Анатолий Орфёнов

Записки русского тенора. Воспоминания, заметки, письма

Memoirs of a Russian tenor. Recollections, notes, letters / A. I. Orfyonov; A. E. Khripin (compiling, foreword, comments); A. V. Chuvashov (editing). — 2nd edition, revised. — Saint Petersburg: Lan: The Planet of Music, 2021. — 684 pages: ill. — Text: direct.

The book, based on the archive of the famous singer, teacher and opera theater figure Anatoly Ivanovich Orfyonov (1908–1987), is an amazing document of the time. A student of Stanislavsky and Sobinov, heir to the vocal school of Everardi, a witness to the great era of the Bolshoi Theater of the 1930-50s, later, in the sixties, Orfyonov acted as a true co-creator of the “golden page” in the history of the Bolshoi, fostering the young generation of the company, which made the glory of Russian art of the 2nd half of the 20th century.

The book is not only “about time and about myself” — it is about contemporaries, about friends and foes, about eternal values, about love for opera, about the Bolshoi Theater “secrets of the Madrid court” of the Stalin, Khrushchev and Brezhnev times, about twists and gifts of fate, about how important family is in the life of an artist.

It is intended for a wide range of readers interested in opera and vocal art, including professional and beginning singers, as well as students of singing and anyone interested in musical theater.

© Издательство «ПЛАНЕТА МУЗЫКИ», 2021

© А. И. Орфёнов, наследники, 2021

© А. Э. Хрипин (составление, предисловие, комментарии), наследники, 2021

© А. В. Чувашов (редакция), 2021

© Издательство «ПЛАНЕТА МУЗЫКИ», художественное оформление, 2021

Вместо предисловия

Анатолий Иванович[1]

Борис Покровский

«Где Анатолий Иванович?», «Спросите у Анатолия Ивановича», «Это сделал Анатолий Иванович», «Куда смотрит Анатолий Иванович!», «Я прямо скажу Анатолию Ивановичу!», «Что сказал Анатолий Иванович?»…

Это жизнь театра.

Артист едет на гастроли — артиста приглашают на гастроли; артиста назначают на роль — артиста снимают с роли; «ставят» в афишу — «снимают» с афиши… У артиста «не звучит» («звучит»), артист слишком толст (слишком худ); «Почему поёт этот, а не другой, почему поёт другой, а не этот?»; Дать репетиции, составить списки, решить вопрос, согласовать решение, изменить решение…

«Анатолий Иванович нам должен…», «Мы Анатолию Ивановичу не должны…» Все неудачи к нему! Громко, требовательно, настойчиво! Удачам… он тихо и незаметно радуется «про себя», притаившись в глубине ложи дирекции.

Вот он бежит по коридору с развевающимися бумажками-планами. Вот уговаривает артиста, вот журит его, терпеливо выслушивает проповедь, «спокойно» принимает каскад обид и недовольств. Вот говорит по телефону с Ленинградом, Киевом, Тбилиси: надо «спасать» спектакль там («я пошлю артиста вам»), надо «спасать» спектакль тут («пришлите нам»)…

Вот он усталый, чуть сутулясь, сидит на случайно оказавшемся «на ходу» стуле. Закрученные одна за другую длинные ноги, торчат коленки… День рабочий, вернее, его первая половина уже закончена. Пора уже сесть за руль машины и попробовать съездить пообедать, но!..

Звонят из поликлиники: «Анатолий Иванович, сегодня не может петь артист…»

Я давно знаком с Анатолием Ивановичем Орфёновым, много с ним работал, но почему-то (кто знает почему?), когда я его вижу или слышу о нём, то представляю себе элегантного юношу, который, изящно опираясь о стену скромного дома придворного шута, стоит на лестнице с цветком в руках и нежно-нежно воркует о любви с девицей Джильдой, головка которой высовывается из окна. Это была постановка Станиславского и Мейерхольда. Я многое из неё забыл, но изящного юношу с цветком в руке помню очень хорошо.

Я не скажу, что эта актёрская работа артиста Орфёнова была венцом его творческих достижений. Нет, его Вашек в «Проданной невесте» был куда более интересен. Здесь был тот объём характера, который выдаёт истинную творческую мудрость автора сценического образа — актёра. Вашек Орфёнова — это тонко и умно сделанный образ элементарного дурака. Сами физиологические недостатки персонажа (заикание, глупость), столь неприятные в жизни, облекались на сцене в одежды человеческой любви, юмора и обаяния. Этого заикающегося, незлобивого и доверчивого дурака нельзя было не любить, не жалеть, всем хотелось, чтобы ему было хорошо. Чтобы сделать такой образ, мало быть мастером, надо быть человеком. Чтобы вызвать на сцене к себе любовь и сострадание, надо знать цену этим чувствам, надо бережно хранить их в себе. И он сохранил, сохранил для театра.

Что надо ему, артисту с именем (и званием), педагогу с опытом (и тоже со званием), наконец, человеку (с хорошей пенсией)? Ему надо радости, близкой переживаемой индивидуально в тёмном углу ложи дирекции. И эта радость складывается, как мозаика, из тысячи мелких, едва заметных постороннему глазу фактов: только что принятый стажёр впервые вышел на сцену Большого театра; известный и любимый артист вновь обретает временно утерянную вокальную форму; как пришёлся этой молодой артистке костюм прекрасной дамы; как тонко удалась решающая интонация роли у знаменитости, с которой так труден был вчерашний телефонный разговор… Во имя золотой песчинки не жаль огромного и терпеливого труда — промывки тонн ила, наносов…

Этому человеку для жизни необходим пыльный воздух театра; ему не нужен озон Кисловодска, ему вреден мягкий диван со вчерашним номером журнала — он присел на минутку на стуле, оказавшемся «на ходу».

Вокруг него шумит актёрская братия, возмущается и радуется, шутит и требует, хлопочет, язвит и целуется. Он посидит немного и пойдёт дальше. Пойдёт помогать молодому певцу преодолевать вокальные трудности партии, говорить с недовольным дирижёром, собирать мнения «главных» (а их много, и все разные), а тут ещё вечерний спектакль, который в любой момент может превратиться в легкокрылую птицу (у этих вечерних спектаклей всегда намерение «лететь»)! Надо спешить позвонить, согласовать, изменить, переговорить, убедить…

Какое имя у этой деятельности? Любовь!

Не знаю, всему ли научился Анатолий Иванович Орфёнов у своих первых учителей по искусству — К. С. Станиславского и Л. В. Собинова. Но вот любить театр он научился на пять с плюсом, и на всю жизнь.

Он был один такой

Маквала Касрашвили

На моём пути встречалось много хороших людей, но такого, как Анатолий Иванович Орфёнов, больше не было. Так вышло, что именно он определил мою судьбу.

