключ и кинуться к ожидающей вас машине – ключ заблокирован в двери. Нужно еще раз повернуть ключ, запереть подъезд снаружи, и только тогда его можно будет спокойно вытащить.

Латур издевается над воображаемыми оппонентами:

Будь наш археолог адептом символической антропологии, он, не сумев попасть внутрь, мог бы найти утешение, наделив этот ключ «символическим измерением»: в Западном Берлине до падения Стены люди, предположительно, чувствовали себя настолько изолированными, что делали ключи с двойной бородкой. «Вот, вот оно! Навязчивое повторение, массовый психоз осажденных, ось Берлин–Вена… Так и вижу себя, пишущим славную статейку о скрытом смысле немецких технологических объектов». Но наш друг, слава богу, всего лишь хороший археолог, привычный к жесткому принуждению и диктату объектов [там же: 163].

В чем состоит диктат берлинского ключа? В том, что ни один спешащий по своим делам жилец не сможет, выйдя, оставить дверь подъезда не запертой. Но это только часть «программы». Потому что требуется некоторая технологическая гибкость: дверь не может существовать лишь в одном «регистре». Именно тогда на сцену выходит консьерж:

Ключ смотрителя – без желобков, он тоньше и у него на классический манер всего одна бородка. Консьерж, и только он, может запирать и отпирать дверь, когда ему вздумается, вставляя ключ в скважину в горизонтальном положении, но вынимая его так, как это делают в Париже – спокойно оставаясь внутри своего жилища. После этого действия жильцы дома либо не могут запереть дверь (в течение дня), либо вынуждены запирать ее за собой (с восьми вечера до восьми утра). В Берлине этот стальной ключ выполняет механическим способом ту же функцию, что в Париже – электронные дверные коды [там же: 165].

Здесь открывается замечательная возможность произвести несколько высказываний о «дисциплинарных практиках» (со ссылкой на Мишеля Фуко), «объективации отношений власти» (со ссылкой на Пьера Бурдьё), о скрытых «политических смыслах внешне нейтральных технологических объектов» (со ссылкой на Лэнгдона Винера) etc. Но Латур идет дальше и вводит третьего (а в действительности – четвертого) персонажа: хитроумного сотрудника Центра исследований науки и технологий, который спилил с ключа канавки:

Его ключ обрел полное сходство с ключом консьержа. Вместо того, чтобы покорно запирать за собой дверь, он мог оставить ее открытой для своих ночных посетителей или днем запереть ее перед носом у непрошенного гостя, аннулируя действия консьержа [там же: 165].

Итак, у нас есть три «программы действий»: а) программа послушного и дисциплинированного жильца, б) метапрограмма консьержа, устанавливающего условия возможности пользования замком для послушных жильцов и в) антипрограмма «хакера», перепрограммировавшего свой ключ, чтобы обеспечить себе большую свободу доступа. Означает ли это, что сам ключ «растворяется» в действиях жильца, консьержа, хитроумного хакера или удрученного археолога (пытающегося реконструировать механизм замка по внешнему виду ключа)? Нет. В конечном итоге действие компьютерной программы не сводится ни к действиям написавшего ее программиста, ни – тем более – к действиям пользователей.

Понятия программ и антипрограмм Латур заимствует у Мадлен Акриш [Akrich 1992]. Все они являются разновидностями инскрипций – с их собственными «прескрипциями» и «рестрикциями». Описанный в предыдущей главе феномен транспозиции основывается как раз на латуровском феномене перепрограммирования объекта. Любопытно, что Латур при этом ничего не говорит об афордансах: тех «регистрах» материала, которые собственно и делают сценарии объектов возможными. Но мы уже видим, что соотношение «афорданс/сценарий» представляет собой соотношение множества потенциально возможных и актуализированных действий. Латур работает только на одной стороне этого различения.

В городе мы окружены миллионами технологизированных объектов, которые заставляют компетентных пользователей каким-то образом мириться с их диктатом или обходить его. Мы находим общий язык с краном на кухне, который явно предпочитает два положения: «кипяток» и «холодная вода». Мы используем столовые ножи вместо крестообразных отверток. Мы вынужденно подчиняемся диктату «лежачих полицейских», но довольно легко справляемся с дорожными камерами при помощи нехитрого приложения для смартфона. У каждого современного горожанина в запасе есть несколько тысяч нерефлексивных приемов, тактик и лайфхаков, позволяющих ему взаимодействовать с лифтом (жители многоквартирных домов сначала вызывают лифт, а затем закрывают дверь квартиры, чтобы сэкономить лишних полминуты) и мусоропроводом (мусор приходится расфасовывать по маленьким пакетам, чтобы они влезли в мусоропровод – иначе придется идти до мусорного бака), домофоном, счетчиком электроэнергии, кофеваркой и велосипедом, не говоря уже о двух главных диктаторах современности: смартфонах и автомобилях. (С 2018 года в некоторых европейских городах сигналы светофора дублируются специальными устройствами под ногами ожидающих на перекрестке пешеходов – чтобы погруженным в свои смартфоны горожанам было сложнее не заметить красный свет.) Описанный в первой главе «эффект Маккензи» станет куда более понятен, если мы примем во внимание действие самих интерфейсов, а не только практики нашего обращения с ними.

В контексте соотношения афордансов и сценариев городских объектов особенно интересным становится феномен «антисоциального поведения». Дональд Норман приводит следующий пример. Павильоны из армированного стекла на британских железнодорожных станциях всегда были излюбленным объектом вандализма, поэтому стекло было решено заменить фанерой. Однако эта замена лишь раззадорила вандалов: новые фанерные поверхности в мгновение ока стали покрываться надписями и граффити. Норман пишет:

Термин «афорданс» относится к воспринимаемым и актуальным свойствам вещей – преимущественно к тем из них, которые определяют возможности своего использования. Кресло допускает сидение. Но оно также допускает переноску. Стекло допускает смотрение и разбивание. Дерево – укрытие, выжигание и разрисовывание. Отсюда проблемы британских железнодорожников: если перегородки сделаны из стекла – их разобьют, если из дерева – их разрисуют. Планировщики оказались заложниками афордансов собственных материалов [Norman 1988: 84].

Как бы двусмысленно ни звучал этот тезис, но городской вандализм – один из наиболее наглядных примеров перформативного взаимодействия с городскими объектами, афордансы которых всегда больше, чем вписанные в них сценарии.

Латуровский теоретический ход позволяет говорить о городских объектах в категориях потенциальных и актуальных действий, предписаний и контрпредписаний. (Джон Ло и Викки Синглтон здесь еще более радикальны: технологические устройства – суть ритуалы, они сами являются паттернами объективированных действий [Singleton, Law 2013].) Но действовать – значит «опосредовать действия других». Следовательно, мы вынуждены говорить не о наших действиях посредством вещей, а о наших действиях совместно с вещами.

После произошедшего в эпоху модерна раскола между объективным миром и миром политического, – пишет Латур, – вещи больше не служат товарищами, коллегами, партнерами, соучастниками или союзниками в поддержании социальной жизни. Объекты могут выступать теперь только в трех качествах: как невидимые и надежные инструменты, как детерминирующая инфраструктура и как проекционный экран [Латур 2007: 88].

В качестве инструментов они передают социальную интенцию, которая проходит через них, без всякого на них влияния. В роли элементов инфраструктуры они образуют материальный фундамент, «на котором затем надстраивается социальный мир знаков и репрезентаций». Как проекции они могут только служить предметом утонченной игры в описания. Латур иллюстрирует данное положение на примере роли окошка, через которое общаются посетитель и служащий в почтовом отделении:

В качестве инструмента, окошко кассира призвано предотвращать нападения клиентов на сотрудников и не имеет никакого дополнительного назначения; оно не оказывает определяющего влияния на взаимодействие, а только облегчает или затрудняет его. Как инфраструктура, окошко кассира неразрывно связано со стенами, перегородками и компьютерами, образуя материальный мир, полностью формирующий остальные отношения точно так же, как вафельница формирует вафлю. Как проекционный экран, то же окошко кассира лишается стекла, древесины, отверстия и всего остального – оно становится знаком, отличным от этих прозрачных панелей, барьеров, остекленного выступа, перегородок, тем самым, сигнализируя о различиях в статусе или свидетельствуя о модернизации общественной службы. Раб, господин или субстрат знака – в каждом случае сами объекты остаются невидимыми, в каждом случае они асоциальны, маргинальны и неспособны участвовать в созидании общества [там же: 88].

В результате этого разрыва объекты уже не могут вернуться в мир социального, не разрушив его.

Собственно, отсюда – весь пафос поворота к материальному как проекта эпистемической эмансипации материальных объектов.

Например, если велосипедист, наткнувшись на камень, слетел с велосипеда, обществоведам нечего сказать по этому поводу[39]. Но стоит вступить на сцену полицейскому, страховому агенту, любовнику или доброму самаритянину, сразу же рождается социологический дискурс, потому что здесь мы получаем ряд общественно значимых событий, а не только каузальную смену явлений. Представители STS не согласны с таким подходом. Они считают социологически интересным и эмпирически возможным анализировать механизм велосипеда, дорожное покрытие, геологию камней, психологию ранений и т. п., не принимая разделение труда между естественными и общественными науками, основанное на дихотомии материи и общества. Несмотря на то, что такая уравновешенность («симметрия», употребляя профессиональный жаргон) вызывает ожесточенные дискуссии в нашем лагере, все участники STS согласны относительно следующего: общественные науки должны выйти за пределы той сферы, которая до настоящего времени считалась сферой «общественного» [Латур 2006a: 343].

Но это – манифест. Пока у нас в сухом остатке только различение сценариев/афордансов и разных типов сценариев (программ, метапрограмм и антипрограмм), связанных друг с другом. Пойдем дальше.

Должны ли мы сказать, что объекты – суть реификации, объективированные социальные отношения, в которые мы встраиваемся просто по факту взаимодействия с ними? И тогда берлинский ключ – это объективированные отношения власти и дисциплины, материальное продолжение интенции домовладельца? Или, напротив, объекты абсолютно суверенны и самотождественны, независимы ни от воли создателя, ни от интенции пользователя? Оба ответа кажутся неверными. «Суверенитет» объекта – вопрос степени. Хотя все объекты, по Латуру, обладают резистентностью – способностью «возражать» (to object) – возражают они по-разному. Именно здесь появляется ключевое различение между проводниками (intermediaries) и посредниками (mediator).

Латур пишет:

В моей терминологии проводник – это то, что переносит (transport) значение или силу, не преобразуя их: определения его входов достаточно для определения его выходов. В отношении всех практических целей проводник может выступать не просто как черный ящик, но как черный ящик, принимаемый за единицу даже если внутри он состоит из множества частей. Посредник же не может рассматриваться просто как единица… Исходя из того, что имеется на входе посредника, никогда нельзя предвидеть, что будет на выходе. Посредники преобразуют, переводят, искажают и изменяют передаваемые ими значения или их элементы… Удачным примером сложного проводника может служить хорошо работающий компьютер… Но, если компьютер сломается, он может стать до ужаса комплексным посредником [Латур 2014: 58–59].

Для иллюстрации этого различения воспользуемся предложенным Латуром «парадоксом двух путешественников».

Когда проводники становятся посредниками

Представьте себе ситуацию, в которой женщина-исследователь вынуждена прокладывать себе дорогу через дикие джунгли, где еще не ступала нога человека. На то, чтобы немного продвинуться вглубь леса, у нее уходит множество времени, каждый шаг требует приложения усилий. Она, очевидно, до конца жизни будет помнить эти минуты. Другой же путешественник проделывает значительное расстояние в купе первого класса, читая газету и не обращая ни малейшего внимания на места, через которые проносится поезд. Он не стареет в поездке больше, чем на несколько часов от момента отъезда до момента прибытия, его тело не испытывает страданий, и он вряд ли вспомнит потом что-то важное, произошедшее с ним в этом путешествии. «Без приключений», – говорит он встречающим его друзьям, выходя из вагона.

Здесь мы, на первом этапе, фиксируем различие между «транспортировкой» и «трансформацией». Женщина-исследователь меняется, проходя через джунгли; она стареет сильнее, чем постарела бы за это время в другом, более спокойном месте. Для нее перемещение связано с метаморфозами, изменениями, событийностью. Второй же путешественник легко может отделить перемещение в пространстве и времени от проживания, страдания, происшествия.

Женщина-исследователь не будет различать пространство, время и старение, ее перемещение – это «процесс»[40], чего нельзя сказать о пассажире первого класса. Таким образом, различение пространства и времени, с одной стороны, и событий, предметов, сущностей, – с другой, – не есть фундаментальное различение. Это лишь точка зрения пассажира поезда, которому научно-технический прогресс дал возможность отвлечься и абстрагироваться от изменений «за окном». Современные рассуждения о сути «потоков товаров и информации», естественным образом разводящие перемещение, изменение, пространство и время, продиктованы ощущением неизменности перемещенного объекта. Они убирают из рассмотрения исходную процессуальность, событийность потока, забывая, что такое неизменчивое перемещение не есть нечто данное, естественное.

Теперь, допустим, человек в поезде с нетерпением ждет остановки в небольшом городке, куда он часто ездил в детстве и с которым у него связано немало воспоминаний. Однако теперь по этой ветке ходят только экспрессы, и он не замечает, как проносится мимо городка на скорости 200 км в час. Более того, люди, живущие в городке, чей ритм жизни еще недавно определялся прибытием поезда, более не включены в «процесс». Теперь этого места нет на карте, а значит, для событий определенного рода его уже не существует. Поток стал очередной «неизменчивой мобильностью». Почему? Потому что больше нет остановки, нет опосредования, контакта с другими объектами. Женщина-исследователь вступает в контакт с колючим кустарником и непроходимыми джунглями каждую минуту, они опосредуют ее движение, превращая его в процесс, наполненный событиями. Мужчина же оказывается в ситуации, в которой места и объекты «укрощены» и «свернуты».

Но вот поезд неожиданно останавливается в городке, где возмущенные местные жители перегородили железнодорожные пути и устроили демонстрацию. Только в этот момент пассажиры начнут стареть, осознавая себя застрявшими в какой-то дыре, которая теперь оказалась местом и – более того – «местом, производящим события» (event-producing topos). Заложники фортуны, они станут иначе воспринимать поездку, почувствовав течение времени, соприкоснувшись с миром по ту сторону неизменности.

А если жители каждого населенного пункта на пути поезда начнут чинить ему препятствия? Тогда пассажиры в своих страданиях приблизятся к женщине-исследователю и перестанут быть «сетевыми» (network-following) вояжерами [Latour 1997].

Берлинский ключ – до тех пор, пока он не сломан и находится в руках компетентного жильца – идеальный пример проводника. Он находится на пересечении нескольких интенций, которые транслирует «без трансформаций»: интенции его создателя («Прусского Слесаря» как называет его Латур), интенции домовладельца, интенции консьержа и интенции жильца. Ни одна из них не является его собственной интенцией, ключ послушно следует заложенной в него программе. Но если он начинает заедать в замке и требовать от владельца нескольких десятков дополнительных движений – обычная история даже с куда менее экзотическими ключами, – он делает шаг от проводника к посреднику.

Видевшие, как космический корабль «Коламбия Шаттл» из сложнейшего человеческого инструмента вдруг превратился в ливень обломков, летящих на Техас, поймут, как быстро объекты переключаются из одного модуса существования в другой. К счастью для акторно-сетевой теории, характерное для последнего времени обилие «рисковых» объектов привело к росту возможностей услышать, увидеть и почувствовать, на какие дела способны объекты, когда они ниспровергают других акторов [Латур 2014: 115].

Внимание к катастрофам, поломкам и повседневным «выходам из строя» – лишь один из четырех, описанных Латуром, способов увидеть агентность объектов. Однако именно к этому способу он прибегает наиболее часто. Здесь обнаруживается очередная параллель с разбиравшейся выше работой Георга Зиммеля: лишь когда здание приходит в негодность и становится руиной, мы обнаруживаем собственную интенцию его материала. В завершенной и обитаемой постройке, как пишет Зиммель, «материал остается невидимым» (Латур бы сказал: завершенное и «работающее» здание – это черный ящик, послушный проводник интенции архитектора, инженера, строителя и заказчика).

Интуитивно понятно: стремительный переход от «проводника» к «посреднику» (с которым нужно уметь договариваться) имеет отношение к балансу сценариев и афордансов – актуализированных и потенциально актуализируемых действий. Но не означает ли это, что мы вынуждены провести жесткую границу между естественными объектами и искусственными артефактами? Какой сценарий «вписан» в дождь? Вода, льющаяся на город с небес, кажется, не обладает ни программой, ни антипрограммой. Но для акторно-сетевой теории различение «естественного» и «искусственного» выглядит крайне противоестественно. Все объекты, включенные в цепочки взаимодействий, должны рассматриваться как интерактанты независимо от их происхождения. Важна лишь та коллективная работа по производству города, которую они выполняют.

Технология дождя

Словосочетание «ливневая канализация», если верить анализу медиасообщений, агрегированных в базе данных «Медиалогия», в последние годы стало синонимом городского коллапса. Канализация – один из тех объектов, которые должны находиться в «свернутом» состоянии, чтобы город мог безболезненно влачить свое рутинное повседневное существование. Если из проводника канализация становится посредником, не заметить ее агентность станет крайне сложно. Чем больше «свернут» технологический объект в рабочем состоянии, тем сильнее шок от его выхода из строя.

Пик упоминаний «ливневой канализации» (ливневки) в СМИ приходится на лето 2016 года, когда – сперва в Ростове, а затем в Москве – из‐за выпадения рекордного количества осадков часть городских служб оказались полностью парализованными.

Этот прецедент позволяет зафиксировать одну любопытную особенность эволюции канализационных систем. А точнее – эволюции взаимодействия двух объектов: условно «естественного» (дождя) и условно «технического» (канализации).

В российских городах используется несколько типов канализаций. Традиционная канализационная система – общесплавная. В ней все типы городских вод – дождевые, производственные и бытовые – отводятся по одной и той же сети труб и каналов. В сложной драматургии взаимодействия дождя и канализации дождю здесь отведена главная роль: дождевые воды прочищают канализационные трубы и препятствуют образованию в них осадка. Дождю делегирована некоторая совокупность «работ» по прочистке труб. Недостатки такого технологического решения очевидны: в засушливые периоды одних только бытовых и производственных вод не хватает для «самоочищения», осадок в трубах начинает гнить. Напротив, в дождливое время система переполняется.

Другой тип канализационной системы – смешанная или комбинированная. Она появилась в результате усложнения общесплавной канализационной системы (стремительный рост городов требовал новых технологических решений). В смешанной системе бытовые и производственные воды отводятся по общему профилю, куда попадает также и дождевая вода. Но если ливень становится слишком сильным, на сцену выходит перехватывающий коллектор и дождевые воды отводятся напрямую, не перегружая городские очистные сооружения.

Наконец, третий тип канализационной системы – раздельная. Дождевые и хозяйственно-бытовые воды здесь никак не «сцеплены» друг с другом: они циркулируют по разным профилям. Насосные станции, главные коллекторы, напорные трубопроводы и очистные сооружения «сворачиваются» в единый, отлаженный проводник системы отвода бытовых и производственных сточных вод. А дожди (вместе с заключенными в трубы подземными речками) отводятся по своему профилю – безо всякого влияния на основную канализационную сеть. Внезапный ливень не перегрузит систему городской канализации. Прочистка труб теперь тоже не зависит от прихоти природы – этим занимаются профессионалы из Мосводоканала и их дисциплинированные технологические «помощники». Дождь уже не функционален. Он «обрабатывается» городом в иной логике – логике быстрого избавления от больших масс ненужной воды. Вода из вашей ванной и дождевая вода теперь играют на разных сценах, по разным сценариям и под руководством разных режиссеров. (Сравнение, с одной стороны, организационной структуры / бюджетов Мосводоканала и Мосводостока, а с другой – структуры/ресурсов двух городских канализаций может стать предметом любопытного акторно-сетевого исследования.)

Что произошло в Москве в июле 2016 года? Если в результате сбоя в работе хозяйственно-бытовой канализации город начнет погружаться в отходы собственной жизнедеятельности, это не пойдет на пользу имиджу городских властей. Поэтому трубы, связывающие вашу квартиру с очистными сооружениями за городом, – предмет постоянного контроля и заботы специалистов из Мосводоканала. Тогда как самотечные сети ливневой канализации – саморегулируемый объект, во многом предоставленный сам себе и находящийся лишь в условном ведении Мосводостока. До определенного момента. В этот определенный момент выяснится, что строительный мусор, медленно забивающий ливнестоки, не прочищается дождевой водой, а образует невидимые глазу горожанина, но заметные по своим последствиям пробки. Тогда же выяснится, что идеология хипстерского урбанизма (о которой речь пойдет в следующей главе) усиливает неравенство между видимым и невидимым городом – логика тотального опубличивания и благоустройства городских пространств вытесняет подземную инфраструктуру из списка приоритетов. Если можно так выразиться: невидимый город становится еще «невидимее». Опять же – лишь до определенного момента.

Здесь открывается любопытный теоретический ход. Разные города по-разному «кодируют» ливень. Система канализации – что-то вроде материализованной концептуальной схемы, делающей дождь распознаваемым для города и диктующей логику обращения с ним. Городские объекты некоторым образом различают друг друга и их системы различения – условия возможности их взаимодействия. Но мы пока воздержимся от такого хода, он слишком далеко уведет нас от «поворота к материальному». Все же акторно-сетевая теория – радикально антитрансценденталистское начинание. (Хотя сам этот ход слишком заманчив, чтобы отказаться от него полностью.)

На примере приведенной выше иллюстрации попытаемся ответить на четыре вопроса.

Первый. Является ли взаимодействие потока дождевой воды и ливнестока социальным взаимодействием? В собственном смысле слова – нет. И здесь Латур совершенно прав: мы не сможем перенастроить «машинерию нашего мышления» таким образом, чтобы сделать предметом осмысления агентность материальных объектов, если не пересмотрим фундаментальное различение «социального» и «несоциального». Впрочем, несмотря на громкие заявления, Латур не пытается отказаться от него полностью. Он лишь предлагает альтернативную концептуализацию, в которой взаимодействие инженеров, бюрократов, дождя, ливнестока и плитки делает социальное возможным, «достижительным» (а не априорно полагаемым) феноменом [Ерофеева, Лебедева 2014].

Второй вопрос мы уже ставили выше. Является ли взаимодействие дождя и канализации взаимодействием двух объектов принципиально различной природы – естественного и искусственного? Опять же: нет. И дело здесь не в искусственности дождей в эпоху Антропоцена (не будем вспоминать московский «менеджмент в сфере облаков» накануне майских парадов) или естественности канализаций, регулирующих себя посредством дождя. Дело в том, что устранение априорного различения Социального и Несоциального с необходимостью предполагает устранение априорного же различения Искусственного и Естественного. Было бы слишком просто сказать: технические объекты обладают и афордансами и инскрипциями, тогда как естественные – только афордансами. В ситуации, когда дождю делегируется некоторая работа (например, прочищать общесплавную канализацию или наполнять бак на крыше дачного дома), он получает роль в драме городской жизни. Инскрипции вписываются в объекты не только их «создателями».

Третий вопрос. Является ли взаимодействие дождя и канализации фреймированным взаимодействием? И вновь: ответ зависит от нашей концептуализации фрейма. Гофман вряд ли бы одобрил подобные «игры разума». Есть серьезные основания полагать, что ни у дождя, ни у ливнестока нет когнитивных решеток. Скорее всего, они не обмениваются метакоммуникативными сообщениями и не навязывают друг другу собственных определений ситуации. Но если мы уже сделали шаг в сторону переопределения границ социального, что нам мешает сделать следующий шаг – к переосмыслению идеи фрейма? В своей теории интеробъективности Латур производит изящный «захват» (с последующей экспроприацией) терминологического аппарата фрейм-анализа [Латур 2007]. Теперь работа фреймов (framework) становится обратной стороной работы сетей (network). В результате «фрейм» сохраняет свою исходную концептуальную интуицию «рамки взаимодействия», но теперь само взаимодействие понимается куда шире. (К последствиям такого решения мы вернемся чуть позже.)

Наконец, четвертый вопрос. Является ли взаимодействие потока дождевой воды и канализационного стока собственно взаимодействием, интеракцией? Ответ вытекает из описанной выше системы различений. Акторно-сетевой городок Латурвилль – это сеть распределенных агентностей, в которой взаимодействия человеческих и не-человеческих актантов избирательным образом сцеплены друг с другом. (Отдельный любопытный сюжет – каковы основания такой избирательности.) А потому, да – взаимодействие остается на первой орбите концептуализации в числе конститутивных признаков города. Просто теперь это взаимодействие любых действующих актантов [Вахштайн 2017].

Латурвилль, Этномето-сити и Фреймбург – при всех различиях в их концептуальной архитектуре – суть города-в-действии. Говорим ли мы о «конкретных наблюдаемых социальных практиках in situ», о «событиях фреймированных взаимодействий» или о «сетях распределенных агентностей», мы сохраняем ключевую акционистскую интуицию города. Города состоят из действий. Но в Латурвилле действовать – значит занимать позицию в цепочке других действующих; интенция не является исключительно человеческой привилегией.

В 2010‐м году Гарри Коллинз, один из отцов-основателей «батской школы» в социологии научного знания (SSK), теоретик-витгенштейнианец и последовательный критик Латура, посетил Москву. После первого дня конференции мы спустились в метро. Живой классик эмпирической программы релятивизма (EPoR) вошел в вагон, увлеченно жестикулируя, и, когда поезд резко тронулся, упал на стоявшего рядом коллегу. «Вот видишь! – привел он ключевой аргумент в споре. – Двадцать лет назад я бы сказал, что упал из‐за недостатка практической компетенции. Я не разделяю с тобой эту форму жизни: „поездка в московском метро“. Необходимые привычки не встроены в мое тело. Но нет! Теперь, благодаря Латуру, я должен сказать: это поезд меня толкнул. Ведь у поезда есть агентность…» Данным аргументом Коллинз не ограничился, но окончания его тирады (судя по жестикуляции, весьма критической) я не услышал: шум в вагонах московского метрополитена – источник особого рода «прескрипций» и «рестрикций» – несколько затрудняет научную полемику.

Непроблематичность, рутинность, нерефлексивность повседневного города – все то, что, по сути, является отправной точкой этнометодологических и фрейм-аналитических исследований, – в Латурвилле оказывается под вопросом. Даже переход улицы как феномен локального порядка «здесь и сейчас» – результат работы многочисленных безмолвных технических проводников: дисциплинированного светофора, исправных тормозных колодок и безотказных (до тех пор, пока окончательно не забиты строительным мусором) ливнестоков. Перефразируя Гарфинкеля, мы могли бы сказать: стремление вынести за скобки все эти многочисленные делегированные не-человекам действия, чтобы изучить механику рафинированных социальных практик, равносильно стремлению «убрать стены, чтобы посмотреть, на чем держится крыша». (Латур не случайно указывает на связь акторно-сетевой теории с этнометодологическим проектом. Так же, как Гарфинкель обнаруживает основания социального порядка в незаметных повседневных практиках, Латур находит основания и социального порядка, и повседневных практик в гетерогенной сети распределенных агентностей.) Пожалуй, главный урок поворота к материальному, который теоретикам урбанизма повседневности еще только предстоит усвоить, – это проблематичный статус городской непроблематичности.

Собственно, здесь мы подходим к одной из центральных интуиций латуровской теории взаимодействия – интуиции делегирования.

Болтливый автомат и ленивый доводчик

Представьте два автомата по продаже железнодорожных билетов. Один задает вам бесчисленное множество вопросов о предстоящей поездке. Подсказывает самые частотные варианты ответов. Уведомляет об альтернативных опциях («…если вы поедете не сейчас, а через два часа, это обойдется в полтора раза дешевле… а вы точно не хотите сразу взять билет в обе стороны? …ну и напрасно…»). Второй выводит на экран таблицу так, что вам остается только выбрать наиболее подходящую опцию. Но чтобы ее выбрать, ее нужно знать. В чем принципиальное различие двух машин?

У них сходный набор функций, но разные инскрипции. Второй автомат требует от вас работы памяти и навыка, первый – ждет, что вы приедете на станцию немного заранее, чтобы дать ему интервью о предстоящей поездке. Дисциплинированные «проводники» дисциплинируют своих интерактантов посредством набора имплицитных предписаний. («…я назову это поведение, которое в свою очередь навязывается человеку не-человеком, предписанием делегатов. Предписание – это моральное и этическое измерение механизмов» [Латур 2006b: 206]). Однако вписанные в автоматы сценарии сами являются порождением сложной системы сдержек и противовесов – машинерии взаимного делегирования.

Но вернемся к архитектуре. Латур глубокомысленно замечает:

Стены – это прекрасное изобретение, но не будь в них никаких отверстий, было бы невозможно попасть внутрь или выйти наружу – они были бы чем-то вроде мавзолеев или склепов. Проблема состоит в том, что, если вы делаете отверстия в стенах, что-то или кто-то может входить внутрь и выходить наружу. Поэтому архитекторы изобрели этот гибрид: отверстие-стену, часто называемую дверью, которая, хотя и является достаточно распространенным механизмом, всегда поражала меня как чудо техники. Проявленная изобретательность в данном случае состоит в креплении дверных петель: вместо того, чтобы каждый раз пробивать стену при помощи кувалды или кирки, вы просто легко толкаете дверь. Кроме того, и в этом-то и состоит весь фокус, после того как вы прошли в дверь, вам не надо искать мастерок и цемент, чтобы восстановить стену, которую вы только что пробили: вы просто опять легко толкаете дверь [Латур 2006b: 204].

В этом фрагменте кажется любопытным, что именно «архитекторы» – авторы «чуда техники». Латуру безразличны вековые раздоры между архитекторами и инженерами [Айбар, Бейкер 2017]. Просто потому, что и те и другие – одновременно и сценаристы, и режиссеры городской драмы. А значение имеет только качество спектакля.

Теперь сделайте две колонки, в правой колонке перечислите работу, которую пришлось бы делать людям, если бы у них не было двери; в левую колонку впишите легкое толкание двери (к себе или от себя), которое они должны произвести, чтобы выполнить те же самые задачи. Сравните эти две колонки: огромное усилие в правой уравновешивается небольшим усилием в левой, и все это благодаря дверным петлям. Я определю это преобразование большего усилия в меньшее при помощи таких слов, как перенесение, или трансляция, или делегирование, или перемещение; тогда я могу сказать, что мы делегировали дверным петлям работу по реверсивному решению дилеммы отверстия-стены. Заходя к Роберту Фоксу, я не должен ни выполнять эту работу, ни даже думать о ней; она была делегирована плотником некоему герою – дверным петлям. Я просто вхожу в Палату кож. Примем в качестве более общего дескриптивного правила следующее: всякий раз, когда вы захотите знать, какую работу совершает не-человек, просто представьте себе, что бы пришлось делать другим людям или другим не-человекам, если бы этот персонаж отсутствовал. Такая воображаемая субституция точно определяет роль или функцию этой маленькой фигуры [Латур 2006b: 202].

Инскрипция – результат делегирования. Делегироваться могут как конкретные рутинные действия, так и когнитивные операции. Благодаря работе делегирования я больше не обязан удерживать в памяти десяток телефонных номеров – мой смартфон избавляет меня от этой необходимости, так же как наличие дверей избавляет нас от необходимости ломать и восстанавливать стены. Однако технический прогресс приводит к инфляции делегированных персонажей:

В этом делегаты подобны наркотикам; начинаешь с легких, а заканчиваешь тем, что сидишь на игле… Спустя некоторое время их действие ослабевает. В давние времена, возможно, людям было достаточно только лишь иметь дверь, чтобы уметь ее закрывать [там же: 218].

Теперь же к дверным петлям добавляется дверной доводчик – технический заместитель швейцара. Но и он – не венец технической эволюции. Сегодня

гораздо более утонченные двери [наделены] способностью видеть ваш приход (электронные глаза), или спрашивать, кто вы (электронный пропуск), или захлопываться в случае опасности… Поскольку каждый из этих делегатов формирует связность какой-то части нашего социального мира, это означает, что изучение социальных отношений невозможно, если не принимать во внимание нечеловеков [там же].

На следующем этапе мы столкнемся с привычным латуровским ходом: доводчик ломается, дверные петли остаются предоставленными сами себе, сотрудники организации мобилизуют нового (куда боле слабого) актанта – надпись «Ради бога, закрывайте дверь! Доводчик бастует!» – чтобы вновь делегировать людям то, что ранее было делегировано техническому механизму.

Здесь открывается три теоретических коридора.

Первый: от социологии техники – к философской антропологии. Латуровская интуиция делегирования возвращает к жизни старую метафору протеза. Человек – несовершенное животное. Он гораздо хуже приспособлен к жизни в этом мире, чем большинство других организмов. Именно «незавершенность» человека как биологического проекта требует от него изобретения все новых и новых инструментов, компенсирующих исходную слабость и неполноту человеческой природы. Общественные институты и технические инструменты – не два взаимообуславливающих начала, а два (пусть и не равноценных) механизма адаптации несовершенного человеческого существа к непредназначенному для него миру. Это, по сути, искусственные органы, протезы человечества. Одно не является проекцией или детерминантой другого, но оба они – следствия «эксцентричного» положения человека в космосе [Плеснер 1988]. Будь человек «хорошим животным», города бы не потребовались. Здания, дороги и ливневые канализации – это, по сути, компенсаторные механизмы. Включая в цепочки взаимодействия все новых технических делегатов, мы наращиваем новые «протезы». Такова логика немецкой философско-антропологической школы в социологии. Латур мог бы добавить к этой интуиции свой фирменный ход «симметризации»: у человека нет монополии на протезирование. Дождь – протез общесплавной канализации, надпись «Закрывайте дверь!» – протез двери, лишившейся доводчика. В мире распределенных агентностей объект объекту – интерактант и протез.

Второй ход: от социологии техники – к политической философии. Две основные категории концепций демократии: репрезентация и делегирование. Депутаты представляют своих избирателей и одновременно – авторизованы, уполномочены на совершение некоторых действий от их имени. Недавняя интервенция эстетической теории и философии искусства в сферу Политического привела к пересмотру идеи представительства [Анкерсмит 2012]. (Вспомним один из лозунгов политических протестов 2012-го: «Вы нас даже не представляете!») Но атака на политическое представительство велась именно со стороны теории репрезентации. Авторизация остались за скобками. В акторно-сетевой теории технический делегат – не просто заместитель или, как пишет Латур, «лейтенант» [Латур 2006b]. Он именно что депутат – представитель, уполномоченный и авторизованный. В ситуации, когда всплеск технооптимизма сопровождается падением доверия всем политическим институтам, когда робот-адвокат представляет интересы клиента лучше, чем это делают его коллеги-люди, когда смартфонам и автомобилям мы доверяем больше, чем собственным избранникам [Вахштайн, Степанцов, Чурсина, Бардина 2016], Техника и Политика обнаруживают новые точки пересечения.

И наконец, третий шаг: от социологии техники – к социологии города. Чтобы его сделать нужно проследить эффекты делегирования. Как расширение сети технических «делегатов» трансформирует городское пространство – от отдельного здания до практики городского планирования в целом?

Фрагментация Нью-Йорка

Возьми разбольшущий дом в Нью-Йорке,

взгляни насквозь на зданье на то.

Увидишь – старейшие норки да каморки —

совсем дооктябрьский Елец аль Конотоп.

В. Маяковский

В увлекательной книге «Нью-Йорк вне себя» Рем Колхас описывает своеобразную урбанистическую идеологию «манхэттенизма» [Колхас 2013]. Манхэттенизм – это урбанизм скальпеля. Творцам Манхэттена удалось создать нечто, не имеющее аналогов в истории архитектуры, благодаря трем сечениям, трем разрезам на теле города и его зданий. Колхас называет эти разрезы «решетка», «лоботомия» и «схизма».

Решетка, лоботомия и схизма

Колхас пишет:

Решетка или любая другая система деления территории метрополиса на максимальное количество различных режимов – описывает архипелаг из многих «городов внутри города». Чем сильнее каждый «остров» отстаивает свои особые ценности, тем больше укрепляется архипелаг как система [Колхас 2013: 312].

Самое интересное и самое непроясненное в этой фразе – идея различных режимов, под которые дробится пространство города. О каких режимах идет речь? Вероятно, не просто о режимах повседневного функционирования (пространство отдыха, пространство работы, пространство свободного общения) – в самой идее функционального зонирования нет ничего нового и тем более специфически нью-йоркского. Однако вернемся к решетке.

В 1807 году Симеон де Витт, Говернер Моррис и Джон Резерфорд образовали комиссию по созданию новой модели городского развития. Эта модель должна определить, как произойдет «окончательное и полное» заселение Манхэттена. Через четыре года они выступают с предложением проложить выше той демаркационной линии, которая отделяет существующую часть города от еще не существующей, 12 авеню с севера на юг и 155 улиц с востока на запад. Это простое предложение описывает город 13 × 156 = 2028 кварталов (за вычетом топографических погрешностей) – матрицу, которая разом структурирует и всю свободную территорию острова, и всю будущую деятельность его жителей. Это манхэттенская решетка [там же: 16–17].

Манхэттенская решетка, 1811 г. Источник: [Колхас 2013]

Обратим внимание на линию, которая отделяет уже заселенную часть города от планируемой к заселению. Авторы проекта – равно как и его горячие сторонники – акцентируют прагматические выгоды предложенного плана: «…прямоугольные дома с прямыми стенами дешевле в строительстве и удобней для жилья», «…цена земли тут оказалась необычайно высокой, …казалось уместным признать соображения экономической выгоды более весомыми». Колхас решительно отметает аргументацию создателей, уличая их в притворстве:

Манхэттенская решетка улиц – это прежде всего концептуальная догадка… в своем равнодушии к топографии, к тому, что уже существует, она провозглашает превосходство мыслительной конструкции над реальностью [Колхас 2013: 19].

Историки идей легко опознают в этой фразе – равно как и в самой решетке – тяжелую поступь утопического воображения Нового времени. Именно утопический нарратив акцентирует «безразличие к топографии», «превосходство воображения над действительностью», удивительную способность мысли «опережать время». Колхас усердно воспроизводит традиционные клише утопического мышления о городском пространстве:

Все кварталы решетки одинаковы. Их равнозначность обесценивает все системы артикуляции и дифференциации, по которым проектировались традиционные города. Решетка обессмысливает всю историю архитектуры и все уроки урбанизма [там же: 19].

Решетка – воплощение декартовой Диктатуры Разума, нововременной утопической рациональности. Колхас продолжает практически без перехода:

Решетка определяет тот новый баланс между регуляцией и дерегуляцией, при котором город может быть одновременно упорядоченным и текучим: метрополисом жестко организованного хаоса [там же: 19].

И здесь все утопические клише заканчиваются, а любое сходство с утопическими нарративами визионеров прошлого оказывается иллюзорным. В утопии нет места хаосу. Любая утопия тотальна – она обязывает нас мыслить город монотетически, разом, как единый проект. (Пользуясь выражением Альберта Шпеера, любимого архитектора Гитлера, город – это «единое пространство единой воли».)

В утопическом городе решетка – инструмент подчинения несовершенной «топографии» совершенному «разуму». Именно поэтому даже в децентрализованных эгалитарных утопических проектах (воспевающих самоорганизацию и отсутствие абсолютного центра управления) гомогенность и строгое единообразие уличной решетки призвано устранить саму возможность архитектурной анархии. Колхас же указывает на прямо противоположную функцию решетки-грида:

С такой структурой Манхэттен навеки получает иммунитет к любому (дальнейшему) тоталитарному вмешательству. Каждый его квартал – самая большая территория, над которой может быть установлен полный архитектурный контроль, – превращается в максимальный модуль реализации урбанистического ego. <…> Город становится мозаикой из эпизодов разной продолжительности, соперничающих друг с другом при посредничестве манхэттенской решетки [там же: 19].

Ключевое слово – посредничество. Но это очень условная метафора: нью-йоркская решетка скорее разрывает связь кварталов, чем опосредует ее.

Утопический «грид» уподобляет кварталы друг другу, приводя их к общему знаменателю города. Напротив, нью-йоркская решетка разрезает пространство на равносторонние прямоугольники, наделяя их автономией друг от друга и от города в целом. При всем внешнем подобии эти сегменты практически суверенны: квартал антикварных лавок может соседствовать с жилым кварталом, а тот в свою очередь – с «кварталом красных фонарей», сразу за которым обнаруживается поражающий своей мощью псевдоготический собор. Этой удивительной свободой, дарованной нью-йоркскому архипелагу будущих островов комиссией 1811 года, архитекторы впервые воспользуются только в 1890 году при строительстве первого дома-квартала – предтечи всех манхэттенских «квартальных» небоскребов. Речь идет об арене «Медисон-сквер-гарден». Полая коробка, занимающая полностью ячейку «грида», совмещала в себе ипподром с ареной на 8000 зрителей, театр на 1200 мест и концертный зал на 1500. На крыше (где шестнадцать лет спустя будет застрелен архитектор этого городского чуда) – ресторан. Колхас заключает:

Теоретически, теперь каждый квартал может стать оазисом неотразимой искусственности. Сама эта возможность предполагает отчуждение кварталов друг от друга: город перестает быть более или менее единой тканью, мозаикой из взаимодополняющих элементов – теперь каждый квартал совершенно сам по себе, одинок словно остров [Колхас 2013: 103].

Итак, первый взмах скальпеля проходит по границе кварталов.

В некогда популярном романе Роберта Пирсига «Дзен и искусство ухода за мотоциклом» описан такой сюжет. Чтобы объяснить идею университета своим студентам, преподаватель прибегает к аналогии:

Она начинается со ссылки на статью в газете, где говорилось о здании деревенской церкви с неоновой рекламой пива, висящей прямо над центральным входом. Здание продали и устроили в нем бар… В статье говорилось, что люди пожаловались церковным властям. Церковь была католической, и священник, которому поручили ответить на критику, говорил по этому поводу вообще весьма раздраженно. Для него этот случай открыл неописуемое невежество в том, чем в действительности является церковь. Они что, думают, что всю церковь составляют кирпичи, доски и стекло? Или форма крыши? … Само здание, о котором шла речь, не было святой землей. Над ним совершили ритуал лишения святости. С ней было покончено. Реклама пива висела над баром, а не над церковью, и те, кто не может отличить одно от другого, просто проявляют то, что характеризует их самих [Пирсиг 2003].

Намекая на невежество своей паствы, герой Пирсига в действительности лицемерил. Он прекрасно отдавал себе отчет в том, что форма крыши, окон, дверей и украшений – все то, что составляет экстерьер церкви, – мыслится прихожанами в соотношении с некоторым «внутренним содержанием» не в силу остаточного язычества и архетипической склонности к идолопоклонству. (Вспомним цитату Панофского о способности средневекового наблюдателя «представить себе… интерьер, исходя из экстерьера, или вывести форму боковых нефов из формы центрального нефа».) Священник же попытался повторить на здании церкви операцию, которая была ранее проведена на манхэттенских небоскребах, – разрезать внутреннее и внешнее.

Это сечение Колхас называет лоботомией.

Все здания на свете имеют интерьер и экстерьер. В западной архитектуре существует гуманистическая традиция установления морально-этической связи между внешним и внутренним: чтобы внешний вид здания непременно сообщал что-то важное о его начинке, и чтобы начинка, в свою очередь, это сообщение подтверждала. «Честный» фасад прямо говорит, что за ним. Однако чисто математически при увеличении трехмерного объекта объем его внутреннего пространства увеличивается пропорционально кубу линейных размеров, тогда как площадь внешней поверхности – только пропорционально квадрату: то есть все меньшая площадь фасада представляет все больший объем интерьера. При достижении определенной критической массы сооружения связь между внешним и внутренним рвется [Колхас 2013: 106].

Небоскреб, таким образом, обречен на лоботомию – архитектурный эквивалент «хирургического разрушения связи между лобными долями и остальным мозгом». Фасад здания теперь принадлежит улице, его содержимое образует автономный мир, ничем не выдающий своего существования вовне. Второй разрез скальпеля проходит вертикально за фасадом здания, расщепляя интерьер и экстерьер, форму и содержание, внутреннее и внешнее.

Наконец, третий взмах – Колхас называет его схизмой – проходит уже внутри самого здания. В одном из номеров журнала «Лайф» за 1909 год художник-карикатурист изобразил «…легкую стальную конструкцию, поддерживающую 84 горизонтальных платформы, по размеру и форме в точности совпадающие с участком земли, на котором она построена». Эта конструкция (по меткому выражению Колхаса «Теорема 1909») стала своего рода манифестом будущего небоскреба – «утопического устройства по производству неограниченного количества новых территорий на одном участке метрополиса» [Колхас 2013: 87].

«Теорема 1909». Источник: [Колхас 2013]

Что именно роднит эту журнальную шутку с идеологией манхэттенского небоскребостроения? Автономизация уровней.

Каждый уровень изображается как абсолютно автономная, независимая территория вокруг некоего загородного дома со службами, конюшней, коттеджем для прислуги и т. д., будто остальных уровней не существует вовсе (курсив мой. – В. В.). Подчеркнутое разнообразие форм, садов, беседок и т. д. создает на каждом этаже свой особый стиль жизни (и, соответственно, возможность особой идеологии), и все это поддерживается абсолютно нейтральной несущей конструкцией (курсив мой. – В. В.) [там же: 110].

Нейтральность несущей конструкции – залог вертикального соположения идеологий и, что важнее, гарантия их взаимного нейтралитета. Основной вектор описанной Колхасом «Теоремы 1909» – симметричное «обезразличивание» элементов. Это всегда двунаправленное «обезразличивание»: идет ли речь о кварталах города или об этажах здания, элементы приобретают автономию а) друг от друга, б) от целого (которое в силу этого перестает быть целым).

Любопытная деталь – открытый лифт снаружи «нейтральной» несущей конструкции. Но к нему мы еще вернемся. Колхас продолжает:

Между этажами не должно быть никаких протечек символизма. На самом деле такая шизоидная аранжировка разных тем по этажам подразумевает особую архитектурную стратегию в решении интерьера небоскреба… Тут требуется систематический, хорошо спланированный разрыв всех связей между уровнями – вертикальная схизма. Отрицая какую-либо связь этажей, вертикальная схизма позволяет произвольно распределять их внутри одного здания [там же: 113–114].

Итак, третий взмах манхэттенского скальпеля разрезает этажи, «расцепляет» уровни, лишает здание единства и целостности, уподобляя его слоеному торту. С той только разницей, что слои в торте не могут располагаться друг на друге в произвольном порядке.

Решетка, лоботомия и схизма – три кита манхэттенского урбанистического проекта. Но как именно мы должны мыслить их соотношение? Что именно их связывает? Являются ли они тремя проявлениями одного процесса? Или, если сформулировать этот тезис более осторожно: имеют ли они общие основания? И где тогда следует искать эти основания? В самой эволюции архитектурного мышления? В экономических процессах (которые Колхас сознательно выносит за скобки)? Где тот скальпель, который делает возможным три роковых разреза, окончательно освобождающих кварталы от города, экстерьер от интерьера, этажи друг от друга и от здания в целом?

Другой вопрос: насколько симметричны отношения между решеткой, схизмой и лоботомией? Имеем ли мы дело с равносторонним треугольником или одна из вершин занимает привилегированное положение (а значит, гипотетически, две другие могут быть производными или зависимыми от нее)?

Колхас не отвечает ни на один из этих вопросов.

Схизму и решетку связывает общая логика сепарации: элементы (этажи/кварталы) освобождаются от власти целого (здания/города) и от влияния друг друга. Тогда как логика лоботомии – логика расцепления формы и содержания, а не целого и его элементов.

Схизму и лоботомию объединяет масштаб: это взаимосвязанные процессы соответственно горизонтального и вертикального сечения здания. Решетка – феномен принципиально иного, городского масштаба.

Отношения между решеткой и лоботомией проследить куда сложнее. Их не связывает ни масштаб, ни логика сечения. При этом само понятие лоботомии может быть расширено до границ больших городских единиц: мы знаем университетские городки, построенные как заводские промзоны (таковы некоторые английские краснокирпичные университеты), и жилые кварталы, построенные как казармы или тюремные блоки (достаточно вспомнить рабочие окраины советских городов). Но все же это не лоботомия в чистом колхасовском понимании термина – трудно представить себе лоботомию в масштабе города. Расцепление интерьера и экстерьера может пониматься как разрыв формы и содержания лишь метафорически. Удержимся здесь от классического хода в духе Георга Зиммеля, видевшего в отделении формы от содержания трагическую сущность современности (три классические «пустые формы» по Зиммелю: интеллект, деньги и проституция [Simmel 1990]; теперь к ним можно смело добавить небоскреб).

Сам Колхас, не отвечая прямо на вопрос об особом положении одной из вершин треугольника и ее определяющем значении для двух других, тем не менее дает читателю подсказку. Лоботомия – результат «выдавливания вверх» участка городской территории (объем здания увеличивается непропорционально по отношению к площади его фасада). Схизма – следствие автономизации квартала. А значит, именно решетка – гениальная концептуальная догадка комиссии 1811 года – является условием возможности двух других сечений. Без решетки не было бы ни схизмы, ни лоботомии.

Колхас движется дедуктивно: от решетки к схизме, от города к зданию, от Манхэттена к его небоскребам. Это одновременно историческое и логическое движение. Исторически эмансипация кварталов провозглашается почти на сто лет раньше (1811 год), чем появляется прообраз схизмы – «Теорема 1909». Логически же схизма оказывается чем-то вроде метонимии городской решетки, продолжением размежевания кварталов в размежевании этажей.

У колхасовского теоретического маневра есть и еще одно любопытное следствие. Доказывая, что идея решетки была «гениальной утопической догадкой» комиссии 1811 года, Колхас решительно отметает всякие попытки обоснования этого плана соображениями экономии и выгоды. Решетка – сугубо урбанистический феномен. Ни топография, ни экономика, ни политика, ни социальные причины не могут быть его достаточным внешним основанием. Что стоит за решеткой? Ничего! Наоборот, сама решетка, продукт «чистого» утопически-урбанистического воображения, является условием возможности всех последующих архитектурных решений.

Можно ли то же самое сказать о конкретных зданиях? Можно, но здесь подобный теоретический ход выглядит куда более уязвимым. Облик здания не проектируется в урбанистическом вакууме – на него влияют такие разнородные факторы, как вкусы заказчика, ограниченность ресурсов, технологические инновации, политические настроения и юридические нормы (вроде знаменитого нью-йоркского закона о зонировании 1916 года). И все же Колхасу удается вывести все «внешние» факторы и основания своего треугольника («решетка/лоботомия/схизма») за скобки манхэттенского уравнения при помощи простой двухходовки: решетка – продукт чистого урбанистического воображения и она же – условие возможности схизмы и лоботомии. А значит, все три разреза делаются, по сути, одним скальпелем – стерилизованным скальпелем архитектурной логики.

Но что, если мы откажемся следовать по проложенному Колхасом пути? Нет, мы не будем отрицать «чистоту» решения комиссии 1811 года и пачкать манхэттенскую решетку, подводя под нее политические, экономические или социальные основания. Пусть решетка остается целиком во власти градостроителей, продуктом урбанистического мышления. Мы воспользуемся примером Колхаса и проведем еще один разрез – отделим решетку от схизмы и лоботомии, основанием которых она якобы является. И тогда мы увидим, что схизма – не продукт архитектурного воображения и не проявление вездесущей идеологии манхэттенизма. Она – не простое продолжение процесса «расцепления», запущенного на этапе планирования пространства острова. У схизмы иная логика, не имеющая достаточных оснований в чистом урбанистическом ego.

Это логика техники.

Элиша Отис – подлинный архитектор Манхэттена

Предыстория, опущенная Колхасом, такова. В 1852 году инженер-изобретатель Элиша Грейвс Отис перебрался в Нью-Йорк, где занялся преобразованием старой и заброшенной лесопилки в фабрику по производству кроватей. На счету Отиса к этому моменту уже было несколько изобретений разной степени полезности и востребованности: от усовершенствованных хлебных печей до железнодорожных тормозов, которые должны были автоматически срабатывать в случае аварии. На нью-йоркской лесопилке ему потребовалось поднять обломки старого оборудования на верхние этажи здания. Никогда прежде не проектировавший лифтов, Отис быстро сконструировал подъемную платформу. Однако, опасаясь обрыва тросов, он снабдил ее железнодорожными тормозами собственного изобретения. Классический пример «транспонирования технологии»: придуманные Отисом для экстренной остановки железнодорожного состава тормоза оказались весьма полезны для страхования самодельного лифта от падения. Отис назвал свое изобретение «ловителями».

Конечно, лифты использовали задолго до изобретения «ловителей». В XVII веке лифтом уже был оборудован Виндзорский замок, в 1795 году И. П. Кулибин предложил свою собственную версию этого устройства для Зимнего дворца. Но именно изобретение Э. Отиса позволило сделать подъем на лифте безопасным, а значит – массовым.

Колхас отдает должное отисовскому гению:

Среди экспонатов [выставки в Кристалл-Паласе в 1857 г.] есть одно изобретение, радикальнее всех других изменившее лицо Манхэттена (и чуть в меньшей степени мира в целом) – лифт. Представление лифта подается публике как театрализованное зрелище. Изобретатель Элиша Отис залезает на платформу, которая двигается вверх, – кажется, что это и есть основная часть демонстрации. Однако, когда платформа достигает высшей точки подъема, ассистент подает Отису кинжал на бархатной подушке (на самом деле – топор, резать лифтовый трос кинжалом крайне непрактично. – В. В.). Изобретатель берет кинжал, явно собираясь наброситься на самый главный элемент собственного изобретения – трос, поднимающий платформу вверх и теперь удерживающий ее от падения. Он действительно перерезает трос; раздается резкий хлопок. Ни с изобретателем, ни с платформой ничего не происходит. Невидимые предохранительные защелки – суть отисовского инженерного решения – не позволяют платформе грохнуться оземь. Так Отис делает открытие в области городской театральности: антикульминация как финал, отсутствие события как триумф. Лифт, да и вообще всякое техническое изобретение, несет в себе двойной образ: в его успехе всегда таится угроза поломки… Тема, предложенная Отисом, станет лейтмотивом грядущей истории острова: Манхэттен – это скопление множества возможных, но так и не случившихся катастроф [Колхас 2013: 24].

Что сразу бросается в глаза – удивительное невнимание Колхаса к мелким техническим деталям. Театральность подачи отисовского изобретения как будто затмевает собой его техническую максиму: уравнивание в правах верхних и нижних этажей. Если «в эпоху лестниц все этажи выше третьего считались непригодными для коммерческих нужд, а выше пятого – непригодными для жилья», то «благодаря изобретению лифта на Манхэттене начинают множиться этажи» [там же: 85–86].

Колхас сам подчеркивает – и делает это неоднократно, – что схизма, как окончательное и радикальное «расцепление» этажей, обязана своим появлением изобретению лифта. Следовательно, решетка – вовсе не ключевое условие ее возможности. Таким образом, основания этого феномена следует искать не в сфере чистого урбанистического воображения, а в области конкретной технологической практики. В отличие от решетки, схизма – явление «технологического» (не «архитектурного») порядка.

Когда в комнате становится душно, мы открываем окно; в прежней технологической версии мы бы открыли форточку – сейчас просто поворачиваем ручку вверх, чтобы установить стеклопакет в режим проветривания. Если при этом за окном –30, мы вскоре предпочтем закрыть окно и через некоторое время продолжим страдать от духоты – пока снова не откроем окно. Наша комната «сцеплена» с внешним миром, несмотря на усилия двух относительно исправно работающих технических посредников: батареи центрального отопления и недавно установленных стеклопакетов. Без их посредничества квартира быстро стала бы необитаемой, утратив относительную климатическую автономию от внешнего мира.

Но это именно относительная автономия. Комната остается до некоторой степени сцепленной с холодной Москвой и наш удел – осцилляция между «душно» и «холодно». Если бы в квартире была установлена комплексная система искусственного климата (с говорящим названием «сплит-система»), эту проблему можно было бы решить. Тогда относительная климатическая автономия квартиры, гарантированная сейчас лишь батареей и стеклопакетом, превратилась бы в полноценный суверенитет. Неслучайно в странах с жарким климатом (например, в ОАЭ или Израиле) команда по срочному ремонту кондиционеров выезжает на место почти так же быстро, как пожарные и скорая.

Другой пример эффекта «расцепления» – подземка. Десятилетиями мы перемещаемся из точки А в точку Б, измеряя это расстояние количеством треков в смартфоне, прочитанных страниц или написанных сообщений. Наши перемещения – благодаря мощнейшей технологии подземного транспорта – «расцеплены» с городским ландшафтом, дорогами, пробками, машинами, зданиями и остальной инфраструктурой. Пассажиры подземки обладают той степенью «автономии от внешней среды», о которой автомобилисты могут только мечтать. (Правда, за эту автономию им приходится платить не-автономией от «внутренней среды» вагона.)

Наконец, более экзотический пример. В чем принципиальное отличие старого доброго самолетного трапа от перехода типа «рукав»? Благодаря рукаву вам не нужно одеваться и нырять в ветер и рев аэродрома, не нужно подниматься по ступенькам трапа, восхищаясь и ужасаясь при виде ожидающего вас крылатого «Титаника». Вы можете пропутешествовать всю свою жизнь, облететь весь мир и ни разу не увидеть перевозящих вас машин иначе как изнутри или через стекло иллюминатора. Трап-рукав «сцепляет» пространство салона напрямую с пространством терминала, превращая их в подобие метро – мир, герметично замкнутый на себя и окончательно освобожденный от внешней среды.

Изобретение Элиши Отиса не устранило дистанцию между этажами, как мы привыкли думать. Оно позволило сделать их автономными друг от друга, провело между ними границу, замкнуло их на самих себя. Лестница – инструмент связи, лифт – технология «расцепления». Проявлениями этого «расцепления» стали в равной степени небоскребы Рэймонда Худа и описанные Колхасом феномены схизмы/лоботомии.

Сцепка и расцепление – два эффекта расширения сети делегированных агентностей.

Представьте, что вы живете в мире без банков, ссудных контор и векселей, а весь ваш капитал – несколько золотых монет. Вам нужно переехать из одного города в другой. Деньги лежат в кошельке на поясе и, останавливаясь на ночь на постоялом дворе, вы пересчитываете их перед сном. Вы точно знаете, сколько у вас денег; точно знаете, где они; ощущаете их вес, можете их тратить, но не можете поручиться за их безопасность. Это прочная сцепка. Пропустим несколько этапов развития банковской системы и сразу перейдем к пластиковым карточкам – гениальной технологии расцепления. Деньги, предположительно, в безопасности (если вы доверяете банкам), но уже никто точно не может сказать, где именно они находятся. Чтобы «пересчитать» их, вам понадобится еще ряд технических проводников – банкомат, отделение банка или телефон с подключенной услугой SMS-банкинга. Это слабая сцепка.

Благодаря расцеплению между вами и вашими деньгами выстраивается длинная цепочка технических делегатов: от пластиковой карты до телефона. Деньги с карточки уходят гораздо быстрее, вы не чувствуете их материальности. Деньги больше ничего не весят. (А то, что весит – набивающаяся в карманы мелочь, – перестает восприниматься как деньги.) И вот в 2010 году специалисты из MIT Media Lab разработали кошелек, который точно знает, сколько денег на вашем счету в банке [Smart 2010]. В конце месяца, когда расходуемая сумма стремительно убывает, кошелек уже не просто вибрирует при каждой транзакции – его становится физически трудно открыть. Он всячески сопротивляется вашим попыткам вытащить из него банкноту или карточку. Задача разработчиков: не потеряв достижений цивилизации (прежде всего, безопасности), вернуть прочную средневековую сцепку, а вместе с ней – материальность и вес денег.

Аналогичным образом канализация связывает в единую сеть сотни тысяч дискретных и удаленных друг от друга мест. Но чтобы такая сцепка стала возможной, ей должно предшествовать глобальное размежевание «видимого» и «невидимого» города. Появление двух автономных контуров раздельной канализации – еще один шаг расцепления.

Описанная Колхасом фрагментация – это движение от комплексного к сложному.

Для Латура подлинно комплексным является взаимодействие обезьян:

…рассмотрим стаю из примерно ста бабуинов, живущих посреди саванны, постоянно следящих друг за другом, чтобы знать, куда идет стая, кто за кем ухаживает, кто на кого нападает, и кто от кого защищается. Затем нужно перенестись в воображении к излюбленной сцене интеракционистов, где несколько человек – чаще всего двое – взаимодействуют в уединенных местах, скрытых от взглядов других. Если «ад – это другие», по выражению Сартра, то бабуинский ад отличается от человеческого: постоянное присутствие других оказывает воздействие, совершенно отличное от того, которое описывает «интеракционизм за закрытыми дверьми». Здесь необходимо провести различие между двумя принципиально различными значениями слова «взаимодействие». Первое, как уже было показано выше, относится ко всем приматам, включая людей, тогда как второе относится только к людям. Чтобы сохранить привычный термин, следует говорить о фреймированных взаимодействиях. Единственное различие между ними связано с существованием стены, перегородки, оператора редукции, ‘je ne sais quoi’, чье происхождение пока остается неясным [Латур 2006a: 175].

Что делает взаимодействие приматов комплексным? Их сцепленность, взаимосвязанность, соприсутствие, неавтономность друг от друга. Любой примат может вмешаться в действие любого другого. Что отличает взаимодействие людей? Расцепленность, дис-локация, дискретность – то, что Латур вслед за Ирвингом Гофманом называет «фреймированностью». Однако для Гофмана «фрейм» – это обобщенное именование контекста взаимодействия людей. Для Латура же это – двери, перегородки, ширмы, укрытия, стены… иными словами, все те операторы дискретизации и расцепления, которые делают возможным «вложение» одних контекстов взаимодействия в другие без всякой их сцепки.

Таким образом, каждый раз, когда мы переходим от комплексной социальной жизни обезьян к нашей собственной социальной жизни, нас поражает множество действующих одновременно сил, размещающих соприсутствие в социальных отношениях. Переходя от одного к другому, мы движемся не от простой социальности к комплексной, а от комплексной социальности – к сложной. Эти два прилагательных, хотя и имеют одинаковую этимологию, позволяют провести различие между двумя сравнительно разными формами социального существования. «Комплексное» означает одновременное наличие во всех взаимодействиях большого числа переменных, которые не могут рассматриваться дискретно. «Сложное» будет означать последовательное присутствие дискретных переменных, которые могут быть исследованы одна за одной, и сложены друг в друга на манер черного ящика. «Сложное» точно так же отличается от комплексного, как и простое [Strum, Latour 1987]. Коннотации этих двух слов позволяют нам бороться с предрассудками эволюционистов, которые всегда рисуют медленное движение вперед от обезьяны к человеку по шкале возрастающей комплексности. Мы же, напротив, спускаемся от обезьяны к человеку, от высокой комплексности к высокой сложности. Во всех отношениях наша социальная жизнь кажется менее комплексной, чем у бабуина, но почти всегда более сложной [там же: 180].

Функция технологий «расцепления» в чем-то аналогична работе противопожарных разрывов – прерывание цепочки интеракций. Эта функция удивительным образом напоминает то, что Колхас писал о назначении манхэттенской решетки – удержание урбанистического ego в границах отдельного квартала – но мы не будем проводить эту аналогию (поскольку обещали оставить решетку градостроителям). Расцепление и фреймирование – основной вектор техночеловеческой коэволюции:

Обезьяны почти никогда не используют объекты в своих взаимодействиях. Для людей почти невозможно найти взаимодействие, которое не требовало бы обращения к технике… Взаимодействия распространяются среди обезьян, охватывая постепенно всю стаю. Человеческое взаимодействие чаще всего локализуется, заключается во фрейм, сдерживается [там же: 191].

Соединение и разъединение

Сама суть архитектурной формы заключается в способности отделять и быть отделенной. Через акт отделения и состояние отделенности архитектура раскрывает одновременно и сущность города, и собственную политическую сущность, превращая город в композицию из (отдельных) частей.

П. В. Аурели

Сцепка и расцепление – это технологический эквивалент двух базовых операций архитектурной практики: соединения и разъединения. Каково отношение между ними? Мы уже знаем ответ Латура: эволюция – это движение от комплексного состояния (в котором «все связано со всем») к сложному (в котором множество автономных элементов «вложены» друг в друга и избирательным образом друг с другом сцеплены). Разъединение первично. Однако такое решение – лишь одно из возможных. Принципиально иначе проблему ставит Георг Зиммель.

Мост и дверь

Мост и дверь – две воплощенные операции соединения и разъединения. Для Зиммеля они служат базовыми метонимиями архитектуры как таковой. Именно мост, а не дорога (хотя Зиммель и отдает должное «людям, первым проложившим дорогу между двумя местами»), потому что в случае со строительством моста «человеческое стремление к соединению наталкивается не просто на пассивную разобщенность пространства, но на специфически активную его конфигурацию» [Зиммель 2013: 148]. Что значит специфически активная конфигурация «разобщенности пространства», которая и делает мост столь выдающимся социально-архитектурным достижением? Это любопытный вопрос, в котором обнаруживается уже упомянутая выше двойственность зиммелевского теоретизирования о материальности.

Пространство, с которым приходится иметь дело мостостроителю, уже активным образом разделено. Овраг или устье реки обладают самостоятельным онтологическим статусом – человеку приходится соединять то, что разделено в природе. Мост – не просто проекция «социальной логики соединения» в пассивный ландшафт. Он соединяет нечто само по себе отдельное и активно ему противостоящее. Создатели дорог соединяют удаленное, но строители мостов соединяют разделенное. Это утверждение весьма далеко от представлений об архитекторе как о человеке, который из «пассивных элементов, целиком принадлежащих природе», собирает некоторое завершенное смысловое единство. Элементы не пассивны, а природа – не tabula rasa.

Обратная функция – функция разъединения – по мысли Зиммеля, архитектурно воплощена в двери:

Подобно первопроходцу, построившему дорогу, тот, кто первым сделал дверь, преумножил власть человека в сравнении с властью природы, вырезав фрагмент из непрерывного бесконечного пространства и придав ему завершенность в соответствии с единым замыслом [там же: 147].

Однако здесь мы видим прямо противоположный ход: «природный ландшафт» лишается своей активной роли и отождествляется скорее с «непрерывным бесконечным пространством», чем с «властью природы».

В отличие от стены или окна, дверь разделяет внутреннее и внешнее обратимым, но интенциональным образом. Это утверждение позволяет Зиммелю ввести интересный тезис об интенциональности архитектурных объектов – окно предназначено для того, чтобы смотреть наружу (и очень редко – внутрь), двери готических храмов сделаны так, чтобы вводить в помещение (а не выводить из него), мост не предписывает направления, но требует того, чтобы мы шли из точки А в точку Б по прямой, не отклоняясь от намеченного строителями маршрута. Свойство интенциональности, традиционно считающееся прерогативой человека, неожиданно объявляется свойством самого объекта. При этом Зиммель оставляет за скобками множество интригующих вопросов. Например, если религиозная доктрина запрещает зашторивать окна домов (с тем, чтобы специально обученная полиция нравов могла с улицы наблюдать за частной жизнью горожан: не предаются ли они праздности в часы, предназначенные для работы и молитвы) – это все еще то же самое окно? Как (для социолога) различаются дверь, разделяющая две комнаты одной квартиры, дверь, отделяющая квартиру от лестничной клетки, и дверь подъезда? Если дом построен прямо на мосту – как интенциональность его входной двери сопряжена с интенциональностью моста? Мост, соединяющий берега реки, и мост, служащий переходом между двумя небоскребами, – это «логически» разные мосты? И в чем принципиальное различие их «социальных логик»?

Оставим пока эти вопросы и вернемся к модусам соединения / разъединения. Зиммель убежден в симметричности и равнозначности двух операций, ибо для него «человек – существо, соединяющее и разъединяющее, существо, не способное соединить, не разъединяя» [там же: 149]. Эта симметрия соединения / разъединения дополняется квазисимметричными отношениями природы и духа – они оба активны (хотя и по-разному), и там и там уже есть связанность и различенность.

Сравним зиммелевское решение с латуровским. Для Латура нет никакой симметрии между установлением связи и ее разрывом. В «естественном состоянии» все уже связано со всем. Максима технической эволюции – производство расцеплений и автономий. Сцепление порядков взаимодействия – производная от предшествующего их расцепления, дискретизации. Латуровский мир – это мир множественных порядков интеракции, вложенных друг в друга, сосуществующих в непосредственной пространственно-временной близости, но отчасти суверенных и полуавтономных. Это мир современной технически опосредованной коммуникации. Именно поэтому не мосты, а двери (берлинские замки, стеклопакеты, обогреватели, кондиционеры) обладают чем-то вроде онтологического приоритета в сборке и переборке автономных порядков человеческого существования.

Однако наблюдение Латура в действительности контринтуитивно. До него исследователи техники полагали, что главное предназначение технологических объектов – связывать разные порядки взаимодействия. Именно средства связи выступали в роли метонимии техники как таковой. Лучше остальных эту логику выразил Мартин Хайдеггер.

«Антиутопия недалекого мира» М. Хайдеггера

Хайдеггер с трагическим пафосом констатирует:

Все временные и пространственные дали сжимаются. Куда раньше человек добирался неделями и месяцами, туда теперь он попадает на летающей машине за ночь. О чем в старину он узнавал лишь спустя годы, а то и вообще никогда, о том сегодня радио извещает его ежечасно в мгновение ока. Созревание и цветение растений, сокровенно совершавшиеся на протяжении времен года, кинопленка демонстрирует теперь публично за минуту. Далекие становища древнейших культур фильм показывает так, словно они прямо сейчас расположились посреди людной площади. Кино засвидетельствует показываемое вдобавок еще и тем, что дает попутно увидеть съемочный аппарат и обслуживающего его человека за работой. Предел устранения малейшего намека на дистанцию достигается телевизионной аппаратурой, которая скоро пронижет и скрепит собой всю многоэтажную махину коммуникации [Хайдеггер 1993: 316].

Для Хайдеггера оппозиция близкого и далекого обладает привилегированным статусом. Без дали нет близости. Чашка на моем столе близка мне, она – атрибут моего мира. Близкие вещи, близкие места и близкие люди близки мне по-разному, но их объединяет особый модус существования – существования-в-отношениях-со-мной. Напротив, далекие люди, вещи и пространства – это не те, которые в любой момент могут стать близкими. Мир до технической революции (прежде всего, революции в средствах коммуникации и перемещения) – это мир, где «далекое» и «близкое» – не относительные понятия. Однако техника, устраняя дистанцию, убивает саму интуицию «далекого». Без далекого же нет близкого. Возникает универсум, в котором ничто по-настоящему не удалено от нас, но ничего и не близко – мир тотальной неразличимости, мир, где повседневность лишена близости.

Неудивительно, что именно мост оказывается для Хайдеггера привилегированным архитектурным объектом. Кристиан Норберг-Шульц – один из главных «переводчиков» философии Хайдеггера для архитекторов – очень точно выразил эту интуицию:

Визуализация, символизация и собирание есть аспекты общего процесса поселения… Хайдеггер иллюстрирует эту тему с помощью моста, «здания», которое визуализирует, символизирует, собирает и делает среду единым целым. Он говорит так: «Мост нависает над потоком с легкостью и силой. Он не просто соединяет берега, которые уже там, берега становятся берегами только тогда, когда мост пересекает стремнину. Мост преднамеренно причиняет их расположение друг против друга. Одна сторона противопоставляется другой наличием моста. И берега не простираются вдоль стремнины как безразличные граничные полосы сухой земли. В виде берегов мост подводит друг к другу одно и другое протяжения ландшафта, лежащие позади них. Он стягивает поток и берег, и землю во взаимное соседство. Мост собирает землю как ландшафт вокруг потока». Мы хотим подчеркнуть, что ландшафт как таковой приобретает ценность посредством моста. До этого значение ландшафта было «скрытым», а строительство моста открывает его… [Norberg-Schulz 1976; цит. по Кирьяненко 2008].

Норберг-Шульц обращает внимание на любопытную инверсию аргумента: мост не просто соединяет два берега, он, по сути, делает берега берегами. Никакого всегда-уже-данного и предсуществующего различения (зиммелевской «активной разъединенности пространства») у Хайдеггера нет. Лишь сцепляя берега друг с другом, человек производит их как два противопоставленных друг другу фрагмента ландшафта.

Хайдеггеровское решение так же асимметрично, как и латуровское, но прямо противоположно ему: взаимодействие людей эволюционирует в направлении «дивного нового мира», где все связано со всем посредством проникающих в ткань повседневности технических устройств[41]. Латур же настаивает: «Техника не устраняет дистанцию, но создает ее» [Латур, Энньон 2013].

Итак, перед нами три теоретических решения: зиммелевское (симметричное), латуровское (асимметрия в пользу расцепления) и хайдеггеровское (асимметрия в пользу сцепления). Здесь возникает искушение «примирить» позиции теоретиков, атрибутировав функцию расцепления архитектурным объектам, а функцию сцепки – техническим. И действительно. Представьте себе лекцию в поточной аудитории крупного вуза. Время, когда Ирвинг Гофман мог позволить себе анализировать свою собственную публичную лекцию в процессе ее чтения так, как если бы все анализируемое им было локализовано перед его глазами, «здесь и сейчас» [Гофман 2007], осталось в невозвратном прошлом. Студенты, изредка отвлекающиеся на перешептывания и затихающие под строгим взглядом профессора, различение переднего и заднего планов исполнения, многочисленные уловки, которые профессор использует в попытке удержать внимание аудитории… Все это отходит на периферию, когда появляется сначала Wi-Fi в аудиториях, а затем – мобильный интернет в смартфонах. Сейчас перед глазами профессора сосуществуют сразу несколько порядков интеракции, относительно автономных друг от друга и не связанных с лекцией ничем, кроме пространственно-временного сопряжения. Теперь представим, что лекция переходит в фрейм видеоконференции: на экране появляется точно такая же аудитория, но на другом конце света, где также сидят профессор и студенты (занятые примерно тем же, чем и студенты в первой аудитории). Как теперь переформатируется взаимодействие?

Нетрудно заметить, что технические объекты здесь работают не только на сцепку, но и на расцепление порядков интеракции (равно как и на связывание отдельных событий взаимодействия внутри одного порядка). Погружение в переписку с однокурсником в «Фейсбуке» одновременно исключает участника из взаимодействия с лектором. Мы регулярно используем технические объекты для расцепления порядков интеракции: планшет в вагоне метро нужен не как средство связи, а для того, чтобы сократить вероятность непреднамеренного участия в вагонной коммуникации. Аналогичным способом как инструмент расцепления используется прослушивание музыки («Уважение – это когда, чтобы поздороваться, вынимают оба наушника»). Таким образом, в приведенных выше примерах технические объекты работают в обе стороны: и на сцепление, и на расцепление порядков. Однако то же самое справедливо и в отношении объектов архитектурных – видеоконференцию можно провести лишь в подходящем для этого помещении, которое должно быть одновременно должным образом изолировано от внешнего мира и сцеплено с ним в релевантных отношениях. И по мере того, как баланс сцепок и расцеплений смещается в сторону расцепления, фрагментации, разбивки, в исследования города возвращается старый философский вопрос – что вообще сегодня значит где-то «присутствовать»?

«Быть в городе»

Те, кто много путешествуют, часто ведут счет посещенных стран и городов. Но как понять – был я в каком-то городе или нет? Если я провел час на пересадке в аэропорту, это считается? Видимо, нет, все же аэропорт – не город. А если я вышел из аэропорта покурить? Наверное, тоже нет. Допустим, я доехал до центра, погулял по нему двадцать минут и вернулся в аэропорт. И вновь, нет – двадцать минут недостаточно. Предположим, я прилетел на конференцию, доехал на такси до отеля, где организовано мероприятие, выступил, переночевал и рано утром отбыл. За всю поездку я не выходил из гостиницы; хотя и провел в городе сутки, но видел его исключительно из окна. При каких условиях мы полагаем, что «побывали в городе»? Я задал этот вопрос сотне коллег, друзей и знакомых. Большинство «засчитывает» себе пребывание в некотором месте при условии, что:

1) они провели в нем более двенадцати часов (в идеале – переночевали); и

2) гуляли по городу пешком не менее двух часов (ответы варьируются от двух до пяти).

Это основные критерии. Дополнительные критерии включают в себя:

а) сохранение «ментальной карты» города (смогу в нем сориентироваться, если еще раз там окажусь);

б) наличие фотографий на фоне достопримечательностей;

в) общение с местными жителями;

г) дегустация блюд местной кухни.

Более экзотические и реже упоминаемые дополнительные критерии включают в себя «трату денег», «задержание полицией» и «секс». Тем не менее все повседневные способы концептуализации пребывания в городе имеют прямое отношение к латуровской интуиции сцепки и парадоксу двух путешественников. Эта интуиция бросает вызов нашему привычному, укорененному в здравом смысле, представлению о местах-контейнерах, вложенных друг в друга наподобие матрешки [Филиппов 2003]. Я сейчас нахожусь в аэропорту, аэропорт – в пригороде Казани, Казань – в Татарстане, Татарстан – в Российской Федерации. Кажется, это отношение транзитивно: бессмысленно спрашивать: «Я сейчас больше в аэропорту или в Казани?» Но когда степень автономизации и расцепления мест-контейнеров достигает определенного предела (то есть после прохождения порогового значения на латуровской оси от комплексного к сложному), «быть в аэропорту» уже не означает автоматически «быть в городе / регионе / стране». И пока сплит-система или система отопления работают исправно, мы – подобно «сетевому пассажиру» Латура – можем позволить себе не задаваться вопросом: где находится то место, в котором я нахожусь?

Сделав этот теоретический ход, мы столкнемся с двумя проблемами.

Первая касается двух интуиций расцепления, связанных в одной концептуализации. Одна интуиция (назовем ее динамической) схвачена в латуровском понятии «неизменной мобильности» (immutable mobility). Это привилегия пассажира, получившего – благодаря достижениям современного транспорта – возможность преодолевать расстояния без контакта с местами транзита. И речь идет не только о скоростных поездах и самолетах. Я стою в вагоне метро у самой двери, боком к выходу, поезд останавливается, дверь открывается. Край платформы всего в десяти сантиметрах от моего ботинка. Но нахожусь ли я в этот момент на станции? Если мне придет сообщение «Ты где?», я отвечу «На Баррикадной», но лишь потому, что ответ «В вагоне» будет, скорее всего, воспринят как издевательство. Расцепление-в-движении, динамическое расцепление не обязательно связано со скоростью. Мотоциклист может двигаться быстрее автомобилиста, но его сцепка с пространством транзита сильнее:

Путешествуя на мотоцикле, видишь все совершенно по-особому. На машине вы все время находитесь в кабине и, привыкнув к ней, не осознаете, что глядеть из автомобильного окна – все равно, что смотреть телевизор. Вы пассивный наблюдатель, а то, что снаружи, лишь мелькает в рамке окна, навевая скуку. На мотоцикле этой рамки нет вообще. Вы в полном контакте с окружением и уже не просто смотрите картину, а вписываетесь в нее. Бетон, проносящийся в пяти дюймах от ступней, – самый настоящий, точно такой же как, как тот, по которому вы обычно ходите; вот он, здесь, так и мелькает, что невозможно задержать на нем взгляд, но стоит в любой момент опустить ногу, и вы его коснетесь. Все воспринимается настолько живо, что ни на миг не покидает сознания [Пирсиг 2003: 134].

Другая интуиция расцепления (назовем ее статической) куда больше связана с архитектурой, чем с транспортом. Вагон метро расцеплен со станцией, но и сама станция (при условии, что она находится под землей) расцеплена с городом. К статическому расцеплению относятся колхасовские концепты «схизмы» и «лоботомии», а также латуровские наблюдения об эволюции коммуникации от комплексного состояния к сложному. (Здесь кажется любопытным стремление инженеров метро создать новую сцепку, заменив стекла экранами и транслировать на них виды тех мест, под которыми проезжает поезд – как если бы он шел по поверхности.)

Но как две эти интуиции, скрывающиеся под одним различением – сцепка / расцепление, – связаны друг с другом? Что первично? Является ли статическое расцепление сплит-системы первичным по отношению к динамическому расцеплению «Сапсана»? Или речь идет в принципе о разных феноменах? Хотя сам Латур куда больше внимания уделяет проблемам транзитных путешественников и «неизменным мобильностям» (на чем сфокусируют внимание его последователи [Ло 2015]), все же рискнем предположить, что прав Колхас: динамическое расцепление – лишь частный случай статического.

Вторая проблема – это проблема масштаба. Можем ли мы сказать, что расцепление в отношениях «аэропорт / город» обладает той же природой, что и расцепление в отношениях «город / регион» или «регион / страна»? И допустить, что города в разной степени могут быть сцеплены со страной и регионом? Будет ли такое макрорасцепление обладать той же техногенной природой (например, зависеть от инфраструктуры коммуникации и транспорта), что и микрорасцепление этажей в небоскребе? Подобный ход – к которому мы вернемся в следующей главе, – вполне оправдан в теориях ассамбляжа [Деланда 2018] и социальной топологии [Ло 2006], но в изложенной версии акторно-сетевой теории кажется избыточным. Потому что речь пока идет о взаимной автономизации форматов взаимодействия, а не пространств разного масштаба.

Ролевые диспозиции вещей

…Она обнаружила, что компанию ей могут составить самые простейшие вещи: газета, языка которой она не понимала; застойный канал с нефтяными пятнами в обилии радуг; уличные углы с запахами кофе, дезинфицирующих средств и мусорных бачков… Джин подумала, что в большинстве своем вещи не составляют замену другим вещам, они существуют сами по себе.

Дж. Барнс

Здесь необходимо сделать отступление к теме двух предыдущих глав – повседневному городу. Компетентный читатель, хорошо разбирающийся в работах Латура, уже наверняка заподозрил меня в контрабанде: я намеренно вытащил из акторно-сетевой теории только те ресурсы, которые имеют ценность для куда более консервативных и традиционных социологических подходов – прежде всего, для фрейм-анализа. Теории афордансов и инскрипций, программ и антипрограмм, проводников и посредников, комплексного и сложного, распределенных агентностей, делегирования, сцепок и расцеплений интересуют нас не сами по себе, а как инструменты «апгрейда» социологии городской повседневности. Это делает городок Латурвилль пригородом мегаполиса Фреймбурга. Насколько оправдана такая сцепка – судить читателю. Мы же теперь должны задаться другим вопросом: что социология материальности дает исследователям взаимодействия лицом-к-лицу?

Благодаря «повороту к материальному» микросоциологи вынуждены заново рефлексивным образом пересобирать аксиоматику своей дисциплины, вновь отвечая на фундаментальные вопросы о природе повседневности, интеракции и социального порядка. Просто потому, что исследование роли материальных объектов в повседневном городском взаимодействии уже предполагает «пересборку» и концепта повседневности, и понятия города.

Исходно в основе концептуализации повседневности лежит метафора мира социальных взаимодействий лицом-к-лицу как одного из «регионов» всепроникающего и вездесущего социального порядка. Впрочем, слово «порядок» само по себе крайне двусмысленно. С одной стороны, речь идет о порядке-как-связи. Одни взаимодействия связаны с другими и не связаны с третьими (отсюда привлекательность метафоры «цепочки интеракций» [Collins 2006]). Имеем ли мы в виду некоторый «локальный порядок» (столь любимый исследователями-этнометодологами [Корбут 2013: 9–24]), не нами установленный порядок норм и санкций, порядок ритуала или некоторый спонтанный порядок социальной жизни, мы говорим о связи. Событие интеракции «x» связано с событием интеракции «y». Как именно связано – отдельный вопрос. Мы вправе усматривать в этой связи причинность («если x, то у») или ограничиться констатацией соположения событий в пространстве и времени, но сам факт их избирательной связности не ставится под сомнение [Филиппов 2004].

С другой стороны, любой порядок – это всегда один из возможных порядков. А значит, событие взаимодействия «х» принадлежит некоторому множеству событий «Х». (Этому же множеству может принадлежать и связанное с событием «х» событие «у» – тогда речь идет о связанных однопорядковых взаимодействиях, или о «серии событий взаимодействия в одном фрейме».) Итак, вторая значимая для нас интуиция – интуиция порядка-как-множества. Именно она лежит в основании теории фреймов с того момента, как Грегори Бейтсон – на примере игровой коммуникации животных – использовал аналогию границы множества для введения самого понятия «фрейм» [Бейтсон 2000].

В то же время асимметричность двух интуиций порядка не стоит переоценивать. Говоря о «фреймированных взаимодействиях», классики микросоциологии имели в виду оба значения – элементы интеракции связаны между собой и вместе с тем принадлежат некоторому различимому множеству. Это взаимосвязанные свойства порядка.

Ирвинг Гофман, обращавшийся к понятию порядка и в своей докторской диссертации, и в предсмертном президентском послании, сформулировал данный тезис следующим образом:

…я хочу суммировать доводы в пользу рассмотрения порядка взаимодействия в качестве самостоятельной содержательной области. Вообще говоря, обоснованием такого «вырезания» одного участка социальной жизни должно служить обоснование любого аналитического извлечения: то, что элементы, образующие порядок, связаны друг с другом теснее, чем с элементами вне этого порядка; что отношения между порядками составляют важный самостоятельный предмет исследования, которое предполагает, прежде всего, разграничение нескольких социальных порядков… [Гофман 2014: 62].

Таким образом, исследование связи между событиями «х» и «у» – лишь часть проблемы. Требуется также установить отношение между разными событийными порядками («Х» и «Z»). Сложность состоит в том, что тогда нам придется различать не только разные «порядки порядков» (они же «системы фреймов»), но и упорядочивать их по степени «реальности». К примеру, события взаимодействий на лекции сцеплены между собой сильнее, чем взаимодействия на лекции с взаимодействиями на перерыве: «лекция» и «перерыв» – разные, но примыкающие друг к другу во времени порядки интеракции. Тогда как события в «лекции» и в «студенческой пародии на лекцию» связаны друг с другом некоторым семиотическим образом, но принадлежат разным слоям реальности («лекция» и «игра в лекцию»). Об этом – по сути, вся теория фреймов [Гофман 2003].