Я ещё училась на пятом курсе Тбилисской консерватории в классе Веры Давыдовой. И на очередной студенческий концерт — помню, что это был январь — Вера Александровна пригласила делегацию из Большого театра, которая ездила по стране в поисках новых голосов. Возглавляли эту делегацию заместитель директора Большого театра Михаил Анастасьев и заведующий оперной труппой Анатолий Орфёнов (волею судеб и, видимо, в наследство от него и мне сейчас досталась эта должность в нашем театре; только сейчас, к сожалению, мы уже не ищем таланты, а ждём их здесь в Москве). И вот я пела в том концерте. После того как он закончился, меня позвали, и Анатолий Иванович предложил приехать в Москву — участвовать в конкурсе в Большой театр. Я мечтала петь в Тбилисской опере, и практически меня уже туда брали вместе с Зурабом Соткилавой, так как мы считались фаворитами консерватории, но о Большом театре я и мечтать не смела. Однако через месяц после этого я в сопровождении Давыдовой вошла в Большой театр. Спела конкурс и была зачислена в стажёрскую группу.

Такого руководителя оперной труппы, как Анатолий Иванович, в Большом театре на моём веку больше не было. Он был единственным в своём роде. Во-первых, он изнутри знал театр, который был для него родным домом и в котором он пел многие теноровые партии вместе с Козловским и Лемешевым. Во-вторых, это он привёл в театр весь его золотой запас последней четверти XX века — от Образцовой, Синявской, Атлантова, Мазурока, Нестеренко и Пьявко до многочисленных народных и заслуженных артистов, которые держали на себе ведущий репертуар. А как он о нас заботился! Как отец родной — с любовью, заботой, участием. И очень осторожно. Не навредить — было его первой заповедью. В нашем хрупком вокальном мире это особенно важно. Советы он давал не так, как это обычно делают старшие по отношению к младшим и подчинённым, а на равных, с огромным уважением. Жёсткие, а порой и обидные вещи он умел говорить очень мягко, доброжелательно, тактично — он всегда был очень позитивен по отношению к артистам, которых так легко ранить неосторожным словом. Этим он отличался от всех предыдущих и последующих руководителей оперы в Большом театре, которые зачастую ставили себя в позицию хозяина и общались с труппой свысока. Орфёнов же был в высшей степени интеллигентным и культурным человеком.

В деле он был принципиален и никогда не брал в театр профессионально не готовых людей. А тем, в кого верил — доверял и давал возможность преодолевать трудности. Так я спела Тоску в 27 лет — это считалось безумно рано, и, кроме того, тогда я ещё была лирическим сопрано. Но и Покровский, и Орфёнов одобряли моё стремление скорее спеть этот спектакль, причём Борис Александрович всем говорил, что Тоска на самом деле была даже моложе Касрашвили, а Анатолий Иванович всё время был рядом, оберегал и внимательно следил, чтобы не случилось срыва, ведь я ещё действительно не была по большому счёту полностью готова к штурму «Тоски». Но время показало, что риск оправдался. Ведь именно через преодоление трудностей постигаются тайны театрального мастерства. Перед первым выступлением в той или иной роли Анатолий Иванович всегда заходил за кулисы ободрить артистов, пожелать им удачи, а потом слушал всю оперу из ложи — в который уж, наверное, раз, но ему было интересно вводить в спектакли новых людей. Он знал настоящую цену такому понятию, как продолжение оперных традиций. Его мнения все ждали с особым трепетом, понимали, что он знает в своём деле всё — до мельчайших деталей.

Мне, молодой девчонке из Кутаиси, сразу попавшей в такую махину, как коллектив Большого театра, Анатолий Иванович очень помог в первое время побороть страх своим человеческим теплом. Он всё время приходил ко мне в класс на уроки с концертмейстером, следил за моим развитием, давал самые необходимые советы: что петь сейчас, что оставить на потом. Все молодые певцы чувствовали себя его детьми. А мы с моей подругой Тамарой Синявской, которая пришла в театр чуть раньше меня, были даже вхожи в его дом, дружили с дочерьми и сыном Анатолия Ивановича. Он чувствовал, что мне одиноко в чужом городе — без родных, без знакомых, без своего жилья. И часто звал в гости, подкармливал. Дом Орфёновых был потрясающим, семья удивительно любящей, там было настоящее чувство домашнего очага, какого-то теплого уюта. И фотографии моих первых оперных героинь сделал сын Анатолия Ивановича Вадим — они до сих пор сохранились.

Анатолий Иванович Орфёнов всегда был на стороне певца и сглаживал углы, возникавшие у каждого из нас в отношениях с высшим руководством. Это был наш защитник, наш добрый гений. Он верил в нас и этим приподнимал над землёй. При нём опера в Большом театре расцветала.

26 июня 2003 года

(специально для 1-го издания книги)

Собиратель

Владислав Пьявко

Анатолий Иванович Орфёнов — это совершенно удивительная фигура. Он пел в Музыкальном театре имени Станиславского и Немировича-Данченко, потом пришёл в Большой театр и имел настоящий успех в партиях лирического тенора. А ведь в этом амплуа у него были выдающиеся «соперники» — в 40-50-е годы в нашем театре блистали Лемешев и Козловский. Но я глубоко убеждён, что, уже завершив певческую карьеру, Анатолий Иванович сделал для театра и для всего нашего искусства совершенно уникальные вещи и его заслуги несоизмеримы ни с чем. Мы привыкли говорить, что шестидесятые, семидесятые годы, да и начало восьмидесятых были золотым временем для оперы Большого театра, когда на нашей сцене блистала великолепная плеяда ярких солистов, причём не только в партиях первого, но и второго положения. Это действительно так, но мало кто задумывается, почему же такое происходило, откуда, собственно говоря, взялись все эти солисты, и, кстати, почему такое больше в современной истории театра не повторялось. Так вот — огромная роль здесь принадлежала именно Анатолию Ивановичу. С 1963 года он работал в качестве заведующего оперной труппой Большого театра.

Официальное скучноватое название этой управленческой должности ни в коей мере не отражает масштабов деятельности Анатолия Ивановича Орфёнова. Можно догадываться, сколько сил и энергии требовала организация повседневной работы оперной труппы, но Анатолий Иванович никогда только ею не ограничивал свою деятельность. Не реже двух-трёх раз в месяц он ездил в разные города, республики, что называется, на периферию, и слушал певцов. Ездили слушать и выдающиеся мастера театра — например, много сил и времени уделял этой работе Павел Герасимович Лисициан. Слушали везде. Найдя что-нибудь интересное, приглашали людей в Москву — или на прослушивание уже в театре, или, что не было редкостью, даже на спектакль, чтобы по его результатам судить о возможности того или иного певца быть солистом Большого. А в 1965 году, году моего поступления в театр, был вообще организован конкурс в стажёрскую группу, в котором участвовали все желающие со всей огромной страны. Тогда в Москву съехалось триста человек, из которых отобрали шесть.