Но не теория материальности.

Новое аксиоматическое допущение, навязанное нам недавно «поворотом к материальному», состоит в следующем. Материальные объекты не просто являются «ресурсами» интеракции, они не просто инкорпорированы, «встроены» в социальные взаимодействия – они играют ключевую роль в том, как эти взаимодействия упорядочены. Из предыдущего тезиса следует, что объекты должны иметь отношение к обеим интуициям порядка. Попробуем – пока очень бегло и неизбежно поверхностно – выделить те функциональные модусы, ролевые диспозиции, которые позволяют материальным объектам выступать операторами (и даже гарантами) порядка интеракции.

Во-первых, это модус непосредственного соединения событий взаимодействия, обеспечения их связности. Если группа ученых после тяжелого первого дня конференции занимает лавочку на университетском кампусе и пускает по кругу бутылку виски, такие характеристики этого объекта, как количество наполняющей ее жидкости, химические свойства этой жидкости и даже форма крышки (некоторые могут использоваться в качестве рюмки), приобретают значение для взаимодействия. События этого порядка интеракции связаны между собой «включением» бутылки с алкоголем, которая играет роль метронома и шахматных часов одновременно – возникающий порядок ритмичен, цикличен, дискретен (элементы взаимодействий, равно как и их последовательности, хорошо различимы). Это модус установления событийной связи (mode of connecting) внутри одного порядка взаимодействия.

Во-вторых, материальные объекты обладают сигнальной или метакоммуникативной функцией. Они зримо маркируют ситуацию как именно данную ситуацию. Бутылка виски недвусмысленно сообщает всем компетентным участникам взаимодействия – что именно здесь происходит. Сторонний наблюдатель также однозначно фреймирует увиденное благодаря наличию считываемого материального маркера. Мяч не только связывает действия игроков, он делает их взаимодействие распознаваемым как «игру в футбол». Дверь в торговый центр может транслировать (или не транслировать) сообщение «Это – Торговый Центр». Еще десять лет назад человек, который шел по улице, жестикулируя и громко разговаривая сам с собой, распознавался как сумасшедший, сегодня мы первым делом проверим – нет ли у него в ухе гарнитуры «hands free» и лишь затем перейдем на другую сторону улицы. Данный модус – способность вещей выступать носителями метакоммуникативных сообщений – лучше всего изучен в фрейм-анализе (скорее благодаря интуициям Г. Бейтсона, нежели И. Гофмана). Мы обозначим его здесь как модус сигнализации (mode of signalizing).

В-третьих, вещи могут служить установлению и поддержанию фрейма взаимодействия не только как маркеры, сообщения или сигналы; они – суть физические условия возможности порядка интеракции. Стены, ширмы, кулисы, стеклянные перегородки в офисах, мосты, лифты, лампы, лестницы, турникеты, барные стойки и эскалаторы конституируют взаимодействие людей не только тем, что делают ситуации считываемыми и распознаваемыми. Они сцепляют и расцепляют разные порядки взаимодействий в пространстве и времени. Чтобы быть сцепленным с событием «у» событие «х» должно быть отвязано от события «z», Материальные объекты (прежде всего, архитектурные и технические) разделяют связанное и связывают разделенное[42]. В акторно-сетевой теории две этих функции (которые, как мы постараемся показать далее, являются двумя проявлениями одного функционального модуса) описываются в проанализированных выше категориях сцепки и расцепления порядков взаимодействия (mode of entangling / disentangling).

Первые три функциональных модуса имеют отношение к: а) к установлению и поддержанию связности взаимодействий внутри одного порядка интеракции, б) поддержанию смысловых границ порядка, его распознаваемости и интерпретируемости, в) разделению и связыванию различных порядков. Две другие ролевые диспозиции материальных объектов в социальном взаимодействии содержат в себе любопытные вызовы для интеракционистской теории.

Итак, в-четвертых, есть некоторый набор материальных объектов, которые непосредственно конституируют ситуации нашего взаимодействия, но не принадлежат ни одной из них – они становятся условиями возможности взаимодействия как такового, «по ту сторону» каждого конкретного интеракционного порядка. Эти объекты – общие интеракционные знаменатели. Таким экзистенциальным объектом является, к примеру, тело взаимодействующего. Тело и повседневная одежда никогда не встроены полностью в какой-то отдельный порядок интеракции и конституируют нечто большее, чем конкретное взаимодействие. Протез и кардиостимулятор (если они исправно работают и используются по назначению) трансцендируют пределы каждого конкретного событийного порядка [Мол 2015]. Назовем этот модус инкорпорирования – за неимением лучшего термина – «модусом трансценденции» (mode of transcending).

Наконец, пятый функциональный модус связан с любопытной способностью материальных объектов занимать место субъекта в социальном взаимодействии. Мы разговариваем со своим автомобилем (особенно, когда он не заводится), девочка разговаривает со своей куклой, попавший на необитаемый остров разговаривает с волейбольным мячом. И практически все без исключения разговаривают со своими домашними животными. Игрушки, животные (включая тамагочи), автомобили и некоторые другие наделенные особой эмоциональной значимостью вещи обладают способностью поддерживать фреймы взаимодействия в качестве участников, а не в качестве реквизита или технического условия возможности. Взаимодействие с такими объектами всегда эмоционально окрашено, подобно отношению одного из героев Хемингуэя к своему револьверу [Хемингуэй 2010]. Это модус одушевления (mode of animation).

Здесь стоит сделать несколько существенных оговорок.

Во-первых, каждый объект в каждый момент взаимодействия играет, как правило, более одной «роли». Бутылка виски – одновременно и соединительный механизм наших взаимодействий, и маркер фрейма «возлияние с коллегами в полевых условиях». Занавес – и маркер театрального порядка взаимодействий, и перегородка, отцепляющая (disentangle) порядок сцены от порядка зрительного зала. Тело под наркозом на операционном столе – и экзистенциальный объект (смерть из‐за ошибки хирурга повлечет за собой последствия не только для данного конкретного порядка интеракции), и то, что фокусирует/соединяет действия операционной команды, и то, что однозначным образом маркирует фрейм «операция».

Во-вторых, те роли, в которых объекты вступают во взаимодействие, не прибиты намертво к самим объектам. Одушевляться могут далеко не только игрушки, общим знаменателем выступать – не только тело, расцеплению способствуют не только стены, а сцеплению – не только технические средства связи. Наконец, теоретику фреймов кажется само собой разумеющимся утверждение о том, что всякий объект, вовлеченный в человеческое взаимодействие, становится также и знаком самого себя – а значит, начинает выполнять функцию сигнализации.

Из первых двух оговорок следует, что отношения между объектами и их функциональными ролевыми диспозициями контингентны, то есть не предзаданы, но и не случайны.

Третья оговорка касается основания для выделения функциональных модусов вещей, их ролевых диспозиций. Для нас таким основанием выступает приведенная выше концептуализация «порядка взаимодействия» как инстанции особого рода. Именно поэтому мы отказываемся от выделения в самостоятельный класс «сакральных объектов» [Дюркгейм 2018], «эпистемических объектов» [Rheinberger 1997], «нарративных объектов» [Харре 2006], «объектов риска» [Luhman 1993], «инструментальных объектов» [Кнорр-Цетина, Брюггер 2006], а также «товаров», «средств обмена» или «средств производства». В конечном итоге значение имеет лишь то, что этот объект «делает», как именно он встроен в нашу интеракцию, какую роль в ней играет, и какое влияние на нее оказывает. Сакральный объект в ритуале фокусирует действия участников, связывая события интеракции в фрейме «ритуал»; но он же является и символическим маркером данного фрейма, и экзистенциальным объектом (при условии, что конституирует нечто большее, нежели данный конкретный порядок взаимодействия). То же касается и остальных примеров – в порядке мысленного эксперимента: представьте себе топор дровосека, инкорпорированный во взаимодействие во всех пяти ролевых модусах.

Именно поэтому между архитектурой и техникой с точки зрения выбранной нами перспективы нет принципиальных различий: архитектурные и технические объекты являются, прежде всего, объектами конститутивными, создающими условия возможности интеракции. Следовательно, было бы неверно помещать архитектуру на одну сторону различения «сцепка/расцепление», а технику – на другую.

Более того, мы можем сделать следующий шаг и допустить, что сцепка / расцепление порядков – это два проявления одной и той же ролевой диспозиции материальных объектов в конституировании социального взаимодействия. Как же тогда быть с латуровским решением об их асимметричности? Не возникает ли здесь парадокса: конститутивные объекты (архитектурные или технические) являются операторами сцепления/расцепления, но расцепления – в большей степени? Нет. Потому что Латур говорит об их эволюционной асимметрии.

Техника и архитектура лучше всего иллюстрируют тезис об эволюционном доминировании феномена disentanglement: благодаря их развитию мы обнаруживаем себя в мире нор и складок, в мире множественных, никак не связанных друг с другом форматов интеракции. Но это вовсе не означает, что каждый конкретный материальный оператор социального взаимодействия в каждый конкретный момент времени не может работать симметричным образом: на сцепку одних порядков и на расцепление других.

Говоря о решетке, Колхас упоминает «различные режимы», на которые разбивается городское пространство. Далее становится понятно, что схизма и решетка суть две формы размежевания и автономизации «режимов». Яркий пример: созданный Р. Худом проект самой высокой в мире церкви, в здании которой должны были уживаться многоярусная парковка, ресторан, концертный зал и, собственно, ритуальные помещения. Так о каких режимах идет речь? Латур отвечает – о фреймированных взаимодействиях, понимая под «фреймированностью», прежде всего, их отгороженность друг от друга. Но простой отгороженности – на которую влияет, например, толщина стен и качество звукоизоляции, – недостаточно. В пределе отгороженность должна стать расцеплением: автономизацией и взаимным «обезразличиванием» соположенных в пространстве порядков взаимодействия.

Все пять выделенных нами функциональных модусов вещей служат установлению и воспроизводству конкретных порядков интеракции. Материальные объекты конституируют, упорядочивают и поддерживают социальное взаимодействие. Но они же обладают способностью к его трансформации. Поддержание и трансформация порядка интеракции – два функциональных комплекса вещей, инкорпорированных в социальное взаимодействие.

Различие между этими функциональными комплексами в чем-то сходно с различием, проведенным в теории речевых актов между перформативами и констативами. Конститутивные объекты удерживают порядок взаимодействия в его границах, стабилизируют отношения с другими порядками и связывают интеракции между собой. Перформативные объекты выступают «нарушителями порядка», а точнее – источником его преобразований. Классический пример – наше взаимодействие с игрушками. Игрушки не только конституируют порядок игры. Они меняются ролями с людьми. Они не столько поддерживают, сколько размывают границы порядка взаимодействия, делая пределы и правила игры предметом самой игры. Они меняют сценарий интеракции по ходу самой интеракции, разделяя с людьми свойство агентности. Они импровизируют и заставляют импровизировать других акторов. Взаимодействие с игрушками – действие с открытым финалом. Однако игрушки (и перформативные объекты в целом) – предмет особого исследования[43].

Пока же зафиксируем одно важное обстоятельство. Так же как и отдельные ролевые модусы, выделенные нами выше, два функциональных комплекса вещей-во-взаимодействии – конститутивность и перформативность – не находятся в отношениях однозначного соответствия с самими объектами. А потому некоторые объекты чаще других используются в качестве конститутивных (например, архитектура и техника) или перформативных (например, игрушки и арт-объекты), но эти их особенности не вписаны непосредственно в сами вещи. Отношение между объектами и свойствами перформативности/конститутивности – также контингентное отношение.

Кажется, интервенция объектно-ориентированной социологии в городские исследования должна была начаться именно с анализа архитектуры. Фокусировка на конкретных архитектурных объектах уже предполагает «поворот к материальному» – как минимум на этапе настройки исследовательской оптики. Однако вторжение акторно-сетевой теории в область городской проблематики парадоксальным образом обошло стороной материальность городских построек.

Почему? Тому есть несколько объяснений.

1. «Архитектура» и «город» не соотносятся как «часть» и «целое». Проблема их соотношения – не «проблема масштаба» [Yaneva 2005]. Для философски подкованных исследователей (и особенно исследователей-социологов) города не состоят из зданий. Так что предложенный акторно-сетевыми теоретиками проект изучения «городских ассамбляжей» оказался удивительно нечувствителен к конкретным городским ансамблям.

2. Архитектура – в отличие от города – никогда не была «привилегированным объектом» нашей дисциплины и не находилась в мейнстриме социологических исследований. Социологам города исследователи архитектуры до сих представляются недалекими дальними родственниками [Вильковский 2010; Титков 2017]. Эпистемический выигрыш от интервенции в эту область незначителен по сравнению с выигрышем от вторжения в зону городских исследований. Несмотря на интерес Б. Латура к архитектурной теории Р. Колхаса и архитектурным импликациям философии П. Слотердайка [Латур 2012], акторно-сетевая ревизия, нацеленная на поиск новой онтологии городской жизни, прошла мимо конкретики зданий.

3. Критический пафос акторно-сетевой теории – переосмысление Социального как объяснительной категории – в исследованиях архитектуры бьет мимо цели. Просто потому, что ненавистный латурианцам социологизм никогда не был доминирующим когнитивным стилем архитектурных исследований (в отличие от исследований города).

Мартина Лёв и Хельмут Беркинг пишут:

…Существует идущая еще от Чикагской школы теоретическая программа, рассматривающая «город» лишь как подмножество или субкатегорию «общества». «Город» как объект исследования повсеместно заменяют «обществом», руководствуясь предположением, что структурные проблемы капитализма, отношения неравенства и паттерны эксплуатации отразятся в городе как в капле воды… Подобные принципиальные решения привели к тому, что от изучения конкретного города почти полностью отказались, переключив внимание на анализ общества в городе [Лев, Беркинг: 7–9].

Заменим в приведенной цитате слово «город» словом «архитектура» и критический аргумент сразу поблекнет.

Метафора «архитектура – это общество в камне» сама по себе не лишена смысла. К такому концептуальному ходу обращаются далеко не только социологи. Вот лишь один пример:

…я пытаюсь связать формы здания… с состоянием общества в то время, когда здание было возведено. Это «объяснение» архитектуры с точки зрения социальных изменений. Постепенное ухудшение социальных условий в эпоху упадка Римской империи, возможно, было благоприятным для распространения христианства и способствовало развитию «интровертной» архитектуры. Небезопасность времени великих переселений может быть связана с концептом романской церкви как «священной крепости», оплота против зла и откровенной скованностью, робостью конструкции. И наоборот, когда в Позднем средневековье социальные условия улучшились, конструкции становились все более дерзкими, церкви – более светлыми и праздничными, более «оптимистичными». Средневековое общество было статичным и коллективистским, наше общество – динамичное и индивидуалистическое. Средневековому обществу угрожали внешние разрушительные силы; нашему, напротив, грозит внутренний разлад [Прак 2017: 8].

Однако подобная объяснительная модель применительно к архитектуре – скорее исключение, чем правило. Куда более сильной метафорой в архитектурных исследованиях остается метафора «Архитектура как язык». (Даже процитированная только что книга Прака называется «Язык архитектуры».) Критический антисоциологистский аргумент латурианцев работает заметно хуже там, где правит бал не Всесильное Общество, а Вездесущая Знаковая Система.

Решение, предложенное выше, – альянс объектно-ориентированной социологии с фрейм-анализом для переосмысления города. Строительство теоретического моста между Фреймбургом и Латурвиллем – дорогостоящее, но стоящее предприятие. Оно позволяет обновить нашу интуицию городского пространства как пространства взаимодействия, предоставить новые ресурсы для анализа «коллективного сотворения городской жизни». Камнем же преткновения для такого альянса становится вновь… семиотика. Только теперь не эксплицитная воинствующая семиотика, скажем, символической антропологии, а та скрытая, латентная семиотика, которая «зашита» в теории фреймов [Cress 2015]. Точнее – в идее множественности миров и связей между ними.

Первая часть этой главы была посвящена критике семиотических прочтений городской материальности, обоснованию отказа от редукции вещи к тексту, действия – к репрезентации, назначения – к значению. Универсум «культурных смыслов», «коммуникативных кодов», «ментальных привычек», «денотаций и коннотаций» не должен скрывать от исследователя тяжелую работу зданий и канализационных труб, афордансы материалов и сценарии делегатов, конститутивные и перформативные эффекты взаимодействия городских актантов. Но не значит ли это, что мы, таким образом, полностью утрачиваем интуицию многослойного, трехмерного города, живущего одновременно в разных смысловых стратах? Как быть со всеми этими «городскими небуквальностями» (от стрит-арта до «Покемон Go»), как быть с механизмами транспонирования, фабрикации, рекурсии – всем тем, что просто невозможно изучать исключительно в категориях программ, афордансов, делегирований, сцепок и расцеплений? В конечном итоге тотальный отказ от семиотических моделей мышления и принятие «плоской онтологии» означает отказ от большинства достижений фрейм-анализа [Ерофеева 2017]. Что нам сейчас нужно от акторно-сетевой теории, так это несимволический – объектно-ориентированный – интеракционизм, который расширял бы, а не сужал наши горизонты концептуализации.

Но как совместить теорию материальности с теорией фреймов?

Вернемся ненадолго к Грегори Бейтсону, терпеливо наблюдающему за выдрами в зоопарке. Он исходит из гипотезы (по легенде, предложенной ему в разговоре Норбертом Винером), что мир животных является «плоским» с точки зрения логических уровней коммуникации. Выдры не шутят, они все делают со звериной серьезностью. Следовательно, небуквальность, ирония, пародия, имитация – поздние эволюционные достижения. Бейтсон быстро обнаруживает свою ошибку: животные прекрасно справляются с задачей транспонирования посредством метакоммуникативного сообщения «Это игра». Для отправки такого сообщения им хватает собственного тела. Погружение в автономный мир игры не требует от них установки соответствующего приложения на смартфон, достаточно правильной последовательности телодвижений и звуков.

Итак, есть два континуума. На одном из них – назовем его «осью Бейтсона» – движение от выдр, обладающих крайне ограниченным репертуаром небуквальных взаимодействий, к современным горожанам, которые за один день проходят через десятки транспонированных интеракций. На втором – назовем его «осью Латура» – движение от комплексного состояния приматов к сложному городскому миру, состоящему из дискретных, расцепленных, автономных фреймов. Связаны ли два эти параметра? Наша гипотеза: да, связаны (причем связаны как в макроперспективе эволюции городской жизни, так и на каждом конкретном отрезке формирования городского опыта). Ситуация «максимальная сложность / максимальная небуквальность» – это мир обитателей кластера 23444-2Ж из романа Виктора Пелевина «Любовь к трем цукербринам». Ситуация «максимальная комплексность – максимальная буквальность» – это плоский мир Этномето-сити. Впрочем, гипотеза о связи двух параметров еще требует проверки и прояснения их соотношения в каждой точке предложенной здесь координатной плоскости.

Теперь оставим «ось Латура», но вместо «оси Бейтсона» дополним ее другим континуумом: иерархией режимов вовлеченности – от минимальной включенности во взаимодействие до максимального погружения («ось Бергсона – Гофмана»). Есть ли здесь связь? Если да, то комплексный мир, в котором все связано со всем, дает куда меньше возможностей вовлечения, чем мир фреймированных и расцепленных интеракций. Но так ли это? Наша гипотеза: здесь будет наблюдаться иная зависимость, нежели в предыдущем примере; есть некоторый порог расцепления, после прохождения которого современный горожанин оказывается чуть ближе к приматам, чем к своим менее далеким предкам. Максимальная сложность, фрагментированность и автономность форматов интеракции предполагает непрерывную осцилляцию между ними. В предельно комплексном состоянии (латуровском «мире приматов») вы никогда не можете погрузиться в какое-либо взаимодействие полностью – оно слишком нестабильно и прерывисто. В предельно сложном мире мегаполиса вы оказываетесь в похожем положении, но по другой причине: теперь автономных и расцепленных интеракций становится слишком много, вы присутствуете в каждой из них стаккато, «в одно касание».

Связь между тремя обозначенными параметрами – вовлеченностью, транспонированием и расцеплением – куда лучше отрефлексирована в современном искусстве, чем в современной социальной теории. (Здесь стоит упомянуть проект «Изофон» Джеймса Ожера, погрузившего двух, говорящих по сотовому телефону людей, в ванны сенсорной депривации [Kelly 2003].) Прояснение характера этой взаимосвязи – задача будущих эмпирических исследований. Мы же вернемся к акторно-сетевой теории как ресурсу концептуализации города.

Глава 7. За «поворотом к материальному»: от социальной топологии к теории ассамбляжей

Идеи имеют свою цену. Цена некоторых из них столь высока, что ее приходится выплачивать в рассрочку. В итоге мало кто из импортеров идей, профессионально запускающих концепты, образы и метафоры в научный оборот, понимает, чем именно (и когда) придется заплатить за их использование. Метафора «поворота» – весьма дорогой товар. И тем не менее множество падких на яркие образы конечных потребителей, желающих оснастить свое (как правило, сугубо прикладное) исследовательское предприятие модными аксессуарами вроде «поворота к материальному», «ризомной онтологии», «сети актантов», «гетерогенного ассамбляжа» или «генерализованной симметрии» создают постоянный спрос на импорт запчастей акторно-сетевой теории в городские исследования [Urban 2009]. Впрочем, подобно рынку произведений искусства, рынок идей существует благодаря подделкам, копиям и репродукциям. Если бы все «turns» последних шестидесяти лет действительно оказались поворотами (лингвистическим, семиотическим, антропологическим, онтологическим, «к культуре», «к практике» или «к материальному»), траектория нашей дисциплины напоминала бы перемещения летучего голландца – чередование периодов инерционного движения, резкой смены курса и затяжного простоя.

Был ли вообще «поворот к материальному» поворотом? И что мы имеем в виду, когда произносим это странное словосочетание? Прежде чем сделать следующий шаг в реконцептуализации города, попробуем развести три разных феномена, ошибочно смешанных под этикеткой «поворота к материальному».

Метафора поворота предполагает радикальную смену аксиоматики. Нечто привычное, очевидное и само собой разумеющееся начинает казаться архаичным предрассудком, пережитком прошлого. И напротив, «совершенная дичь» и «постмодернизм» (слова-синонимы в языке многих отечественных ученых) приобретают статус аксиом. Если это требование не выполняется, то мы имеем дело не с поворотом, а всего лишь со сменой доминирующей риторики. Под эту квалификацию попадает примерно половина статей и диссертаций, во введении к которым декларируется лояльность «повороту к материальному». Далее я буду называть данный кластер работ «Поворотом-к-материальному – 0» (ПкМ-0).

Как устроено подобное высказывание? Первый шаг: отсылка к прецедентным авторам. Например: «Благодаря работам Б. Латура и Дж. Ло сфера исследований Х никогда не будет прежней. Чтобы лучше понять свой предмет мы должны обратиться к многочисленным традиционно игнорируемым материальным объектам, без которых Х трудно себе помыслить». Собственно, сама сфера Х может быть любой: исследования науки и техники, социология города или экономическая антропология. Средний читатель на первом шаге приходит в недоумение: разве без Латура мы не знали, что города состоят в том числе из домов? Или что мастерские по ремонту техники имеют дело с материальными техническими объектами? Или что товары – это (преимущественно) материальные вещи, обмениваемые на (иногда) материальные дензнаки? Особое недоумение должны вызывать призывы сфокусироваться на «материальной культуре» у антропологов, как будто материальная культура (понятая именно как «культура» – т. е. продукт осмысленной человеческой активности) не находилась в фокусе внимания на протяжении практически всей истории их дисциплины.

На втором шаге недоумение от банальности захода сменяется недоверием от избыточной оригинальности прочитанного: «Материальные объекты становятся полноправными участниками социального мира. Мы собираемся исследовать сферу Х как результат непрерывного симметричного взаимодействия человеческих и нечеловеческих актантов». То есть городская политика делается совместно людьми и домами, компьютер чинит мастера в той же степени, что мастер чинит компьютер, а материальная форма товара непосредственно связана с его культурной биографией [Копытофф 2006].

Впрочем, на третьем шаге средний читатель, как правило, успокаивается. Потому что авторы ПкМ-0 не намерены выполнять свои обещания. Сразу же за декларацией о намерениях следует стандартное и, чаще всего, скучное исследование «практик принятия политических решений в муниципалитете», «ритуалов сообщества мастеров по починке ноутбуков» или «культурных детерминант рыночных транзакций» (все это на материалах энного количества глубинных интервью и часов включенного наблюдения). Время от времени автор вспоминает о своем желании «сфокусироваться на объектах», но объекты благополучно утопают в практиках, ритуалах, сообществах и культурах.

Нулевая версия поворота к материальному – довольно дешевая репродукция. Она по карману любому умеющему читать аспиранту – социологу или этнографу. Она не требует от автора создавать оригинальный теоретический язык, искать новую концептуализацию своего объекта, сдерживать инстинктивные позывы порассуждать о «социальной природе феномена Х». Достаточно просто повторить за Латуром: «Следуйте за акторами!» и отправиться в «поле» за интервью. Структура аргумента и объяснительные модели таких авторов откатаны десятилетиями упорного труда их предшественников, ничего не слышавших о «повороте к материальному». В исследованиях ПкМ-0 постоянно упоминаемые материальные объекты имеют характер предикатов или атрибутов чего-то иного – чаще всего, социальных практик – того, что и выступает подлинным предметом исследования. В итоге мы читаем работы, легко сводимые к привычной формуле «социальное конструирование Х в практиках Y», только практики теперь описываются как до отказа забитые материальностью.

Интересно, что исследования «практик конструирования Х» действительно свидетельствуют о смене доминирующей аксиоматики – вот только эта смена произошла полстолетия назад, когда именно в регионе практики (как чего-то имманентного, локального, нерефлексивного) получила постоянную прописку идея социального [Волков, Хархордин 2008]. И если бы ПкМ-0 был единственной версией «поворота к материальному», мы могли бы торжественно подвести черту под этим унылым начинанием, засвидетельствовав окончательное торжество «прагматического поворота» (который действительно изменил доминирующий язык описаний и способ мышления, что и иллюстрируют работы ПкМ‐0). Впрочем, самая дешевая версия поворота к материальному не представляет угрозы ни аксиоматике традиционной социальной науки, ни попыткам ее радикального переустройства, представленным в работах ПкМ-1 и ПкМ-2.

«Поворот к материальному – 1» (ПкМ-1) – куда более интригующее теоретическое предприятие. Он начинается как эмансипация объектов материального мира, высвобождение их из-под давления традиционных первичных реальностей социологической аксиоматики (см. рассмотренную во второй главе модель Вайса). Неслучайно, в основе ПкМ-1 лежат работы антропологов [Thompson 1979; Douglas, Isherwood 1996; Копытофф 2006; Appadurai 1986: 3–63], исторически менее расположенных к сильным социологическим объяснениям. ПкМ-1 – это социология вещей sui generis. Вещи должны получить свободу от социального, они больше не являются пассивным экраном, на который проецируются социальные смыслы, не служат подручными инструментами социальных фактов, не выступают видимым, но молчаливым свидетельством незримого социального порядка. Они должны анализироваться как условия возможности этого порядка, но сначала – получить свободу от привычных нам «первичных реальностей» (и особенно – от «социальных практик»).

Манифест «Поворота к материальному – 1» звучит в духе литературы киберпанка. И это не случайно. ПкМ-1 возвращает в социальную теорию эпистемические коды утопического воображения, изгнанные оттуда «поворотом к практике». В подтверждение своих слов далее я приведу цитату, представляющую собой компиляцию нескольких статей. Я намеренно соединил и смикшировал три текста, один из которых принадлежит перу научного фантаста, один – написан известным антропологом, один был опубликован за авторством трех социологов как предисловие к специальному выпуску журнала «Theory, Culture and Society». Четыре неравных фрагмента (один текст цитируется дважды). Читателю предлагается отделить их друг от друга – попытаться собственноручно провести границы между научно-фантастическими и научными нарративами:

Взаимопроникновение стало главным источником культурной энергии нашего десятилетия. Ранее существовал традиционный, огромный культурный разрыв между естественными и гуманитарными науками: пропасть между художественной культурой, формальным миром искусства и политики, научной культурой, сферой машиностроения и промышленности. Но стены пропасти крошатся и осыпаются. Техническая культура вышла из-под контроля. Современный научный прогресс настолько разительный, тревожный, возмутительный и революционный, что его уже не сдержать. Он массированно вторгается в культуру; он – агрессивный захватчик; он везде. В виде товаров, машин, коммуникационных технологий, продуктов питания, произведений искусства, городских территорий… появляется новый мир материальностей и объектностей. Разговаривая с разумными машинами, модифицируя свое тело посредством технологий протезирования и генной инженерии, срастаясь с мобильными телефонами, блуждая в виртуальном пространстве, воплощая фантазии робототехники, мы смешиваем собственную человеческую сущность с активными и деятельными объектами в завораживающей, но приводящей в замешательство манере. Тела стали киборгами – кибернетическими организмами – состоящими из гибридного техно-органического материала… биологические тела превратились в кибернетические системы коммуникации: протезы конечностей, электросхемы-имплантаты, пластическая хирургия, генетическая модификация. Еще мощнее звучит тема вмешательства в человеческий разум: интерфейс мозг-компьютер, искусственный интеллект, нейрохимия – техника дает новое, радикальное определение человеческой природе.

Всего трем из двух десятков коллег, которым я предложил решить эту задачу, удалось угадать границы двух фрагментов из четырех. Подавляющее большинство (даже если они верно проводили хотя бы одну границу между фрагментами) неизменно атрибутировали текст фантастического манифеста социологам, а авторство социологического манифеста – фантасту.

Раскроем карты:

Брюс Стерлинг, «Манфест киберпанков» (предисловие к сборнику фантастических рассказов «Зеркальные очки»):

Взаимопроникновение стало главным источником культурной энергии нашего десятилетия. Работы киберпанков идут параллельно с поп-культурой 80‐х: с рок-видеоклипами, с хакерским подпольем, с режущей слух уличной техникой хип-хопа и скретчами, с синт-роком Лондона и Токио. Этот феномен, эта динамика всемирна; киберпанк – ее литературное воплощение. В другое время такая комбинация могла бы показаться искусственной и чрезмерной. Существовал традиционный, огромный культурный разрыв между естественными и гуманитарными науками: пропасть между художественной культурой, формальным миром искусства и политики, научной культурой, сферой машиностроения и промышленности. Но стены пропасти крошатся и осыпаются. Техническая культура вышла из-под контроля. Современный научный прогресс настолько разительный, тревожный, возмутительный и революционный, что его уже не сдержать. Он массированно вторгается в культуру; он – агрессивный захватчик; он везде. Традиционная силовая структура, устоявшиеся организации, ведомства, институты потеряли контроль над темпом перемен [Стерлинг 2014].

Дик Пелс, Кевин Хезернгтон, Фредерик Ванденберге, «Статус объекта: перформативности, медиации и техники» (предисловие к специальному выпуску «Theory, Culture and Society»):

Объекты вновь возвращаются в современную социальную теорию. В виде товаров, машин, коммуникационных технологий, продуктов питания, произведений искусства, городских территорий… появляется новый мир материальностей и объектностей. Разговаривая с разумными машинами, модифицируя свое тело посредством технологий протезирования и генной инженерии, срастаясь с мобильными телефонами, блуждая в виртуальном пространстве, воплощая фантазии робототехники, мы смешиваем собственную человеческую сущность с активными и деятельными объектами в завораживающей, но приводящей в замешательство манере [Pels, Hetherington, Vandenberghe 2002].

Донна Харауэй, «Биополитика постсовременных тел: конституирование „Я“ в дискурсе иммунных систем»:

Тела стали киборгами – кибернетическими организмами – состоящими из гибридного техно-органического материала… В 1950‐х годах биологические тела превратились в кибернетические системы коммуникации, но еще не были в полной мере реконституированы как области «различия» в пост-современном значении [Haraway 1991][44].

И вновь фантаст Брюс Стерлинг:

В киберпанке есть несколько центральных тем. Тема вмешательства в человеческий организм: протезы конечностей, электросхемы-имплантаты, пластическая хирургия, генетическая модификация. Еще мощнее звучит тема вмешательства в человеческий разум: интерфейс мозг-компьютер, искусственный интеллект, нейрохимия – техника дает новое, радикальное определение человеческой природе, природе личности.

ПкМ-1 – довольно дорогое приобретение. Поскольку речь уже не идет о простой реконцептуализации вещей (с чего начинается эпистемическая эмансипация материальности) – нам придется отказаться от множества социологических интуиций, метафор и понятий. Например, от дурной привычки использовать «повседневные практики» в качестве универсального дескриптора и общего знаменателя изучаемого нами мира. Больше нет практик и их объектов – есть объекты и их практики.

Что это значит, в частности, для социологии повседневности? Теперь сам концепт повседневности должен быть пересмотрен. Повседневность повседневна именно потому, что конституирована не одними людьми. Мы должны научиться видеть материальные объекты как конституэнты социального порядка. Описать действия вещей, выделить функциональные модусы, в которых вещи «собирают» повседневную социальность, создать новый язык мышления о взаимодействиях – язык не символического, а объект-центричного интеракционизма. ПкМ-1 – самый продуктивный из вызовов, брошенных социологии повседневности за последние сорок лет. Чтобы спасти идею городской повседневности после «Поворота к материальности – 1», нам придется ее «пересобрать». Собственно, этому и была посвящена предыдущая глава.

Но при чем здесь Латур?

Действительно, «Берлинский ключ», «Об интеробъективности» или «Социология одной двери» – классика объектно-ориентированного интеракционизма. Ссылки на работы Б. Латура, М. Каллона и Дж. Ло стали обязательными ритуальными элементами практически для всех авторов ПкМ-1. Латуровская риторика – несомненно, одна из самых сильных в этом движении. Только Латур может быть до абсурда последователен на пути эмансипации материальности – вплоть до призыва дать объектам право голоса и требования созвать «парламент вещей». В результате складывается ложное впечатление, что именно создателям акторно-сетевой теории мы обязаны победному шествию ПкМ-1. Однако латуровская ставка куда выше эпистемической эмансипации материальности. Он (равно как и его коллеги) вовсе не стремится к обособлению одного частного региона (Y) в предметном поле (Z) с последующим перемещением освобожденных феноменов в зону региональной онтологии (X). Ровным счетом наоборот! Латур пытается устранить саму границу между этими множествами, разобрать на части объяснительную машинерию социологии, навязать ей принципиально иной способ мышления о мире – способ, в котором по-другому проведено различение между вещами и не-вещами. Сегодня Латур, как ни странно, – главный противник ПкМ-1 и социологии вещей в нашем понимании. Наиболее радикальную, инспирированную Латуром (хотя и не им одним) версию поворота к материальному я далее буду называть «Поворот к материальному – 2».

Общим для двух версий ПкМ является декларируемое стремление стереть грань между субъектом и объектом, человеком и не-человеком (non-human). Но что скрывается за понятием «не-человека»? Дверной доводчик [Латур 2006]? Томограф [Мол 2017]? Португальский галеон [Ло 2006]? Морской гребешок [Каллон 2015]? Или идея технического прогресса? Дух инноваций? Имперская идентичность? Французское сельское хозяйство [Ло 2012]? ПкМ-1 с готовностью присваивает статус действующих субъектов вещам, но с настороженностью относится к нематериальным сущностям, тем более таким аморфным и трудноуловимым. Однако для авторов ПкМ-2 (а именно ему посвящена эта глава) имперская идентичность или метафора города может быть даже в большей степени действующим субъектом, чем все материальные объекты вместе взятые. Понятие «non-human» оказывается до крайности двусмысленным, когда вслед за уже отринутым делением на людей и не-людей мы отказываемся от различия между материальными и нематериальными сущностями.

Яркий пример подобного хода мысли – теория социальной топологии Джона Ло.

Лейбницштадт: пространство как порядок объектов

Ты можешь убедиться, славнейший муж, что это решение по своему характеру имеет мало отношения к математике… ибо это решение подкрепляется одним только рассуждением и нет необходимости привлекать для нахождения этого решения какие-либо законы.

Л. Эйлер

Что значит дать материальному объекту – самолету, канализационному люку или городу – топологическую интерпретацию? Это значит задать вопрос о его устойчивой и воспроизводимой «пространственной форме». Однако речь идет о весьма специфическом – лейбницевском – понимании пространства.

Бенно Верлен, географ, перешедший на сторону социологов, описывает три философские интуиции пространства: ньютоновско-декартовскую, лейбницевскую и кантовскую. Абсолютная или субстантивистская интуиция пространства выражена в следующих концептуализациях:

Ибо идея протяженности, которой, как мы понимаем, обладает всякое данное пространство, тождественна идее телесной субстанции (Декарт).

Абсолютное пространство, по своей собственной природе, безотносительно к чему бы то ни было внешнему, остается одним и тем же и неподвижным. Абсолютное пространство – это сенсориум Бога (Ньютон) [Верлен 2001: 33].

Только в языках Декарта и Ньютона город может находиться «в» пространстве – одно легко «отмысливается» от другого. Пространство города в такой метафорике – это аквариум, заполненный «городской средой», в котором сосуществуют живые (горожане) и неживые (инфраструктура) объекты. Субстантивистская метафора пространства-контейнера – одна из самых живучих в социальных науках (видимо, потому, что хорошо согласуется со здравым смыслом), но она же – самая критикуемая.

Философские споры, – заключает Верлен, – привели к выводу о том, что нет никакой возможности поддерживать субстантивную идею пространства. Не углубляясь в подробности этих споров, о которых можно узнать из других источников ([Smart 1964; Alexander 1956; Nerlich 1976; Sklar 1974; Mellor 1981]), выделим один важный момент: если бы «пространство» было объектом, т. е. пригодным для исследования объектом, тогда мы могли бы указать на место пространства в физическом мире. Но это невозможно. Пространство не существует как материальный объект… [Верлен 2001: 33].

Вторая интуиция пространства связана с именем Канта:

Пространство не является эмпирическим понятием (Begriff), полученным в результате абстрагирования от внешнего опыта. …Пространство – это необходимое представление и, следовательно, оно априорно [там же].

Иными словами, пространство – форма чувственности, позволяющая субъекту видеть этот мир как «пространственный». Пространство не «в мире», но и не «в разуме», оно – часть тех «очков», которые даны нам априорно и которые делают возможным конституирование мира. Город не находится «в» пространстве, но является пространственным объектом настолько, насколько мы – воспринимающие город как совокупность его созерцаемых элементов – являемся трансцендентальными субъектами. Верлен называет эту идею эпистемологической интуицией пространства: пространство нельзя отмыслить от познающего субъекта.

Любопытно, что Кант – ключевая фигура как для географической, так и для социологической теории. Однако, в версии Верлена, вся позитивистская география, нацеленная на поиск «пространственных законов», является не более чем ошибкой интерпретации кантовского наследия:

Для обозначения географии Кант использовал слово «хорографическая», т. е. описательная. Хетнер [Hettner 1927] преобразовал это слово в «хорологическая», т. е. относящаяся более к объяснению, нежели к описанию, а по Канту, объяснительная сила была главной отличительной чертой науки. «Ошибка» Хетнера дала возможность представить географию как науку – науку о пространстве. Берри, Бунге, Бартельс и другие пошли этим тупиковым путем до конца. Бартельс [Bartels 1968], наиболее известный немецкий географ последних десятилетий, попытался в итоге сформулировать в качестве цели географии открытие пространственных законов. При этом он вернулся назад, к субстантивному понятию пространства [Верлен 2001: 34].

Социологическая теория поступила с кантовским наследием сходным образом. Правда, мы традиционно полагаем этот ход не ошибкой в интерпретации Канта, а сокрушительной теоретической инновацией Э. Дюркгейма: априорные формы – такие как пространство и время – были признаны социальными [Дюркгейм 1980]. «Социализация» трансцендентального пространства-как-представления и приводит в итоге к утверждению социологистской логики в мышлении о городе. Куда тоньше задачу импорта кантовской интуиции пространства в социологию решил Георг Зиммель [Simmel 1995], но это решение – переосмысленное и развитое А. Ф. Филипповым [Филиппов 2008] – уведет нас в сторону от поставленной цели. Ограничимся лишь одним замечанием. По мере развития социологической теории трансцендентальный субъект становится Наблюдателем, созерцание – совокупностью операций наблюдения. Однако какие бы мутации ни претерпевала кантовская интуиция пространства в ходе ее социологизации, неразрывной остается связь пространства и наблюдения; пространство по-прежнему не может быть «отмыслено» от наблюдающего субъекта. Нет наблюдения – нет пространства.

Наконец, третья интуиция пространства приписывается Лейбницу:

Я полагаю, что пространство – это порядок сосуществования. Пространство – вообще ничто без тел, но оно есть возможность их размещения (Лейбниц) [Верлен 2001: 33].

Именно за эту концептуализацию хватается Бенно Верлен в надежде подвести прочное философское основание под современную социальную географию: «…пространство не является ни объектом, ни a priori, но системой координат для действий» [там же: 34]. Обратим внимание: в приведенной выше цитате «тела» были заменены на «действия». Верлен пытается сделать одновременно «прививку лейбницеанства» и инъекцию социологической теории действия своим коллегам-географам (чем заслуживает одобрение Энтони Гидденса [Гидденс 2001]), забывая, что Лейбниц – мягко говоря, не самый удобный для географии философ. Его интуиция пространства как порядка отношений – целиком топологическая. Будучи, по сути, отцом-основателем топологии (названной им analysis situs, анализ положений), Лейбниц предлагает радикально нефизическую и негеографическую модель мышления о пространстве. В этой модели пространство лишается и онтологического статуса (оно не «есть»), и укорененности в созерцании/наблюдении (через него не смотрят), но признается целиком реляционной характеристикой – характеристикой отношения, соположения, сосуществования тел. Так же как для Канта пространство не может быть «отмыслено» от трансцендентального субъекта, для Лейбница оно не может быть помыслено пустым, лишенным объектов (поскольку само является лишь порядком их сосуществования). Следовательно, город – возвращаясь к предмету нашего интереса – не находится «в» пространстве, но является топологическим объектом, чья «пространственность» должна быть концептуализирована как порядок отношений его с другими объектами и порядок отношений составляющих его элементов.

Всплеск интереса к Лейбницу в социологии конца ХХ – начала XXI века отчасти связан с рождением акторно-сетевой теории (а отчасти с тем, как социологи прочитали Ж. Делеза). Но опустим все то, что составило ей славу – чаще всего дурную – среди современных исследователей: крестовый поход против социологизма, запоздалую реабилитацию Габриэля Тарда и попытку ре-онтологизации социологического теоретизирования [Вахштайн 2017]. Сфокусируемся на одном, на первый взгляд, побочном следствии усилий Джона Ло (ближайшего соратника Брюно Латура и ключевого теоретика пространства в акторно-сетевой теории) – на развитии социальной топологии.

Мы уже поняли, что выражение «город в пространстве» не выдерживает философской критики. Но что мы имеем в виду, когда говорим «Город – пространственный объект»? Что вообще значит быть «пространственным объектом»?