Вот именно широта охвата, тщательность отбора, чуткое ухо тех, кто отбирал кандидатов с учётом прежде всего того, что нужно на данный момент театру, а не следуя чьим-то личным пристрастиям и ощущениям, и создали ту оперу Большого, о которой сейчас ностальгически вспоминают и те, кто работал тогда в театре, и публика. Это прежде всего заслуга Анатолия Ивановича Орфёнова.

Но он ведь не только отбирал голоса, певческие индивидуальности. Он был хорошим советчиком и другом всех без исключения молодых артистов, он их обожал. Пестовал, мягко подталкивал к исполнению той или иной партии, либо, наоборот, останавливал, удерживал от каких-то стремлений, которые могли быть не на пользу начинающему певцу. Я только через много лет понял, почему Анатолий Иванович просто оттолкнул меня от некоторых партий, исполнить которые я порывался. Это было либо на том этапе не нужно мне, либо не нужно театру, и я своим рвением мог подставить себя под удар. Анатолий Иванович был просто удивительный человек — он знал абсолютно все подводные камни и течения жизни Большого театра, но никогда не занимался интригами и никогда не употреблял во зло свою немалую в театре власть — власть заведующего оперой.

Он очень тепло относился ко всем молодым певцам, буквально как к своим детям. Следил за каждым, как он развивается, что делает. Мы каждодневно ощущали эту отеческую заботу и, конечно же, стремились с Анатолием Ивановичем советоваться практически по всем вопросам, да и не только чисто профессиональным. Я очень сдружился с ним во время своей стажировки в Италии, как ни странно, посредством писем. Я писал ему буквально обо всём — о занятиях, о проблемах, о том, что я видел, что узнал нового. И с нетерпением ждал его писем — не только для того, чтобы получить ответы на свои вопросы и узнать театральные новости, но и для того, чтобы ощутить удивительное родственное тепло — это особенно важно, когда находишься в чужой стране. Завязавшаяся в те месяцы дружба продолжалась до последних дней жизни Анатолия Ивановича. Я счастлив этой дружбой и благодарен за неё своей судьбе.

Анатолий Иванович написал замечательную книгу обо всех нас — тех, кто пришёл в театр в 60-е годы. Она называется «Юность, надежды, свершения» и повествует о самых первых наших шагах, о том, как начинали свои карьеры Владимир Атлантов, Елена Образцова, Тамара Синявская, Маквала Касрашвили, Юрий Мазурок, Денис Королёв, Евгений Райков, Евгений Нестеренко… Анатолий Иванович собирался написать продолжение этой книги — о том, каковы были результаты этих самых первых свершений, о том, какое место занял каждый из нас в современном оперном мире. К великому сожалению, он не успел этого сделать.

О том, что Анатолий Иванович — сын священника, я узнал только тогда, когда мы с ним близко сдружились, ведь о таких вещах в то время лучше было не говорить. Но я сразу обратил внимание, что он практически постоянно перебирает чётки, и как-то спросил:

— Анатолий Иванович, а почему вы всё время чётки перебираете? Наверное, нервничаете?

— Нет, Владенька, я размышляю…

«Есть в мире сердце, где живу я»

Андрей Хрипин

Как начать эту повесть о русском певце Анатолии Орфёнове?..

Впрочем, мы уже начали её — фразой из пушкинского романса Даргомыжского «Что в имени тебе моём», который любил петь наш герой. В этом — и вопрос, и ответ.

Меньше всего хотелось бы следовать моде, дабы произвести на свет нечто сверхоригинальное. К оригинальничанью не располагают сам биографический жанр и фигура главного героя — представителя творческой интеллигенции уже не существующего государства под названием Советский Союз, скромного труженика оперы, сына сельского священника, человека глубоко верующего и жившего с честью. Одного из многих.

Многим ли сегодня известно имя Анатолия Орфёнова?

Многие ли слышали его голос, хотя бы в записи?

С каждым годом всё меньше и тех, кто помнит артиста в спектаклях, концертах да и просто в жизни. Сам я принадлежу к поколению, которое по естественным причинам не могло застать певца на сцене, но с его записями на пластинках соприкоснулся ещё в детстве. И вот я один на один с его обширным архивом и задачей собрать из оставшихся записок, дневников, писем и других уцелевших фрагментов некое связное целое в жанре мемуаров. Я думаю о разных людях, молодых и не очень, о своих ровесниках, которые могли бы в будущем взять эту книгу в руки, и понимаю, что угодить всем сразу и каждому в отдельности невозможно. Даже в узком сообществе ценителей оперы и меломанов (а именно этому кругу в первую очередь адресована книга) у всех нас такие разные вкусы и пристрастия! Кому-то будет интересно, кому-то — не очень. Но уверенность в том, что ни малейшее зёрнышко не должно затеряться в жерновах истории, придаёт силы.

Рядовой второго эшелона

Говорят, что книги пишутся с помощью книг. Был бы рад ими воспользоваться, но книг об Орфёнове, увы, нет — есть, правда, книги, написанные им самим в 1960-е годы, но все они о других певцах (монография о Собинове, сборник портретов молодых солистов Большого театра тех лет). Да и способны ли книги, в том числе эта, донести живое дыхание живого человека, разделившего свою судьбу с судьбой страны и народа? Достойна ли столь пристального внимания фигура отнюдь не медийная, как говорят сегодня, — не гений, а вполне рядовой служитель искусства, пусть и одарённый свыше покровительством фортуны? Пускай данная книга попробует по-своему ответить на эти вопросы. Пока же для меня очевидно, что творцы, обретшие в веках титул великих — скорее исключение из правил. Биография гения даёт представление о высших проявлениях и звёздных часах эпохи, но по ней трудно судить в целом, чем и как живёт в своей массе обширный класс мастеровых и ремесленников искусства. Судьба одного из многих может быть не менее показательна, чем иные образцовые судьбы, ибо правилом, субстратом жизни является общий срез, средний уровень. Да, гении и Прометеи зажигают огонь и двигают человечество вперёд, но поддерживают этот священный дар отнюдь не боги, а рядовые своей профессии — возможно, и равные первым, но в силу самых разных (порой необъяснимых) обстоятельств остающиеся в тени. Предоставим же Гамлетам от искусства решать что важнее: прометеевское наитие гениев или надёжный фундамент, обеспечиваемый героями будней, этой зачастую незаметной, но победоносной силой человечества. Именно таким рядовым оперы и был наш герой — Анатолий Орфёнов, находя счастье в кропотливом повседневном служении своему делу, не ожидая почестей и славы. Нельзя не услышать в этом служении и призвук будничного трагизма — насколько же надо быть сильным и одновременно покорным своей судьбе человеком, чтобы верно понимать и, главное, внутренне принимать своё место, пусть и во «втором эшелоне», пусть и в тени «великих». Быть собой и не желать чужой доли.

Здесь пора расшифровать, что «второй эшелон» Большого театра в 30-50-е годы XX века — в период наивысшей творческой активности Орфёнова как певца — представлял собой весьма мощную, хотя и неоднородную по своему составу прослойку мастеров оперы, которая шла следом за народными артистами СССР и лауреатами Сталинской премии, буквально дыша им в затылок. Герои Социалистического Труда обычно пели премьеру либо статусные спектакли в присутствии Генерального секретаря, после чего проводили вечера на правительственных концертах и кремлёвских приёмах. «Великих» в главных партиях сменяли они, «невеликие» — солдаты «второго эшелона», вторые и третьи составы. Кто же это, кроме Анатолия Орфёнова? Список сколь бесконечный, столь и феноменально пёстрый.

Что вам скажут, например, имена таких певиц второй четверти XX века, как Лариса Алексеева, Лариса Алемасова, Галина Белоусова-Шевченко, Елизавета Боровская, Анна Мохова, Маргарита Нечаева (Гранатова), Валентина Разукович, Александра Тимошаева или Мария Шапошникова (жена известного маршала Советского Союза)? А ведь помимо небольших партий вроде Ольги в «Русалке», Прилепы в «Пиковой даме» или Фраскиты в «Кармен», они в своё время обеспечивали повседневную афишу «Севильского цирюльника», «Травиаты», «Риголетто», «Снегурочки», «Царской невесты» и других опер с лирико-колоратурным сопрано в центре (в том числе и в самые трудные военные годы). Пусть в пятом-шестом составе, зато в Большом театре.

На линии лирического сопрано выделялись Мария Баратова, Стефания Зорич, Елена Межераупхрипина, Татьяна Талахадзе («грузинка» по мужу), а также ставшая впоследствии авторитетным педагогом Елена Шумилова (в разное время у неё учились, в частности, Любовь Казарновская и Марина Мещерякова). Крепкий драматический репертуар (вплоть до таких «кровавых» и силовых партий, как Турандот, Саломея, Фата Моргана или Брунгильда) вели Александра Матова, Софья Панова и совсем уж мало знакомые для нашего слуха Нина Бенисович, Маргарита Бутенина, Александра Бышевская, Лариса Махова (на старых пластинках мы слышим её в основном «на подпевках» у «великих» — как Мерседес в «Кармен»), Ольга Леонтьева, Людмила Рудницкая, Елена Сливинская и Анна Соловьёва (в биографии последней есть любопытная строчка: в 1925-26-м совершенствовалась в Италии под руководством дирижёра Этторе Паницца и пела Аиду, Леонору в «Трубадуре» и Тоску в театрах Неаполя, Палермо и Милана — впрочем, подобными поворотами изобилует практически любая из перелистываемых нами судеб)…

В меццо-сопрановой группе «вторым» или даже «третьим эшелоном» проходили такие певицы, как Любовь Ставровская (жена баритона Леонида Савранского), Александра Щербакова, Александра Турчина, Елена Грибова (её настоящее мордовское имя — Илан или, согласно некоторым источникам, Иглан), и, помимо главных партий, за ними числилась масса второстепенных, возрастных, характерных. Или вот, например, Анна Зелинская, до прихода в Большой театр певшая в составе оперной труппы в Харбине — практически абсолютная terra incognita, хотя не так давно всплывшие её харбинские граммофонные записи свидетельствуют об отменном качестве голоса и высоком уровне исполнения; впрочем, и в Большом (вплоть до 1949 года) она пела не что-нибудь, но Марфу, Любашу, Кармен и даже Амнерис. А кто помнит сегодня Басю Амборскую, Ольгу Инсарову, Елену Корнееву, Марию Кузнецову, Марию Левину, Валентину Шевченко или Маргариту Шервинскую — харатерных певиц-компримарио, закрывавших собой амбразуру ролей «кушать подано» и вторых партий (всех этих безымянных оперных мамок, нянек, прислужниц и просто «баб»), но по большим праздникам певших и что-то вроде Ольги, Полины, Княгини в «Русалке», Маддалены или Сузуки? Всё это тоже надо было кому-то озвучивать, не уронив марки Большого театра. Одним словом, несмотря на устоявшееся цеховое определение «моржи» — не было и нет маленьких ролей… В качестве своеобразной компенсации за бесславие очень многие имели с «барского стола» какие-то награды и почётные звания, хотя бы союзных или автономных республик. Впрочем, некоторым и званий не полагалось — «по понятиям», как говорят сейчас…

На позициях «второго эшелона» находилось и такое чудо природы, как певицы контральто — голос, которого почти не осталось в природе (в том числе и по причине неуклонного повышения оркестрового строя). После бурной молодости и трёх сезонов в нью-йоркской «Метрополитен Опера», где она, среди прочего, пела Азучену в ансамбле с великими Розой Понсель и Джакомо Лаури-Вольпи, лучшей московской Графиней в «Пиковой даме» и видным консерваторским профессором с возрастом стала величественная Фаина Петрова (среди её учениц замечательные меццо и контральто разных поколений: Анна Матюшина, Лидия Галушкина, Нина Исакова, Глафира Королёва, Галина Борисова и другие). В амплуа «характерной старухи» нашли себя перешедшая из Ленинградского театра имени Кирова «именитая» Евгения Вербицкая с её узнаваемым острым тембром и «безымянная» Евгения Иванова. Незаменимыми «мальчиками» в русских операх были сочная, тёплая Елизавета Антонова, эффектная Бронислава Златогорова, более скромная Варвара Гагарина и находившаяся в их тени Ирина Соколова.

Забыты сегодня имена драматических и лирико-драматических теноров 30-50-х годов — Бориса Евлахова, Якова Енакиева, Романа Марковского, Сергея Стрельцова, Фёдора Федотова. Репертуар Владимира Дидковского — Садко, Сергей в «Леди Макбет Мценского уезда», Хозе, Манрико, Пинкертон, Каварадосси, Калаф! Но кто он, что он?! Забыт легион характерных теноров, всех этих мало-мальских Подьячих, Шуйских, Мисаилов и Бомелиев, без которых, однако, нет оперы и не полон колорит вокальной эпохи — для справедливости назовём хотя бы некоторых: Фёдор Годовкин, Дмитрий Марченков, Иван Назаренко (автор знаменитой хрестоматии «Искусство пения»), Александр Перегудов, Александр Хоссон, Вениамин Шевцов, Тихон Черняков (начинавший в 30-е годы в первых партиях вплоть до Германа и Пинкертона). И подчеркнём, что характерный тенор — это совершенно уникальное амплуа, требующее не только особого вокального, но и актёрского дара, уходящая натура и ноу-хау, сравнимое, пожалуй, с канувшими секретами муранских стеклодувов, одна из потерянных традиций русской оперы…

Среди баритонов в «невеликих» числились Илья Богданов, Иван Бурлак, Павел Воловов, Давид Гамрекели, Пётр Медведев, Анатолий Минеев, Владимир Прокошев, Пётр Селиванов; среди басов — отличный профундист Сергей Красовский, колоритные каждый по-своему Борис Бугайский, Евгений Иванов, Василий Лубенцов, Николай Щегольков и другие — сплошь народные и заслуженные. В тени своих братьев Григория и Александра находился бас Алексей Пирогов-Окский.