У акторно-сетевой теории, – отвечает Джон Ло, – в исходной ее форме, есть предельно конкретный ответ на этот вопрос. Объекты представляют собой эффект некоторых устойчивых множеств или сетей отношений. Наше фундаментальное допущение таково: объекты сохраняют свою целостность до тех пор, пока отношения между ними устойчивы и не изменяют своей формы [Ло 2006: 225].

Португальский галеон в географическом и сетевом пространстве

Рассуждения Ло о неизменности и изменяемости объекта сродни рассуждениям де Соссюра об изменчивости и неизменности знака [Соссюр 2006: 81–85]. Ло, как и де Соссюр, подчеркивает связь свойства изменчивости/неизменности объекта (знака) с дискретностью/непрерывностью его существования. Объект существует дискретно и обособленно лишь благодаря непрерывности своих связей с другими объектами.

Например, корабль может быть представлен в виде сети – сети остовов, рангоутов, парусов, канатов, пушек, складов продовольствия, кают и самой команды. С другой стороны, при более обобщенном рассмотрении, навигационная система, со всеми ее эфемеридами, астролябиями и квадрантами, таблицами расчетов, картами, штурманами и звездами, также может быть рассмотрена как сеть. Далее, при еще более отстраненном анализе, вся португальская имперская система в целом, с ее портами и пакгаузами, кораблями, военными диспозициями, рынками и купцами может быть описана в тех же категориях [Ло 2006: 224].

В данном описании все предметы исследования рассматриваются как «объекты» – корабль, навигационная система, португальская империя. Объектами их делают устойчивые связи и отношения друг с другом. Особый акцент на устойчивости:

Штурманы, противники-арабы, ветра и течения, команда, складские помещения, орудия: если эта сеть сохраняет устойчивость, корабль остается кораблем, он не тонет, не превращается в щепки, напоровшись на тропический риф, не оказывается захваченным пиратами и уведенным в Аравийское море. Он не пропадает, не теряется, до тех пор, пока команда не сломлена болезнями или голодом. Корабль определяется своими отношениями с другими объектами и акторно-сетевой анализ направлен на исследование стратегий, которые производят (и, в свою очередь, произведены) этой объектностью, синтаксисом или дискурсом, определяющими место корабля в сети отношений [там же: 227].

Разрыв сети отношений кладет конец дискретной объектности.

Сеть отношений трактуется Ло как топологическая система, определенная «форма пространственности». Пространство (благодаря Лейбницу) – это порядок объектов, объекты – суть пересечения отношений. Изменение отношений, приводит не только к изменениям самих объектов, но и к изменениям форм пространственности.

Основные положения социальной топологии таковы:

Во-первых, я настаиваю на том, что производство объектов …имеет пространственные следствия; и, далее, что пространство не самоочевидно и не единично, но имеются множественные формы пространственности. Во-вторых, я предполагаю, что использование объектов само создает пространственные условия возможности и невозможности. Пространственности порождаются и приводятся в действие расположенными в них объектами – именно этим определяются границы возможного. (Следуя первому утверждению, стоит упомянуть, что пространственные возможности по своему характеру также множественны.) Существуют различные формы пространственности; те, о которых говорим мы, включают в себя регионы, сети и потоки. В-третьих, я предполагаю, что эти пространственности и объекты, которые заполняют и создают их, плохо совместимы, т. е. находятся в напряженных отношениях [там же: 225].

Вернемся к примеру с португальским галеоном. Как объект корабль пространственно или топологически множественен: «Он занимает – а также преобразует – два типа пространства. Географическое и семиотическое (сетевое)» [там же]. Он неизменен в каждой из форм пространства и сохраняется в обеих: физически – в географической, функционально – в сетевой. Двигается он только в географическом пространстве. Напротив, в пространстве сетей он неподвижен, никакого изменения отношений между компонентами не происходит. (А если происходит, значит, что-то не так, значит это уже другой объект.) Именно неподвижность в сетевом пространстве делает возможным его перемещение в пространстве географическом, позволяя переплывать из Калькутты в Лиссабон с грузом специй. Перемещение из точки А в точку В некоторого объекта происходит благодаря устойчивости отношений между различными элементами сети, в которой этот объект находится. Если произойдет смещение в пространстве сетей (то есть если изменятся конституирующие объект отношения), корабль просто перестанет быть «кораблем Х с грузом Y, следующим курсом Z», а станет чем-то иным: обломками корабля, «Летучим голландцем» или просто деревом для костра.

Описанное выше смещение – изменение позиции в пространстве сетей – называется в топологии «катастрофой». Можно указать на две характеристики «катастрофы»: разрыв непрерывности формы (дисконтинуальность) и необратимость. Тополог Рене Том проиллюстрировал это следующим примером:

Если форма А – лист бумаги и если я его сминаю, то есть придаю ему вид В, А может быть непрерывно деформирован в В и наоборот В в А, если листок разгладить. А и В – два вида одного объекта. Но если я разрываю листок, т. е. придаю ему вид С, я получаю новый объект, поскольку переход А в С необратим [Том 2002].

Разрыв формы (на языке топологии – «утрата гомеоморфизма») дает начало новой форме, происходит морфогенез. В терминах Ло: смещение положения корабля в сетевом пространстве означает разрыв его сетевой «формы», переход становится необратимым и корабль перестает быть кораблем, становясь чем-то иным.

Обратимся к другому примеру. В отличие от корабля, королевский дворец – как объект – неподвижен и в пространстве географическом, и в пространстве сетей. Дворец «возможен» потому что есть архитектор, способный его себе вообразить, есть зодчие, обладающие необходимой квалификацией, есть материалы, пригодные для строительства, есть монарх, изъявивший желание иметь летнюю резиденцию, есть двор, готовый переехать в нее, наконец, есть место, отведенное под этот дворец, и средства, выделенные на его строительство. Допустимы изменения в данной «сетевой формуле» объекта, которые не приведут к утрате им своей формы: один монарх сменится другим, изменится общественный вкус и некоторые залы будут перестроены, английский парк будет заменен французским, но объект останется королевским дворцом, потому что при всех трансформациях он сохраняет некое «ядро устойчивых отношений». Другие же изменения в «сетевой формуле» объекта станут «катастрофой» – например, революция и крах монархии. Тогда произойдет смещение в сетевом пространстве: дворец станет музеем, складом, парламентом или руинами [Вахштайн 2006].

Превращение дворца в руины – явление морфогенеза, образования новой формы. Значит ли это что больше никакие отношения не конституируют заброшенные развалины некогда пышного дворца? Отнюдь нет. Просто теперь данные отношения не «производят» публичную социальность (хотя останки дворца вполне могут быть вовлечены в производство иных форм социальности, следы которой остаются в виде надписей на их стенах и разнообразного мусора на остатках пола). Но руины также занимают «место» в сетевом пространстве, имеют свою сетевую форму. Допустим теперь, что руины эти никогда не были дворцом, что они изначально построены как руины, дабы радовать глаз гостей в парке местного аристократа. Такие искусственные руины занимают принципиально иное место в сетевом пространстве и потому не тождественны руинам дворца, даже если идентичны им «в материале». Точно так же руины крепости не тождественны декорациям руин крепости, построенным специально для съемок исторического фильма.

Теперь посмотрим, что эта логика дает для понимания города.

Сетевые города

Город – топологически множественный объект, существующий одновременно в сетевом и географическом пространстве (более корректно, но менее грамотно: «обладающий двумя формами пространственности»). В отличие от португальского галеона он не перемещается в физическом пространстве (если только речь не идет о проекте номадического «кочующего города», поразившего воображение некоторых утопически настроенных архитекторов). Но не перемещается он и в пространстве сетей.

Город остается собой до тех пор, пока сохраняется неизменным устойчивое ядро отношений. Задача каждого конкретного исследования – идентификация такого ядра: того, что делает город Х городом Х. Его контуры в географическом пространстве могут меняться, но эти изменения вовсе не обязательно связаны с изменением конститутивного ядра. Присоединение Новой Москвы радикально трансформировало город как географический объект, но ядро формирующих его отношений осталось неизменным. Это все еще Москва. Бомбардировка Роттердама прекратила существование Роттердама, разрушив ядро формирующих его отношений – возник новый Роттердам, который со старым Роттердамом связывает только название. Другой пример: город на севере Швеции вынужден «мигрировать» с места на место, следуя за разработкой месторождения (которое проходило прямо под домами жителей – вследствие чего домам пришлось «подвинуться»). Но эта миграция всего города и его инфраструктуры не изменила конститутивного ядра отношений. А вот если бы шахта была закрыта и семьи горняков, составляющие большинство городского населения, вынуждены были покинуть насиженное место, город – формально сохранивший свое название и положение в географическом пространстве – стал бы чем-то иным. Произошло бы негомеоморфное преобразование его топологической формы (морфогенез). Города-призраки хорошо иллюстрируют это явление.

Последний пример. В истории городка Макондо из романа Г. Маркеса «Сто лет одиночества» трансформация устойчивого ядра конститутивных городских отношений начинается со строительства железной дороги:

…подозрительные жители Макондо только еще начинали задаваться вопросом, что же все-таки происходит, как город уже превратился в лагерь из деревянных, крытых цинком бараков, населенных чужеземцами, которые прибывали поездом почти со всех концов света – не только в вагонах и на платформах, но даже на крышах вагонов. Немного погодя гринго привезли своих женщин, томных, в муслиновых платьях и больших шляпах из газа, и выстроили по другую сторону железнодорожной линии еще один город; в нем были обсаженные пальмами улицы, дома с проволочными сетками на окнах, белые столики на верандах, подвешенные к потолку вентиляторы с огромными лопастями и обширные зеленые лужайки, где разгуливали павлины и перепелки. Весь этот квартал обнесли высокой металлической решеткой, как гигантский электрифицированный курятник… Единственный тихий уголок был создан мирными антильскими неграми – они выстроили себе на окраине города целую улицу деревянных домов на сваях и по вечерам усаживались в палисадниках и распевали на своем непонятном жаргоне печальные псалмы. Произошло столько перемен и за такое короткое время, что уже через восемь месяцев… старые жители Макондо не узнавали своего собственного города [Маркес 2002].

Так, благодаря железной дороге, формируется новая устойчивая топологическая форма и город перемещается в сетевом пространстве:

Банановая лихорадка уже поуспокоилась. Коренные жители Макондо обнаружили, что они оттерты на задний план чужеземцами, но, с трудом сохранив свои прежние скромные доходы, они все же испытывали радость, будто им посчастливилось спастись во время кораблекрушения [там же].

Город как сетевой объект конституируется одновременно отношениями «внутренними» и «внешними». Внутренние отношения – это отношения его элементов. Внешние отношения – это отношения данного объекта (и его элементов) с другими объектами, вне пределов его географической локации. Чисто гипотетически можно различить города, конституированные в большей степени внутренними и в большей степени внешними отношениями. Пример первых – моногорода. Пример вторых – крупные столичные мегаполисы, непрерывно меняющиеся «внутри», но сохраняющие свое положение в отношениях с другими городами, регионами, центрами силы (а следовательно, сохраняющие устойчивое ядро отношений). Шереметьево, Домодедово и Внуково делают Москву Москвой больше, чем многие объекты, географически расположенные на ее территории. Отсюда любопытный феномен экстерриториальности мегаполисов: то, что делает город Х городом Х может быть географически удалено и разбросано по миру. А значит, «внутри» такой город способен непрерывно меняться, оставаясь при этом собой.

Такие города мы будем называть сетевыми.

Вспомним вопросы, заданные в предыдущей главе, применительно к латуровскому феномену сцепки / расцепления: можем ли мы сказать, что расцепление в отношениях «аэропорт / город» обладает той же природой, что и расцепление в отношениях «город / регион» или «регион / страна»? И допустить, что города в разной степени могут быть сцеплены со страной и регионом? Для Латурвилля (построенного в эстетике ПкМ-1) такое теоретическое решение избыточно, но для топологического города – Лейбницштадта – оно вполне оправдано (как и предполагает логика ПкМ-2). Сетевые города страдают особого рода «дальнозоркостью»: они сильнее сцеплены с географически удаленными от них объектами, чем со своим непосредственным окружением. Что из этого следует?

Во-первых, теперь мы можем говорить о дистанции в сетевом пространстве по аналогии с описанными в предыдущей главе отношениями сцепки/расцепления. Сильная сцепка – минимальная дистанция. Полное расцепление – максимальная.

Во-вторых, города в сетевом пространстве – суть кластеры синтаксически связанных объектов.

В-третьих, сетевые города – за счет их сильной сцепки с пространственно удаленными объектами – а) относительно автономны от конфигурации отношений между объектами на их территории; б) относительно автономны от своей непосредственной локации и географически близких им объектов.

Сетевые города – это города-аэропорты.

Представим на минуту типичный день жителя сетевого города. Он просыпается в съемной квартире, с которой его ничего не связывает. Он бежит (закрыв глаза и заткнув уши) мимо очередной стройки к парковке. В машине по дороге на работу он проведет полтора часа. За это время он прослушает новости о положении на мировых финансовых рынках и новом витке напряжения в международных отношениях. (Раньше он внимательно слушал новости о пробках на дорогах, но теперь – благодаря навигатору – в этом нет необходимости.) Он позвонит отцу, оставшемуся в одном из провинциальных городов, и пролистает ленты в социальных сетях – лайкнув фотографии уехавших путешествовать друзей. На работе он будет весь день общаться с клиентами, заказчиками и подрядчиками, ни один из которых не находится в том же городе, что и он. Устойчивое ядро отношений его жизни так же экстерриториально, как устойчивое ядро отношений, формирующих город его проживания.

Сетевые города – это города-офшоры.

Но есть и иной тип городов, хорошо иллюстрирующий несовпадение двух типов пространств – географического и сетевого.

Разделенные города

На фотографии Берлина, сделанной астронавтом Крисом Хедфилдом из космоса, хорошо видна граница между западной и восточной частью города. Западный Берлин светится ночью белым светом, восточный – желтым. Дело в том, что в ФРГ использовались для уличного освещения люминесцентные лампы, в ГДР – газоразрядные натриевые. Несмотря на миллиарды евро, потраченные в последние десятилетия на устранение последствий городского разделения, его следы все еще заметны в городском пространстве.

Турист, переходящий через буферную зону, которая разделяет столицу Кипра на греческий (Никосия) и турецкий (Левкоша) город, обращает внимание, прежде всего, на контраст между двумя территориями. Как резко меняется городской ландшафт и повседневные практики, как древние фортификационные сооружения приспосабливаются к современным задачам разделения и контроля, как семиотически усилены и без того бросающиеся в глаза различия между двумя частями некогда единого города. Но социальный тополог должен увидеть за «расцеплением» и автономизацией двух соположенных в географическом пространстве территорий их «сцепку» с другими – географически удаленными – территориями. В сетевом пространстве Левкоша ближе к Стамбулу, чем к отделенной от нее лишь стеной Никосии.

Проведем мысленный эксперимент. Представим (в лучших традициях утопического мышления) удаленный остров, на котором пять конкурирующих держав основывают свои поселения.

1. На первом этапе все пять форпостов (A, B, C, D, E) тесно связаны со своими метрополиями и ближайшими крупными городами своих империй. Управление поселениями ведется «вручную» из‐за моря. Сцепка между поселениями практически отсутствует.

2. Поселения разрастаются до небольших городков с развитой системой самоуправления. Между ними устанавливаются связи чисто функционального характера – для обмена и обороны. Размещенные в крепостях военные гарнизоны ведут тайные переговоры друг с другом и заключают что-то вроде негласного пакта о ненападении. Браки между жителями разных поселений остаются редкостью.

3. Связи между поселениями становятся сильнее, чем связи с метрополиями. Стремительный рост численности населения приводит к тому, что у городов появляются общие границы.

4. В результате деколонизации города последовательно разрывают отношения с метрополиями. Создается город-государство с централизованным управлением и плотной сетью внутригородских коммуникаций.

5. Мегаполис, сохраняя политическую независимость, становится частью глобальной сети мировых городов – например, мировым центром отмывки денег.

6. Интеграция районов города (в прошлом отдельных поселений) идет неравномерно. Район D сохраняет более тесные экономические и культурные связи со своей бывшей метрополией. Об остальных территориях города его жители по-прежнему говорят «там, за стеной», хотя никаких стен давно уже не осталось. Благодаря политике «городского федерализма» район D получает статус культурной автономии, глава местной общины (и по совместительству префект) подчиняется мэру лишь частично. Жители предпочитают отправлять своих детей учиться в бывшую метрополию.

7. Район E не имеет особого юридического статуса, но представляет собой гетто. В нем созданы альтернативные городским неформальные институты – контроля, обмена и безопасности. Полиция обходит его стороной. Этот район существует относительно автономно от города (остальные жители говорят о нем как о «городе в городе»), но при этом встроен в общегородское разделение труда.

Район E – пример того, что Джон Ло называет феноменом «вложения» или «инклюзии»: относительно устойчивый объект, который является неотъемлемой частью другого объекта, но при этом герметично замкнут и отделен от остального целого, становясь условием его возможности [Ло 2015].

Район D – пример сетевого анклава.

Мы можем выделить в истории нашего утопического острова-мегаполиса конкретные точки бифуркации, моменты негомеоморфных преобразований, возникновения новых сцепок и расцеплений, в которых ядро устойчивых отношений сначала формировалось, а затем трансформировалось. Однако как быть с городами, которые вообще не имеют выраженного ядра устойчивых отношений – ни внутренних, ни внешних? С городами, которые ежечасно «пересобираются», перемещаясь в сетевом пространстве (а порой – и в пространстве географическом)? Чтобы ответить на эти вопросы, нам потребуется дополнить различение географического и синтаксического пространства еще одним концептом.

Джон Ло говорит в этой связи о «текучих объектах» и пространстве потоков:

Каковы правила преобразования формы в этом пространстве? Каким образом объект сохраняет непрерывность формы в текучем мире?

– Во-первых, ни одна конкретная структура отношений не является привилегированной. Это означает, что текучие объекты сохраняют свою идентичность в процессе образования новых отношений: реконфигурации уже существующих элементов или добавления других. Однако отсюда следует весьма сильное утверждение – в пространстве потоков изменение необходимо для сохранения гомеоморфизма. Объекты, которые зафиксированы и стабильны, например, в пространстве сетей оказываются сломанными в пространстве потоков. Они иные по отношению к нему.

– При этом не стоит забывать о непрерывности. Соответственно, наш второй вывод состоит в том, что отношения, формирующие объект в пространстве потоков, меняются, но не единовременно, а постепенно. В пространстве изменчивости «топологический разрыв» и утрата целостности происходят не только в случае «застывания» объекта, прекращения всякого его изменения, но и в случае слишком масштабных его трансформаций, которые также разрушают гомеоморфизм. Если все демонтируется одновременно, результатом будет потеря непрерывности формы и идентичности объекта.

– В-третьих, из приведенного примера следует, что граница изменчивого объекта не фиксирована. Его части могут устраняться и замещаться другими. Невозможно начертать на песке линию (региональная метафора) и сказать, что гомеоморфизм зависит от этой границы. Действительно, установить жесткую фиксированную границу, значит разрушить изменчивый объект, поскольку гомеоморфизм в пространстве потоков зависит от подвижности границ. Ригидное установление «внутреннего» и «внешнего» чуждо текучей объектности.

– Однако, при всей их подвижности, границы необходимы для существования объекта в пространстве потоков. В какой-то момент различия пересиливают, гомеоморфизм утрачивается: объект изменяется слишком сильно… Или же растворяется в некоем большем объекте, прекращая свое самостоятельное существование. Таким образом, в пространстве потоков не действует принцип «все допустимо» (anything goes). Текучие объекты создаются практиками, весьма чувствительными к «разрыву», утрате непрерывности. Просто понимание разрыва здесь иное, нежели в сетевом или евклидовом пространстве [Ло 2006: 237].

Таким образом, мы можем говорить о текучих городах – городах в пространстве потоков – не в том случае, если конституирующее их ядро устойчивых отношений сформировано «внешними» связями, а в случае, если это ядро в принципе не является устойчивым, но находится в процессе непрерывной (однако последовательной) трансформации. Такие города мы ранее предлагали называть «метагородами» [Вахштайн 2014]. Впрочем, эта тема еще ждет своего часа.

Городская идеология как нематериальный объект

Воздавая должное силе ума Окружностей, которая позволяет столь немногочисленной группе на протяжении многих поколений поддерживать свое превосходство над несметными толпами соотечественников, Квадрат отметил, что факты из жизни Флатландии говорят сами за себя и не требуют комментариев.

Э. Эббот

Радикальная лейбницевская реконцептуализация пространства фокусирует внимание на изменчивости объекта, его гомеоморфных и негомеоморфных преобразованиях, но пока не помогает решить задачу пересборки городского Левиафана: город для нас по-прежнему есть множество «пространственных» элементов Х (тогда как «городское пространство» оказалось сведено к множеству отношений между этими элементами и элементами других множеств). Здесь необходимо задать социальной топологии вопрос: всякий ли объект пространства сетей находится также и в евклидовом пространстве? Иными словами, говорим ли мы исключительно об объектах одной топологической природы?

Начнем с простого примера. Кафе возле музея-заповедника «Коломенское» обладает устойчивым ядром отношений. Одни отношения описываются географически (кафе «близко» к парку и «недалеко» от метро), другие – связывают официантов, менеджеров, поваров и поставщиков продуктов (социологи предпочитают именовать такие отношениями «организационными»). Каждая дисциплина – география, социология, экономика, юриспруденция и даже химия (когда дело доходит до размораживания и готовки) – посредством своего собственного теоретического словаря выделяет и описывает одно подмножество релевантных отношений, игнорируя остальные. «Социологическое» кафе будет довольно сильно отличаться от «географического». При этом заведение сохраняет свою идентичность до тех пор, пока необходимый минимум связей остается неизменным. (Некоторые из этих отношений закреплены официально: в американских ресторанах, к примеру, повара не имеют права начинать приготовление блюда до тех пор, пока оно не заказано – практика «готовки впрок» автоматически превращает «ресторан» в «кафетерий» – что, конечно, не мешает поварам всячески обходить данное ограничение.) Отказ подавать бизнес-ланчи или смена основного поставщика, скорее всего, не приведут к смещению кафе в пространстве сетей, а вот взрыв бомбы на террасе, видимо, станет негомеоморфным преобразованием.

Как быть с курением? Табачный дым – весьма аморфный, но все же материальный объект. Его отсутствие или наличие – Ло сказал бы «включение» (enrollment) или «введение в действие» (enactment) [Ло 2015] – может стать значимым для конститутивного ядра данного конкретного заведения. Кафе, в которых на террасах все еще можно курить, существенно изменили свою целевую группу, ценовую политику и даже архитектурный облик – пришлось устранить все конструкции, связывающие террасу со зданием, чтобы она формально стала частью улицы. Как выяснилось, «курящее» и «некурящее» кафе – это два топологически разных объекта.

Пойдем дальше. Как быть с музыкой? Если завтра в кафе у «Коломенского» вместо сборника Romantic Collection начнет играть сборник песен М. Круга? Кафе с «Владимирским централом» и без – это одно и то же кафе? И если нет, должны ли мы заключить, что песни Круга – материальные объекты, локализованные в евклидовом пространстве?

Пуристская версия социальной топологии в духе ПкМ-1, вероятно, запретит нам апеллировать к нематериальным сущностям как топологическим объектам. Все, что не находится в евклидовом пространстве, не существует и в пространстве сетей. Однако это идет вразрез со всей логикой социальной топологии. «Сетевая формула» города состоит из элементов топологически разной природы. Некоторые из них – нематериальны (т. е. обладают пропиской в пространстве сетей, не будучи «гражданами» физического пространства). Знаки, образы, метафоры, нарративы – суть объекты сетевого пространства («узлы сети») так же, как галеон, кафе или парк Горького.

У данной линии интерпретации есть основание в истории акторно-сетевой теории. Термин «актант» Брюно Латур заимствует у своего учителя А. Греймаса, главы Парижской школы семиотики. Недавнее исследование [Напреенко 2013] показало этот переход – в какой момент Латур решает «опрокинуть семиотику в онтологию», распространив принципы семиотического анализа на объекты «по ту сторону текста». В этой новой онтологии что-то может быть признано существующим лишь по эффектам своего конститутивного действия (по силе и количеству связей с другими актантами); есть метафоры, которые «существуют» куда больше некоторых людей. Онтологический статус – не априорная, а достижительная характеристика.

Что дает такое теоретическое решение? Прежде всего, оно заставляет нас более пристально изучить действие конкретных городских метафор в их новой – топологической – роли.

К генеалогии хипстерского урбанизма

Привычная социологическая оптика заставляет различать за политическими решениями и ходами подлинные мотивы, ставки и интересы игроков [Бурдьё 1993]. Однако есть и принципиально иной способ мыслить политику, особенно городскую. Не задаваясь вопросом «Что за этим кроется?» [Луман 2002: 320], мы анализируем устойчивые повествования о городе, предполагая, что существует множество дискурсивных полей, одно из которых – поле политики. То есть помимо литературных («Москва в произведении Гиляровского»), визуальных («Нью-Йорк в комиксах о Бэтмене»), исторических («довоенный Вильнюс в воспоминаниях современников») и множества иных «дискурсов» можно выделить особый кластер политических репрезентаций города («Москва в Стратегии развития – 2025»). Такие нарративы мы далее будем называть городскими идеологиями [Hackworth 2000].

Ключевое отличие идеологий от иных типов нарративов состоит в том, что они встроены в процесс принятия политических решений. При этом формируются подобные идеологии, как правило, не «внутри» управленческой машины, а в совсем иных дискурсивных пространствах – формируются как устойчивые языки описания города: со своей аксиоматикой, оптикой и, что особенно важно, метафорикой. Всякая идеология – язык описания, но далеко не всякий язык описания – идеология. Этот тезис, заимствованный нами из интерпретативного политического анализа [Schon, Rein 1994; Яноу, ван Хульст 2011: 87–113], позволяет представить все пространство принятия политических решений как битву разных языков описания за право определять, что такое город и каким он должен быть.

Сегодня в большинстве мегаполисов мира мы найдем два противоборствующих языка описаний, сложившихся в конце XIX – начале XX века. Базовая метафора первого языка: город как машина роста, машина развития. Рост здесь понимается, прежде всего, как экономический рост. Это модернистский нарратив, нарратив «высокого урбанизма».

Именно в городах концентрируются все основные ресурсы (человеческие, материальные, интеллектуальные) и именно здесь происходит самый значимый «модернизационный прорыв» XIX века. Высокий урбанизм – плоть от плоти высокого модернизма. Мы обнаружим немало примеров такого мышления о городе в Советском Союзе 1920–30‐х годов [Паперный 1996], но классический пример – Нью-Йорк Роберта Мозеса [Robert Moses 2007]. По свидетельствам современников, Мозес страдал комплексом «гиперактивного строительства», ньюйоркцы называли его master builder. Его фетиш – скоростные городские магистрали, parkways и highways. Идеология «манхэттенизма» (с акцентом на строительстве небоскребов, автономизацией кварталов и гипернасыщенности городского пространства [Колхас 2013]) получила при Мозесе новый толчок. Мозесу приписывается возведение в культ двух свойств современного мегаполиса – мобильности и плотности.

За таким модернистским способом мышления о городе стоит классический просвещенческий рационализм. Р. Декарт мимоходом замечает:

…старые города… обычно скверно распланированы по сравнению с теми правильными площадями, которые инженер по своему усмотрению строит на равнине [Декарт 1989: 267].

Однако в США классический рационализм усиливается пуританским утопизмом и ярким образом «Сияющего града на холме», абсолютного земного центра [Bremer 2003]. Несколько утрируя, можно сказать, что метафорика высокого урбанизма проходит путь от «Сияющего града» Джона Уинтропа до «Лучезарного города» Ле Корбюзье [Curtis 1994].

Второй язык мышления о городе формируется несколько позже модернистского. Его самоназвание – «новый урбанизм» [Лефевр 2002], но мы будем называть эту городскую идеологию «левым урбанизмом» [Грац 1995]. Левый нарратив прицельно бьет по наиболее уязвимым точкам высокомодернистских проектов. Все, что начинается как «машина роста и развития», рано или поздно оборачивается «Метрополисом» из фильма Фрица Ланга. Или – совсем другой сценарий – как город Бразилиа, вдохновленный Осакром Нимейером и построенный Лусиу Куштой.

Модернистский город – машина роста и развития – соединяет в себе мечты таких разных людей, как Ле Корбюзье и Роберт Мозес: он динамичен, мобилен, богат и… плохо пригоден для жизни. Это Москва в кубе. Поэтому для «левых урбанистов» город – тоже машина, но машина отчуждения, неравенства и несправедливости. Наиболее динамично растущие города Индии и Китая – это города, развивающиеся в том числе за счет своих двойников-невидимок: трущобных окраин, гетто спальных районов, мигрантских пригородов и т. д. Благодаря советскому наследию мы пока слабо представляем себе, что такое резкая пространственная сегрегация. Она наполнила повседневную жизнь больших городов ощущением отчетливого присутствия иного, Чужого (хорошо проиллюстрированным в фильме «Девятый район»). В том же Мумбае при нынешних темпах роста к 2050 году будет жить 36 млн человек (пока это шестой город по численности населения в мире, но в недалеком будущем он выйдет на первое место). Десять лет назад примерно треть его населения жила в трущобах: на шестьсот человек приходится одно туалетное сиденье [Swaminathan, Goyal 2006].

Модернистский урбанизм инвестирует в небоскребы и хайвеи, «левацкий урбанизм» – в электрификацию трущоб, системы общественного транспорта и развитие локальных сообществ. Сама по себе идея абсолютной и самостоятельной ценности малых городских сообществ – не новость. (Отсюда интерес географов и урбанистов к «вернакулярным районам» [Пузанов 2013]). Но «левый урбанизм» сделал эту ценность градостроительным императивом. Здесь показательна история падения уже упомянутого Роберта Мозеса. Когда стало известно, что для строительства спроектированного им шоссе нужно практически полностью снести один из районов Гринвич-Виллидж, журналист Джейн Джекобс подняла мощную общественную кампанию, превратив публичное пространство Нью-Йорка в арену яростной борьбы с планами мэрии. И дело было не в сохранении исторического облика города – вернее, не только в нем. Дело было в разрушении социальных связей, локальных сообществ, того, что позволяет противостоять тяжелой поступи модернистского урбанизма. Джекобс побеждает в поединке с Мозесом. Это один из самых значимых поворотных пунктов в истории Нью-Йорка (следующий такой поворот произойдет гораздо позже, с приходом в мэрию Р. Джулиани).

История городской политики ХХ века – это история противостояния двух языков описания города (и связанных с ними сценариев развития): высокого и левацкого урбанизма. К 60–70‐м годам эти две модели уже сказали друг другу все, что могли. Не то, чтобы они полностью исчерпали себя – просто их ресурсов оказалось явно недостаточно для понимания того, что происходило с городами. Так на авансцене появилась третья, самая молодая на сегодняшний день городская идеология – назовем ее хипстерским урбанизмом.

Модернисты инвестируют в небоскребы и шоссе, «левые» – в доступное жилье и общественный транспорт, хипстеры – в велодорожки, парки и пешеходные зоны. Хипстерский урбанизм превращает городское пространство в подмостки, город – больше не машина, а сцена. (То есть машина совсем иного рода: машина представления, машина удовольствия.) Он раскрашивает в яркие цвета заборы и устанавливает на каждом углу контейнеры для сортировки мусора. Заброшенные промзоны становятся очагами общественной жизни. Постиндустриальные трущобы оккупируются представителями «креативного класса» и образуют новый «творческий кластер». Несмотря на тщательно культивируемую идеологию «livability», это не про жилье, но и не про рабочие места – это, скорее, про те пространства, где люди могут встречаться и общаться друг с другом (от дворов до центральных парков). Кредо хипстерского урбанизма точно выразил датский архитектор Ян Гейл: «Не спрашивайте меня, сколько людей живет в этом городе – спросите, сколько получают от этого удовольствие». И дальше: «город должен быть как хорошая вечеринка – если я возвращаюсь домой до трех часов ночи, значит, он не удался». Город – это весело. Город – это ярко. Город – это непрерывная череда событий. Город – это там, где вам есть куда пойти. Город – это «Istanbul the cool» и «I AmSterdam» [Gehl 2010].

Если сцена – метафора города, то публичное пространство (прежде всего, парк, площадь, бульвар и пешеходная улица) – его метонимия. Это те места, которые, будучи частью города, в наибольшей степени обладают его конститутивными признаками. Здесь обнаруживается любопытное различие концептуализаций публичного пространства в языках хипстерского и левого урбанизма. Левый урбанизм «кодирует» публичное пространство в логике Ханны Арендт – как пространство общественное [Arendt 2006]. Общественным пространством является любое пространство, в котором «сообщество дано самому себе»: члены данной общности собираются там для обсуждения вопросов «общей судьбы», в нем принимаются решения, формируется общая идентичность, а как следствие – идентичность с самим местом. (Не будем проводить напрашивающуюся параллель с Майданом.) Двор может быть общественным пространством локального сообщества так же, как агора – общественное пространство древнегреческого полиса. Чистопрудный бульвар становится общественным пространством лишь в тот момент, когда его захватывают активисты «Оккупай Абай». Нет коммуникации, идентичности и сообщества – нет общественного пространства. Нет общественных пространств – нет «политики» в ее исходном значении.

Принципиально иначе публичное пространство кодируется в языке хипстерского урбанизма. Здесь оно именно публичное – пространство, где люди даны друг другу не как члены сообщества, а как наблюдатели. Такая концептуализация предполагает, что публичным его делает возможность находиться в ситуации соприсутствия с незнакомыми людьми, не вступая с ними в коммуникацию. (Лучшее теоретическое обоснование такой концептуализации мы найдем в известной работе «Поведение в публичных местах» И. Гофмана [Goffman 1963]). Отсюда ценность «третьих мест» для этой городской идеологии. Неслучайно символом хипстерского урбанизма в Москве становятся парк Горького и «Стрелка», а в Петербурге – Новая Голландия и лофт «Этажи».

Подчеркнем: данный способ мышления и говорения о городе не имеет практически никакого отношения к тем, кого называют «хипстерами» (хотя они и оказываются главными потребителями изменений, производимых в городской среде хипстерским урбанизмом). Так же и в Европе запрос на «город как сцену» формировался режиссерами, а не зрителями. Яркий пример – Стамбул. Для жителей благоустроенных европейских городов он на некоторое время превратился в Мекку хипстерского туризма. Официальная городская риторика («Стамбул – это мост, место встречи Европы и Азии, старого и нового, истории и современности» [Yanik 2009: 531–549]) уступила привнесенной риторике панъевропейского хипстерского урбанизма: Istanbul the cool! Однако в июне 2013‐го протест против вырубки деревьев в парке Гези практически перерос в «турецкую весну». Публичные пространства (парк Гези и площадь Таксим) стремительно перекодировались в пространства общественные – места, в которых выковывается идентичность городских сообществ.

Это различие – между публичным и общественным пространством – плохо разработано в теории, но принципиально в данном конкретном случае. Хипстерский урбанизм – идеология публики и публичности [Gehl, Svarre 2013], тогда как сообщества и самоорганизация – давний фетиш левого урбанизма.

Что не так с анализом городских идеологий?

Городок был уже так близко, что стало можно рассмотреть, как мечутся на верхних ярусах крохотные человечки, словно муравьи. Им, наверное, страшно – Лондон настигает и спрятаться некуда! Но жалеть их не надо, ведь это естественный процесс: большие города поглощают маленькие, а те – еще более мелкие, а самые крохотные городки поедают мизерные неподвижные поселения. В этом и состоит принцип муниципального дарвинизма.

Ф. Рив

Сделаем следующий шаг. Приведенный выше способ анализа одновременно удобен и ущербен. Удобен, потому что позволяет многое объяснить в современных тенденциях развития больших городов. В случае Москвы он проясняет кардинальное изменение роли общественных пространств (обновление парка Горького, развитие парка «Сокольники», реконструкцию ВВЦ), превращение центральных улиц в пешеходные зоны, а центральных дворов – в сценические площадки, увеличение количества общегородских мероприятий, проекты «велосипедизации» отдельных административных округов, появление новой городской эстетики и новых нарративов о городе. Однако этот аналитический инструментарий принципиально оставляет непроясненной связь между языком и пространством. Анализ городских идеологий избегает вопроса о том, как одно связано с другим.

Из приведенного выше примера следует, что есть город (как пространство, инфраструктура, совокупность живых и неживых объектов) и есть некоторое повествование о нем. Читателю предлагается самому расставить акценты. Представим себе шкалу, на одном конце которой утверждение «Город – объективная реальность, данная нам в ощущениях и повествованиях», а на другом – утверждение «Язык обладает самостоятельным существованием и все, что мы видим в городском пространстве – на самом деле, проекция той или иной идеологии». Это симметричные аксиомы. И симметричные заблуждения.

Первое аксиоматическое заблуждение принадлежит градостроителям и планировщикам. Оно приписывает онтологический статус (и каузальную силу) исключительно объектам городского пространства: каков город, таковы и идеологии. А потому Петербург сам диктует логику «петербургских нарративов», подобно тому как некоторые объективные особенности Москвы заставляют говорить о ней именно так и не иначе. При некоторой степени самоуверенности можно утверждать, что не только городские идеологии, но и теории города – производные от «объективных городских особенностей». Почему чикагская школа прибегает к языку городской экологии, а лос-анджелесская – к языку марксизма? Ответ должен быть найден в специфике Чикаго и Лос-Анджелеса соответствующих исторических периодов.

«Сильный» урбанистический нарратив нацелен на лишение городских идеологий каузальной силы. Идеологии – это, конечно, удобный объект исследования, но город порождает их в куда большей степени, чем они – город. Иными словами, метафоры городского пространства – не более чем его, пространства, репрезентации. При этом само пространство (понятое расширительно, как вся совокупность объектов и территорий) полагается единственным источником причинности. Меняется город – меняются языки его описания. Слабость такого теоретического хода бросается в глаза. Городские идеологии космополитичны и не прикованы цепями ни к историческим периодам, ни к местам своего обитания. Хипстерский урбанизм находит в Москве больше отклика, чем в Петербурге, но это не мешает ему, например, пускать корни в Самаре и торжествовать в Перми. Должны ли мы объяснить это явление некоторым мистическим «избирательным сродством» Перми, Москвы и Самары? А как быть со Стамбулом и Копенгагеном? Отсюда один шаг до абсурдной идеи «ложного сознания» больших городов: «Пермь – это Пермь, а Москва – это Москва, но в силу парадоксальной политической аберрации Москва начинает говорить и мыслить себя как Пермь». Соответственно, требуется «настоящий специалист», чтобы объяснить городу его объективную природу и предложить подходящую ему идентичность и идеологию.

Теперь сместимся на одно деление нашей воображаемой шкалы – сделаем шаг к языку. Это движение от «сильного» урбанистического объяснения к «сильному» социологическому. Социологизм действует чуть тоньше. Действительно, есть город и есть языки его описания. Но языки производятся людьми – причем людьми, живущими в этом городе. Появляются новые люди – появляются новые языки. А значит, городское пространство само по себе не обладает каузальной силой, но и идеологии ею не обладают. Городские повествования – не репрезентации, а результаты аккумуляции интересов разных борющихся друг с другом групп интересов. Социологизм объясняет смену доминирующих идеологий и изменение пространства одним и тем же стандартным набором факторов: от «трансформации социальной структуры» до «смены элит». В логике социологизма: сначала появляется «креативный класс», затем он из класса-в-себе становится классом-для-себя, потом его интересы и картина мира складываются в новую метафорику города, а уже затем чуткие к его чаяниям и риторике элиты начинают использовать эту метафорику в политической борьбе, соответствующим образом преобразуя городское пространство.

К сожалению, такая логика – столь дорогая сердцу социологов – плохо работает на российском материале. Потому что значительная часть политических решений принимается не в соответствии с чьими-то скрытыми интересами, а просто потому, что «что-то должно быть сказано [на планерке]» и «что-то должно быть сделано [по итогам года]». Машина городского управления – не столько арена столкновения элит, сколько самореферентная операционная система, базовая операция которой – решение-с-последующей-реализацией. Решение же требует языка. Последние пять лет мы были свидетелями того, как язык, пользуясь выражением Никласа Лумана, «производил собственные индикаторы реальности» [Луман 2005]. Неслучайно хипстерский урбанизм появился в России существенно раньше самих «хипстеров» и «выражающих их интересы» элит. Нет решительно никакой гомологии в изменении социальной структуры города и смене доминирующего языка его описания. (Хотя наблюдатель-параноик всегда сможет проследить связь между сменой идеологии и сменой элиты. Проблема кроется как раз в слове «всегда».)

Должны ли мы, следовательно, порвать с «социологизмом» и «урбаницизмом» и решительно перейти на темную сторону – сторону языка? Заявить, что ни политические элиты, ни тем более объективные особенности города, не являются источниками причинности? Что языки описания существуют независимо и от объекта описаний, и от тех, кто на них говорит? Что городское пространство – пассивный проекционный экран, tabula rasa (или, в чуть смягченной версии: глыба мрамора с прожилками, ограничивающими произвол скульптора), на котором обитающие в горнем мире языки оставляют свои письмена? В отличие от социологизма и урбаницизма «филологизм» мыслит язык в духе Уильяма Берроуза: как вирус, завладевающий мозгом управленцев, навязывающий им свою систему различений и тем самым предопределяющий все последующие изменения.

Здесь я вынужден признаться в тайной (или вполне явной [Вахштайн 2013]) симпатии к такому «идеалистическому» решению. Оно представляется мне наиболее теоретически чистым. Борьба метафор за право менять пространство – исключительно интересный предмет исследования. К примеру, до недавнего времени городские парки финансировались департаментом по количеству зеленых насаждений на единицу площади: действовала функционалистская метафора «Парки суть зеленые легкие города». С приходом хипстерского урбанизма в финансировании парков стало учитываться количество мероприятий, организованных на их территории, количество посетителей и ряд других показателей, связанных с иной метафорой: «Парки суть городские подмостки». Экологическая метафорика сменилась сценической, что повлекло за собой вполне материальные следствия.

Увы, приписывание исключительного онтологического статуса языку так же неудовлетворительно, как и два других «сильных» нарратива. На первый взгляд, этот теоретический ход связан с филологической интервенцией в урбанистику. Исследователи «городских текстов» отстаивающие, вслед за Ю. М. Лотманом, приоритет означаемого над означающим, использовали аппарат семиотики, чтобы заместить город «городом»: Петербург – «Петербургом Достоевского», Москву – «Москвой Гиляровского», а Афины – «Афинским текстом». Для этого им потребовалось всего несколько операций разотождествления и одна операция замещения. Чтобы такая логика приобрела убедительность, нужно отделить конкретный физический город от города абстрактного («мы не говорим о городах вообще, мы говорим о Нью-Йорке»), город в конкретный исторический период от того же самого города сегодня («мы не говорим о сегодняшнем Нью-Йорке, мы говорим о Нью-Йорке середины XX века»), и, наконец, город как пространство от его репрезентаций («мы не говорим о реальном Нью-Йорке, мы говорим о Нью-Йорке Сэлинджера»). После чего, если получившийся исследовательский нарратив достаточно убедителен, его выводы распространяются на все, что вначале было вынесено за скобки: «нетрудно заметить, что обнаруженные нами связи сохраняют свою релевантность для многих современных мегаполисов». Оставим подобный тип рассуждения на совести филологов и историков. Однако и для социолога он обладает немалой привлекательностью в силу одного аксиоматического допущения, созвучного эпистемологии социальных наук.