Особую, привилегированную касту «второго эшелона» составляли певцы, которые «де факто» занимали премьерское положение наряду с представителями «высшей лиги». Но до «великих» в корпоративных понятиях того времени не дотягивали, до званий народных артистов СССР (либо даже РСФСР) не дослужились. Это прежде всего одна из эталонных лирических певиц своего поколения — Глафира Жуковская (супруга Александра Пирогова, замечательная Татьяна, Иоланта, Мими, Трильби). И лирическое сопрано следующего поколения Леокадия Масленникова. И миниатюрная Мария Звездина с её хрустально звонкой колоратурой (Лакме, Снегурочка). И нераскрывшаяся до конца, скромная, с чудесным серебристым тембром Вера Фирсова. И сильная группа драматических сопрано, одна лучше другой — Нина Покровская, Евгения Смоленская, Наталья Соколова, Надежда Чубенко, под занавес карьеры добравшаяся в порядке производственной необходимости и до меццовых партий (Марина Мнишек в театре и Мать из «Катерины» Аркаса в записи этой украинской оперы с Козловским).

Как видим, нет правил без исключений — возможно даже, что ради них они и существуют. Так, парадоксальным образом ко «второму эшелону» примыкали некоторые народные артисты из «первого» — тут прежде всего вспоминаются явно не добравшие «почестей и славы» Алексей Кривченя, бас раблезианского колорита, и Елизавета Шумская, едва ли не самая задушевная и сердечная из всех сопрано её амплуа. Конечно же, в этом списке видный бас-баритон 20-40-х годов Владимир Политковский, чей гигантский репертуар простирался от лирических Онегина и Жермона до традиционно басовых партий Мефистофеля, Руслана и Бориса Годунова. И наконец, чарующее медовое меццо-сопрано Вероника Борисенко. К счастью, для будущих поколений в звуке запечатлено достаточное количество оперных партий всех этих певцов, чтобы иметь представление о голосе, тембре, вокальной технике и творческом почерке того или иного артиста.

Те, кто слышал кого-либо из этих певцов хотя бы в записи, понимают, что в большинстве случаев речь идёт о чём-то уникальном. И это только верхушка айсберга! Стоит копнуть глубже — такие же россыпи. Что мы знаем, например, о баритоне Георгии Воробьёве, который с 1936-го по 1952-й пел в Большом исключительно ведущий репертуар — причём как лирический, так и драматический (Демон, Онегин, Елецкий, Грязной, Мазепа, ди Луна, Жермон, Риголетто)? А Георгий Коротков из тех же лет и практически с тем же списком партий (за исключением лирических), но включая Скарпиа? То-то и оно… О многих оперных артистах той поры трудно составить определённое впечатление — кроме скупых и сухих энциклопедических данных, зачастую нет ни записей, ни каких бы то ни было свидетельств и подробностей. Вместилище забвения воистину безгранично. Почему эти судьбы сложились так, а не иначе? Все эти «тайны мадридского двора» достойны отдельного расследования. Впрочем, это уже тема для другой книги, а нам пора вернуться ближе к нашему герою.

Среди теноров Большого театра, обеспечивавших ведущий лирический репертуар, позицию «вечных вторых» вместе с Орфёновым разделяли всегда очень искренний, эмоционально заразительный, но склонный к полноте Григорий Большаков (певший как драматические, так и лирические партии — в буквальном смысле: сегодня Альмавиву, Альфреда и Герцога, а завтра Германа, Хозе и Канио), а также похожий по типу голоса на Большакова, но с другим набором партий, привлекательный внешне и потому с толпой поклонниц Борис Бобков и сугубо лирические тенора: Виталий Кильчевский, Соломон Хромченко, Павел Чекин, Давид Бадридзе, Иван Долгий, Алексей Серов и другие. По аналогии с кинематографическим «малокартиньем» тех лет, премьеры в Большом выпускались нечасто, репертуарный круг был крайне ограничен. Попасть в премьерный состав шансов почти не было. Считаные разы ставили Орфёнова и в «парадные» спектакли для Сталина. Зато уж петь «по экстренной замене» в будни — это всегда пожалуйста. Дневник артиста пестрит пометками: «вместо Козловского», «вместо Лемешева, сообщили в 4 ч. дня» (именно Лемешева Орфёнов чаще всего и страховал).

Главная задача «второго эшелона» — обеспечение текущей жизни театра, репетиций, рядовых вечерних спектаклей и утренников — большей частью, конечно, в Филиале (здание бывшего Солодовниковского театра на Большой Дмитровке, где на рубеже XIX–XX вв. размещались сначала «Частная русская опера» Саввы Мамонтова, затем «Опера С. И. Зимина», а теперь работает «Московская оперетта»). И конечно, вечная тревога — ведь чуть что, надо срываться с места и в свой выходной бежать спасать спектакль, если, не дай бог, заболели/отказались Лемешев или Козловский (который часто отказывался петь, если ожидаемый визит вождя в театр вдруг откладывался). Эти два тенора-соперника пользовались поистине всеобъемлющей любовью публики, граничащей с идолопоклонством. Достаточно вспомнить ожесточённые театральные баталии армий «козловитянок» и «лемешисток», чтобы представить себе, как нелегко было выходить петь «по замене», как трудно было не затеряться и тем более занять своё место в театре любому новому тенору похожего амплуа. А то, что артистическая природа Орфёнова была очень близка задушевному, «есенинскому» складу искусства Лемешева, не требовало особых доказательств как само собой разумеющееся, равно как и то, что он с честью выдерживал испытание неизбежного сравнения с тенорами-кумирами. Извечный Дамоклов меч «второго эшелона»…

Всё же свою Сталинскую премию — за Вашека в «Проданной невесте» Бедржиха Сметаны — он получил. Это был легендарный спектакль Бориса Покровского и Кирилла Кондрашина в русском переводе Сергея Михалкова. Постановка делалась в 1948 году к 30-летию Чехословацкой республики, но никто не ожидал, что она станет одной из самых посещаемых народных комедий и так долго продержится в репертуаре. Трогательно-гротескный образ деревенского заики-дурачка Вашека многие очевидцы считали вершиной в творческой биографии артиста. «В Вашеке был тот объём характера, который выдаёт истинную творческую мудрость автора сценического образа — актёра. Вашек Орфёнова — это тонко и умно сделанный образ элементарного дурака. Сами физиологические недостатки персонажа (заикание, глупость) облекались на сцене в одежды человеческой любви, юмора и обаяния» (Б. А. Покровский).