Результаты научного познания детерминированы выбранным теоретическим языком. Язык – условие возможности всякого знания об объекте. Он диктует исследовательскую оптику: мы видим то, что видим, потому что описываем это так, как описываем. Все, что мы знаем о городе, мы знаем лишь постольку, поскольку выбираем некоторый способ мышления и говорения о нем – в силу априорной концептуализации города как объекта исследования. Отсюда прямолинейный переход от рефлексии наших собственных теоретических языков описания («город как совокупность социальных функций», «город как ансамбль рутинных практик») к анализу языков самоописания города («машина неравенства», «машина роста», «сцена» и пр.). Именно с таким теоретическим ходом (делегирование объекту некоторых свойств наших собственных аналитических нарративов) связано пристальное внимание социолога к метафорам в городских самоописаниях.

Рядоположение научных теорий города и городских идеологий превращает мэрию в подобие исследовательского института, главная задача которого – втиснуть описываемый объект в заданную базовой метафорой систему различений. Такое рядоположение – родовое проклятье интерпретативного политического анализа (IPA). Если здания, инфраструктура, ландшафт, социальные группы, элиты и интересы не обладают достаточной каузальной силой, чтобы объяснить происходящие в городском пространстве изменения, – с чего мы взяли, что это могут сделать метафоры? Не слишком ли тогда самонадеянно с нашей стороны заявлять: «Языки описания не репрезентируют город, а создают его»? Если мы – за всю историю нашей дисциплины – так и не смогли «собрать» город из людей и зданий, ресурсов и инфраструктуры, практик и функций, почему мы решили, что сможем собрать его из метафор и образов?

Тогда, может быть, нам стоит вообще отказаться от «сильных объяснений» – предлагаемых социологизмом, урбаницизмом или филологизмом – и сместиться к центру шкалы, найти точку равновесия между приписыванием онтологического статуса только лишь городскому пространству или только языку его описания? Почему бы не приписать его сразу обоим? Заявить, что отношения между языком и пространством – это отношения взаимного конституирования, вроде «рисующих рук» Маурица Эшера? (Автор этих строк самым постыдным образом поддался такому искушению, в чем сейчас искренне раскаивается.) Но «слабые» объяснения ничуть не лучше «сильных». Потому что рисующих рук куда больше. Тяжело мыслить фильм как результат «активного взаимодействия» и «взаимного конституирования» проекционного луча и белого экрана. Почему не режиссера, актера и зрителей? Почему не продюсера и директора кинотеатра? А как быть с афишами, стульями и проектором? Как только мы от радикальных и неудовлетворительных в своем редукционизме «сильных» объяснений переходим к «слабым», мы оказываемся в ситуации дуалистического объяснения, где равным онтологическим статусом обладают слова и вещи – Монтекки и Капулетти философии.

Чтобы сделать следующий шаг, нам сначала придется провести работу над ошибками. Ошибка же состоит в том, что мы изначально назвали некоторое множество объектов «x» – «Городом», а некоторое множество объектов «y» – «Языком». После чего задача была сведена нами к поиску отношения между элементами двух множеств.

Три из описанных выше теоретических стратегий априорным образом наделяют один из элементов одного из множеств каузальной силой. Социологистские модели мышления признают за «элитами» (х) или «активными социальными группами» (x’) способность формировать городскую идеологию (подмножество y’). При этом, что любопытно, социальные группы и элиты признаются элементами множества «Х» («город»), которому не принадлежит сама формируемая ими идеология. Таким образом, социологизм ведет войну на два фронта: против «спациолизма» и «урбаницизма» за право социальных феноменов «х» доминировать над остальными элементами множества «Х», и против «филологизма» и «семиотизма» – за монополию феноменов «х» на онтологический статус.

Присвоение онтологического статуса «языкам» устроено симметричным образом. Мы сначала выделяем в множестве языковых феноменов (Y) привилегированный элемент – метафору (y’), после чего наделяем ее способностью подчинять себе множество «Х» при посредничестве «городских элит» (x’). Четвертая стратегия устанавливает между элементами двух множеств отношения круговой поруки – городские активисты, инфраструктура, политические элиты, с одной стороны, и метафоры, мифы и идеологемы, с другой, каким-то диалектическим образом определяют друг с друга. Дело осложняется семиотическим характером элементов множества «Y». Метафора сама имеет вид «X как Z». В результате вопрос об отношении между городом и его метафорическим описанием превращается в вопрос об отношении между городом и «городом как…». Наблюдается головокружительное умножение городов.

Дальше – хуже. Мы вынуждены задаться вопросом: какие именно теоретические языки позволяют нам установить отношение между двумя множествами? И вот множеств уже три. К городам (Х) и их языкам (Y) добавляется множество концептов (С), позволяющих нам выражать их отношение. Концепты тоже имеют метафорическую природу. А значит, появляется новая проблема – проблема соотношения языков самоописания и метаописания города [Латур 2012: 113–143].

Интересно, что язык социологической теории легко допускает включение «людей», «социальных групп» и «политических элит» в множество «Город» (как если бы город был политическим телом, Левиафаном, собранным из человеческих тел и их отношений), но сопротивляется включению в это множество «метафор», «метонимий» и «идеологий». Города не состоят из слов! Мы скорее согласимся с тем, что элементы «языка» подчиняют себе разум сити-менеджеров, форматируя при их посредничестве «городское пространство», чем с тем, что между двумя множествами нет жесткой границы. Просто потому, что люди и инфраструктура существуют в пространстве, а метафоры и идеологии – в языке. И никакой лингвистический поворот не в силах изгнать из социологической теории этого картезианского демона.

Защитники «пространства» предпочитают видеть в «языке» кривое зеркало неколебимых в своей фактичности городских реалий. Фанаты «языка» с легкостью демонстрируют, что все эти наблюдаемые городские реалии – не более чем материализовавшиеся фантомы, реифицированные мифологемы той или иной идеологии. (Чем был бы парк Горького без хипстерского урбанизма?) Социологисты лелеют надежду заместить «неподлинное» городское пространство «подлинным» пространством отношений социальных групп, политических элит и локальных сообществ, выражением интересов которых, собственно, и являются идеологии. Наконец, оппортунисты готовы уравнять в правах «язык» и «пространство» города, но при условии, что граница между ними останется на месте.

На примере анатомии хипстерского урбанизма мы собирались вскрыть отношение между «городским пространством» и «городской идеологией»; но вскрытие показало, что никакого «между» не существует. Между языком и пространством нет зазора. Есть лишь две топологические системы, две формы пространственности города, одна из которых именуется физическим пространством (порядок отношений между материальными объектами), а другая – сетевым или синтаксическим пространством (в котором между материальными и нематериальными объектами поддерживаются отношения, аналогичные отношениям синтаксиса). Сетевое пространство не сводится к языку. Материальные объекты сосуществуют в нем – находясь в отношениях тождества и различия – с нематериальными. В остальном же это радикально эмпирическая программа: что входит, а что не входит в конститутивное ядро отношений объекта (города) в каждом конкретном случае требуется установить исследователю: где заканчивается метафора «город как сцена» и где начинается парк Горького, где действует министр, а где сам хипстерский урбанизм.

То же правило применимо и к соотношению теоретических/идеологических нарративов. Сам исследователь, его практики познания и система различений, которую он использует, – просто еще ряд актантов, отношения с которыми могут быть, а могут и не быть конститутивными для объекта исследования. (И наоборот: отношения, конституирующие исследуемый объект, – вовсе не обязательно те же самые отношения, которые конституируют его аналитическое описание [Ло 2012; MacKenzie 2006].) Мы видели эту автономию на примере разрыва между городскими идеологиями и теоретическими логиками, отвечающими на вопрос об отношениях идеологии и города.

Таким образом, на смену монизму трех «сильных» объяснений (атрибутирующих каузальность только одному источнику – языку, физическому пространству или пространству социальному) и дуализму оппортунистического решения (язык конституирует пространство, пространство конституирует язык) приходит радикальный плюрализм. Тот или иной объект приобретает «твердость» и онтологический статус исключительно в отношениях с другими объектами. Язык больше не надстраивается над миром в качестве его пассивного отражения или, напротив, активного источника изменений; язык – его неотъемлемая часть. Мир уплощается (отсюда онтология «плоского мира» [Латур 2014] и «плоского города» [Urban 2009]). Социальная топология и лейбницевская философия пространства помогают преодолеть пропасть между множествами элементов «Город» (Х) и «Язык» (Y). Теперь парк Горького – это совокупность элементов «Z», часть из которых материальны, а часть – нет, но все непосредственно связаны друг с другом. И потому метафоры, конституирующие парк Горького как пространственный объект, сильнее связаны с объектами на его территории, чем с другими метафорами, не включенными в ядро конституирующих парк отношений.

На чем фокусирует внимание исследователя такое теоретическое решение? На негомеоморфных преобразованиях объектов. Если бы не запрет на курение, мы бы не «увидели» табачный дым в качестве элемента сетевой формулы кафе. Если бы не радикальная трансформация парка Горького, мы бы не увидели метафоры хипстерского урбанизма в действии. Там, где обнаруживается разрыв топологической формы, и объект смещается в пространстве сетей, происходит реконфигурация составляющих его отношений (или их полный распад, но тогда нам уже нечего изучать, кроме самого распада). Хипстерский урбанизм – столь интригующий объект исследования не потому, что представляет собой «городскую идеологию» (одну из многих), но потому, что он действует: принимает непосредственное участие в событии морфогенеза, входит в ядро устойчивых отношений новой топологической формы.

Итак, как топологически множественный объект город существует одновременно в нескольких пространствах. В пространстве сетей он неподвижен и относительно неизменен благодаря наличию устойчивого ядра конституирующих его отношений. В число этих отношений входят отношения между материальными и нематериальными объектами. Следовательно, такой фантом как «идентичность горожан» может входить, а может не входить в устойчивую сетевую формулу города (т. е. быть или не быть частью идентичности города per se). То же касается и метафор. Метафоры «город как машина» или «город как сцена» могут конституировать отношения тождества и различия – быть или не быть конституентами устойчивого ядра отношений, делающих данный конкретный город данным конкретным городом. Поэтому – да, города в прямом смысле слова состоят из метафор, концептов и образов в той же степени, что из людей, автомобилей и труб ЖКХ, поскольку все эти элементы – суть объекты сетевого (лейбницевского) пространства. В социальной топологии априорное различение между двумя множествами элементов Х («Город») и Y («Язык») окончательно устраняется. Единственное, что имеет значение – это конститутивная сила элемента, его способность «собирать» другие объекты. А значит, исследователь должен, прежде всего, выделить эти конститутивные элементы и описать механику их сцепки.

Среди множества попыток импортировать концепты акторно-сетевой теории и достижения STS (исследований науки и технологий) в социологию города[45] топологический проект кажется как минимум интересным. Благодаря работам Латура и Ло, мы уже научились мыслить вещи как субъекты действия. Осталось научиться видеть идеи как действующие вещи.

Эффекты гомологии и большие данные

Ты еще мал и не подозреваешь,

Как подозреваемых снимают сотни скрытых камер.

М. Федоров

В двух последних главах мы постоянно возвращаемся к оппозиции сцепки и расцепления. В каком-то смысле именно она является главным действующим лицом теоретической драмы под названием «поворот к материальному в городских исследованиях». Отношение «сцепка / расцепление» – шоссе, соединяющее Латурвилль и Лейбницштадт. Однако мы видим, что в объектно-ориентированном интеракционизме (ПкМ-1) и в социальной топологии (ПкМ-2) эти концепты работают принципиально по-разному. Суммируем кратко их ключевые различия:

1. В первом случае мы говорим о сцепке / расцеплении порядков интеракции, фреймов и пространств взаимодействия. Лифт расцепляет этажи, телемост соединяет студии. В ПкМ-2 речь идет о сцепке и расцеплении объектов. Сетевые города расцеплены с окружающими их населенными пунктами, но сцеплены с другими сетевыми городами.

2. В ПкМ-1 речь идет о материальных объектах, которые выполняют функцию сцепки / расцепления фрагментов социального взаимодействия. Отсюда внимание к городским материальностям (прежде всего, к архитектуре и технике). В социальной топологии элементами городских ассамбляжей могут выступать нематериальные объекты, имеющие «прописку» в сетевом пространстве.

3. В объектно-ориентированном интеракционизме сохраняется хотя бы иллюзия сомасштабности соединяемых и разъединяемых элементов. В плоской онтологии ПкМ-2 навигационные приборы, портовые рабочие, торговые галеоны, метафоры и идеологемы португальской колониальной экспансии участвуют на равных правах в конституировании объектов как «эффектов множества отношений».

4. В ПкМ-1 отношения «сцепки / расцепления» асимметричны. Взаимодействие эволюционирует от комплексного к сложному, от естественного состояния «все связано со всем» к современному фрагментированному миру. В социальной топологии соединение и разъединение – симметричные операции.

Означает ли это, что речь идет вообще о разных феноменах? И не стоит доказывать, что два теоретических проекта «говорят об одном и том же, просто разными языками»? Видимо, да. Но это не мешает нам проследить гомологию между двумя типами «сцепок» и «расцеплений».

Архитектурная история американской полиции

Исторически поддержание порядка в английских колониях на американском континенте было организовано по британской модели: существовала частная полиция – так называемые дубиночники (The Big Stick) – и волонтерские силы народной милиции, «Ночной Дозор». Первая служба дозора появилась в Бостоне (1636), затем в Нью-Йорке (1658) и Филадельфии (1700). Дозорные рекрутировались местными сообществами. Обеспокоенные граждане, виджиланты, уклонисты, алкоголики и дебоширы (отправленные в Дозор в наказание за непристойное поведение) – таков был состав колониальных дружинников [Potter 2013].

Первые полицейские участки представляли собой будки общей площадью в полтора квадратных метра. В некоторых городах, отправляясь на ночной обход, дозорный брал с собой зеленый фонарь, который вешал у входа после возвращения из патруля. (Традиция маркировать полицейские участки двумя зелеными фонарями у входа сохранилась до сих пор.) При всех недостатках волонтерской системы поддержания порядка дозорные были частью локального сообщества – назначались местными властями, жили здесь же и были хорошо знакомы с обитателями района. А потому силы дозора сыграли особую роль в мобилизации населения и создании системы своевременного оповещения в период войны за независимость США.

Собственно, институционализация и централизация полиции начинается в XIX веке. Первый городской полицейский департамент был создан в 1838 году в Бостоне, затем – в Нью-Йорке (1845), Олбани и Чикаго (1851), Новом Орлеане и Цинциннати (1853), Филадельфии (1855) и Балтиморе (1857). К 1880 году централизованные полицейские департаменты есть уже во всех крупных городах. Должность полицейского становится оплачиваемой, появляются униформа и знаки отличия, полицейские участки начинают работать круглосуточно, регламентируются часы ночных и дневных патрулей. С 1850 года телеграфные линии связывают полицейские участки с центральными офисами, начинает формироваться система регулярных рапортов. Институционализация полицейских сил США идет опять же по образцу модернизации полиции в Великобритании. Принятие в 1829 году в Лондоне Акта о городской полиции (так называемого Акта Пиля) обозначает основные векторы реформы: централизация, дисциплина, регуляризация времени и пространства контроля (границы патрулируемых зон и маршруты обхода жестко регламентируются), ориентация на местное сообщество и – одновременно – дистанцирование от него.

В этот же период городская полиция становится неотъемлемой частью системы политической коррупции, формируются устойчивые альянсы между партийными лидерами, боссами мафии, крупным бизнесом и руководством полицейских департаментов. (Все это будет вскрыто последующими федеральными расследованиями [Walker 2005].) Полицейские участки так же стремительно меняют свой облик – теперь это помпезные здания, воплощающие силу и мощь нового городского Левиафана. Однако участковые (как и преступники) все еще – плоть от плоти локальных сообществ. Они живут неподалеку и выполняют множество функций, не связанных с охраной правопорядка (в частности, им в обязанность вменялся поиск работы для новых иммигрантов). Стремительная урбанизация – экономический подъем после Гражданской войны стимулирует рост городского населения Восточного побережья – заставляет полицейских полагаться на поддержку местных жителей. Распространение стационарных телефонов после 1890 года повышает скорость полицейского реагирования, по-новому связывая городское пространство, однако доступ к телефонам помимо сотрудников полиции имеют также все «доверенные члены местных сообществ».

Следующий этап – автомобилизация. Хотя первый полицейский автомобиль появился еще в 1899 году в городе Акрон, Огайо, эта инновация некоторое время не получала распространения. (Причем сам первый автомобиль представлял собой вагонетку с электродвигателем, предназначенную для доставки в участок уснувших на улице пьяниц.) Однако в 1908 году Генри Форд запустил в Детройте массовое производство своей знаменитой «Модели Т». И уже к началу 1930‐х годов подавляющее большинство полицейских участков были автомобилизированы. Как следствие, полицейские здания становятся похожи на укрепленные гаражи, средней площадью 400 кв. м. Зоны патрулирования расширяются (чему в немалой степени способствует субурбанизация и «расползание» американских городов в 50‐е). Патрульные стараются реже выходить из машин, к началу 50‐х годов половина из них уже не живут в патрулируемых районах.

Напряжение между местными сообществами и городской полицией продолжает нарастать, и к 70‐м годам полицейские участки больше напоминают средневековые крепости в стиле брутализма (занимая площадь до 4000 кв. м). Приоритет «обеспечить безопасность тех, кто обеспечивает безопасность» приводит к смене идеологии полицейской работы: от защиты сообщества к защите от сообщества.

Такова часть истории американской полиции, рассказанной архитекторами студии Джин Гэнг в их проекте Polis Station [Gang 2015]. И хотя в этой истории многое осталось за кадром (к примеру, институционализация полиции в южных штатах шла принципиально иным путем), общий вектор изменений проследить довольно легко.

Следующий шаг – опора на камеры наблюдения и революция больших данных, еще большая технологизация полицейской работы. Здания, построенные после 11 сентября, архитектурно воплощают эту новую метафорику полицейского участка, как центра мониторинга и наблюдения, контроля и предупреждения. Идея дозора возвращается, но уже в совершенно иной форме – теперь это «цифровой дозор», не имеющий никакого отношения к местному сообществу и контролируемой территории. Соответственно, увеличиваются территории охвата: один только 10‐й участок Чикаго включает в себя пять разномастных локальных сообществ.

Что дальше? Следуя логике архитекторов из студии Гэнг, мы можем предположить, чем станет полицейская работа «в эпоху разумных машин» [Деланда 2015], благодаря замещению сотрудников полиции интерактивными сервисами (как это уже сделано в проекте Smart Police Stations в Дубае), использованию беспилотников для контроля за городскими улицами и алгоритмов для оперативного принятия тактических решений. Этой антиутопической картине Гэнг противопоставляет свою утопию новой «полиции Полиса» – придание полицейским участкам функции общинных центров, в которых участковые и лидеры местных подростковых группировок будут вместе играть в баскетбол, смотреть фильмы и учиться. Видимо, друг у друга.

Что отличает исследование архитектурной эволюции американских полицейских участков от исследования эволюции зданий немецких судов, о котором мы писали в предыдущей главе? Модель объяснения. Вернер Гепхарт, следуя традиции Альфреда Вебера, различает два онтологических региона – регион культурных форм (например, «идеи права») и регион их материальных воплощений (зданий). Его объяснения линейны: меняется идея права и его место в социальной жизни – меняется облик судебных построек. Исследование Гэнг устроено принципиально иначе. Здесь не только постройки оказывают обратное воздействие на социальные факты (такая оптика вполне естественна для архитектора), но и сами онтологические регионы мультиплицируются, утрачивая привилегированный статус. Гэнг изучает параллельную трансформацию социальных функций полиции, ее институциональной архитектуры, технологического оснащения, правовой регламентации, политического контекста etc. так, как если бы ни одна из выделенных сфер – будь то «социальное», «политическое», «технологическое» или «демографическое» – не имела приоритета перед остальными, а всякое фиксируемое изменение было результатом наложения разнородных и разнонаправленных процессов. (Кажется, архитекторам гораздо лучше, чем социологам удалось реализовать в исследовании латуровский «принцип ирредукции» [Латур 2015]). При этом в фокусе повествования сохраняется ключевой вопрос – как меняются отношения между полицейским участком и локальным сообществом от учреждения первых дозоров до недавних случаев полицейского насилия и возникновения движения «Black Lives Matter». Мы же, в свою очередь, можем проследить в этом нарративе гомологию двух типов сцепок и расцеплений.

Первый тип – в духе объектно-ориентированного интеракционизма.

1. Появление телеграфа «сцепляет» полицейские участки друг с другом и с центральным офисом. Существовавшие независимо и автономно пункты дозора становятся элементами единой техно-институциональной сети.

2. Появление телефонной связи повышает внутреннюю связность полицейской сети и одновременно – усиливает полицейское присутствие на улицах (благодаря стационарным телефонам и доступу к ним представителей местных сообществ).

3. Автомобилизация расцепляет полицейские участки и локальные сообщества. Патрулировать в автомобиле – не то же самое, что патрулировать пешком. Контакты между местными жителями и участковыми сокращаются. Расширение патрулируемых зон ослабляет полицейское присутствие на территории.

4. Распространение камер наблюдения еще больше усиливает расцепление пространства улицы и пространства полицейского участка. Круглосуточное «телеметрическое патрулирование» приводит к новому витку отчуждения полицейской машины от локальных сообществ.

Второй тип сцепок и расцеплений – в духе социальной топологии.

1. На первом этапе каждое локальное сообщество существует как самостоятельный объект в сетевом пространстве. Службы дозора – один из его конститутивных элементов. Связь между локальным дозором и местным сообществом сильнее, чем между отдельными дозорами и отдельными сообществами.

2. Городская полиция формируется как единый объект со своим конститутивным ядром отношений. В него входят отношения отдельных участков с городским департаментом полиции, отношения департамента с мэрией, местной организованной преступностью и крупным бизнесом. Отношения полицейских участков с локальными сообществами ослабевают, но сохраняют свою значимость. После расследования комиссии Викершема (1929) растет напряжение между городской полицией и ФБР.

3. Полиция профессионализируется и утрачивает свои «неспецифические» функции (прежде всего, функцию социальной работы), становясь в то же время конститутивным элементом города (чему в немалой степени способствует активность полицейских сил в разгоне демонстраций и забастовок).

4. Попытки восстановить связь местной полиции с местными же сообществами в 80‐е годы реализуются «сверху вниз» в рамках идеологии сообщностно-ориентированной полицейской деятельности (community policing). Но теракты 11 сентября и новый виток технологизации смещают акценты. Наступает эпоха «полицейской работы, основанной на данных» (data-driven policing).

В каждый выделенный период полицейский участок – это иной объект. Граница периодов – точки морфогенеза. Если проект Гэнг получит – вопреки ожиданиям экспертов – распространение хотя бы в масштабах Чикаго (для которого изначально и предназначался), то в скором времени мы увидим не только усиление ориентации на сообщество в работе полиции (тренд, аналогичный институционализации «третьей роли» университетов [Вахштайн, Железов, Мешкова 2005]), но и усиление ориентации на полицию в жизни сообщества. Отсюда одно из главных возражений против проекта Гэнг со стороны городских активистов: под видом гуманизации и коммунитаризации полицейских участков нам предлагают проект полицейского города и полицейского сообщества – такой формы человеческого общежития, в котором полицейский участок играет роль «точки обязательного прохождения». В Лейбницштадте не всегда можно спрогнозировать, каким новым расцеплением придется заплатить за каждую новую сцепку.

И здесь мы сталкиваемся с проблемой, которая касается отношения между двумя типами сцепок и расцеплений. Предложенное выше теоретическое решение требует рассматривать их симметрично. Этот ход запрещает нам отдавать приоритет одному типу отношений сцепки/расцепления в ущерб другим, представлять одно как частный случай или следствие другого. Теперь нельзя объяснять расцепление полицейского участка и локального сообщества той технологической дистанцией, которая возникает вследствие широкого использования камер уличного наблюдения. И наоборот. Уже нельзя с уверенностью заявить: «Разделение кузова полицейского автомобиля решеткой на два отсека – для задержанных и для полицейских (такая модель была выпущена Фордом в 1919 году по заказу сразу нескольких полицейских департаментов) – это материальное свидетельство отчуждения полиции от сообщества!» Гомология предполагает симметрию и несводимость одного к другому. А следовательно, отношение между двумя типами сцепок и расцеплений – не вопрос масштаба (как мы опрометчиво предположили в предыдущей главе). Шоссе Латурвилль – Лейбницштадт – это не ось «микро/макро».

Подобное теоретическое решение требует от исследователя выстраивать свои концептуализации в «бифокальной» оптике: анализировать одновременно и сцепку/расцепление конкретных фреймов взаимодействия, и сцепку/расцепление объектов в сетевом пространстве отношений.

Город как «Формула-1»: сенсоры, алгоритмы и актуаторы

Сегодня система раздельного сбора мусора (СРСМ) в немецких городах – это объект, входящий в конститутивное ядро городских отношений. Мы можем проследить его эволюцию до и после институционализации (в законе 1996 года). Можем картографировать социальные группы, общественные организации, экономических агентов, средства массовой информации и политические элиты, вовлеченные в процесс его «учреждения». Можем проследить технологическую и архитектурную историю его становления. Но также мы должны будем изучить: как связаны между собой механизмы дифференциации и стабилизации объекта СРСМ с операциями появления, разделения, транспортировки, сортировки и переработки конкретных материальных объектов (городских отходов) в конкретных интерлокациях (городских сценах). Причем сделать это в симметричных категориях «сцепок» и «расцеплений». И лишь на следующем этапе задать вопрос: какое гомеоморфное или негомеоморфное преобразование этого объекта ждет нас в самом ближайшем будущем – в эпоху Новых Данных?

Представьте на минуту как могла бы выглядеть система раздельного сбора мусора в гипертехнологизированном городе. В каждый мусорный пакет встроен сенсор, способный анализировать его содержимое. Он не позволит вам смешать органические и неорганические отходы. «Умный» мусорный пакет отследит ваш путь до мусорного бака, а «умный» мусорный бак не откроется, если вы попытаетесь выбросить в него не тот пакет. Помимо сенсоров каждая урна снабжена актуаторами, позволяющими ей перемещаться в физическом пространстве. Проанализировав данные маршрутов пользователей, «умная мусорка» выберет оптимальное место и время для своей локации, а в нужный момент сама доставит мусор до ближайшего пункта сортировки. Город должен превратиться в рефлексивное самонастраивающееся пространство больших данных и действующих материальных объектов.

Примерно так представляет себе будущее «умных» городов архитектор Карло Ратти, глава лаборатории «Senseable City» в MIT [Ратти, Клодел 2017]. Сбор мусора – это, прежде всего, сбор данных. Мусор должен быть разделен, а данные, напротив, – агрегированы. (Визионер мог бы вообразить и более экономичную утопию – например, пневматическую систему вывода отходов, которая уже стала реальностью в корейском «умном городе» Сонгдо, – но утопическое воображение безразлично к соображениям экономии.) Впрочем, речь здесь идет далеко не только о мусоре. Исследователи из университета Южной Австралии с 2011 по 2015 год анализировали масс-спектрометрами содержание метаболитов психоактивных веществ в сточных водах Аделаиды. Так они пришли к выводу о росте популярности рецептурного наркотика оксикодона и удвоении приема метамфетамина за четыре года [Tscharke et all 2016]. Сегодня мониторинг сточных вод (с разбивкой канализации по районам и времени суток) на предмет содержания остаточных следов и биомаркеров наркотических веществ – один из признанных инструментов Европейского мониторингового центра по наркотикам и наркомании.

На первый взгляд, мы не видим здесь ничего нового. В масштабах города повторяются процессы, уже завершившиеся в иных сферах. Ратти пишет:

То, что в настоящий момент происходит на уровне городов, похоже на то, что два десятилетия назад произошло с автомобильными гонками Формулы-1. До того момента успех на трассе в первую очередь зависел от технических возможностей автомобиля и способностей водителя. Но технология телеметрии полностью изменила облик соревнований. Электронные системы позволили машине мгновенно связываться с обслуживающей командой. Машина превратилась в «компьютер на колесах», снабженный множеством датчиков для мониторинга и корректировки работы в реальном времени для достижения наилучшего результата. Победители Формулы-1 теперь работают в паре с «интеллектуальным» транспортным средством, которое способно воспринимать и точно и молниеносно реагировать на условия гонки. Сегодня победа в той же мере зависит от действий команды за компьютерами, как и от водителя за рулем [Ратти, Клодел 2017: 38].

Ратти, впрочем, забывает упомянуть, что действия «команды за компьютерами» уже не являются залогом успеха – куда важнее алгоритмы расчета. Искусственный интеллект справляется с задачей обработки данных и принятия решений лучше естественного. Но еще более важна работа актуаторов – устройств с цифровым программным обеспечением, позволяющих алгоритму действовать в физическом пространстве без участия человека. Сенсоры, алгоритмы и актуаторы – вот три переменных в формуле нового «умного» города.

Если в повседневном городе технический прогресс является себя в расцеплении, сегментации, взаимном обезразличивании отдельных фрагментов взаимодействия, то в нарративах о Больших Данных технология выступает в облике Великого Агрегатора – каждое действие оставляет свой след, и из сборки этих следов появляются новые репрезентации города. Город пересобирается в данных, данные связываются с другими данными. Телефонные звонки, отправленные сообщения, покупки в супермаркете, нарушения ПДД, посещенные мероприятия, поездки на метро, финансовые операции, лайки и репосты – все связано со всем, но не непосредственно, а благодаря работе центров калькуляции и мониторинга. Эти центры становятся конститутивными объектами, без которых город уже немыслим.

Впрочем, большой нарратив о больших данных – ставший мантрой современных технооптимистов – содержит в себе три логических сбоя. Первый состоит в том, что данные начинают мыслиться исключительно в логике агрегации: от сбора – к обобщению. Так, как если бы единственной задачей больших данных была красивая динамическая визуализация города как целого. В результате мы перестаем замечать «работу данных» на уровне конкретных интеракций в конкретных сценах и декорациях городских взаимодействий, по ту сторону больших обобщений. Данные – суть не макрорепрезентации, а объекты сетевого пространства. Смысл больших данных не в том, что они большие, а в том, кому они даны (и в какие устойчивые стратегические альянсы включаются). Второй сбой – представление о данных как об инструментах сцепки, сборки, установления и поддержания связности. (По отношению к городу – в этом нарративе – данные выполняют ту же функцию, что ритуалы по отношению к сообществу в теории Дюркгейма.) Но, как мы видели на примере архитектурной истории американской полиции, за установлением каждой новой связи стоит ослабление ранее существующей. Город-на-дороге и город-в-навигаторе даны автомобилисту по-разному и уже неясно, какой из двух городов более релевантен для практики вождения [Преснякова 2015]. В Лейбницштадте не может быть обобщения без разобщения, сцепки – без расцепления.

По двум этим уязвимым местам неоднократно бил Брюно Латур в последних публикациях, посвященных большим данным [Venturini, Mathieu, Meunier, Latour 2017; Latour 2012]. Но есть третий сбой. Точнее – слепое пятно техноцентристского нарратива. Пытаясь доказать, что в мире больших данных «целое всегда меньше своих частей», и, следовательно, благодаря Big Data Габриэль Тард празднует [очередную] окончательную победу над Эмилем Дюркгеймом (а два описанных выше сбоя – характерные признаки именно «цифрового дюркгеймианства»), Латур почему-то выносит за скобки проблему действия данных. И это тот случай, когда Карло Ратти – с его вниманием к актуаторам – оказывается чуть больше латурианцем, чем сам Латур.

Цифровое дюркгеймианство

Датаизм – относительно новая «риторическая машина», возникшая в начале XXI века на волне очарования феноменом Big Data. Возможности, открывшиеся перед исследователями города благодаря большим данным, казались тогда безграничными.

Как видит город датаист?

Позволим себе привести большую цитату:

В этом городе известно местоположение любого человека, у которого есть мобильный телефон, независимо от того, оснащен он технологией геолокации или нет, даже если он выключен. Каждая транзакция в бистро, магазине или кафе оставляет след, точно так же, как каждый автобус, автомобиль или велосипед из городского проката отбрасывает цифровую тень. Даже те, кто бегают трусцой в Булонском лесу, порождают непрерывно растущий поток данных о километрах, которые они пробежали, и калориях, которые они сожгли. Это Париж – весь и сразу. В любую предшествующую эпоху все эти события остались бы незамеченными и незарегистрированными. Даже самый внимательный наблюдатель не мог надеяться на то, чтобы увидеть и запечатлеть в памяти даже самую малую толику этих событий, сколь бы долго не длилось его наблюдение. И любая информация или потенциальное озарение, всплывающее в потоке событий, падали на землю, как морось, навсегда потерянные для интроспекции, анализа и памяти. Но сегодня эти потоки при желании можно отследить с привязкой ко времени и месту. Можно выявить скрытые закономерности и неожиданные корреляции, что, в свою очередь, может подсказать эффективные способы вмешательства тем, кто собирается их контролировать. Все ритмы жизни города видны как на ладони, их больше, чем кто-либо осмеливался представить: предвосхищение, резкая смена, небольшие возвращения. Перебои, остановки и провисание; дублирование и резкие спады. Все это возможно благодаря множеству устройств по сбору данных, которые встроены в среду повседневности, едва заметной сети, связывающей их, и устройствам-интерфейсам, которые носят с собой почти все, передвигающиеся по городу [Гринфилд 2018: 12–13].

Это цитата из книги Адама Гринфилда «Радикальные технологии». Гринфилд очень точно воспроизводит базовую интуицию урбан-датаистов. Города состоят не из зданий и мест, а из событий и их цифровых «теней» – данных. Данные собираются в динамичную макрорепрезентацию. Что позволяет увидеть город как единое целое, весь и сразу, обнаружить скрытый от глаза неискушенного наблюдателя городской порядок, ритмы, «просвечивающие сквозь внешне безобидные паттерны фактов», незримые связи между событиями – стычкой футбольных фанатов (зафиксирована камерой банкомата), ежедневными маршрутами уличной проститутки (геолокация на телефоне), кражей сумочки (фиксация в полицейской базе), задержанием преступника (рапорт), постом с фотографией полицейского, задержавшего преступника (на страничке активистки Гражданской комиссии по контролю за деятельностью полиции), перемещением муниципальных уборочных машин (GPS-маячки в каждой из них) и случайной встречей двух друзей на киносеансе в мультиплексе (онлайн-покупка билетов, маршруты «Убера», камеры в кинотеатре).

Датаист безразличен к онтологии феноменов, репрезентированных в данных: будь то события, действия или материальные объекты. Его единственная онтология – сами данные. Именно они позволяют датаисту увидеть связи между гетерогенными по своей природе явлениями,

…соотносить вспышки агрессии с расписанием игр футбольного чемпионата, или, возможно, фазой Луны, или с уровнем безработицы. Или даже с чем-то сравнительно неожиданным, как, например, со скидками на авиабилеты. Это ритмы коллективного настроения [там же: 13].

Очень знакомый ход: сколь бы гетерогенны ни были сами феномены, их связность, упорядоченность, ритмичность – суть факты коллективной жизни sui generis.

Эмиль Дюркгейм для выражения этой интуиции коллективного целого позаимствовал выражение Grand Être – «высшее существо». Но в эпоху больших данных образ города как большого животного перестает быть метафорой. Теперь мы имеем дело не с совокупностью индивидуальных действий в пространстве и времени, а с «ритмами самого города» [там же: 16]. Это больше не единичные события агрегируются в базы, это скрытое коллективное целое являет себя

во вспышках бинарных данных. В них зашифрованы миллиарды мелких решений, миллионы жизней в движении, циклы целой экономики и, уже на границе восприятия, вздохи и следы медленного распада империи [там же: 17].

Цифровое дюркгеймианство – социологическая версия датаизма. Идеи Дюркгейма – социальный холизм, реальность sui generis, коллективные представления, символические репрезентации, морфологические факты, моральная плотность – обретают новую убедительность в нарративах датаистов. А мы, в свою очередь, получаем образ города как единого целого, не сводимого к сумме своих частей.

Что может быть ему противопоставлено?

Первое решение – «Назад, к Тарду!». Целое меньше своих частей, а агрегированные данные – просто еще один актант плоского городского мира, точнее, еще одна сеть в дополнение к телевизионной и канализационной. Это решение Латура [Latour 2012].

Второй ход предлагает сам Гринфилд – «Назад, к повседневности!». Точность, с которой он воспроизводит нарратив датаистов, не должна вводить в заблуждение. Задача Гринфилда – не укрепление мифа о цифровом Левиафане. Напротив, отправная точка его анализа – повседневные практики, незаметно трансформированные технологической интервенцией:

Этот способ видеть город так поразителен, так нов для нас и так завораживает, что мы рискуем неверно его прочесть и извлечь из него ошибочные уроки. Да, мы теперь можем фиксировать ритмы города при помощи технологий. Но что еще важнее – сетевые цифровые информационные технологии стали для нас господствующим способом переживания повседневности. В некотором важном смысле этот класс технологий сегодня опосредует все, что мы делаем [Гринфилд 2018: 17].

И здесь Гринфилд находит союзников в лице социальных географов и исследователей материальной культуры, увидевших в датаизме опасность реификации изучаемых территорий, уход в абстрактные репрезентации вместо исследования повседневного опыта горожан [Tilley 2019: 2].

Третье решение – «Вперед, к онтологическому релятивизму!». Этот ход объединяет социальную топологию Джона Ло и теорию ассамбляжа Мануэля Деланды. Новые репрезентации города не нависают над самим городом в безвоздушном пространстве данных, не пронизывают его насквозь и не собирают его в монолитное целое подобно цифровому суперклею. Они вложены в него и рядоположны иным феноменам городской жизни как элементы гетерогенного городского ассамбляжа или как объекты сетевого пространства (аналогичные мусорным бакам и городским идеологиям).

Четвертое решение – «Вперед, к теории действия!». На смену эпохе Больших Данных приходит эпоха Активных Данных. Данные действуют и могут преобразовываться в действия без участия человека. Беспилотный автомобиль тренируется на больших данных, но не это его конститутивный признак, а то, что он способен реализовывать принятые (на основе данных) решения самостоятельно. Увлекшись разговорами о сенсорах и алгоритмах, мы забыли об актуаторах, но именно с ними связано следующее радикальное изменение городской жизни.

Что такое город в эпоху Больших Данных? Система спектрометров анализирует содержание метаболитов наркотических веществ в городской канализации, агрегирует полученные данные, связывает их с данными о посещении общественных мест, активностью горожан в социальных сетях и их перемещениями в городском пространстве. Экспертные центры предлагают пакеты рекомендаций для городских властей. Принимаются политические решения. Возможно, меняется оптика ряда городских институций.

Что такое город в эпоху Активных Данных? Вы пользуетесь туалетом в общественном месте, не подозревая, что тем самым сдаете анализы. На основе данных о потенциальном содержании в вашем организме запрещенных веществ алгоритм принимает решение. Актуатор блокирует дверь туалета до приезда полиции и зачитывает вам ваши права.

Не агрегация, а дислокация, не сцепка, а расцепление, не репрезентация, а действие.

Сьюдад Деланда: делезианский город

Тогда сказал Енох – здесь город укрепленный

Построим с башнею, из камня возведенной, —

И вскоре, заменив шатер из полотна,

Воздвиглась города зловещая стена.

В. Гюго

Лучший вид на Лейбницштадт – с его активностью нематериальных объектов, гомеоморфными и негомеоморфными преобразованиями, сетевыми и текучими пространствами, сцепками и расцеплениями – открывается с близлежащего теоретического поселения. Сюда в последнее десятилетие перебрались социологи, философы, географы и архитекторы, которым Латур кажется слишком консервативным, а Ло – слишком топологичным. В конце концов, топология – не единственное наследие Лейбница, ценное для городских исследователей. Особенно в XXI веке.

В начале 2000‐х философ Мануэль Деланда стал символом нового теоретического движения: теории ассамбляжа (укоренившейся в социологии города под именем «ассамбляжного урбанизма» [Деланда 2018]). И хотя сегодня этот проект вызывает массу вопросов – главный из которых: а является ли он вообще социологической теорией? – есть несколько причин нанести Сьюдад Деланда на нашу карту. Во-первых, Деланда – один из ярких представителей ПкМ-2 и по степени влияния на исследования города теория ассамбляжа уже превосходит социальную топологию Джона Ло. Концептуализация «город как ассамбляж» работает в прикладных исследованиях, нравится это нам или нет. (Другой вопрос – как она работает.) Во-вторых, на сегодняшний день это единственный последовательный делезианский проект в социологии. Деланда занимает по отношению к Жилю Делезу ту же позицию, которую Альфред Шюц – по отношению к Э. Гуссерлю, а Питер Уинч – к Л. Витгенштейну. Это позиция переводчика на социологический язык. И каждый раз, когда мы критикуем Деланду «за Делеза», говоря, что тот «эзотеричен», «туманен» или вообще «непригоден для социологической рецепции», стоит вспомнить, как современники воспринимали усилия Шюца и Уинча. Разве может социолог что-то сделать с «солипсистом» Гуссерлем? Или с «аутистом» Витгенштейном? И тем не менее феноменология и философия языка – два центральных ресурса социологического теоретизирования второй половины ХХ века. Успех перевода – это успех переводчика, а не переводимого.

Третье соображение касается самой архитектуры Лейбницштадта. Мы уже видели, чем ПкМ-2 обязан лейбницевскому ренессансу. Латур обращается к наследию Лейбница через «Монадологию и социологию» Г. Тарда [Тард 2016]. Ло – через топологию. Деланда предлагает третий канал такого импорта: через делезовскую теорию сборки [Делез 2015]. Наконец, четвертое соображение – чисто композиционное. Деланда напрямую затрагивает три проблемы, поднятые в последних двух главах:

а) проблему агентности материальных и нематериальных объектов;

б) проблему части и целого применительно к городу;

в) проблему сцепки и расцепления.

Начнем, опять же, не с теории, а с интуиции.

В любом крупном населенном пункте есть парки, где вы можете – при определенном усилии воображения – представить себя «загородом». В Москве это, к примеру, парк «Коломенское». Нужно только войти в него со стороны метро «Каширская», повернувшись спиной к проспекту Андропова, и сразу спуститься в овраг, подальше от людей и городских шумов. Благодаря холмистому рельефу, ручью и обилию зелени в какой-то момент может создаться впечатление, что парк – не часть Москвы. Он одновременно расположен в мегаполисе и внеположен ему. Деревья принадлежат иному порядку вещей, они безразличны к процессам, протекающим за пределами парка. Парк – самостоятельная экосистема, живущая и развивающаяся по своей собственной, не городской логике. Фрагмент «естественного» леса, окруженный «искусственными» каменными джунглями, парк – иное мегаполиса. Но это не так. Выросший на окраине совсем другого города, в пятнадцати минутах ходьбы от настоящего леса (в котором можно было заблудиться и спустя четыре часа оказаться в заброшенной деревне), я вряд ли перепутаю парк с лесом. Каждое дерево в «Коломенском» – это городское дерево. Оно было отобрано, отделено, преобразовано и встроено в иной порядок существования. Дерево в парке «знает» о том, что растет не в лесу [Kohn 2013]. Впрочем, от этого оно не перестает быть деревом и не теряет своих конститутивных свойств.

Ежегодный парад Победы 9 мая для Москвы – знаковое мероприятие, прерывающее городскую рутину. Но не менее (если не более) экстраординарным событием оказывается репетиция парада в первой неделе мая. Город замирает. Центральные улицы перекрываются. Невероятное скопление полицейских и пожарных машин вдоль следования колонны военной техники. Прохожие толпятся на тротуарах, стараясь занять места с наилучшим обзором – чтобы заснять «Искандеры» и новые Т-14 у метро «Баррикадная». Привычный до неразличимости ландшафт московских улиц остраняется присутствием на них ракет «Тополь-М». Заинтересованный наблюдатель может обратить внимание на то, как (по сравнению с 2015 годом) увеличилось количество техники, предназначенной для ведения уличных боев: от новинок отечественного автопрома до новых багги Росгвардии («Чаборз-М3»). Но первое смутное ощущение: «Это не отсюда. Это не может быть здесь».

Кажется, что военная техника эволюционирует в своей собственной логике, никак не связанной с городской повседневностью. Ракеты, предназначенные для уничтожения городов, – и по своим афордансам, и по сценариям использования – суть антигородские объекты на городских улицах. Но так ли это? Ведь даже ширина улиц, по которым идет колонна военной техники 4 мая, – равно как и высота окружающих их зданий – определена во многом именно военными соображениями. Широкие проспекты в случае бомбардировок и возникновения завалов должны обеспечить беспрепятственное прохождение бронетехники (а заодно предотвращать возникновение «огненных смерчей»). Метро строится как сеть бомбоубежищ. Несколькими столетиями раньше широкие парижские бульвары прокладывались в логике «простреливаемости»: уличные баррикады времен Парижской коммуны многому научили городские власти. Даже если современные города не являются прямыми порождениями военной машины, невозможно отрицать то влияние, которое оказала эволюция средств уничтожения на эволюцию градостроения. Два переломных момента в военной истории прошлого столетия, непосредственно отразившиеся на логике городского планирования: масштабное использование военной авиации и гонка вооружений. Скотт Маккуайр пишет:

К 1950‐м годам военные стратеги рассматривали город уже не как цитадель, которую нужно занять, а как цель, которую необходимо уничтожить… Киттлер утверждает: «Объектом тотальной воздушной войны, начавшейся в 1942 году, вновь стали города. Но „единицей“, подлежавшей уничтожению, были уже не люди. Для зажигательных бомб это город, для атомных – крупный город, для водородных – мегаполис» [Kittler 1996: 727]. Именно возможность ядерного конфликта была главным побудительным мотивом для создания децентрализованной коммуникационной системы, которая в результате превратилась в Интернет. Поиски «постапокалиптического порядка», проводимые военными, были парадоксальны тем, что эта задача требовала создания систем с обратной связью, рефлексивных и автономных. По мнению Рейнхолда Мартина, возникновение «организационного комплекса» с «рассредоточением городских инфраструктур в пределах все более горизонтальной сети коммуникационных и транспортных линий» связано с ожиданием ядерной катастрофы. Организационный комплекс должен быть средством тактической защиты не только от внешнего, но и от внутреннего врага – «беспорядка, который наступил бы после распада централизованного управления и гражданских структур власти в первый период после ядерного удара» [Martin 2003: 7] [Маккуайр 2014: 96–97].

Тополь в «Коломенском» и «Тополь-М» на «Баррикадной» – лишь на первый взгляд не являются городскими объектами. Каждый из них – сингулярность, точка на морфогенетической эволюционной линии и каждый – принадлежит иному, не городскому порядку. Но город селективным образом отбирает свои объекты из крайне гетерогенного множества элементов, связывая их причудливым и в то же время устойчивым образом. Так возникает интуиция новой «неживой жизни», центральная интуиция города как ассамбляжа.

Первая книга Мануэля Деланды, принесшая ему известность, посвящена как раз эволюции систем вооружения. Предмет своего исследования Деланда обозначает делезовским термином «машинный филум»:

Если раньше считалось, что только биологические явления важны для изучения эволюции, то сегодня выясняется, что и инертная материя способна порождать структуры, которые могут подвергаться естественному отбору. Словно бы мы открыли некую форму «неорганической жизни». Для ее осмысления я позаимствовал у философа Жиля Делеза понятие «машинного филума» (phylum) – этот термин он придумал для обозначения всей совокупности самоорганизующихся процессов во Вселенной. К ним относятся все процессы, в которых группа ранее не связанных элементов внезапно достигает критической точки, в которой они начинают «кооперировать», образуя единую сущность более высокого уровня [Деланда 2015: 14].

Возьмем относительно простую на первый взгляд эволюционную линию машинного филума – развитие огнестрельного оружия. Солдат спускает курок, пуля летит, противник получает ранение. До определенного момента (точки бифуркации) это не одна, а три разных операции, подчиненных трем разным логикам. Деланда называет их стадией толчка (включающей в себя все события, предшествующие выбросу снаряда), баллистической стадией (все события, происходящие с момента отделения снаряда от дула и до его соприкосновения с мишенью) и стадией поражения (событие воздействия снаряда на мишень). До изобретения конусовидной пули они представляют собой три относительно автономных кластера событий. Чтобы появилась такая вещь, как «логика современной войны», должна произойти определенная сборка элементов – человеческих и не-человеческих, материальных и нематериальных. Собственно, «сборка» – второй ключевой термин, заимствуемый Деландой у Делеза и Гваттари:

Будем называть сборкой любую совокупность сингулярностей и черт, изымаемых из потока – отобранных, организованных, стратифицированных – таким образом, чтобы искусственно и естественно сходиться… [Делез, Гваттари 2010: 687].

То, что Деланда называет машиной – не столько технология, сколько способ стыковки гетерогенных элементов в функциональное целое:

…когда часы из‐за появления парового двигателя перестали выступать господствующей формой технологии, люди стали собирать другие «машины», следуя новой модели. Поэтому, если армии Фридриха Великого можно считать хорошо смазанным часовым механизмом, армии Наполеона собирались скорее как двигатель [Деланда 2015: 202].

Часы – мотор – компьютерная сеть. Такова линия эволюции военных технологий. Можно ли проследить аналогичную логику в развитии городов? В более поздних своих текстах Деланда отказывается это делать – слишком велик риск уйти в семиотический поиск «порождающих структур» города. Городские ассамбляжи определяются не своими «моделями» и «типами», а конкретными способами сборки элементов в устойчивую сеть материальных и нематериальных объектов. Куда важнее то, как городские ассамбляжи стабилизируются и воспроизводятся, как им удается создавать иллюзию целостности, устанавливать внутреннюю иерархию, поддерживать собственные границы и связи с другими городами-ассамбляжами. Деланда пишет:

На уровне городских центров, последователи Броделя указывали на важнейшую роль, которую играли города разных типов в западной и незападной истории. В их исследованиях проводится различие между ролью региональных столиц, часто располагавшихся в глубине суши, и ролью приморских городов. Сухопутный город, выполняющий функции политической столицы данного региона, может поддерживать известное единообразие собственной культуры и иерархии подчиненных ему небольших городов. В качестве примера можно упомянуть Париж, Вену и Мадрид – три удаленные от моря столицы, сумевшие со временем создать более или менее однородную культуру, которая позднее была экспортирована в небольшие провинциальные города. В то же время город может служить воротами для чужих культур – как в случае многих морских центров прошлого, таких как Венеция, Лиссабон или Амстердам. В результате формируются не иерархии, а сети подобных городов, обеспечивающие вход и распространение разнородных материалов, повышающих их разнообразие и разнообразие тесно контактирующих с ними городов [Hohenberg, Lees 1985]. Очевидно, что здесь важно не впустить эссенциалистское или типологическое мышление с черного хода, принимая эти два типа городов как данность. Напротив, необходимо подчеркнуть контингентность исторических факторов, приведших к формированию данного различия. Одним из таких факторов была разница в скорости между наземным и морским транспортом, которая приводила к двум разным городским структурам. Относительная медлительность наземного транспорта благоприятствовала иерархиям городов, находившихся на определенных расстояниях друг от друга, в то время как быстрота морских перевозок означала, что портовые города находились в гораздо более тесном контакте друг с другом, чем с городами, расположенными на их собственных сухопутных задворках. Когда железные дороги аннулировали эту разницу в скорости, было в основном устранено и различие указанных городских структур, что привело к появлению сухопутных «портов», таких как Чикаго [Деланда 2018: 51].

Ассамбляж – это «неединое целое». Его компоненты не являются его частями в прямом смысле слова. Ассамбляж – не агрегат. Свои свойства он получает исключительно из взаимодействия его элементов [там же: 13]. Пример ассамбляжа, который приводит сам автор: отношения симбиоза (сборка «орхидея – оса»).

Использование деландовской метафорики не должно возвращать нас к мысли о том, что «все сойдет» или «все связано со всем». Напротив. Как замечает по поводу ассамбляжного подхода Грэм Харман:

Деланда предлагает критерии того, что производит реальный ассамбляж. Один из них – что ассамбляж способен задним числом влиять на свои части. Абсурдность ассамбляжа «океан – эксканцлер – монета – фасоль», нелепость его как всего лишь плода воображения частично демонстрируется тем, что он не влияет на каких-либо своих участников. Напротив, реальные ассамбляжи – это Лондон или Каир, Opus Dei, паучья паутина и Мальтийский орден. Ассамбляж вводит свои элементы в новые ситуации и отношения. Для Деланда эмерджентные качества – еще один знак того, что ассамбляж реален. Opus Dei способен на бичевания и отравления, на которые в одиночку решились бы лишь немногие из его членов… Традиционный реализм допускал только два онтологических уровня: субстанцию и агрегат. Деланда допускает бесконечное число уровней и, возможно, бесконечный регресс или бесконечный прогресс разномасштабных ассамбляжей [Харман 2017: 11].

Вопрос масштаба, о котором пишет Харман, становится центральным, когда речь заходит о переносе теории Деланды в область городских исследований [Dovey 2010]. Ассамбляжи могут встраиваться в другие ассамбляжи. Значит ли это, что масштабные ассамбляжные образования менее (как утверждают номиналисты) или более (как полагают традиционные реалисты) «реальны» чем их компоненты? Утвердительный ответ на этот вопрос означал бы отказ от онтологии плоского мира. Деланда анализирует несколько уровней сборки: а) люди и сети, б) организации и правительства, в) города и государства. Но ни один из них не получает онтологического приоритета. Более того, ни один из них не считается самостоятельным уровнем:

…межличностные сети и институциональные организации являются ассамбляжами людей; движения социальной справедливости – это ассамбляжи сети из нескольких сообществ; центральные правительства – это ассамбляжи нескольких организаций; города – это ассамбляжи людей, сетей, организаций, равно как и ряда инфраструктурных компонентов: от зданий и улиц до трубопроводов для потоков материи и энергии; государства – это ассамбляжи городов, географических регионов, образованных городами, и провинций, сформированных несколькими подобными регионами [Деланда 2018: 13].

И все вышеперечисленное находится на одном онтологическом уровне – города, здания, люди и организации.

Наконец, последнее замечание о тех концептуальных ловушках, от которых нас (по идее) должна уберечь теория сборки. Ассамбляжи бросают вызов тотальностям: будь то функционалистская тотальность общества как Большого Животного, дюркгеймовская тотальность Высшего Существа, гегелевская тотальность Абсолютного Духа или даже гидденсовская тотальность Повседневной Практики. По сути, речь идет о любых теориях, в которых целостности определены

…отношениями интериорности: части-компоненты конституируются отношениями с другими частями в этом целом. Отделенная от целого часть перестает быть собой, так как быть частью – это одно из конституирующих ее свойств [там же: 18].

Напротив, ассамбляж – это «…целое, составные части которого самодостаточны и находятся в отношениях экстериорности». Как замечает Грэм Харман:

Не существует внутренних отношений между отдельными вещами. Отношения внешни по отношению к своим членам, как в известном высказывании Делеза. Органические и неорганические объекты свободно движутся из ассамбляжа в ассамбляж, иногда нисколько не меняясь. Автомобильные запчасти легко переставляются с одной машины на другую, а футболисты, переходящие из клуба в клуб, сохраняют большую часть своих качеств без изменений [Харман 2017: 11].

Именно «качеств» (или «свойств»). Деланда различает свойства объектов – то, чем они обладают сами по себе – и их способности, которые открываются только во взаимодействии друг с другом.

Танки, городские улицы и деревья в парке не образуют никакой тотальности, не соединяются в «бесшовное целое» под названием «город». Но их взаимодействие – актуальное (в случае с деревьями) или потенциальное, принимаемое в расчет (в случае с танками) – и делает город городом.

Городской ассамбляж: между зданием и государством

Открытый бетон показывает малейшие детали опалубки, стыки между планками, волокна, сучки дерева и прочее. Но ведь у мужчин и женщин вы не замечаете морщин и родимых пятен, кривых носов, бесчисленных странностей… Дефекты гуманны; они – это мы сами, наша повседневная жизнь.

Ле Корбюзье

Мы уже приняли, что и город в целом, и отдельное здание – суть ассамбляжи, различающиеся масштабом и принципом сборки. Здесь Деланда проводит свое ключевое различение:

Первое измерение, или ось, определяет вариативные роли компонентов ассамбляжа – от чисто материальной роли на одном конце оси, до чисто экспрессивной на другом [Деланда 2018: 21].

К примеру, в таком ассамбляже, как приватный разговор двух людей, материальную роль играет взаимная ориентация их тел. Разговор по телефону предполагает, что телефон встраивается в этот ассамбляж, но тоже как материальный компонент. К экспрессивным же характеристикам ассамбляжа «разговор» будет относиться поза, мимика, одежда говорящих, а также содержание разговора и его тема. Что означает это различение применительно к конкретному зданию?

Материальную роль в зданиях в первую очередь играют те компоненты, которые позволяют им быть успешными несущими конструкциями. В строениях в несколько этажей сами стены вкупе с колоннами и отдельными балками справляются с этой задачей, но для крупных зданий правительственных и религиозных учреждений, корпораций, по мере увеличения их высотности, полезными оказываются более сложные технологии [там же: 117].

Говоря об экспрессивных компонентах здания, Деланда добавляет к вполне очевидным элементам (фасад, декоративные детали интерьера и экстерьера etc.) два дополнительных маркера: все, что служит выражению сакрального значения (для церквей) и классовой принадлежности (для жилищ).

У Делеза и Гваттари к полюсу, который Деланда называет экспрессивным, относятся характеристики, связанные с языком. Но такое решение означает, что биологические и технологические ассамбляжи лишены экспрессивного измерения. А потому Деланда дорабатывает теорию Делеза, расширяя класс экспрессивного: теперь сюда попадают гены (такой ход, впрочем, есть уже у Делеза), коды, программы, алгоритмы и иные компоненты ассамбляжей, обладающие иллокутивной силой. Впрочем, здесь нужно помнить, что материальными или экспрессивными могут быть только роли, но не сами компоненты – одни и те же элементы ассамбляжа могут выступать и в том, и в другом качестве (ремень безопасности в автомобиле одновременно и материальный объект, оказывающий принудительное действие на ваше тело, и знак «Я пристегнут» для полицейских на обочине).

Проведем вслед за Деландой следующее различение:

Другое измерение определяет вариативные процессы, в которых задействуются данные компоненты и которые либо способствуют стабилизации идентичности ассамбляжа, повышая степень внутренней однородности или степень четкости его границ, либо дестабилизируют ее. Первые называются процессами территоризации, вторые – процессами детерриторизации. Один и тот же ассамбляж может содержать как компоненты, способствующие стабилизации его идентичности, так и компоненты, побуждающие его меняться или даже трансформироваться в другой ассамбляж [Деланда 2018: 21].

Как это различение работает на примере зданий? Стабилизирующую роль (территоризация) здесь играет традиция, устоявшиеся практики строительства, использование привычных техник и материалов. Дестабилизация связывается Деландой сначала с рождением моды, затем – с появлением дисциплинарной власти (здесь, разумеется, следует ссылка на Фуко), и наконец – с техническим прогрессом.

Любопытно, что для Делеза территоризация напрямую не связана с привычным пониманием территории. Деланда же настаивает:

Концепт территоризации… нужно понимать буквально. Разговоры тет-а-тет всегда происходят в определенном месте… Процессы территоризации – это в первую очередь процессы, которые очерчивают или делают более резкими пространственные границы определенных территорий [там же: 22–23].

В предыдущей главе мы попытались обозначить возможный ответ на центральный вопрос объектно-ориентированного интеракционизма («Как материальные объекты участвуют в повседневном взаимодействии?»), использовав различение ролевых диспозиций и функциональных модусов вещей. Ролевые диспозиции – то, что вещи буквально делают, связывая события интеракции в одном фрейме или маркируя данный фрейм как принадлежащий определенной системе фреймов. Функциональные модусы – то, как материальные объекты поддерживают или, напротив, трансформируют границы взаимодействий. Мы обозначили эти модусы как «конститутивный» и «перформативный». Деланда сходным образом использует различение территоризации / детерриторизации. (Но здесь я, пожалуй, прервусь – последнее, чего мне бы хотелось добиться своим экскурсом в Сьюдад Деланда, так это навести читателя на мысль о возможности реконцептуализации фрейма как ассамбляжа.)

Сделаем следующий шаг. Существуют популяции ассамбляжей. И в этих популяциях (например, зданий) могут формироваться

более крупные ассамбляжи, такие как спальные районы, торговые, промышленные и правительственные кварталы или даже моральные и аморальные зоны вроде кварталов красных фонарей [там же: 120–121].

Материальную роль в них играют физические локальности, где пересекаются пути жителей, центральные улицы, подземная инфраструктура. Экспрессивную – фасады, определяющие лицо района и центральные площади, создающие неравенство в территориальном распределении символического капитала. Территоризация района как ассамбляжа достигается благодаря процессам сегрегации и конгрегации. Сегрегация – это принуждение к объединению извне. Примеры: черта оседлости, гетто или трущобы, обитатели которых не имеют возможности сменить место жительства. Конгрегация (и здесь Деланда цитирует географа Джеймса Вэнса) – это следствие взаимного притяжения связанных видов деятельности:

Будь то использование общих ресурсов, сбыт одним и тем же покупателям, принадлежность одному и тому же вероисповеданию, говорение на одном и том же языке [Vance 1990; цит. по Деланда 2018: 122].

Детерриторизация района связана с повышением географической мобильности населения и, опять же, с техническим прогрессом:

Когда место работы было в пешей доступности, эти районы [рабочие кварталы в европейских городах XIX века. – В. В.] имели четко очерченные границы, но по мере появления электротранспорта, необходимость проживать в непосредственной близости к фабрикам исчезла и возникли новые пригороды рабочего класса с более пористыми границами [Деланда 2018: 123].

Ну и, конечно, Деланда не может обойти стороной центральную для городской географии тему «политика/экономика». Борьба этих двух логик – законы о зонировании vs. земельная рента – также симметрично воплощаются в процессах территоризации / детерриторизации.

Следующий шаг предсказуем. Районы как ассамбляжи тоже существуют в популяциях. Взаимодействие районов и кварталов порождает новый ассамбляж – город. Материальная роль отдается его «физической форме», включающей инфраструктуру и экологию. Экспрессивные характеристики выражаются, в частности, феноменом городского силуэта (понятие, так восхитившее Грэма Хармана, что он решил его позаимствовать для своего собственного теоретического проекта). Концепт силуэта схватывает

ритмическое повторение архитектурных мотивов – барельефов и шпилей, минаретов, куполов и даже дымовых труб, водонапорных башен и котельных… Эти контуры, как бы ни были они невзрачны, веками оказывалось первым, что встречали взоры отовсюду стекавшихся в город людей и образуя своего рода визуальную подпись территориальной идентичности [там же].

Подпись, которая не ограничивается непосредственно воспринимаемыми силуэтами, но предполагает «целый ряд визуальных репрезентаций, обнаруживаемых на монетах, картинах и сувенирах, производимых для туристов» [там же: 126].

Что обеспечивает территоризацию городского ассамбляжа? Физическая форма, повседневные практики и юридические привилегии. Жители древнегреческих городов в случае военной угрозы могли рассредоточиться и укрыться – по одиночке или семьями – в сельской местности. Напротив, в Средневековье жители европейских городов и окрестных деревень искали спасения за укрепленными стенами (что создавало чувство защищенности, «которое даже в отсутствие явного конфликта» помогало жителям сформировать внутригородскую идентичность). Если жители греческого полиса не переставали быть «горожанами», укрывшись в своих поместьях, то каменные стены средневекового города юридически «обозначали линию, за которой утрачивались привилегии горожан» [там же: 128]. И тем не менее обе формы территоризации – полисная и средневековая – по-разному, но все же работали на стабилизацию городских идентичностей. Пример детерриторизации – эффект расползания городов (sprawl), размывание их границ вследствие субурбанизации и развития транспортного сообщения.

Этажом выше, на уровне национальных государств, Деланда опишет феномен городов, ранее названных нами сетевыми:

Более быстрая транспортировка предполагала, что узлы сети в определенном смысле ближе друг к другу, чем к расположенным на их задворках городам, которые не имели выхода к морю: новости, товары, деньги, люди, даже инфекционные заболевания – все перемещалось быстрее от узла к узлу, чем это происходило от одного центрального места к другому [Деланда 2018: 132].

Но мы не пойдем за автором так далеко.

Двух различений – материальное/экспрессивное и территоризация/детерриторизация – недостаточно для ответа на один важный для городского исследователя вопрос. Чем принципиально отличаются логики стабилизации ассамбляжей разных масштабов: здания, квартала и города? Здесь нам потребуется третье предложенное Деландой различение: кодирование/декодирование.

Стена в средневековом городе – это элемент, играющий одновременно экспрессивную и материальную роль. Он работает на территоризацию всего городского ассамбляжа. Но такая «первичная стабилизация» (или, как называет ее Деланда «первая артикуляция») городской идентичности – лишь один слой. На следующем этапе она дополняется появлением нарративов, превращающих стену в метонимию самого города, городскими легендами и мифами, визуальными репрезентациями и символикой. Возможно, даже идеологией «города-крепости» или «города-убежища», которая начинает жить своей жизнью, диктуя логику принятия политических решений. (Здесь уместно вспомнить древнюю иудейскую практику городов-убежищ и современные дебаты о «sanctuary cities» в США [Kerr 2019].) Деланда пишет:

Если территоризация обеспечивает первую артикуляцию компонентов, то кодирование… обеспечивает вторую артикуляцию, консолидирующую эффекты первой и стабилизирующую идентичность ассамбляжей [там же: 25].

Кодирование производится благодаря двум типам экспрессивных медиумов: словам и генам. Ранее мы говорили о том, что парк Горького до победного шествия метафоры «город как сцена» и после него – суть два разных парка. Деланда позволяет прояснить эту разницу.

Кодирование придает ассамбляжу «рекуррентный» характер – теперь ассамбляжи могут реплицироваться и порождать целые популяции себе подобных. Ему противостоит процесс декодирования – накапливания случайных мутаций, образцов странного поведения, непредзаданной вариативности и выбивающихся из идеологической программы «ересей». Третья ось, которую Деланда предлагает в дополнение к двум основным, дает нам ресурсы для переосмысления приведенных выше кейсов: идеологии хипстерского урбанизма и архитектурной истории американской полиции. А заодно – новые инструменты концептуализации больших данных и их роли в стабилизации городского ассамбляжа. Однако куда более важным кажется иной сюжет, лежащий в стороне от трех основных магистралей Сьюдад Деланда.

Связность пространства

Рельсы, словно сетка вздувшихся вен, покрыли тело города. Мрачные стены из красного кирпича, приземистые церкви, похожие на доисторические пещеры, трепещущие на ветру рваные навесы, каменные лабиринты Старого города, глухие переулки, сточные канавы, избороздившие землю, как вековые гробницы, новые пейзажи пустырей и руин, книжные магазины, заполненные позабытыми книгами, старые больницы, дома-башни, корабли и железные клешни, поднимающие грузы в доках.

Ч. Мьевиль

Одни и те же компоненты ассамбляжей могут решать как экспрессивные, так и материальные задачи. Различение «кодирование/декодирование» (задача повторной артикуляции) относится к полюсу экспрессии. Что располагается на полюсе материальности? Например, в случае здания, одни компоненты обеспечивают устойчивость (территоризация), будучи его несущими конструкциями. Об этом мы уже писали выше. Другие же компоненты

…играющие материальную роль, определяют связность «регионов» здания (курсив автора. – В. В.). Если местом действия выступают станции, где ежедневно пересекаются пути огромного числа индивидов, участки, на которые эти станции подразделяются, должны быть связаны друг с другом так, чтобы была возможна циркуляция человеческих тел и множества иных материальных сущностей [Vance 1990]. В обычном жилище эта связность осуществляется за счет дверей, коридоров и лестничных пролетов, направляющих и разграничивающих людские потоки, а также за счет окон для циркуляции воздуха и света. В многоэтажных зданиях, с другой стороны, может потребоваться встроенная в них технология транспортировки. Таким образом, то же поколение, которое увидело ввод металлических каркасов, стало свидетелем трансформации старых приспособлений для вертикального перемещения в первые лифты, а также сопутствующих изменений в вертикальной связности зданий [Деланда 2018: 117].

«Связность» в данном конкретном случае – не метафора, а концепт. Обеспечение связности – это одна из задач, которую выполняют компоненты ассамбляжа, играющие материальную роль. К примеру, в парижских особняках XVII столетия, приводит Деланда фрагмент исследований Фернана Броделя, комнаты на втором – «благородном» – этаже располагались анфиладой, и «чтобы добраться до лестницы всем, включая и слуг, занятых своими обычными хлопотами нужно было пересечь все эти комнаты» [Бродель 1986: 229–230]. Но сто лет спустя диспозиция приватных и публичных зон в благородных домах изменилась, спальни стали полностью обособленными, другие комнаты обособились благодаря их возросшей «специализации», возникли новые механизмы поддержания связности посредством сложной системы дверей и коридоров. Здесь напрашивается ход масштабирования: от связности комнат и этажей – к связности зданий и кварталов. Однако Деланда его не делает, оставляя концепт связности в стороне. И это уже само по себе любопытно.

Во-первых, потому, что связность – это аналог топологического и акторно-сетевого понятия «сцепки» в языке теории ассамбляжей. Но если для социального тополога идея сцепления (entanglement) находится в фокусе внимания, то для Деланды она отступает на периферию, хотя и не исчезает из поля зрения.

Во-вторых, потому что связность у Деланды остается без своей второй половины. Где «расцепление»? Почему у автора, столь последовательного в своем аналитическом изложении, мыслящего сопряжением бинарных оппозиций, вдруг исчезает обратная сторона различения? А вместо нее появляется мимолетная отсылка к понятию «регионализованной локальности» Энтони Гидденса. Но это слабый ход – механика регионализации и образования «станций» не находится с механикой обеспечения связности в отношениях, аналогичных оппозиции расцепления и сцепки.

Это досадное упущение приводит к тому, что Деланда, например, не замечает той работы расцепления, которую производит лифт, превращая небоскреб в архипелаг этажей. Лифты, лестницы, коридоры, мосты и двери вдруг оказываются рядоположными и однопорядковыми инструментами сцепки. При том, что Жиль Делез – главный источник вдохновения и основной теоретический ресурс деландовской теории – подобно Латуру и Колхасу уделяет расцеплению особое внимание. Этот концепт у него носит название сегментарности. Делез и Гваттари пишут:

Мы сегментированы повсюду и во всех направлениях. Человек – сегментарное животное. Сегментарность присуща всем компонующим нас стратам. Дом сегментируется согласно назначению его комнат; улицы – согласно порядку города; завод – согласно природе работы и операций. Мы бинарно сегментированы согласно крупным дуальным оппозициям – социальные классы, а также мужчины и женщины, взрослые и дети. Мы сегментированы циркулярно, во все более и более обширных кругах, все более и более широких дисках или венцах, подобно «письму» Джойса – мои дела, дела моего квартала, моего города, моей страны, мира… Мы сегментированы линеарно, на прямой линии, по нескольким прямым линиям, где каждый сегмент представляет эпизод или «процесс»: только мы закончили один процесс, как уже начинаем другой, всегда производящий или производимый, в семье, школе, армии, профессии – школа говорит нам: «Ты уже не в семье», и армия говорит: «Ты уже не в школе». Порой разные сегменты отсылают к индивидам или группам, а иногда один и тот же индивид или одна и та же группа переходит от одного сегмента к другому. Но эти фигуры сегментарности – бинарность, циркулярность, линейность – всегда схвачены одна в другой, и даже переходят одна в другую, трансформируются в зависимости от точки зрения [Делез, Гваттари 2010: 127].

Именно на идею сегментарности (а не связности) обратят внимание те современные философы, которые – в пику Деланде – попытаются вернуть социальным теоретикам «аутентичного» Делеза. Томас Нэйл, автор книги с характерным названием «Теория границы», пишет:

Территориальные ассамбляжи функционируют по принципу игры в чехарду. Они устанавливают пределы и тем самым создают условия их преодоления. В каждый момент времени территория размечена, и ее «внешнее» создается самим процессом разметки или «вырезания» (detachment) [Nail 2016: 30].

Аналогичным образом современные архитекторы – главные импортеры теории ассамбляжа в городские исследования – возвращаются от Деланды к Делезу, когда речь заходит о концептуализации «места»; типы сегментарности (бинарный, циркулярный и линейный) становятся ключами к пониманию эволюции архитектурных форм [Dovey 2010: 18–19].

Необходимо вернуть понятие сегментарности в теорию ассамбляжей именно в паре с категорией связности. Тогда диаграмма ассамбляжа будет состоять из четырех различений.

Схема 20. Диаграмма ассамбляжа

Можно ли сказать, что связность имеет отношение к территоризации, а сегментарность – к детерриторизации, но только на полюсе материального? Подобно тому, как операции кодирования / декодирования соотносятся с этим центральным различением на стороне экспрессивного? Нет. Различение «сегментарность / связность» лежит в иной плоскости. Железная дорога, связавшая Макондо с остальным миром, привела к его детерриторизации. Включение гетто в город посредством увеличения проходящих сквозь него транспортных путей приводит к прекращению его существования как обособленной территории. Напротив, усиление связности между компонентами городского ассамбляжа (например, строительство московских центральных диаметров) – часть процесса территоризации. Аналогичным образом: сегментарность, появившаяся в результате распространения лифтов, детерриторизовала здание как целое (см. предыдущую главу). Тогда как сегментарность городской стены средневекового поселения – это территоризующая сегментарность.

Гетерополис

Что отличает мегаполис от остальных форм человеческого общежития? Кажется, ответ содержится в самом названии – масштаб. Рассуждая о мегаполисах как об «очень больших городах» мы интуитивно принимаем аксиоматическое допущение о переходе количества в качество: двадцать миллионов человек – не то же самое, что двадцать тысяч. Аналогичным образом теоретики конца XIX столетия проводили границу между городом и деревней.

Луис Вирт был, вероятно, одним из первых исследователей, противопоставивших идее масштаба идею гетерогенности. Важно не количество жителей, а их предельная чужеродность друг другу. Город – что-то наподобие бара из «Звездных войн». Горожанин – чужой среди чужих. И потому принципиальной становится механика связывания, сцепления, соединения. Вирт, впрочем, ограничился только одним типом гетерогенности – социальным. Сегодня же мы можем говорить как минимум о пяти разнородностях – разнородности мест, объектов, агентов, концептов и действий.

Сьюдад Деланда подобно Нью-Кробюзону из фантастических романов Чайны Мьевиля [Мьевиль 2006] – яркий пример гетерополиса, города, созданного не масштабом, а градиентом различия. Именно соположение и сцепка компонентов, принадлежащих принципиально разным стратам и порядкам существования, придают ему устойчивость и жизнеспособность.

Гетерогенность – давний фетиш акторно-сетевой теории и социальной топологии. Отталкиваясь от идеи Фуко о гетеротопиях [Фуко 2006], наполняя ее новым содержанием, взятым из материальной семиотики [Hetherington 1997], жители Латурвилля и Лейбницштадта возвели гетерогенность в культ. Но ни в текстах Латура, ни в работах Ло (ни тем более в канонической лекции Фуко «Другие пространства») мы не найдем внятной концептуализации этой разнородности – лишь указание на ее универсальный и всепроникающий характер. Латур пишет:

Любое действие будет прокладывать свою траекторию через совершенно чуждые друг другу модусы существования, соединившиеся именно благодаря своей гетерогенности [Латур 2014: 107].

Ло добавляет к этому гимну еще один куплет:

Следовательно, нужны гетерогенность и изменение. Речь идет о том, чтобы последовать за королевой из книги Льюиса Кэрролла, играть со способностью помыслить шесть невозможных вещей до завтрака и культивировать ее [Ло 2015: 22–23].

Достаточно сказать, что личный сайт Джона Ло называется heterogeneities.net.

Последние несколько лет Латур сам периодически иронизирует над созданным им культом гетерогенности. В работе о модусах существования он

…размышляет о воображаемом этнографе, которая только-только освоила метод акторно-сетевой теории и сообщает, что, «к ее великому смущению, проводя исследования в областях права, науки, экономики и религии, она начала чувствовать, что во всех случаях говорит почти одно и то же, а именно, что они „гетерогенным образом собраны из неожиданных элементов, обнаруженных в исследовании“». Хотя этнограф «движется от одной неожиданности к другой… к ее удивлению, это перестает быть неожиданным… поскольку все элементы неожиданны одинаково» [Latour 2013: 35] [Харман 2018: 31–32].

Кажется, теория ассамбляжей позволяет прояснить идею гетерогенности, принятую по умолчанию в акторно-сетевой теории. Сделаем шаг в сторону – в сторону гетерогенности, но за пределы Сьюдад Деланда.

Представим на минуту некоторую совокупность операционно замкнутых порядков, каждый из которых представляет собой аналог аутопойетической системы [Луман 2007] или – в менее жесткой формулировке – множество однородных элементов, реферирующих друг к другу. Их существование подчинено общей логике, отношения между ними – это отношения интериорности, каждый из таких элементов – «общей силы частица» и ни один не может быть помыслен в отрыве от формирующих его отношений с другими аналогичными элементами. Характеризуя компоненты операционно замкнутых порядков, мы делаем акцент на предикатах: религиозные верования, биологические организмы, финансовые активы, технологические объекты, повседневные практики.

Однако городские объекты не образуют отдельного класса или системы, они не сводимы друг к другу и не могут быть выражены друг через друга, отношения между ними ничем не напоминают ни отношения слов в языке, ни органов – в теле, ни атомов – в молекуле. Гетерополис – это пространство онтологической инореференции. Здесь доминируют слабые связи и между людьми, и между объектами. Мы можем говорить о гетерогенности лишь тогда, когда в соединение вступают элементы, принадлежащие принципиально различным порядкам существования.

Теперь представим себе континуум, на одном полюсе которого – замкнутые аутопойетические системы (в духе известной лумановской максимы: «нет ничего в системе, что не принадлежало бы системе, нет ничего вне системы, что принадлежало бы системе»), а на другом – случайная выборка ничем не объединенных и ничем не связанных объектов. Ассамбляж будет располагаться ровно посередине – хрупкое соединение, сборка, демонстрирующая тем не менее удивительную живучесть, воспроизводимость и самозаконность. Суверенитет без самореференции. Симбиоз орхидеи и осы.

Следовательно, есть три способа утраты гетерополисом своего относительного суверенитета. Во-первых, распад слабых связей, переход в состояние случайного набора элементов (детерриторизация). Во-вторых, замена слабых связей сильными, превращение в множество гомогенных и функционально связанных элементов (геттоизация). В-третьих, разделение одного ассамбляжа на несколько внутренне связанных, но не «сцепленных» между собой ассамбляжей (партеногенез).

Любой, кто ставит перед собой задачу картографии актуальных теоретических проектов – «новорожденных» языков описания мира, – попадает в ловушку. Он не может поручиться за то, что это действительно работающие концептуальные модели, а не набор бессвязных интуиций и плохо проведенных различений. Связи, которые он между ними простраивает, могут оказаться фиктивными, а попытки их соотнесения – бесплодными.

Открывая книги по «современным социологическим теориям», изданные 30 лет назад, мы испытываем обычно три последовательно сменяющих друг друга чувства.

1. Чувство исторического превосходства: «О да, тогда это было фронтиром!» Теории, включенные в книгу на правах самых свежих и многообещающих проектов, уже успели «забронзоветь» и стать «новой классикой». Мы же легко указываем автору на ошибки в интерпретации: «ну как можно было поместить эту теорию в этот раздел – она же совершенно про другое». Так обычно происходит с теми проектами, которые остались и в теории, и в истории науки.

2. Чувство ностальгии: «Точно, была такая попытка. Жаль, не выгорело». Мы помним про немецкую философско-антропологическую школу и британских реалистов, но вряд ли сегодня станем обращаться к их аргументам. Такие проекты остались в истории науки, но не в ее теории (т. е. не оказывают больше прямого влияния на наш способ концептуализации исследуемых объектов).

3. Чувство недоумения: «А это вообще кто такой?!» С любопытством узнавая о проектах «реляционной социологии Эмирбайера», «экзистенциалистской социологии Тириакьяна» или «альтернативной социологии Ферраротти», читатель недоумевает – что вообще могло заставить автора наносить эти топонимы на карту фундаментальной теории.

Наша же ставка в этой игре кажется и того более проигрышной. Мы не только не знаем, есть ли шансы у ассамбляжного подхода войти хотя бы в историю (если не в теорию) социологии. Мы не знаем, является ли он вообще полноценной социологической концепцией, и будет ли от него польза будущим исследователям города. Однако посвящаем ему половину главы, оставляя за бортом более амбициозные и молодые философские проекты[46], классику STS-анализа городского пространства[47], забытых отцов-основателей акторно-сетевой теории[48].

Тем не менее за последние двадцать лет теория ассамбляжей – единственный пример успешного вторжения современной философии в теорию города [McFarlane 2011], и вот уже даже старые адепты «урбанизма повседневности» заговорили о городе как об «адаптивном ассамбляже материального и нематериального» [Amin, Thrift 2017]. Мануэлю Деланде удалось предложить новую интуицию городского пространства, несколько оригинальных решений старых теоретических парадоксов и связную систему концептуальных различений. «Приземлить» эти различения и заставить их работать в эмпирических исследованиях – следующая задача.

Заключение

Теория концептуализации, изложенная в этой книге, основывается на ряде допущений. Мы бегло обозначили их в конце первой главы. И как минимум одно из них теперь нуждается в уточнении и доработке: «Аксиоматика (посредством метафор) определяет оптику теории. Оптика – это стратегия взгляда. Исследователь видит мир таким, каким его делает доступным взгляду его собственный теоретический словарь. Изменяя „настройки“ теории, мы изменяем пространство ее оптических возможностей».

Это полемически заостренное утверждение было нацелено против «ползучего эмпиризма» городских исследователей. Святой веры социологов в то, что достаточно просто погулять по городу (включенное наблюдение), поговорить с людьми (глубинное интервью) или задать один и тот же вопрос сотне таксистов (репрезентативный опрос), чтобы выдать свое собственное ощущение за результат научного исследования. Однако прямо противоположное заблуждение – назовем его «летучим инструментализмом» – ничем не лучше.

«Летучий инструментализм» обнаруживает себя в хорошо знакомых школярских клише: «Я хочу применить теорию Х к объекту Y», «В своей работе мы следуем подходу Z», «Автор намерен рассмотреть N в оптике M». Как если бы вся история теоретической мысли представляла собой ящик с инструментами, откуда достаточно выбрать один (или соединить несколько имеющихся в распоряжении). Ирония же в том, что летучий инструментализм комфортно сосуществует с ползучим эмпиризмом. Достаточно присягнуть на верность какому-нибудь «подходу», перечислить фамилии релевантных авторов, назвать это все «оптикой» и – получив таким образом теоретическую индульгенцию – отправиться гулять по городу, разговаривать с людьми и опрашивать таксистов. Но от того, что мы назовем вагон метро «фреймом», канализацию – «сетью распределенных агентностей», бабушек во дворе – «сообществом», а езду по обочине – «практикой», ничего не изменится. Необходимо более внятно провести различение, оставленное ранее за скобками, – различение прикладной и фундаментальной концептуализации.

У фундаментальных концептуализаций (даже если они вырастают из локальных исследовательских областей) нет непосредственного доступа к объекту. Их объект – социальный мир как таковой. Ни Гоббс, ни Дюркгейм, ни Гофман не ставили перед собой задачи облегчить жизнь исследователям современных городов. Никто из них не озаботился тем, чтобы оставить в наследство социологу-эмпирику набор релевантных переменных и гипотез. Сама формулировка «изучать город по Гофману (Зиммелю, Гарфинкелю, Латуру)» – абсурдна. Ресурс воображения – еще не инструмент изучения. Между фундаментальной теорией как языком описания мира и концептуальной схемой эмпирического исследования зияет пропасть. И чтобы ее пересечь, от социолога требуется напряженная работа перевода «больших» философских нарративов в прикладные концептуализации. Образ города на социологическом мониторе – это не просто перевод объекта в предмет (о чем мы писали в первой главе), это результат перевода абстрактных теоретических моделей в модели изучаемых объектов.

Теперь схема «исследования как цепочки переводов» выглядит несколько сложнее (схема 20).

У прикладной концептуализации – два источника: базовая метафора и фундаментальная теория. Исследователь-эмпирик, решивший изучить, что представляет собой «виртуальный митинг в эпоху пандемии», вполне может оттолкнуться от гофмановской теории. Но после такого шага ему еще только предстоит перевести набор релевантных понятий в плоскость прикладной концептуализации. А для этого эмпирику потребуется масса новых различений и решений, пока на концепт-графе не останутся только те переменные, которые он действительно готов «привести в действие». Нельзя просто так взять и «наложить» фундаментальную теорию на город.

Схема 21. Фундаментальная и прикладная концептуализация в структуре исследования

Фундаментальная теория является ресурсом воображения не только прикладного исследователя. Но и эпистемолога, объектом изучения которого вполне может оказаться работа этого исследователя. И рефлексивного обывателя, мыслящего мир в усвоенных из теории категориях. В 1997 году Георгий Дерлугьян проинтервьюировал такого рефлексивного обывателя в Чечне: один из полевых командиров оказался «адептом Бурдьё на Кавказе». Когда сам создатель фундаментальной концептуализации попросил объяснить, почему на фотографии «почтенный кавказец в папахе держит в руках русский перевод его труда», профессор Дерлугьян столкнулся с некоторыми трудностями:

Поди-ка вкратце объясни Пьеру Бурдьё, как бывший прокурор и комсомольский работник, преподаватель научного коммунизма из Кабардино-Балкарского госуниверситета, в годы перестройки становится президентом Конфедерации горских народов Кавказа и ведет на войну в Абхазии отряды добровольцев, а затем, выведенный из активной политики случайным ранением, штудирует в госпитале политическую социологию Бурдьё… [Дерлугьян 2010: 8].