Возможно, современное оперное поколение более информировано, мобильно и продвинуто в плане музыкальной точности, стиля и штриха, не говоря уже о принципиально ином подходе к смысловой интерпретации. Но вот, скажем, столь тщательной «выделки», проработки материала, которой отличались оперные артисты прошлого, сегодня, в эпоху эффективности и быстрых решений, пожалуй, больше и не встретишь. А в годы творческой активности Орфёнова и его поколения слишком ещё свежа была память об эпохе Шаляпина и Собинова, в воздухе витали совсем другие представления и идеалы. Отражалась на характере звука «старой школы» и практика поголовного церковного пения в детстве и юности, которую имели за плечами практически все оперные певцы того времени, — традиция, искусственно прерванная после прихода большевиков.

За 13 лет службы в Большом Орфёнову довелось работать с четырьмя главными дирижёрами — титанами музыки — Самуилом Самосудом, Арием Пазовским, Николаем Головановым и Александром Мелик-Пашаевым (о причинах и трагических последствиях столь частой смены музыкальных руководителей речь впереди). Не менее сильное впечатление производит и простое перечисление тогдашних «неглавных» дирижёров: Василий Небольсин, Борис Хайкин, Кирилл Кондрашин (в мемуарах последнего масса колоритных деталей из жизни Большого театра той поры). Был здесь и свой дирижёрский «второй эшелон»: Владимир Пирадов, Семён Сахаров, Александр Чугунов, Михаил Жуков — все мастера своего дела.

Сталинский режим жёстко контролировал «музыкальную политику» в стране по принципу, что хорошей музыкой может являться только та, которая нравится вождю. Большой был превращён в придворный театр диктатора, где Сталину отводилась роль не только главного зрителя, но по сути и главного репертуарного цензора («Балетная фальшь», «Сумбур вместо музыки», «Великая дружба» и т. д.). Он мог появляться внезапно и без предупреждения либо столь же внезапно отменять запланированные посещения (говорят даже, что из Кремля в личную ложу генсека в левом бенуаре вёл секретный подземный ход). Театр жил в постоянном напряжении, буквально «под собою не чуя страны». Некоторые певцы «ласковой» рукой «отца народов» были вознесены в разряд небожителей и элиты, в каком-то смысле пополнив ряды кремлёвского обслуживающего персонала. Таких «могикан», как Нежданова, Катульская, Барсова, Держинская, Обухова, и таких ярких представителей более молодого поколения, как Максакова, Давыдова, Шпиллер, Ирина Масленникова, Нэлепп, Норцов, Батурин, Рейзен, Пирогов, Михайлов, Лисициан, благодаря правительственным мероприятиям и радиоточкам знали в каждом доме почти как имена нарицательные. Но сколько творческих судеб не смогли реализоваться полностью или, что самое страшное, и вовсе были перечёркнуты репрессиями и ГУЛАГом в момент наивысшего расцвета (ярчайший пример в Москве — богатырский баритон Дмитрий Головин и меццо-сопрано Лидия Баклина, в Ленинграде — драматический тенор Николай Печковский). Даже просто не понравившиеся Сталину певцы могли незаметно исчезнуть из театра или вообще из поля зрения — так, притчей во языцех стал случай с уже немолодой колоратурой Елизаветой Боровской, которая вышла выручать театр в партии Снегурочки вместо объявленной Ирины Масленниковой и не вдохновила вождя, что в клубке других причин привело к снятию Самосуда.

Государство, в котором все у всех на подозрении, не щадило никого — ни первых, ни последних. За парадным фасадом достижений народного хозяйства и социалистической культуры открывалась бездна режима репрессий и парализующего страха. И певцы падали в эту бездну точно так же, как тысячи других советских людей того времени. Нашего героя чаша сия миновала.

От Станиславского — до Большого

Анатолий Иванович Орфёнов родился 17 (30) октября 1908 года в семье священника в селе Сушки Рязанской губернии недалеко от города Касимова, старинной вотчины татарских князей. В семье было семь детей. Пели все. Но Анатолий единственный, несмотря на все трудности, стал профессиональным певцом. «Жили мы при керосиновых лампах, — вспоминал певец, — никаких развлечений у нас не было, только раз в году, на святках, давались любительские спектакли. У нас был граммофон, который мы заводили по праздникам, и я слушал пластинки Собинова. Собинов был для меня самым любимым артистом, у него я хотел учиться, ему хотел подражать». Мог ли юноша предположить, что всего лишь через несколько лет ему выпадет счастье увидеть Собинова и работать с ним над своими первыми оперными партиями.

Отец семейства умер в 1922-м. При новом режиме дети служителя культа не могли рассчитывать на высшее образование.

В 1928 году Орфёнов приезжает в Москву, и каким-то промыслом Божьим ему удаётся поступить сразу в два техникума — педагогический и вечерний музыкальный (ныне Институт имени Ипполитова-Иванова). Вокалом он занимался в классе талантливого педагога Александра Акимовича Погорельского, последователя итальянской школы бельканто, одного из последних учеников Камилло Эверарди, и этого запаса профессиональных знаний Анатолию Орфёнову хватило на всю оставшуюся жизнь. Становление молодого певца проходило в период интенсивного обновления оперной сцены, когда большое распространение получило студийное движение, противопоставлявшее себя официозному академическому направлению государственных театров. Впрочем, в недрах тех же Большого и Мариинского тоже шла подспудная переплавка старых традиций. Новаторские свершения первого поколения советских теноров во главе с Козловским и Лемешевым коренным образом изменили содержание амплуа «лирический тенор», в то время как Ханаев и Озеров в Москве и Печковский в Петрограде по-новому заставили воспринимать словосочетание «драматический тенор». Орфёнову, вступавшему в творческую жизнь, с первых же шагов удалось не затеряться среди таких глыб.