Теперь представим трех бурдьевистов.

Первый – исследователь города. Упростим задачу и допустим, что объект его изучения – Янки-сити, описанный Уильямом Уорнером (см. вторую главу). В отличие от Уорнера исследователь-бурдьевист уделит куда больше внимания не «эвокативным символам» городского сообщества, а стратегиям конкретных коллективных агентов, механизмам доминирования, ресурсам и капиталам, обеспечивающим поддержание городской иерархии. И в частности, альянсу между двумя высшими классами – «старой аристократии» и «новой буржуазии», которые – составляя всего 3% от населения города – занимают большую часть ключевых позиций в управлении им. Отдельным объектом изучения для исследователя-бурдьевиста станет группа собирателей моллюсков, «живущих ближе к реке, а также на другом берегу реки, где они живут почти обособленным сообществом», не имея достаточных средств к существованию [Уорнер 2000: 30]. Допустим так же, что две исследовательские группы – команда антропологов под руководством Уорнера и коллектив социологов-бурдьевистов – изучают Янки-сити параллельно, но независимо друг от друга.

Второй персонаж – бурдьевист-эпистемолог. Изучая исследования двух конкурирующих групп (социологов и антропологов), он убедительно показывает, что его коллега-социолог – куда более рефлексивен, ибо произвел операцию «самообъективации» и избавился в своем исследовании от конструктов здравого смысла, тогда как исследователь-антрополог лишь воспроизводит «практические схемы» академического мира. Не отдавая себе отчета в своей привилегированной позиции, Уорнер борется за приращение символического капитала в поле науки и параллельно – своим исследованием – легитимирует положение наследственной аристократии Янки-сити. Неслучайно же он сочувственно сравнивает «старые семьи» с Хилл-стрит и героев чеховского «Вишневого сада».

Третий персонаж – Бигги Малдун, «единственный ребенок в семье недавно иммигрировавших ирландцев-католиков, родившийся в одном из беднейших кварталов в устье реки» [там же: 12]. Малдун – стихийный бурдьевист, бросивший вызов старым порядкам Янки-сити – города, который «более консервативен, чем чопорная Филадельфия, а в своем пристрастии к истории и осознанию собственного доблестного прошлого превосходит браминский Бостон» [там же]. Ему удалось привести на избирательные участки тех самых «собирателей моллюсков» из устья реки, победить на выборах мэра и сформировать большинство в муниципальном совете (до того занятого преимущественно представителями двух высших классов), но, что важнее, ему удалось предложить новую городскую идеологию, подорвав уже существующую. Благодаря его усилиям горожанам открылся совсем другой Янки-сити – машина отчуждения и доминирования, механизм полицейского насилия и классовой сегрегации (выраженной в Законе о зонировании, отмены которого добивался Малдун) и все это – под рассказы о духовных скрепах и славном прошлом: «в то время как нация находится на пути к мировому величию, мы, жители Янки-сити, заложившие начало всего того, что ныне существует, обладаем уникального рода престижем, который разделяют с нами лишь те, кто жил во времена, когда зарождалось Великое Общество. И чтобы утвердить за собой права законных наследников и сегодняшних владельцев великой традиции, те, кто живет не здесь – а это сто с лишним миллионов человек, – должны прийти к нам. Именно в нас живет великая традиция, и именно наши символы легитимно ее выражают» [там же: 240]. Стихийный бурдьевист Бигги Малдун выбирает правильную стратегию, подрывает основы существующего «символического насилия», изменяет сложившуюся систему отношений между коллективными агентами и теперь уже совсем иное «социальное пространство» отпечатывается в пространстве физическом.

В предложенном мысленном эксперименте одна и та же метафорика («пространство борьбы», «стратегии и тактики», «ресурсы и капиталы», «символическое насилие» и т. д.) задействуется в трех позиционных режимах:

1. Как городская идеология она служит инструментом политического / управленческого действия. Это самоописание объекта.

2. Как теоретический ресурс она работает на создание исследовательской концептуализации. Это метаописание объекта.

3. Как инструмент рефлексии она отвечает исследователю на вопрос: что он в действительно делает, изучая свой объект? Это самоописание исследователя.

О связи первого и второго позиционного режима мы писали в первой главе, о соотношении второго и третьего – в пятой. Теперь же стоит подчеркнуть: одни и те же модели описания будут существенно различаться в зависимости от того, в каком позиционном режиме они использованы. Метафора «город как сцена» в языке исследователя направляет его внимание на изучение секвенциональности, локальности и экспрессивности взаимодействия людей. Казалось бы, та же самая метафора «город как сцена» в языке хипстерского урбанизма направляет внимание управленца на создание общественных пространств и организацию городских событий.

Сами позиционные режимы так же относительно независимы друг от друга. Мы знаем примеры исследователей-социологистов, которые (пока оставались исследователями) были свято убеждены, что Москва – это поле столкновения «властных агентов» и «народных масс», а парк Горького – неумелая попытка городских властей отвлечь горожан от насущных вопросов их бесправного существования. Но стоило им перейти на работу в мэрию, как их модели описания стремительно менялись: город превращался в сцену, асфальт было необходимо заменить плиткой «ради повышения субъективного благополучия граждан», а общественные пространства представлялись «офлайновым фейсбуком», где люди, наконец, получили долгожданную возможность «на других посмотреть и себя показать».

Вопрос: могут ли модели описания в трех позиционных режимах быть совсем неконсистентными? Может ли управленец свято верить в то, что город – это машина экономического роста, будучи исследователем, описывать его так, как это делают представители интерпретативного политического анализа (собирая нарративы коллег – городских управленцев), и в то же время – рефлексировать свою исследовательскую работу как элемент борьбы за признание, ресурсы и символический капитал? То есть быть «социологистом» в эпистемологии, «филологистом» в теории и последователем Роберта Мозеса на практике? Видимо, да. За счет той самой автономии позиционных режимов. Получается, отношения моделей описания в треугольнике «самоописание познания – метаописание объекта – самоописание объекта» – суть отношения контингенции; между ними нет никакого взаимно однозначного соответствия. (Хотя вряд ли кто-то всерьез возьмется утверждать, что отношения между языками описания в трех позиционных режимах абсолютно произвольны.)

Впрочем, сама эта проблема возникает лишь в том случае, если мы признаем за городом статус рефлексивного объекта. То есть объекта, непрерывно производящего самоописания, к которым исследователь должен как-то отнестись и принять их во внимание. Этнометодологу, фрейм-аналитику или витгенштейнианцу подобное допущение не требуется – можно описывать взаимодействие людей в парке Горького, не задаваясь вопросами о роли хипстерского урбанизма в организации общественных пространств. Но для социального тополога городские идеологии – суть объекты сетевого пространства, а для последователя Деланды такие рефлексивные самоописания – часть процесса кодирования/декодирования городского ассамбляжа.

Post scriptum

Весной 2020 года, когда книга была почти дописана, большинство городов мира перешли в режим самоизоляции из‐за глобальной пандемии COVID-19. Улицы опустели. Границы закрылись. Правила социального дистанцирования изменили до неузнаваемости привычные повседневные практики.

Эрик Лорье (автор статьи о потерявшемся коте Джеке) и его коллеги задались вопросом: как люди пытаются соблюдать социальную дистанцию, оставаясь социальными существами [Laurier et al. 2020]? Выходя на утреннюю пробежку в медицинской маске и, сталкиваясь с другими бегунами, они учреждают очередной этнометод: взмахом приветствия привлечь внимание бегущего навстречу человека, слегка изменить траекторию, отклонившись в сторону, удостовериться, что партнер правильно считал сигнал (если правильно – он отклоняется в другую сторону), завершить обходной маневр, разбежавшись на дистанции в полтора метра с минимальными потерями в скорости. Сделать это, как правило, затруднительно: дорожки для пробежек в европейских городах явно не были рассчитаны на такие маневры.

В апреле 2020 года Джон Чжан Пэн, профессор университета Майами, во время лекции в «Зуме» поделился со студентами своим экраном, чтобы показать презентацию. Студенты обратили внимание на браузер, в адресной строке которого фигурировала ссылка на порноролик. Благодаря «Тик-Току» лекция быстро набрала просмотры. Преподаватель принес извинения и был уволен [Li 2020]. Перенос большинства профессиональных активностей в онлайн привел к радикальному пересмотру границы между приватным и публичным. Недостроенные бани и чердаки на дачных участках, кладовки и балконы в квартирах – благодаря изменившейся механике технологических «сцепок» и «расцеплений» – превратились в новые публичные пространства.

Место офлайновых пространств заняли пространства онлайновые. Университеты воспроизвели в «Майнкрафте» свои кампусы, библиотеки и аудитории, перенеся туда запланированные на апрель конференции и мероприятия. Лекция в «Зуме» и лекция в «Майнкрафте» – это принципиально разные события взаимодействия. Но оба они – результат транспонирования.

Кажется, еще никогда вопрос «Что значит быть в городе?» не стоял так остро [Werron, Ringel 2020]. Городские ассамбляжи стремительно детерриторизовались и декодировались. Прежние урбанистические идеологии в одночасье потеряли свою убедительность. В Москве на смену хипстерскому урбанизму пришел урбанизм карантинный. Стало невозможно повторять привычные мантры («Общественные пространства! Городские события! Город для пешеходов! Третьи места!») в мире, где городские мероприятия – в онлайне, третье место – кухня, публичное пространство – балкон, а коллективный досуг – в соцсетях.

В 2003 году в разгар эпидемии атипичной пневмонии в Гонконге Питер Бэр описал рождение сообщества судьбы – укрепление социальных связей и солидаризацию горожан в противостоянии вирусу (а заодно и собственному правительству) [Baehr 2005]. Весной 2020‐го значимого роста социального капитала в мировых мегаполисах не наблюдалось [Wu 2021]. Сообщества, напротив, атомизировались, компенсируя недостаток социальных связей новыми городскими ритуалами (например, ежевечерними «балконными аплодисментами» в честь врачей). Солидаризация произошла позднее, летом, когда – после отмены основных карантинных ограничений – крупные города США захлестнула волна уличных протестов. Новые коллективные агенты заявили свое право на город.

Впрочем, какими бы «стремительными» и «шокирующими» ни оказались произошедшие изменения, какими бы «радикально новыми» ни были выкристаллизовавшиеся в них феномены, читатель легко опознает в приведенном списке исследовательских повесток сюжеты из этой книги. Вопросы о новых этнометодах на пробежках, транспонировании городских событий в онлайн, социальном капитале и мобилизации в карантинных и посткарантинных городах не берутся из самих городов. Их основания – не в Миннеаполисе, Москве, Гонконге, Майами или Корсторфайне. Их основания – в Бурдьёполисе, Фреймбурге, Этномето-сити, Латурвиле и Сьюдад Деланде. В тех самых утопических городах социальной теории, которым всегда останется место на карте исследовательского воображения.

Благодарности

У этой книги множество соавторов – людей, чьи идеи и интуиции явно или неявно присутствуют на ее страницах. Не имея возможности поблагодарить всех, перечислю лишь немногих.

В феврале 2020 года не стало Теодора Шанина, профессора социологии Манчестерского университета, бойца израильских коммандос и основателя Школы, которая сегодня носит его имя. Половина идей, высказанных ниже, предварительно обсуждались с Теодором в его домашнем кабинете на улице Васильевской. Я не успел дописать книгу в срок. Все, что мне остается сейчас – в благодарность за пятнадцать лет напряженного интеллектуального общения и неизменную дружескую поддержку, – посвятить ее памяти Теодора.

Я искренне признателен своему учителю А. Ф. Филиппову. Мне посчастливилось работать с ним в тот период, когда он завершал свою «Социологию пространства» и намечал контуры новой концептуальной схемы – теории социальных событий. Читатель, знакомый с работами Филиппова, легко обнаружит следы их влияния в моем тексте.

Моя третья благодарность – всем членам «Шанинского клуба», объединенного традицией социологического концептуализма. Павел Степанцов, Константин Гаазе, Мария Ерофеева, Светлана Бардина, Нильс Оливер Кловайт, Алексей Титков, Ирина Дуденкова, Наталья Лебедева, Мария Волкова, Виктория Погудина – далеко не полный список тех, кто сегодня поддерживает и сохраняет «шанинскую модель» теоретической работы. Отдельное спасибо – слушателям и выпускникам факультета социологии Шанинки, помогавшим мне с поиском материала, вдохновлявших своими исследованиями, поражавших ясностью мысли и силой воображения на наших традиционных аналитических чтениях.

Четвертая благодарность – коллегам-ровесникам. Мне повезло принадлежать к разношерстному и амбициозному поколению исследователей. Андрей Корбут, Михаил Соколов, Олег Паченков, Дмитрий Куракин, Илья Утехин, Сергей Ушакин, Дарья Димке, Кирилл Титаев, Вадим Басс, Илья Яблоков, Михаил Богомольный – разговоры с ними повлияли на содержание и структуру текста не меньше, чем практика аналитических чтений. Без редакторских усилий Дарьи Димке эта книга осталась бы нагромождением стилистических и фактических ошибок, а без неумолимого, но неизменно тактичного нажима Олега Паченкова (научного редактора серии), никогда не была бы дописана.

Пятая благодарность – Сергею Капкову, Наталье Фишман, Кириллу Пузанову, Алине Богатковой и другим союзникам по «городскому фронту». В 2010‐х мы много сил вложили в то, чтобы сделать хипстерский урбанизм работающей городской идеологией. Теперь необходимо вложить столько же, чтобы сделать городские идеологии объектом исследовательской рефлексии.

Шестая благодарность – коллегам из Президентской академии: Владимиру Мау, Ирине Ронжиной и Сергею Зуеву. Значительная часть книги написана на материале проектов Центра социологических исследований Института общественных наук РАНХиГС[49].

Наконец, я бесконечно обязан своим старшим сестрам – архитектору и филологу, – открывшим мне причудливую взаимосвязь между языком и городом.

Список литературы

Агамбен Дж. Грядущее сообщество. М.: Три квадрата, 2008.

Агапов М. Перехват протеста: фрейм-анализ публичной акции // Социология власти. 2013. № 4.

Айбар Э., Бейкер У. Конструируя город: план Серда по расширению Барселоны // Социология власти. 2017. Т. 29. № 1.

Александер Дж., Смит Ф. Сильная программа в культурсоциологии // Социологическое обозрение. 2010. Т. 9. № 2.

Александров Д. А., Кондратьев М. А. Городская сегрегация: модели и перспективы исследования в российских городах: Презентация. 2011. Доступ через: http://leontief-centre.ru/UserFiles/Files/AlKon.pdf.

Анкерсмит Ф. Политическая репрезентация. М.: ВШЭ, 2012.

Арендт X. Vita activa, или о деятельной жизни. СПб.: Алетейя, 2000.

Арендт Х. Что такое свобода // Точки. 2007. № 1–2.

Арчер М. Реализм и морфогенез // Теория общества. М.: Канон-Пресс-Ц, 1999.

Ашкеров А. Ю. Между живым прошлым и ускользающей Современностью // Социологическое обозрение. 2003. Т. 3. № 4.

Батыгин Г. С. Лекции по методологии социологических исследований. М.: РУДН, 2008.

Батыгин Г. С. Невидимая граница: грантовая поддержка и реструктурирование научного сообщества в России (заметки эксперта) // Науковедение. 2000. № 4.

Батыгин Г. С. Континуум фреймов: Драматургический реализм Ирвинга Гофмана // Вестник РУДН. 2002. Вып. 1.

Батыгин Г. С. Обоснование научного вывода в прикладной социологии. М.: Наука, 1986.

Бауэр О. Национальный вопрос и социал-демократия. М.: Ленанд, 2015.

Бейкер Г. П., Хакер П. М. С. Скептицизм, правила и язык. М.: Канон+, 2008.

Бейтсон Г. Экология разума: статьи по антропологии, психиатрии, эпистемологии. М.: Смысл, 2000.

Белявская Е. Г. Семантическая структура слова в номинативном и когнитивном аспектах. Дис. … д-ра филол. наук. М.: МГЛУ, 1991.

Бенвенист Э. Словарь индоевропейских социальных терминов. М.: Прогресс-Универс, 1995.

Беньямин В. Улица с односторонним движением. М.: Ад Маргинем Пресс, 2012.

Бристоль К. Миф о Прютт-Айго // Социология власти. 2014. № 2.

Бродель Ф. Структуры повседневности: Материальная цивилизация, экономика и капитализм. Т. 1. М.: Прогресс, 1986.

Бурдьё П. За рационалистический историзм // Социо-Логос постмодернизма: Альманах Рос.-франц. центра социологических исследований Института социологии РАН. М.: Ин-т экспериментальной социологии, 1996.

Бурдьё П. Опыт рефлексивной социологии // Теоретическая социология: Антология. М.: Университет, 2002.

Бурдьё П. Практический смысл. СПб.: Алетейя, 2001.

Бурдьё П. Социология политики / Пер. с фр. Н. А. Шматко. М.: Socio-Logos, 1993.

Бурдьё П. Экономическая антропология: курс лекций в Коллеж де Франс (1992–1993). М.: Дело, 2019.

Бэкон Ф. Новая Атлантида // Бэкон Ф. Сочинения: В 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1978.

В Барнауле игрушки устроили новый «наномитинг». 2012. https://www.amic.ru/news/173228/.

Вахштайн В. С. Анализ фреймов голосования. Эссе об организации электорального опыта // Социологическое обозрение. 2011b. Т. 10. № 1–2.

Вахштайн В. С. Места большого города: К изучению социальной логики «Охотного ряда» // Прогнозис. 2008. № 4.

Вахштайн В. С. На краю привычного мира: События и их фреймы // Социологическое обозрение. 2011. Т. 10. № 3.

Вахштайн В. С. Сообщество судьбы: К военной истории идей // Социология власти. 2019. № 4.

Вахштайн В. С. Дело о повседневности: Социология в судебных прецедентах. СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2015.

Вахштайн В. С. Джон Ло: социология между семиотикой и топологией // Социологическое обозрение. 2006. Т. 5. № 1.

Вахштайн В. С. К микросоциологии игрушек: сценарий, афорданс, транспозиция // Логос. 2013. № 2 (92).

Вахштайн В. С. Метафорика университета. 2013. http://postnauka.ru/longreads/ 13096.

Вахштайн В. С. Пересборка города: между языком и пространством // Социология власти. 2014. № 2.

Вахштайн В. С. Пересборка повседневности: беспилотники, лифты и проект ПкМ‐1 // Логос. 2017. № 2.

Вахштайн В. С. Революция и реакция: об истоках объектно-ориентированной социологии // Логос. 2017. Т. 27. № 1.

Вахштайн В. С. Резидентность как фактор социальной стратификации // Экономическая социология. 2003. Т. 4. № 3.

Вахштайн В. С. Социология повседневности и теория фреймов. СПб.: Изд-во Европейского ун-та, 2011a.

Вахштайн В. С., Железов Б. В., Мешкова Т. А. Основные тенденции государственной политики в сфере высшего образования в странах ОЭСР // Вопросы образования. 2005. № 2.

Вахштайн В. С., Степанцов П. М., Чурсина Ю. А., Бардина С. М. Публичный отчет по результатам социологического исследования поведенческих и институциональных предпосылок технологического развития регионов РФ. М.: РВК, 2016.

Вебер М. Город // Вебер М. Избранное. Образ общества. М.: Юрист, 1994.

Вебер М. Избранные произведения, М.: Прогресс, 1990.

Вебер М. О некоторых категориях понимающей социологии // Вебер М. Избранные произведения. М.: Прогресс, 1990.

Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма // Вебер М. Избранные произведения. М.: Прогресс, 1990.

Вентури Р. Уроки Лас-Вегаса: Забытый символизм архитектурной формы. М.: Strelka Press, 2015.

Верлен Б. Общество, действие и пространство: Альтернативная социальная география // Социологическое обозрение. 2001. Т. 1. № 2.

Визуальная антропология: городские карты памяти / Под ред. П. Романова, Е. Ярской-Смирновой. М.: Вариант, 2009.

Вильковский М. Б. Социология архитектуры. М.: Русский авангард, 2010.

Вирт Л. Урбанизм как образ жизни. М.: Strelka Press, 2016.

Витгенштейн Л. Философские исследования // Витгенштейн Л. Философские работы. Ч. 1. М.: Гнозис, 1994.

Войнилов Ю. Л. Сражение, которого не было // Социология власти. 2013. №3.

Волков В. Речь на презентации Института проблем правоприменения в Европейском университете. СПб., 2009.

Волков В. В. Государство, или Цена порядка. СПб.: Изд-во Европейского ун-та, 2018.

Волков В. В. О концепции практик в социальных науках // Социологические исследования. 1997. № 6.

Волков В. В., Хархордин О. В. Теория практик. СПб.: Изд-во Европейского ун-та, 2008.

Гаазе К. Б. Проблема социального порядка как проблема масштаба: авторизация и делегирование в «Левиафане» Томаса Гоббса: Неопубликованная рукопись магистерской диссертации. М.: МВШСЭН, 2016.

Гайденко П. П. История новоевропейской философии в ее связи с наукой. М.: Университетская книга, 2000.

Гарфинкель Г. Исследование привычных оснований повседневных действий // Социологическое обозрение. 2002. Т. 2. № 1.

Гарфинкель Г. Исследования по этнометодологии. СПб.: Питер, 2007.

Гарфинкель Г. Концепция и экспериментальные исследования «доверия» как условия стабильных согласованных действий // Социологическое обозрение. 2009. Т. 8. № 1.

Гарфинкель Г. Что такое этнометодология? // Социологическое обозрение. 2003. Т. 3. № 4.

Гегель Г. В. Ф. Философия духа // Гегель Г. В. Ф. Энциклопедия философских наук. М.: Мысль, 1977.

Генкова М. Тело и практическая логика: хабитус и хабитат (мысленный эксперимент по методике Пьера Бурдьё) // Критика и семиотика. 2000. № 1–2.

Гепхарт В. Места правосудия: судебная архитектура между сакральными и профанными строениями // Социологическое обозрение. 2007. Т. 6. № 3.

Гидденс Э. Предисловие к книге Бенно Верлена // Социологическое обозрение. 2001. Т. 1. № 2.

Гидденс Э. Устроение общества: Очерк теории структурации. М.: Академический проект, 2003.

Глазков К. П. Телесное присутствие в геолокационных играх // Социология власти. 2017. Т. 29. № 3.

Гоббс Т. Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского // Гоббс Т. Сочинения: В 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1991.

Гофман И. Анализ фреймов: эссе об организации повседневного опыта. М.: Ин-т социологии РАН, 2003.

Гофман И. Лекция // Социологическое обозрение. 2007. Т. 6. № 2.

Гофман И. Поведение в публичных местах: Заметки о социальной организации собраний // Социология власти. 2014. № 2.

Гофман И. Порядок взаимодействия // Социология власти. 2014. № 1.

Гофман И. Представление себя другим в повседневной жизни. М.: Канон-Пресс-Ц, Кучково поле, 2000.

Грановеттер М. Сила слабых связей // Экономическая социология. 2009. Т. 10. № 4.

Грац Р. Город в Америке: жители и власти / Пер. с англ. В. Глазычева. М.: Ладья, 1995.

Гринфилд А. Радикальные технологии: устройство повседневной жизни. М.: Дело, 2018.

Гудков Л. Д. Абортивная модернизация. М.: РОССПЭН, 2011.

Гюго В. Собор Парижской Богоматери. М.: Книжный клуб, 2013.

Дарендорф Р. Тропы из утопии. М.: Праксис, 2002.

Декарт Р. Сочинения: В 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1989.

Деланда М. Война в эпоху разумных машин. М.: Кабинетный ученый, 2015.

Деланда М. Новая философия общества: Теория ассамбляжей и социальная сложность. Пермь: Hyle press, 2018.

Делез Ж. Лекции о Лейбнице. 1980. 1986/87. М.: Ад Маргинем Пресс, 2015.

Делез Ж. Эмпиризм и субъективность: опыт о человеческой природе по Юму. Критическая философия Канта: учение о способностях. Бергсонизм. Спиноза. М.: ПЕР СЭ, 2001.

Делез Ж., Гваттари Ф. Тысяча плато: Капитализм и шизофрения. Екатеринбург: Фактория, 2010.

Дерлугьян Г. Адепт Бурдьё на Кавказе: эскизы к биографии в миросистемной перспективе. М.: Территория будущего, 2010.

Джекобс Дж. Смерть и жизнь больших американских городов М.: Новое издательство, 2011.

Дженкс Ч. Язык архитектуры постмодернизма. М.: Стройиздат, 1985.

Димке Д., Корюхина И. Завод по производству времени // Отечественные записки. 2012. № 5.

Димке Д. В. Жизнь по законам искусства: Утопическое зрение и героические сообщества (на примере Коммуны юных фрунзенцев) // Социология власти. 2012. № 4–5.

Дуглас М. Чистота и опасность: анализ представлений об осквернении и табу. М.: Канон-Пресс-Ц, 2000.

Дуденкова И. В. Начинание, рождение, действие: Августин и политическая мысль Ханны Арендт // Социологическое обозрение. 2015. Т. 4. № 1.

Дюркгейм Э. Самоубийство: Социологический этюд. М.: Мысль, 1994.

Дюркгейм Э. Социология и теория познания // Хрестоматия по истории психологии: Период открытого кризиса: начало 10 – середина 30‐х годов ХХ века. М.: Изд-во Московского ун-та, 1980.

Дюркгейм Э. Элементарные формы религиозной жизни: тотемическая система в Австралии. М.: Элементарные формы, 2018.

Ерофеева М. А. Акторно-сетевая теория и проблема социального действия // Социология власти. 2015. № 1.

Ерофеева М. А. Акторно-сетевая теория: объектно-ориентированная социология без объектов? // Логос. 2017. Т. 27. № 3.

Ерофеева М. А., Лебедева Н. Д. К вопросу о социологической рефлексии: утопии и симметрия // Социология власти. 2014. № 4.

Зенкин С. Н. Архитектурные руины // Зенкин С. Н. Французский романтизм и идея культуры. М.: РГГУ, 2001.

Зиммель Г. Как возможно общество? // Социологический журнал. 1994. Т. 0. № 2.

Зиммель Г. Мост и дверь // Социология власти. 2013. № 3.

Зиммель Г. Проблема исторического времени // Зиммель Г. Избранное. Т. 1. М.: Юрист, 1996а.

Зиммель Г. Рама картины // Социология вещей. М.: Территория будущего, 2006a.

Зиммель Г. Руина // Зиммель Г. Избранное. Т. 2. М.: Юрист, 1996b.

Зиммель Г. Ручка // Социология вещей. М.: Территория будущего, 2006b.

Зиммель Г. Смерть и бессмертие // Зиммель Г. Избранное. Т. 2. М.: Юрист, 1996b.

Зиммель Г. Человек как враг // Социологический журнал 1994. № 2.

Зиммель Г. Экскурс о чужаке // Социологическая теория: история, современность, перспективы. СПб.: Владимир Даль, 2008.

Зислин И. Опыт разработки филологических аналогий для психиатрии // Независимый психиатрический журнал. 2016. № 2.

Иткина Н. Л. Роман Ф. С. Фицджеральда «Великий Гэтсби»: композиция, герой, образный строй // Иткина Н. Л. Эстетические проблемы американской литературы XIX–XX веков: Пособие по аналитическому чтению. М.: РГГУ, 2002.

Каллон М. Некоторые элементы социологии перевода: одомашнивание морских гребешков и рыбаков залива Сен-Бриё // Социология власти. 2015. Т. 27. № 1.

Камю А. Бунтующий человек. М.: Политиздат, 1990.

Керет Э. Азъесмь / Пер. с англ. Л. Горалик. М.: Эксмо, 2004.

Кирьяненко К. О феномене, структуре и духе места у К. Норберг-Шульца // Архитектурный вестник. 2008. № 3.

Кловайт Н. Конститутивные эффекты технологических фреймов в повседневном взаимодействии // Социология власти. 2015. № 1.

Кнорр-Цетина К. Социальность и объекты. Социальные отношения в постсоциальных обществах знания // Социология вещей. М.: Территория будущего, 2006.

Кнорр-Цетина К., Брюггер У. Рынок как объект привязанности: исследование постсоциальных отношений на финансовых рынках // Социология вещей. М.: Территория будущего, 2006.

Колхас Р. Нью-Йорк вне себя / Пер. с англ. А. Смирновой. М.: Стрелка-пресс, 2013.

Копытофф И. Культурная биография вещей: товаризация как процесс // Социология вещей. М.: Территория будущего, 2006.

Корбут А. М. Гоббсова проблема и два ее решения: нормативный порядок и ситуативное действие // Социология власти. 2013. № 1–2.

Корбут А. М. Обыденное производство социальных вещей: случай выхода из автобуса // Пути России: проблемы социального познания. М.: МВШСЭН, 2006.

Корбут А. М. Res publica, понятая буквально: к социологии Этого // Социология власти. 2015. № 1.

Корбут А. М. Гоббсова проблема и два ее решения: нормативный порядок и ситуативное действие // Социология власти. 2013. № 1–2.

Коул М. Культурно-историческая психология: наука будущего. М.: Ин-т психологии РАН, 1997.

Крейго К. Д. Как читать архитектуру: Интенсивный курс по архитектурным стилям. М.: Рипол, 2018.

Крипке С. Витгенштейн о правилах и индивидуальном языке // Логос. 1999. № 1.

Куренной В. Философия боевика // Логос. 1999. № 5.

Кучерявая М. и др. Исследование трансформации московских кладбищ. Рукопись. 2016.

Лакофф Д., Джонсон М. Метафоры, которыми мы живем. М.: Едиториал УРСС, 2004.

Ландман М. Георг Зиммель: контуры его мышления // Зиммель Г. Избранное. Т. 2: Философия культуры. М.: Юрист, 1996.

Латур Б. Берлинский ключ, или как делать слова с помощью вещей // Логос. 2017. Т. 27. № 2.

Латур Б. Где недостающая масса? Социология одной двери // Социология вещей. М.: Территория будущего, 2006b.

Латур Б. Когда вещи дают отпор: возможный вклад «исследований науки» в общественные науки // Социология вещей. М.: Территория будущего, 2006а.

Латур Б. Несводимое // Пастер: Война и мир микробов. СПб.: Изд-во Европейского ун-та, 2015.

Латур Б. Об интеробъективности // Социологическое обозрение. 2007. Т. 6. № 2.

Латур Б. Пересборка социального: Введение в акторно-сетевую теорию. М.: ГУ-ВШЭ, 2014.

Латур Б. Политика объяснения // Социология власти. 2012. № 8.

Латур Б. Сферы и сети: два способа реинтерпретировать глобализацию // Проект International. 2012. № 31.

Латур Б., Энньон А. Как ошибки во множестве категорий приводят к известности // Гефтер. 2013. http://gefter.ru/archive/10660.

Лев М., Беркинг Х. Собственная логика городов. Новые подходы в урбанистике. М.: Новое литературное обозрение, 2008.

Лефевр А. Другие Парижи // Логос. 2008. № 3.

Лефевр А. Идеи для концепции нового урбанизма // Социологическое обозрение. 2002. T. 2. № 3.

Лефевр А. Производство пространства. М.: Strelka Press, 2015.

Лефевр А. Пространство. Социальный продукт и потребительная стоимость // Социология власти. 2014. № 2.

Линч К. Образ города. М.: Стройиздат, 1982.

Линч М. Развивая Витгенштейна: решающий шаг от эпистемологии к социологии науки // Социология власти. 2013. № 1–2.

Ло Дж. Объекты и пространства // Социологическое обозрение. 2006. Т. 5. № 1.

Ло Дж. Оптика опроса // Социология власти. 2012. № 4–5.

Ло Дж. После метода: беспорядок и социальная наука. М.: Изд-во ин-та Гайдара, 2015.

Луман Н. «Что происходит?» и «Что за этим кроется?». Две социологии и теория общества // Теоретическая социология: Антология. Т. 2. М.: Книжный дом «Университет», 2002.

Луман Н. Введение в системную теорию. М.: Логос, 2007.

Луман Н. Общество как социальная система. М.: Логос, 2004.

Луман Н. Общество общества. М.: Логос, 2010.

Луман Н. Реальность массмедиа / Пер. с нем. А. Ю. Антоновского. М.: Праксис, 2005.

Луман Н. Самоописания. М.: Гнозис, 2009.

Лэндри Ч. Креативный город. М.: Классика-XXI, 2011.

Маккуайр С. Медийный город. Медиа, архитектура и городское пространство. М.: Strelka-Press, 2014.

Мангейм К. Идеология и утопия // Мангейм К. Диагноз нашего времени. М.: Юрист, 1994.

Маркес Г. Г. Сто лет одиночества. М.: АСТ, 2002.

Марков А. Мусор на улицах ведет к росту преступности. 2008. https://elementy.ru/novosti_nauki/430941/Musor_na_ulitsakh_vedet_k_rostu_prestupnosti.

Маркс К., Энгельс Ф. Немецкая идеология // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. М.: Госполитиздат, 1955.

Мерлье Д. Статистическое конструирование // Ленуар Р., Мерлье Д., Пэнто Л., Шампань П. Начала практической социологии. СПб.: Алетейя, 2001.

Милграм С. Эксперимент в социальной психологии. СПб.: Питер, 2000.

Милграм С. Подчинение авторитету. Научный взгляд на власть и мораль. М.: Альпина нон-фикшн, 2016.

Минский М. Фреймы для представления знаний. М.: Энергия, 1979.

Мол А. Множественное тело // Социология власти. 2015. № 1.

Мол А. Множественное тело. Онтология в медицинской практике. Пермь: Гиле Пресс, 2017.

Мосс М. Общества. Обмен. Личность: Труды по социальной антропологии. М.: Книжный дом «Университет», 2014.

Мосс М., Дюркгейм Э. Общества. Обмен. Личность. Труды по социальной антропологии. М.: КДУ, 2011.

Мьевиль Ч. Вокзал потерянных снов. М.: Эксмо, 2006.

Нанси Ж.-Л. Непроизводимое сообщество. М.: Водолей, 2009.

Напреенко И. В. Делегирование агентности в концепции Бруно Латура: как собрать гибридный коллектив киборгов и антропоморфов? // Социология власти. 2015. № 1.

Напреенко И. В. Семиотический поворот в STS: теория референта Бруно Латура // Социология власти. 2013. № 1–2.

Неклюдов С. Ю. Вещественные объекты и их свойства в фольклорной картине мира // Признаковое пространство культуры. М.: Индрик, 2002.

Неклюдов С. Ю. Морфологические и функциональные трансформации в народной культуре: По материалам монгольских экспедиций 2006–2010 г. Презентация. 2016.

Нидлмен Я. Систематическое объяснение и наука психоанализа // Бинсвангер Л. Бытие-в-мире. М.: Рефл-Бук, 1999.

Николаев В. Г. Луис Вирт и его вклад в социологию // Вирт Л. Избранные работы по социологии. М.: ИНИОН, 2005.

Николаев В. Г. Уорнер, его жизненный путь и книга «Живые и мертвые» // Уорнер У. Живые и мертвые. М.: Университетская книга, 2000.

Никольский Н. М. Исторический очерк // По Москве: Репринтное воспроизведение изд. М. и С. Сабашниковых 1917 года. М.: Изобразительное искусство, 1991.

Огановский Л. Борьба за землю (индуктивно-статистическое исследование). Т. I. СПб.: Кн-изд. «Труд и борьба», тип. Д. П. Вейбрута, 1908.

Ольденбург Р. Третье место: кафе, кофейни, книжные магазины, бары, салоны красоты и другие места «тусовок» как фундамент сообщества. М.: Новое литературное обозрение, 2014.

Ортега-и-Гассет Х. Две главные метафоры. М., 1991.

Осмоловский А. Между Веласкесом и ЛСД я выберу Веласкеса. 2013. http://osmopolis.ru/interview/pages/id_379.

Остин Дж. Л. Слово как действие // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XVII. М., 1986.

Памятники архитектуры Москвы: Белый город. М.: Искусство, 1989.

Панофский Э. Готическая архитектура и схоластика // Богословие в культуре Средневековья. Киев: Путь к истине, 1992.

Паперный В. З. Культура Два. М.: Новое литературное обозрение, 1996.

Парк Р. Город как социальная лаборатория // Социологическая теория: история, современность, перспективы. СПб.: Владимир Даль, 2008с.

Парк Р. Городское сообщество как пространственная конфигурация и моральный порядок // Социологическое обозрение. 2006. Т. 5. № 1.

Парк Р. Организация сообщества и романтический характер // Социологическая теория: история, современность, перспективы. СПб.: Владимир Даль, 2008а.

Парк Р. Сознание бродяги: рассуждения по поводу соотношения сознания и перемещения // Социологическая теория: история, современность, перспективы. СПб.: Владимир Даль, 2008b.

Парсонс Т. О теории и метатеории // Теоретическая социология: Антология. Т. 2. М.: Университет, 2002.

Паченков О., Воронкова Л. Блошиный рынок как «городская сцена» // Микроурбанизм: Город в деталях. М.: Новое литературное обозрение, 2014.

Петровская Е. В. Безымянные сообщества. М.: Фаланстер, 2012.

Пирсиг Р. Дзен и искусство ухода за мотоциклом. СПб.: Симпозиум, 2003.

Плеснер Х. Ступени органического и человек // Проблема человека в западной философии. М.: Прогресс, 1988.

Прак Н. Л. Язык архитектуры: Очерки архитектурной теории. М.: Дело, 2017.

Преснякова Л. А. Повседневная мобильность в цифровом городе: стратегии vs. тактики // Социология власти. 2015. Т. 27. № 4.

Пузанов К. Территориальные границы городских сообществ // Социология власти. 2013. № 3.

Пузанов К. А., Степанцов П. М. Механика Москвы: Исследование городской среды. М.: МИСКП, 2014.

Пэнто Л. Личный опыт и научное требование объективности // Ленуар Р., Мерлье Д., Пэнто Л., Шампань П. Начала практической социологии. СПб.: Алетейя, 2001.

Райл Г. Понятие сознания. М.: Идея-Пресс, 2000.

Ратти К., Клодел М. Город завтрашнего дня. М.: Институт Гайдара, 2017.

Росс Л., Нисбет Р. Человек и ситуация: уроки социальной психологии. М.: Аспект-пресс, 1999.

Роулз Э. Дюркгеймовская трактовка практики: альтернатива конкретных практик и представлений как оснований разума // Социологическое обозрение. 2005. Т. 4. № 1.

Рыбчинский В. Городской конструктор. Идеи и города М.: Strelka Press, 2017.

Сеннет Р. Падение публичного человека. М.: Логос, 2002.

Серто М. де. Изобретение повседневности. СПб.: Изд-во Европейского ун-та в Санкт-Петербурге, 2013.

Серто М. де. По городу пешком // Социологическое обозрение. 2008. Т. 7. № 2.

Скотт Дж. Благими намерениями государства. Почему и как проваливались проекты улучшения условий человеческой жизни. М.: Университетская книга, 2005.

Смолькин А. А. Маленький переполох в большом трамвае. Микросоциологический анализ ситуации «уступить / не уступить пожилому человеку место в общественном транспорте» // Социология власти. 2014. № 2.

Сноу Д., Берк Рочфорд Э., Водэн С., Бенфорд Р. Процессы согласования фрейма, микромобилизация и участие в общественном движении // Социология власти. 2013. № 4.

Солсо Р. Когнитивная психология. М.: Тривола, 1996.

Сорокин П. Голод как фактор: Влияние голода на поведение людей, социальную организацию и общественную жизнь. М.: Academia, 2003.

Соссюр Ф. де. Курс общей лингвистики. М.: КомКнига, 2006.

Степанцов П. М. Социальное действие между интерпретацией и пониманием // Социология власти. 2013. № 1–2.

Степанцов П. М. Теоретические стратегии исследования социального действия: каузальное объяснение vs. понимание смысла // Социология власти. 2015. № 4.

Степанцов П. М. Семантика и прагматика архитектурного объекта: что может дать витгенштейнианский подход для изучения архитектуры // Социология власти. 2017. Т. 29. № 1.

Стерлинг Б. Зеркальные очки: Антология киберпанка. М.: Фантастика, 2014.

Стил К. Голодный город. Как еда определяет нашу жизнь. М.: Strelka-Press, 2014.

Стратегия социально экономического развития Москвы на период до 2025 г. М.: МВШСЭН, 2012. http://www.msses.ru/fgu/strategija_razvitija_moskvy_ do_2025_proekt_versija_09.08.2012.pdf.

Тард Г. Монадология и социология. Пермь: Hyle press, 2016.

Тённис Ф. Общность и общество: Основные понятия чистой социологии СПб.: Владимир Даль, 2002.

Титков А. С. Социология архитектуры: кирпичи для сборки // Социология власти. 2017. Т. 29 № 1.

Том Р. Структурная устойчивость и морфогенез. М.: Логос, 2002.

Трубина Е. Г. Город в теории: опыт осмысления пространства. М.: Новое литературное обозрение, 2011.

Труханов А. Second Life: казино и азартные игры под запретом. 2007. http://www.cnews.ru/news/line/second_life_kazino_i_azartnye_igry.

Трущенко О. Е. Престиж Центра: Городская социальная сегрегация в Москве. М.: Socio-Logos, 1995.

Уайтхед А. Процесс и реальность // Уайтхед А. Избранные работы по философии. М.: Прогресс, 1990.

Уинч П. Идея социальной науки и ее отношение к философии. М.: Русское феноменологическое общество, 1996.

Уорнер У. Живые и мертвые. М.: Университетская книга, 2000.

Урри Дж. Мобильности. М.: Праксис, 2012.

Урри Дж. Социология за пределами обществ. Виды мобильности для XXI столетия. М: ГУ-ВШЭ, 2012b.

Утехин И. В. Место действия: Публичность и ритуал в пространстве постсоветского города. М.: Strelka Press, 2012.

Утехин И. В. Очерки коммунального быта. М.: ОГИ, 2004.

Филиппов А. Ф. К теории социальных событий // Логос. 2004. № 5 (44).

Филиппов А. Ф. Гетеротопология родных просторов // Отечественные записки. 2002. № 6.

Филиппов А. Ф. К теории социальных событий // Логос. 2005. №5.

Филиппов А. Ф. Пустое и наполненное: трансформация публичного места // Социологическое обозрение. 2009. Том 8. № 3.

Филиппов А. Ф. Социология пространства. СПб.: Владимир Даль, 2008.

Филиппов А. Ф. Теоретические основания социологии пространства. М.: Канон-Пресс-Ц, 2003.

Филиппов А. Ф. Теория систем: аутопойесис продолжается // Социологическое обозрение. 2003. Т. 3. № 1.

Филлмор Ч. Фреймы и семантика понимания // Новое в зарубежной лингвистике. 1988. Вып. 23: Когнитивные аспекты языка.

Фицджеральд Ф. С. Великий Гэтсби; Рассказы. М.: Олма-Пресс, 2005.