В 1933 году он попадает в хор Оперного театра-студии под руководством К. С. Станиславского (студия располагалась в доме Станиславского в Леонтьевском переулке, а позднее переехала на Большую Дмитровку). Семья была очень религиозная, бабушка возражала против всякой светской жизни, и Анатолий долго скрывал от мамы, что работает в театре. Когда же сообщил об этом, она удивилась: «А почему в хоре?» Великий реформатор сцены Станиславский и великий тенор земли русской Собинов, который уже не пел и был в Студии вокальным консультантом, заметили высокого и красивого молодого человека из хора, обратили внимание не только на голос, но и на трудолюбие и скромность его обладателя. Так Орфёнов стал Ленским в знаменитом спектакле Станиславского — в апреле 1935-го мэтр сам вводил его в свою постановку в числе других новых исполнителей. С образом Ленского и дальше будут связаны самые звёздные моменты артистической судьбы — дебют в Филиале Большого театра, а затем и на основной сцене Большого. Леонид Витальевич писал Константину Сергеевичу: «Я распорядился, чтобы Орфёнов, у которого прелестный голос, срочно готовил Ленского, кроме Эрнеста из „Дон Пасквале“». И позже: «Сдал мне здесь Орфёнов Ленского, и очень хорошо». Станиславский уделял дебютанту много времени и внимания, о чём свидетельствуют стенограммы репетиций и воспоминания самого артиста: «Константин Сергеевич часами разговаривал со мной. О чём? О моих первых шагах на сцене, о моём самочувствии в той или иной роли, о задачах и физических действиях, которые он непременно вносил в партитуру роли, об освобождении мышц, об этике актёра в жизни и на сцене. Это была большая воспитательная работа, и я всем сердцем благодарен за неё своему учителю».

Работа с крупнейшими мастерами русского искусства окончательно сформировала художественный мир артиста. Орфёнов стремительно занял ведущее положение в труппе Оперного театра имени К. С. Станиславского. Зрителей покоряли естественность, искренность и простота его поведения на сцене. Он никогда не был «сладостным звучкодуем», звук никогда не служил для певца самоцелью. Орфёнов всегда шёл от музыки и обручённого с нею слова, именно в этом союзе искал он драматургические узлы своих ролей. Долгие годы Станиславский вынашивал замысел постановки вердиевского «Риголетто», и в 1937-38 гг. им было проведено восемь репетиций. Однако в силу целого ряда причин (в том числе, вероятно, и тех, о которых в гротескно-иносказательной форме пишет Булгаков в «Театральном романе») работа над постановкой приостановилась, и спектакль был выпущен уже после смерти Станиславского под руководством Мейерхольда, главного режиссёра театра в ту пору.

У Станиславского, неустанно боровшегося с оперной рутиной, Орфёнов исполнял также партии Лыкова в «Царской невесте», Юродивого в «Борисе Годунове», Альмавивы в «Севильском цирюльнике» и народного таджикского певца Бахши в опере «Дарвазское ущелье» Льва Степанова. И никогда бы не ушёл, если бы не смерть Константина Сергеевича. Без Станиславского началось слияние его театра с театром Немировича-Данченко, и разразившаяся война только ускорила этот процесс — директивное соединение несоединимого многие участники событий восприняли как злую иронию судьбы. В это «смутное время» Орфёнов, уже заслуженный артист РСФСР, принял участие в некоторых эпохальных постановках Немировича: в частности, спел Париса в «Прекрасной Елене» (спектакль, к счастью, записан на радио в 1948 году). Всё же по духу он был истый «станиславец», поэтому его постепенный «исход» в Большой театр, начавшийся с разовых выступлений в 1942 году, был предопределён. И хотя Сергей Яковлевич Лемешев в своей книге «Путь к искусству» высказывает точку зрения, что крупные, значительные певцы (такие, как Печковский и он сам) уходили из Театра Станиславского из-за ощущения тесноты и в надежде совершенствовать вокальное мастерство на более широких просторах, в случае Орфёнова, судя по всему, это не совсем так — начиная с того, что Анатолию Ивановичу вовсе не было тесно у Станиславского, и заканчивая тем, что уходил он уже не от Станиславского (того не было в живых), а из совсем другого по духу театра.

Творческая неудовлетворённость в начале 40-х вынуждает певца утолять голод «на стороне», и в сезоне 1940/41 Орфёнов увлечённо сотрудничает с Государственным ансамблем оперы СССР под руководством И. С. Козловского. Самый «европейский» тенор советской эпохи был тогда одержим идеями оперного спектакля в концертном исполнении (сегодня это направление весьма успешно воплощается на Западе и у нас в виде так называемых semi-staged — «полуспектаклей» без декораций и костюмов, но с намёком на мизансцены) и как режиссёр осуществил постановки «Вертера», «Орфея» Глюка, «Паяцев», «Моцарта и Сальери», «Катерины» Аркаса и «Наталки-Полтавки» Лысенко. «Мы мечтали найти новую форму оперного спектакля, основу которого составляло бы звучание, а не зрелищность», — вспоминал много позже Иван Семёнович. В премьерных показах главные партии пел сам Козловский, далее подключались другие. Так Анатолий Орфёнов спел Вертера, Моцарта и Беппо в «Паяцах» (знаменитую серенаду Арлекина ему часто приходилось бисировать по 2–3 раза). Спектакли шли в Большом зале консерватории, Концертном зале имени Чайковского, Доме учёных, Центральном Доме работников искусств и в Студенческом городке. Увы, существование ансамбля оказалось недолгим.

Военный 1942-й. Бомбёжки. Тревоги. Основной состав Большого театра эвакуирован в Куйбышев (ныне — Самара). Историческое здание на площади Свердлова, закрытое на ремонт ещё накануне войны, только что разминировано, но возобновлять спектали там пока нельзя до полной ликвидации всех повреждений и разрушений. (Немцы предполагали провести в Большом театре торжественное заседание по случаю взятия Москвы, и в связи с этими разведданными Берия приказал заминировать ГАБТ ночью 16 октября 1941 года. Таким образом, несколько месяцев до первых чисел февраля 1942-го в чреве театра лежало три тонны динамита, от которого шли бикфордовы шнуры.) Оставшаяся часть труппы и оркестра, подкрепляемая солистами Радио и других театров страны, возобновляет работу в уютном Филиале на Пушкинской улице. Из-за налётов вражеской авиации иногда приходится обрывать спектакль или концерт на полуслове. В эту тревожную пору Орфёнова стали приглашать «на разовые», а чуть позже он вольётся в основной состав труппы. Скромный, требовательный к себе, он со времён Станиславского умел и любил воспринимать всё лучшее от коллег по сцене. А воспринимать было от кого — в рабочем состоянии находился тогда весь золотой арсенал русской оперы.

Орфёнов считался специалистом по западноевропейскому репертуару, который большей частью шёл в Филиале. Изящен и обаятелен, несмотря на порочность нрава, был его Герцог в «Риголетто». Находчивостью и остроумием блистал галантный граф Альмавива в «Севильском цирюльнике» (в этой сложной для любого тенора опере Орфёнов установил своеобразный личный рекорд — спел её 107 раз). На контрастах была построена роль Альфреда в «Травиате»: застенчивый влюблённый преображался в ослеплённого гневом ревнивца, а к финалу герой приходил зрелым, глубоко раскаивающимся человеком. Из австро-немецкого наследия он пел моцартовского Дона Оттавио в «Дон Жуане» и бетховенского Жакино в «Фи дел ио» — спектакле, где впервые блеснула молодая Галина Вишневская. Французский репертуар был представлен «Фаустом» и комической оперой Обера «Фра-Дьяволо» (титульная партия в этом спектакле стала последней новой ролью Лемешева — так же, как и для Орфёнова лирическая роль влюблённого карабинера Лоренцо).