Фонвизин Д. И. Письма из второго заграничного путешествия (1777–1778) // Фонвизин Д. И. Письма. М.: Директ-Медиа, 2012.

Фрайер Х. Революция справа. М.: Праксис, 2008.

Фрейд З. Художник и фантазирование. М.: Республика, 1995.

Фуко М. Другие пространства // Интеллектуалы и власть: Избранные политические статьи, выступления и интервью. М.: Праксис, 2006.

Фуко М. Слова и вещи: археология гуманитарных наук. СПб: A-cad, 1994.

Хайдеггер М. Вещь // Хайдеггер М. Время и бытие. М.: Республика, 1993.

Харман Г. Имматериализм. Объекты и социальная теория. М.: Ин-т Гайдара, 2018.

Харман Г. Сети и ассамбляжи: возрождение вещей у Латура и Деланда // Логос. 2017. № 3.

Харре Р. Материальные объекты в социальных мирах // Социология вещей. М.: Территория будущего, 2006.

Хемингуэй Э. Острова в океане. М.: АСТ, 2010.

Холлис Л. Города вам на пользу: Гений мегаполиса. М.: Strelka Press, 2015.

Царицыно: аттракцион с историей: Коллективная монография / Отв. ред. Н. В. Самутина, Б. Е. Степанов. М.: Новое литературное обозрение, 2014.

Цицерон М. О законах. М.: Наука, 1966.

Цурикова Л. В. Проблемы когнитивного анализа дискурса в современной лингвистике // Вестник ВГУ. 2001. № 2.

Чурсина Ю. А. «Уехать от» vs «Уехать для». Качество городской среды как фактор миграционных установок населения // Социология власти. 2014. № 2.

Шампань П. Разрыв с предвзятыми или искусственно созданными конструкциями // Ленуар Р., Мерлье Д., Пэнто Л., Шампань П. Начала практической социологии. СПб.: Алетейя, 2001.

Шефф Т. Дж. Академические банды // Русский журнал. 1999. <http://old. russ.ru/edu/99–04–02/scheff.htm>.

Шкловский В. Б. Искусство как прием // Шкловский В. Б. О теории прозы. М.: Сов. писатель, 1983.

Шматко Н. А. На пути к практической теории практики // Бурдьё П. Практический смысл. М.; СПб.: Алетейя, 2001.

Шмитт К. Понятие политического // Вопросы социологии. 1992. № 1.

Шулепова И. А. Культурная среда исторического города: методология изучения и трансляция // Культурологический журнал. 2011. № 2.

Шюц А. Избранное. Мир, светящийся смыслом. М.: РОССПЭН, 2004.

Шюц А. О множественности реальностей // Социологической обозрение. 2003. Том 3. № 2.

Шюц А. Размышление о проблеме релевантности // Шюц А. Избранное: Мир, светящийся смыслом. М.: РОССПЭН, 2004.

Эко У. Отсутствующая структура. Введение в семиологию. СПб.: Симпозиум, 2006.

Элиас Н. О процессе цивилизации. Социогенетические и психогенетические исследования. М.: Директ-Медиа, 2007.

Юм Д. Трактат о человеческой природе, или Попытка применить основанный на опыте метод рассуждения к моральным предметам // Юм Д. Сочинения: В 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1996.

Ялом И. Экзистенциальная психотерапия М.: Класс, 2005.

Ямпольский М. Б. Сообщество одиночек: Арендт, Беньямин, Шолем, Кафка // Новое литературное обозрение. 2004. № 67.

Яноу Д., Хульст ван М. Фреймы политического: от фрейм-анализа к анализу фреймирования // Социологическое обозрение. 2011. Т. 10. № 1–2.

Akrich M. The de-scription of technical objects // Shaping technology / Building society: studies in sociotechnical change. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1992.

Akrich M., Latour B. A summary of a convenient vocabulary for the semiotics of human and nonhuman assemblies // Shaping technology / Building society: studies in sociotechnical change. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1992.

Alexander H. G. The Leibniz-Clarke Correspondence. Manchester: Manchester University Press, 1956.

Amin A., Thrift N. Seeing like a city. Cambridge: Polity, 2017.

Andrews P. An introduction to mathematical logic and type theory: to truth through poof. New York: Academic Press, 1986.

Appadurai A. Introduction. Commodity and the politics of value // The Social life of things. Commodities in cultural perspective. Cambridge: Cambridge University Press, 1986.

Arendt H. Between past and future: eight exercises in political thought. London: Penguin Books, 2006.

Arendt H. Love and Saint Augustine, Chicago: University of Chicago Press, 1996.

Baehr P. Caesarism, charisma and fate. Historical sources and modern resonances in the work of Max Weber. New Jersey: Rutgers, 2008.

Baehr P. Community of fate // The Blackwell Encyclopedia of Sociology. 2007. http://www.blackwellreference.com/public/tocnode?id=g9781405124331_yr2016_chunk_g97814051243319_ss1-422.

Baehr P. Social extremity, communities of fate, and the sociology of SARS // European Journal of Sociology. 2005. Vol. 46. № 2.

Bandura A. «Presidential Address», delivered at the meeting of the American Psychological Association. New Orleans. August 1974.

Bartels D. Zur wissenschaftstheoretischen Grundlegung einer Geographie des Menschen. Wisbaden: Franz Steiner, 1968.

Barthes R. Semiology and the Urban // The City and the Sign: An introduction to urban semiotics. New York, 1986.

Bateson G. The message «This Is Play» // Group process / Ed. by B. Schaffner. New York, 1955.

Baumgartner M. The moral order of a suburb. New York: Oxford University Press, 1988.

Benmelech E., Berrebi C. Human capital and the productivity of suicide bombers // Journal of Economic Perspectives. 2007. Vol. 21. № 3.

Bhaskar R. A Realist Theory of Science. Sussex: Harvester Press, 1978.

Bhaskar R. Reclaiming Reality. London: Verso, 1989.

Blumer H. Symbolic interactionism: perspective and method. Englewood Cliffs, NJ: Prentice Hall, 1969.

Bossaerts P., Murawski C. From behavioural economics to neuroeconomics to decision neuroscience: The ascent of biology in research on human decision making // Current Opinion in Behavioral Sciences. 2015. № 5.

Bourdieu P. A lecture on the lecture // In other words: Essays towards a reflexive sociology. Stanford: Stanford University Press, 1990.

Bourdieu P. Homo Academicus. Stanford: Stanford University Press, 1988.

Bourdieu P. Outline of а theory of practice. Cambridge: Cambridge University Press, 1977.

Bourdieu P. The categories of professorial judgment // Bourdieu P. Homo Academicus. Cambridge, 1988.

Bremer F. John Winthrop: America’s Forgotten Founder. New York: Oxford University Press, 2003.

Brennan-Horley C. Mental mapping the «creative city» // Journal of Maps. 2010. № 6 (1).

Brenner N., Schmid C. Towards a new epistemology of the urban? // City. 2015. Vol. 19. № 2–3.

Buchli V. Anthropology of Architecture. London: Berg Publishers, 2013.

Bustamonte v. Schneckloth, 448 F.2d 699 (9th Cir. 1971), rev’d. by Schneckloth v. Bustamonte, 412 U. S. 218 (1973).

Callon M. An essay on framing and overflowing: economic externalities revisited by sociology // The Laws of the markets. Oxford: Blackwell Publishers, 1998b.

Callon M. Introduction: The embeddedness of economic markets in economics // The Laws of the markets. Oxford: Blackwell Publishers, 1998a.

Carelman J. Catalogues des objets introuvables. P.: Livre de Poche, 1995.

Collins R. Interaction ritual chains. N. Y.: Rowman & Littleyeld, 2006.

Crabtree A. Remarks on the social organisation of space and place // Journal of Mundane Behaviour. 2000. № 1 (1).

Cress T. Social situations and the impact of things. The example of catholic liturgy // Nature and Culture. 2015. № 10 (3).

Culombe v. Connecticut, 367 U. S. 568 (1961).

Curtis W. Le Corbusier: ideas and forms. New York: Phaidon, 1994.

Davis J. A. Clustering and Structural Balance in Graphs // Human Relations. 1967. № 20.

Davis M. City of quartz. Excavating the future in Los Angeles. New York, 1990.

Delanty G. Community. Key ideas. London, Routledge: 2003.

Dewey J. Human nature and experience. New York: Holt, 1966.

Douglas M., Isherwood B. The World of goods. London: Routledge, 1996.

Dovey K. Becoming places: Urbanism / Architecture / Identity / Power. London: Routledge, 2010.

Duany A., Plater-Zyberk E., Speck J. Suburban nation: the rise of sprawl and the decline of the American Dream. New York: North Point Press, 2000.

Erofeeva M. On multiple agencies: when do things matter? // Information, Communication and Society. 2019. № 22.

Gang G. et al. Polis station film by spirit of space. 2015. <https://studiogang.com/now/watch-now-polis-station-film-by-spirit-of-space>.

Gans H. The Levittowners. Ways of life and politics in a new suburban community. London: Penguin Press, 1967.

Gans H. The Urban Villagers. New York: Free Press, 1962.

Geertz C. The interpretation of cultures. New York: Basic Books, 1973.

Gehl J. Cities for people. Copenhagen: Island Press, 2010.

Gehl J., Svarre B. How to study public life? Copenhagen: Island Press, 2013.

Georg Simmel Gesamtausgabe. Frankfurt a.M.: Suhrkamp, 1992.

Glazer B., Strauss A. Awareness contexts and social interaction // Symbolic Interaction: A Reader in Social Psychology. Boston: Ally and Bacon, 1972.

Goffman E. Asylums: Essays on the Social Situation of Mental Patients and Other Inmates. New York: Doubleday, 1961.

Goffman E. Behavior in public places. New York: Glencoe, 1963.

Goffman E. On facework // Goffman E. Interaction Ritual. New York, 1967.

Grazian D. Urban nightlife, social capital, and the public life of cities // Sociological Forum. 2009. Vol. 24. № 4.

Gregor N. A Schicksalsgemeinschaft? Allied bombing, civilian morale, and social dissolution in Nuremberg, 1942–1945 // Historical Journal. 2000. № 43.

Greimas A. J., Courtés J. Semiotics and language: an analytical dictionary. Bloomington, IN: Indiana University Press, 1982.

Guy S., Coutard O. STS and the City. Politics and Practices of Hope // Science, Technology and Human Values. 2007. № 32 (6).

Hackworth J. The Neoliberal city: governance, ideology and development in American Urbanism. New York: Cornell University Press, 2000.

Hägerstrand T. Space, time and human conditions // Dynamic allocation of urban space Farnborough: Saxon House, 1975.

Hall E. T. The Dance of Life. The Other Dimension of Time. New York: Doubleday, 1983.

Harary F., Norman R., Cartwright D. Structural Models. New York: Wiley, 1965.

Harleian miscellany; or, a collection of scare, curious, and entertaining pamphlets. London: Printed for Robert Dutton, 1810.

Harrison M. An economist looks at suicide terrorism // World Economics. 2006. № 3.

Harrison M. Response to Mateucci // World Economics. 2007. № 1.

Hetherington K. The Badlands of modernity: Heterotopia and social ordering. London, Psychology Press, 1997.

Hettner A. Die Geographie. Ihre Geschichte, ihr Wessen, ihre Methoden. Breslau: Ferdinand Hirt, 1927.

Hohenberg P. M., Lees L. H. The Making of urban Europe, 1000–1950. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1985.

Holston J. The modernist city: an anthropological critique of Brasilia. Chicago: University of Chicago Press, 1989.

Høstaker R. Latour – Semiotics and Science Studies // Science Studies. 2005. № 2.

How to get the baby phone toy to curse. 2010. https://www.youtube.com/watch?v= ebv51QNm2Bk.

Husserl E. Experience and judgment, London: Routledge, 1972.

Jacobsen M., Antoft R., Jørgensen A. Chicago vice and virtue: the poetic imagination meets the sociological imagination // Imaginative methodologies in the social sciences. Farnham: Ashgate, 2014.

Jameson F. On Goffman’s Frame Analysis. Reading Goffman’s framing as a provocation of a discipline // Sage masters of modern social thought. Vol. III. London: Sage Publications, 2000.

Johnson C. Creating the perfect town // CBS News. May 20. 2007. https://www.cbsnews.com/news/creating-the-perfect-town/.

Keizer K., Lindenberg S., Steg L. The spreading of disorder // Science. 2008. Т. 322. № 5908.

Kelly S. Flotation phone cuts off the world. 2003. http://news.bbc.co.uk/2/hi/technology/3103616.stm.

Kerr J. The Debate on Sanctuary Cities. 2019. <https://digital.thechicagocouncil.org/sanctuary-jurisdictions>.

Keyes L. C. The rehabilitation planning game. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1969.

Kittler F. The city is a medium // New Literary History. 1996. № 27 (4).

Klowait N. O. Interactionism in the age of ubiquitous telecommunication // Information, Communication and Society. 2019. № 22.

Kohn E. How forests think: Toward an anthropology beyond the human. Berkeley: University of California Press, 2013.

Korzybski A. Science and sanity: An introduction to non-aristotelian systems and general semantics. Los Angeles: UCLA Press, 1933.

Latour B. An Inquiry into modes of existence. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2013.

Latour B. Gabriel Tarde and the end of the Social // The Social in Question / Ed. by P. Joyce. London: Routledge, 1999.

Latour B. The Whole is always smaller than its parts’. A digital test of Gabriel Tarde’s monads // British Journal of Sociology. 2012. Vol. 63 № 4.

Latour B. Trains of thought: Piaget, formalism and the fifth dimension // Common knowledge. 1997. № 6 (3).

Latour B., Woolgar S. Laboratory life: the construction of scientific facts. NJ.: Princeton University Press, 1979.

Laurier E. et all. Walking in the time of COVID-19 // Research on Language and Social Interaction. 2020. https://rolsi.net/2020/05/05/guest-blog-walking-in-the-time-of-covid-19.

Laurier E., Whyte A., Buckner K. Neighbouring as an occasioned activity: «finding a lost cat» // Space and Culture. 2002. № 5 (4).

Lefebvre H. Rythmanalysis. Space, Time and Everyday Life. London, New York: Continuum, 2004.

Li D. K. University of Miami professor resigns after reportedly sharing porn bookmark on Zoom. 2020. https://www.nbcnews.com/news/us-news/university-miami-professor-resigns-after-reportedly-sharing-porn-bookmark-zoom-n1195746.

Liberman K. More studies in ethnomethodology. NY.: State University of New York Press, 2013.

Liebersohn H. Fate and Utopia in German Sociology, 1870–1923. Cambridge: MIT Press, 1988.

Linde Ch., Labov W. Spatial networks as a site for the study of language and thought // Language. 1975. № 51.

Livingston E. Making sense of ethnomethodology. London: Routledge, 1987.

Luhmann N. Communication and social order. Risk: A Sociological theory. Berlin: de Gruyter, 1993.

Lund R. D. Ridicule, Religion and the Politics of Wit in Augustan England. Surrey: Ashgate Publishing Limited. 2012.

Macedo A. C. Learning from Seaside’s Master Plan // Journal of Engineering and Architecture. 2016. № 4 (2).

MacKenzie D. An Engine, Not a Camera: How Financial Models Shape Markets. Cambridge, MA: MIT Press, 2006.

MacKenzie D. The big, bad wolf and the rational market: portfolio insurance, the 1987 crash and the performativity of economics // Economy and Society. 2004. Vol. 33. № 3.

Martin R. The Organizational complex: architecture, media and corporate space. Cambridge, MA: MIT Press, 2003.

Mateucci A. Is suicide terrorism a novel economic phenomenon? // World Economics. 2007. № 1.

Matusitz J. Terrorism and communication. A critical introduction. London: Sage Publications, 2012.

Maynard D. Frame analysis of plea bargaining // Sage masters of modern social thought. Vol. IV. London: Sage Publications, 2000.

McFarlane C. The City as assemblage: Dwelling and urban space // Environment and Planning D: Society and Space. 2011. № 29.

Mellor D. H. Real Time. Cambridge: Cambridge University Press, 1981.

Nail T. Theory of the border. Oxford: Oxford University Press. 2016.

Neacşu C., Neguţ S. City image – operational instrument in urban space management. A Romanian sample // Advances in spatial planning. Rijeka: InTech Open, 2012.

Nerlich G. The Shape of Space. Cambridge: Cambridge University Press, 1976.

Newman O. Defensible space: Crime prevention through urban design. New York: Macmillan, 1972.

Nicod J. La géométrie dans le monde sensible. Paris, 1924.

Norberg-Schulz С. Phenomenon of place // Architectural Association Quarterly. 1976. № 4.

Norman D. A. The design of everyday things. N. Y.: Doubleday, 1988.

Okamoto D. Toward a theory of panethnicity: explaining Asian American collective action // American sociological review. 2003. Vol. 68. № 6.

Park R., Burgess E., McKenzie R. The city. Chicago, University of Chicago Press, 1925.

Pels D., Hetherington K., Vandenberghe F. The Status of the object: performances, mediations and techniques // Theory, Culture and Society. 2002. Vol. 19. № 5/6.

Plattel M. G. Utopian and critical thinking. Pittsburgh: Duquesne University Press, 1972.

Pollard A. Teacher interest and changing situations of survival threat in primary school classrooms // Teacher Strategies London: Croom Helm, 1980.

Posener J. Berlin auf dem Weg zu einer neuen Architektur. Das Zeitalter Wilhelm II. München, 1979.

Potter G. The History of policing in the United States. Kentucky: Eastern Kentucky University, 2013.

Putnam R. Bowling alone: the collapse and revival of American community. New York: Simon & Schuster, 2000.

Rapoport A. Human aspects of urban form-towards a man-environment approach to urban form and design. Pergamon Press, 1977.

Rheinberger H.-J. Toward a history of epistemic things. Stanford: Stanford University Press, 1997.

Richards L. Nobody’s home: Dreams and realities in a new suburb. Oxford: Oxford University Press, 1990.

Robert Moses and the modern city: the transformation of New York. NY.: Norton, 2007.

Sassen S. Guests and Aliens. N. Y.: New Press, 1999.

Schatzki T. Social practices: a Wittgensteinian approach to human activity and the social, Cambridge: Cambridge University Press, 1996.

Scheff T. The Structure of context: deciphering «Frame Analysis» // Sociological Theory. 2005. Vol. 23. № 4.

Schelling T. Dynamic models of segregation // Journal of Mathematical Sociology. 1972. № 1.

Schon D. Reflective practitioner: how professionals think in action. NY.: Basic Books, 1990.

Schon D. A., Rein M. Frame reflection: towards the resolution of intractable policy controversies. New York: Basic Books, 1994.

Shank R., Abelson R. Scripts, plans, goals, and understanding: an inquiry into human knowledge structures. NJ: Erlbaum, 1977.

Sicart M. Play Matters. Cambridge, MA: MIT Press, 2014.

Simkins P. The four armies 1914–1918 // The Oxford history of the British army. Oxford: Oxford University Press, 1994.

Simmel G. Soziologie des Raumes // Georg Simmel Gesamtausgabe. Frankfurt a. M.: Suhrkamp, 1995.

Simmel G. Philosophy of money. London: Routledge, 1990.

Singleton V., Law J. Devices as rituals: notes on enacting resistance // Journal of Cultural Economy. 2013. № 6 (3).

Sklar R. Space, Time and Space-Time. Berkeley: University of California Press, 1974.

Smart J. J. C. Problems of Space and Time. London: Macmillan, 1964.

Smart Wallets Get Harder To Open As You Spend More. 2010. https://consumerist.com/2010/12/07/smart-wallets-react-to-electronic-spending-by-refusing-to-open/.

Social behavior and personality (Contribution of W. I. Thomas to theory and social research) NY: Social Science Research Council, 1991.

Spatial Cultures: Towards a New Social Morphology of Cities Past and Present / Eds. Griffiths S., von Lünen A. New York, London: Routledge, 2016.

Strum S., Latour B. The meaning of social: from baboons to humans // Social Science Information. № 26. 1987.

Swaminathan R., Goyal J. Mumbai vision 2015: agenda for urban renewal. Macmillan India, 2006.

Swanson G. On explanations of social interaction // Sociometry. 1965. Vol. 28.

Tannen D., Wallat S. Interactive frames and knowledge schemas in interaction: examples from a medical examination / interview // Social psychology quarterly. 1987. Vol. 50. № 2.

The Practice Turn in Contemporary Theory / Ed. by T. Schatzki et al. New York: Routledge, 2001.

Thompson M. Rubbish theory. Oxford: Oxford University Press, 1979.

Thorpe W. H. Ritualization in ontogeny // Philosophical transactions of the Royal Society. 1966. Series B. 251.

Tiersma P., Solan L. Cops and robbers: selective literalism in American criminal law // Law & Society Review. 2004. Vol. 38. № 2.

Tilley C. Introduction: Materialising the urban landscape // London’s urban landscape. Another way of telling. London: UCL Press, 2019.

Time. Vol. 59. May 12, 1952.

Tolman E. Cognitive maps in rats and men // Psychological Review. 1948. 55(4).

Tolman E. Prediction of vicarious trial and error by means of the schematic sowbug // Psychological Review. 1939. Т. 46. №. 4.

Tscharke B., Chen C., Gerber J., White J. Temporal trends in drug use in Adelaide, South Australia by wastewater analysis // Science of The Total Environment. 2016. № 565.

Tsiatus A. Population density and diversity: an update to Schelling’s model. 2014. Preprint. https://pdfs.semanticscholar.org/4bdf/fdd7d4c583adbd0111038aea352bb64b2579.pdf.

Turnbull D. Performance and narrative, bodies and movement in the construction of places and objects, spaces and knowledges. The case of the Maltese megaliths // Theory, Culture and Society. 2002. № 19 (5–6).

Turner S. The social theory of practices: tradition, tacit knowledge, and presuppositions. Chicago, IL: University of Chicago Press, 1994.

United States v. Drayton, 122 S. Ct. 2105 (2002).

Urban assemblages. How actor-network theory changes urban studies. L.: Routledge, 2009.

Vance J. The Continuing city: Urban morphology in Western Civilization. NY.: Johns Hopkins University Press,1990.

Venturini T., Mathieu J., Meunier A. Latour B. An unexpected journey: A few lessons from sciences Po medialab’s experience // Big Data & Society. 2017. July – December.

Verhoven J. C. An interview with Erving Goffman, 1980 // Sage masters of modern social thought. Vol. 1. London: Sage Publications, 2000.

Vickers G. The Ecology of Ideas // Value Systems and Social Process. NY.: Basic Books, 1968.

Walker S. The new world of police accountability. Newbury Park: Sage Publications, 2005.

Watson R., Coulter J. The Debate over Cognitivism // Theory, Culture and Society. 2008. Vol. 25. № 2.

Weingarten G. Pearls before breakfast: can one of the nation’s great musicians cut through the fog of a D. C. rush hour? Let’s find out // The Washington Post. 2007. April 8. Перевод статьи: https://lenta.ru/articles/2007/04/09/violin/.

Weiss P. Modes of Being. Carbondale: Southern Illinois University Press, 1958.

Werron T., Ringel L. Pandemic Practices, Part One. How to Turn «Living Through the COVID-19 Pandemic» into a Heuristic Tool for Sociological Theorizing // Sociologica. 2020. № 4.

Wilson J., Kelling G. Broken windows // The Atlantic Monthly. 1982. March.

Winner L. Do artifacts have politics? // The Whale and the Reactor: A search for limits in an age of high technology. Chicago: University of Chicago Press, 1986.

Wirth L. A bibliography of the urban community // Park R., Burgess E., McKenzie R. The city. Chicago: University of Chicago Press, 1925.

Wirth L. The ghetto. Chicago: University of Chicago Press, 1928.

Wu C. Social capital and COVID-19: a multidimensional and multilevel approach // Chinese Sociological Review. 2021. № 1.

Yaneva A. Scaling Up and Down: Extraction Trials in Architectural Design // Social Studies of Science. 2005. Vol. 35. № 6.

Yanik L. The Metamorphosis of «metaphors of vision»: «Bridging» Turkey’s location, role and identity after the end of Cold War // Geopolitics. 2009. Vol. 14. № 3.

Zerubavel E. The fine line: boundaries and distinctions in everyday life. NY: Free Press, 1991.

Zerubavel E. Time Maps: Collective Memory and the Social Shape of the Past. Chicago: University of Chicago Press, 2003.

1

Пример реэкспорта филологических различений в психиатрию см. в [Зислин 2016]. Сам по себе такой междисциплинарный перенос уже является метапереводом.

2

«Вспомним сказку „Принцесса на горошине“. Здесь существует, с одной стороны, модализированное доксическое отношение (дистанция между хабитусом и хабитатом), а с другой стороны, ясно сформулированный и старательно подготовленный „практико-логический эксперимент“. Для того чтобы стала возможной предикация „Она – настоящая принцесса“, нужно определить [социальные] условия возможности этого суждения» [Генкова 2000: 67].

3

Идея контингентности, как не-необходимости и не-случайности, – центральный концепт социологической теории Н. Лумана. Но здесь мы, к сожалению, не имеем возможности углубляться в его эпистемологию. См. [Луман 2007], [Филиппов 2003].

4

Интервью были взяты в рамках проекта по изучению Манежной площади и ТЦ «Охотный ряд» сотрудниками Центра фундаментальной социологии НИУ ВШЭ в 2006–2008 годах. Некоторые результаты проекта изложены в [Филиппов 2009; Вахштайн 2008].

5

Любопытный разбор этого постулата мы найдем у Т. Парсонса: «…веберовский социологический смычок как бы играл на двух струнах. Во-первых, Вебер определял социологию как научную дисциплину, которая, в первую очередь, должна попытаться [истолковывающим образом] понять (deutend verstehen) действия индивидов, особенно в их социальных отношениях друг к другу… Во-вторых, Вебер считал, что социология помимо субъективных мотивов должна развивать каузальные объяснения процесса действия, его направления и последствий» [Парсонс 2002: 45].

6

Эта фраза была написана до стремительного распространения сервисов «Убер» и «Яндекс.Такси».

7

Впрочем, призрак Дюркгейма может достать даже вполне живого экономиста. В процитированной выше работе Марк Харрисон анализирует террористический акт как форму контракта между смертником и террористической организацией. И тут же получает упрек от своего коллеги Альдо Матеуччи: а как быть с сообществом [Mateucci 2007]? В итоге Харрисон вынужден согласиться: «В том, что терроризм может быть понят только в контексте сообщества, которое его поддерживает, у нас, в сущности, нет расхождений», тут же добавляя: «Но террористические атаки совершают индивиды, а не сообщества» [Harrison 2007: 241].

8

Справедливости ради стоит отметить, что в своем описании повседневной рациональности горожан и непреднамеренных эффектов их рациональных действий Гидденс использует городскую сегрегацию исключительно в качестве иллюстрации. Более того, приводимый им мысленный эксперимент – это просто пересказ популярного сюжета в теории игр и теории ограниченной рациональности, так называемой модели Шеллинга [Schelling 1972]. Развитие этой модели в современных городских исследованиях см. в [Tsiatus 2014].

9

Сам по себе образ не тождественен метафоре. Можно сказать, что метафора представляет собой одну из форм бытования дотеоретического образа – форму, которая делает возможной его последующую теоретическую обработку и превращение в концепт. Мы исходим из того, что метафоры не рядоположны концептам и потому принадлежат, скорее области дотеоретического, нежели собственно теоретического знания, но к этому тезису мы еще вернемся.

10

Фундаментальными здесь и далее называются метафоры, служащие для описания объекта (суб)дисциплины в целом и выполняющие функцию демаркации, первичного различения объекта / необъекта.

11

В духе известного высказывания Х. Ортега-и-Гассета: «Поэзия изобретает метафоры, наука их использует, не более. Но и не менее» [Ортега-и-Гассет 1991].

12

См. [Шмитт 1992]. Для Шмитта именно существование «врага» – а не просто «чужака» – является экзистенциальным основанием политики и политического. Ср. эту трактовку с зиммелевской: [Зиммель 1992].

13

См. любопытную параллель у Саскии Сассен [Sassen 1999].

14

Необходимо разделить категории резидентного и резидентального. Резидентной группой является группа, наделенная резидентным статусом – старожилы, «старые семьи» и т. д. Резидентальная группа – всякая социальная группа, являющаяся субъектом резидентности. Резидентальное – более общее понятие, включающее в себя резидентное и нерезидентное.

15

Само различение субъективного и объективного времени – бельмо на глазу социальной теории и даже простое перечисление авторов, стремившихся избавить от него социологию, здесь не представляется возможным. Упомянем только давнюю, но весьма влиятельную работу Брюно Латура [Latour 1997].

16

Так называемый поворот к пространству в социальных науках лишь усилил эту интуицию. Применительно к городской антропологии см. [Spatial 2016].

17

Ключевые работы здесь: «Непроизводящее сообщество» Ж. Л. Нанси [Нанси 2009] и «Грядущее сообщество» Дж. Агамбена [Агамбен 2008]. Это как раз тот случай, когда проблематизация чего-то хорошо известного и самоочевидного имеет своим истоком не «саму социальную реальность», а современную философскую рефлексию о ней. См. также [Петровская 2012].

18

Результаты исследовательских проектов доступны на сайте www.miscp.ru.

19

В более позднем переводе Вирта слово «агрегат» (aggregate) оказалось заменено словом «сообщество», что создает двусмысленность, которой нет в оригинале [Вирт 2016: 23].

20

Здесь можно было бы возразить, что это замечание верно только для раннего периода урбанизации – когда, действительно, основная масса горожан были горожанами в первом поколении. Но приведенный выше пример с расширением Москвы и переносом оппозиции «городское / негородское» внутрь самого города показывает, что тезис Вирта сохраняет свою релевантность и в XXI веке.

21

См.: «Термин „среда“ включает два момента – во-первых, это набор феноменов, фактов и вещей, и, во-вторых, это то, что мы переживаем. Среда, с одной стороны, – это физические факты, с другой – система человеческого опыта» [Шулепова 2011: 22].

22

Версию Ольденбурга поддерживает официальный сайт города. Впрочем, есть и другая версия: генерал Шерман хотел преподнести захваченную Саванну в качестве рождественского подарка президенту Линкольну, о чем и сообщил в телеграмме от 22 декабря 1864 года. Дарить же сожженный дотла город – не комильфо.

23

Разбор этих критических аргументов см. в [Войнилов 2013].

24

Любопытно, что вскоре после публикации Гоббсом «Левиафана» анонимный автор написал критический памфлет под названием «Оправдание кофейни», где именно существование «третьих мест» приводилось в качестве главного опровержения гоббсовской философии: «Человек заслуживает хорошую компанию, потому что он – существо общественное, это было правдой до Аристотеля и останется правдой, когда забудут Гоббса» [Harleian 1810: 78; цит. по Гаазе 2016]. Автор другого анонимного памфлета выводит типичного персонажа английской кофейни, «окруженного приятелями юного острослова-либертина с двумя листками „Левиафана“ и дюжиной бутылок бургундского… который отрицает Писание и берет свое Евангелие у апостола из Малмсбери» [Lund 2012: 23; цит. по Гаазе 2016].

25

Приведу только один пример. В уже упомянутом исследовании «Механика Москвы» (МИСКП) обнаружилась любопытная нелинейная зависимость между социальным капиталом (числом сильных и слабых связей) и восприятием собственного района. Москвичи, которые не знают практически никого из своих соседей и ни с кем из них не поддерживают контактов, воспринимают свой район как небезопасный. При росте числа связей и контактов растет и чувство безопасности. Но только до какого-то момента. После прохождения порога – когда число связей «на районе» превышает определенную величину – территория проживания снова начинает восприниматься как небезопасная.

26

Показательна дефиниция сообщества судьбы в блэкуэлловской энциклопедии социологии: «Сообщество судьбы не относится к числу ясно определенных социологических терминов. Социальные теоретики, упоминающие его, часто делают это мимоходом, как правило, различая сообщества выбора (например, благополучные соседства, стремящиеся максимизировать безопасность) и сообщества судьбы (бедные соседства, вынужденные безропотно мириться с преступностью и несправедливостью)… И хотя современная социология пользуется этим понятием бессистемно и эпизодически, так было далеко не всегда» [Baehr 2007]. Еще более характерно то, что в первых изданиях классической блэкуэлловской энциклопедии до 2007 года этой статьи вообще не было. Она появилась совсем недавно и только в онлайн-версии.

27

Здесь мы говорим о «практическим акте» как о концепте, близком по значению современному социологическому понятию практики. Именно поэтому «точкой отсчета» в истории разработки данного понятия являются труды Юма, а не, к примеру, сочинения Аристотеля.

28

О недостаточности такого юмовского определения практики для построения собственно социологической теории см. критику философии Юма современными исследователями-этнометодологами: [Роулз 2005].

29

Впрочем, де Серто еще не имел возможности наблюдать возвращение маршрутных дескрипторов в победном шествии автомобильных навигаторов – этих новых машинных переводчиков с языка визуального на язык практического («…через 300 метров поверните направо… изменение маршрута…»). Навигатор, будучи порождением формальной рациональности технического прогресса, возвращает «маршрутность» практики вождения автомобиля и потому не вписывается в схему «маршрут – карта / практическое – визуальное». Хотя, вероятно, в самом факте распространения навигаторов де Серто усмотрел бы новый виток колонизации жизненного мира «паноптической системой» современного общества.

30

Принципиально иной способ соотнесения повседневного и утопического мы найдем в работах Анри Лефевра [Лефевр 2015].

31

После чего, опять же, возвращается в когнитивную психологию и когнитивную лингвистику в качестве характеристики восприятия и интерпретации обыденных коммуникативных ситуаций [Shank, Abelson 1977].

32

Неприятно это признавать, однако создатели такого сомнительного проекта как NLP – нейролингвистическое программирование – действительно, теоретические «кузены» Ирвинга Гофмана.

33

Можно сказать, что распознаваемые маркеры (например, маркер фланирования) устанавливают фрейм «Охотного ряда» в большей степени, чем надпись «Охотный ряд» над входом в торговый комплекс. Тем не менее для нас надпись «Охотный ряд», позолоченная ручка двери на входе и сообщения, посылаемые фланерами, рядоположны – все они являются метакоммуникативными сообщениями, с разной степенью укорененными в пространстве.

34

Яркий пример исследования конкретных публичных локаций в качестве «городских сцен» мы найдем в исследовании Олега Паченкова и Лилии Воронковой. Сопоставляя два блошиных рынка – в Петербурге и Берлине – они показывают наличие трех общих драматургических переменных у обоих пространств: «двойственности приватного и публичного, театральности и трансгрессивности» [Паченков, Воронкова 2014: 159].

35

В 1920‐х годах издательство General Drafting Company подало в суд на другое издательство – Rand McNally – за нарушение авторских прав. Дело в том, что составление географических карт в те годы было все еще делом сложным и трудоемким, а искушение скопировать чужую карту и издать как свою – почти непреодолимым. Чтобы поймать конкурентов на воровстве, издательства часто наносили на карты несуществующие населенные пункты, что позволяло суду определить – украдена карта или нет. Таким несуществующим населенным пунктом на карте GDC была маленькая деревня Agloe, NY. Когда представители General Drafting обнаружили Agloe на карте своих конкурентов, они сразу же подали на тех в суд. Но выяснилось, что к моменту судебного разбирательства в означенном месте действительно появилось несколько хижин и указатель «Agloe», что позволило обвиненным в плагиате Rand McNally выйти сухими из воды. Ирвинг Гофман неоднократно подчеркивал, что его не интересует «обратное» влияние транспонированных объектов и событий на их исходные «прототипы», но, кажется, совсем уйти от обсуждения этой темы фрейм-аналитикам не удавалось никогда.

36

Из личного общения с Р. Уотсоном весной 2007 г.

37

Если это, конечно, не кукла Леди Гаги, специально предназначенная для такого расчленения [Вахштайн 2013].

38

Этот аргумент принадлежит А. Ф. Филиппову. См.: [Филиппов 2003].

39

Здесь, очевидно, аллюзия на текст М. Вебера о категориях понимающей социологии: «Случайное столкновение велосипедистов мы не назовем общностно ориентированными действиями, но их предшествующие попытки избежать инцидента, а также их возможную „потасовку“ или попытку прийти к мирному „соглашению“, мы уже относим к действиям упомянутого типа» [Вебер 1990: 509].

40

В данном контексте понятие «процесс» заимствуется из философии А. Н. Уайтхеда [Уайтхед 1990]. Процесс здесь – цепь взаимосвязанных событий, совершающихся в пространстве и времени.

41

Сходной позиции придерживался и Никлас Луман: «Техника делает возможным (всегда с оговоркой, что она при этом функционирует) сцепление абсолютно гетерогенных элементов» [Луман 2010: 562].

42

Интересное развитие этой темы было предложено в работах Нильса Кловайта см. [Кловайт 2015; Klowait 2019]. Доработанную и усовершенствованную версию предложенной схемы в контексте соотношения сценариев и афордансов можно найти в работе Марии Ерофеевой [Erofeeva 2019].

43

Мы попытались подступиться к этой теме в работе [Вахштайн 2013].

44

Перевод А. Г. Кузнецова.

45

См. прежде всего работы манчестерской школы городских исследований – Саймона Гая и Альбены Яневой [Guy 2007; Yaneva 2005].

46

Прежде всего, объектно-ориентированную онтологию Грэма Хармана [Харман 2018].

47

См. [Айбар, Бейкер 2017].

48

Ужасная несправедливость по отношению к Мишелю Каллону, который первым поставил решаемую нами здесь проблему сцепки/расцепления [Callon 1998a; Callon 1998b].

49

Последний из них – «Взаимосвязь семантических и политических механизмов организации городского пространства» (2021).

Content

Виктор Вахштайн
Воображая город. Введение в теорию концептуализации

Предисловие: трагикомедия поствавилонской урбанистики

Глава 1. Введение в эпистемологию города

Кэролин Стил и тест на урбанизм

Чарльз Лэндри: креативный урбанист посещает Монпелье

Жест и метафора: место Москвы в нарративе чиновника

Загадка Юго-Запада

Концептуальные схемы города (случай Бурдьёполиса)

Мала Страна: «Нам-то что? Мы там не живем…»

Неспецифичные концептуализации: машина безразличия

Контингентность города: «способность быть иным»

Общественное пространство: Х. Арендт против И. Гофмана

Теракт в городе: действие, факт, сообщение, событие

Спорные территории: рациональные горожане?

«Эффект Маккензи»: «Яндекс.Пробки» и давка в метро

Город: модель для сборки

Глава 2. Идол сообщества

Сообщество как код города

«Знакомые незнакомцы» Стэнли Милгрэма

Утопическое сообщество: гостиница острова Бенсалем

Коренные, пришлые, старожилы и новоприбывшие

Янки-сити – резидентальный город

Возвращение в Макондо: пространство и память

Работа над ошибками

Гетерохрония: сообщество в поисках утраченного времени

Четыре времени Альфреда Шюца

Экстерриториальное сообщество: игра Second Life

Двойная метонимия

Производство доверия: Старый Париж и Новая Москва

Идея сообщества и несостоявшаяся эмансипация урбанистики

Что не так с городской средой?

Три стратегии ревитализации

Точки сборки: «третьи места» Рэя Ольденбурга

Трагедия в Твин-Лейкс и Великий Нарратив Планировщиков

Г. Ганс и М. Грановеттер: сетевая архитектура сообщества

Сообщество судьбы: возвращение забытого концепта

Универсальные отмычки

Глава 3. Городские практики и утопическое воображение

Город in situ, или Добро пожаловать в Этномето-сити!

Прививка этнометодологии к городским исследованиям

«Вы нашего кота не видели?» Производство соседства в Корсторфайне

Логика практики

«Багажничек откроем?». Витгенштейновская революция

К. Либерман: ремесло пешехода и искусство рассеянности

Город без правил

«Парадокс Крипке» и победное возвращение сообщества

Марсово поле, скептицизм и барбекю на Вечном огне

Критика утопии

Мишель де Серто: маршрут и карта

Бразилиа: фиаско формальной рациональности

Социология и утопия

Ральф Дарендорф – борец с социологическим утопизмом

Кто мыслит утопически?

Парадокс «практического города»

Глава 4. Структуры повседневного города

Фреймбург – город незаметных сообщений

«Что здесь происходит?!». Флешмоб на Марсовом поле

Маршрутные такси и объявления в подъезде

Тяжелое наследие «когнитивной революции»

К. Линч vs. Э. Толмэн: ментальные карты и эксперименты с крысами

Коммуникация – в городе и с городом

Гронингенский эксперимент

Г. Бейтсон: рама картины и граница множества

Место как сообщение: анализ фреймов торгового центра

Инструментальные и экспериментальные действия

«Сцены» городской жизни

Э. Гидденс: классная комната как фрейм взаимодействия

Фрейм vs. ситуация

Спортивный костюм как реквизит

Арт-объект как декорация

Глава 5. По ту сторону повседневности: небуквальные города

Пять магистралей Фреймбурга

Транспонирование: виртуальные теракты в виртуальном городе

Майдан на Малом Конюшенном и поминки в метро

Доказательство Валландигэма

Рефрейминг и фабрикация

Рефрейминг кладбищ: музеефикация vs. хипстеризация

Фабрикация и городские эксперименты

Эффект свидетеля: добрый самаритянин в большом городе

Seaside, FL: сфабрикованный город на экране и в жизни

Флашинг-Медоуз: от «Великого Гэтсби» до «Футурамы»

Рекурсия, паранойя и нонспектакулярное городское искусство

День сурка на центральной площади

Транспозиция: объекты и их события

Наномитинги и нанополитика

Три истории из жизни телефонных будок

Режимы вовлеченности

Что не так с теорией фреймов? Исчезновение пространства

Фрейм-анализ между социологией и эпистемологией

Глава 6. Городские материальности: архитектура и техника

Развеществление здания

Семиотическая пещера Умберто Эко: от функции к знаку

Э. Панофский vs. У. Эко: загадка готического собора

Диктатура культуры

Морфология монгольской юрты

Биография заирской хижины

Вернер Гепхарт: здание суда как культурная форма

Неокантианский след

Теория руины

«Поворот к материальному» и городские исследования

Социология одного ключа

Когда проводники становятся посредниками

Технология дождя

Болтливый автомат и ленивый доводчик

Фрагментация Нью-Йорка

Решетка, лоботомия и схизма

Элиша Отис – подлинный архитектор Манхэттена

Соединение и разъединение

Мост и дверь

«Антиутопия недалекого мира» М. Хайдеггера

«Быть в городе»

Ролевые диспозиции вещей

Глава 7. За «поворотом к материальному»: от социальной топологии к теории ассамбляжей

Лейбницштадт: пространство как порядок объектов

Португальский галеон в географическом и сетевом пространстве

Сетевые города

Разделенные города

Городская идеология как нематериальный объект

К генеалогии хипстерского урбанизма

Что не так с анализом городских идеологий?

Эффекты гомологии и большие данные

Архитектурная история американской полиции

Город как «Формула-1»: сенсоры, алгоритмы и актуаторы

Цифровое дюркгеймианство

Сьюдад Деланда: делезианский город

Городской ассамбляж: между зданием и государством

Связность пространства

Гетерополис

Заключение

Post scriptum

Благодарности

Список литературы

1