Галерею русских образов Орфёнова по праву открывает Ленский. Голос певца, обладавший нежным, прозрачным тембром, мягкостью и эластичностью звука, идеально соответствовал образу юного поэта. Его Ленского отличал особый комплекс хрупкости, незащищённости от житейских бурь. Другой вехой стал образ Юродивого в «Борисе Годунове». В этом эпохальном спектакле Баратова-гол ованова-Федоровского Анатолий Иванович впервые в жизни в 1947 году пел перед Сталиным. С этой постановкой связано и одно из «невероятных» событий артистической жизни Орфёнова. Когда 20 июня 1946 года певец исполнял в Филиале Герцога в «Риголетто», в антракте ему сообщили, что сразу же после спектакля он должен будет незамедлительно прибыть на основную сцену (5 минут ходьбы), чтобы по экстренной замене петь Юродивого. И действительно пел, и получил особую благодарность с поощрением. Именно «Борисом» 9 октября 1968 года коллектив Большого театра отмечал 60-летие артиста и 35-летие его творческой деятельности. Это был действительно поступок — петь в тот вечер самому, а не взирать на происходящее из ложи. Геннадий Рождественский, дирижировавший спектаклем, записал в «книге дежурств»: «Да здравствует профессионализм!» А исполнитель роли Бориса Александр Ведерников отметил: «Орфёнов обладает драгоценнейшим для художника свойством — чувством меры. Его Юродивый — символ народной совести, такой, каким задумал его композитор».

70 раз выходил Орфёнов в образе Синод ал а в «Демоне», опере, ныне ставшей раритетом, а в то время одной из самых репертуарных. Завоеваниями артиста были и такие партии, как Индийский гость в «Садко» или царь Берендей в «Снегурочке». И наоборот, не оставили яркого следа, по мнению самого певца, Баян в «Руслане и Людмиле», Владимир Игоревич в «Князе Игоре» и Грицко в «Сорочинской ярмарке». Роль парубка в комической опере Мусоргского артист считал изначально «травмированной», так как во время первого выступления в этой опере у него случилось кровоизлияние в связку, и со второго акта спектакль продолжил другой певец. А единственным русским персонажем, который певца откровенно раздражал, почему-то был Иван Лыков в «Царской невесте» — в своём дневнике он так и пишет: «Не люблю Лыкова». Судя по всему, не вызывало особого энтузиазма артиста и участие в советских операх, впрочем, он в них в Большом почти и не пел (хотя за пределами ГАБТа, например, в Ансамбле советской оперы при ВТО, достаточно много) — за исключением военной оперы-однодневки Кабалевского «Под Москвой» (молодой москвич Василий), детской оперы Красева «Морозко» (Дед) и оперы Мурадели «Великая дружба».

Вместе с народом и страной наш герой прошёл через все водовороты её истории. К 30-летию Октябрьской революции по театрам СССР прокатился плановый премьерный каскад новой оперы Вано Мурадели «Великая дружба». 7 ноября 1947 года состоялась пышно обставленная парадная премьера в Большом театре, в которой Орфёнову наряду с Лемешевым поручили мелодичную партию старого пастуха-певца Джемала. И надо же — премьерный спектакль дают Орфёнову! А на третий — 5 января 1948 года (когда пел Лемешев) — в Большой приходят Сталин и правительство почти в полном составе. Что было дальше, все знают — печально известное постановление ЦК ВКП(б). То, что безобидная с виду «песенная» опера о Гражданской войне на Северном Кавказе послужила сигналом к началу новых гонений на «формалистов» (Шостакович, Прокофьев, Мясковский, Вайнберг и другие) и поводом для разгрома и жёсткого переподчинения центру «распустившихся» региональных композиторских организаций, воспринимается сегодня как очередная провокация истории. И всё-таки, что же недоучли в психологии «отца народов» авторы спектакля, на каких подводных рифах споткнулись? Если суммировать разные, в том числе и кажущиеся конспирологическими версии, картина вырисовывается следующая. Ящиком Пандоры оказался запутанный клубок межэтнических конфликтов, на фоне которых развивались военнополитическая и любовная линии «Великой дружбы». Как известно, тема Северного Кавказа всегда оставалась для Сталина болезненным фантомом. Прежде всего его уязвили детали оперы, связанные с пропорцией и расстановкой в сюжете представителей разных горских народностей — например, среди отрицательных персонажей он не обнаружил чеченцев и ингушей, которых только что подверг депортации, не услышал он, очевидно, и каких-то знакомых с детства, знаковых фольклорных мотивов и т. п. Последней каплей мог стать пафосный образ Комиссара, в котором недвусмысленно выведен Серго Орджоникидзе, один из «тайных» врагов вождя, его главный соперник за любовь народа.

Не меньше, чем эта трагическая страница нашей истории, удивляет и диалектика судьбы Орфёнова. Он всегда был большим общественником, депутатом Областного совета народных депутатов и в то же время всю жизнь свято хранил веру в Бога, открыто ходил в церковь и отказывался вступать в коммунистическую партию. Удивительно, что его не сажали. Впрочем, он ведь не был борцом или противником режима — внешне всё выглядело более чем благонадёжно. И в этой книге во многих мыслях и высказываниях нашего героя ощущаются, скорее, лояльность и законопос-лушие, нежели бунтарство или оппозиционность. Но таково было время. И, пожалуй, большей мудростью было уцелеть, чтобы бороться со злом — пусть тихо и незаметно, каждый день сохраняя и приумножая толику прекрасного на земле.

После смерти Сталина в Большом устроили хорошую чистку — запустили механизм искусственной смены поколений. И Анатолий Орфёнов был одним из первых, кому дали понять, что пора на пенсию, хотя в 1955-м артисту было всего 46. Он моментально подал заявление по собственному желанию. Таково было его жизненное кредо: перестал быть желанным — сразу же уходи.

Принц из радиокомитета

Среди ностальгических образов жизни каждому из нас по-особому дороги впечатления детства, когда почти всё — впервые. Увы, дети всегда становятся взрослыми, многое меняется — вокруг и внутри нас. Нашу жизнь заполняют новые ценности, заслоняя собой старые и меняя отношение к прежним кумирам и увлечениям. Но как бы то ни было, послевкусие детских впечатлений продолжает тревожить наше воображение, и этой власти «все возрасты покорны», как сказал поэт. Каждому близки и дороги такие понятия, как «футбол нашего детства», «кино нашего детства» (об этом снял свои замечательные фильмы документалист Алексей Габрилович). Точно так же у каждого человека есть музыка, идущая из детства.

В коллекции певцов моего детства Анатолий Орфёнов занимает особое место, связанное с воспоминаниями о родительском доме.

Тогда ещё была эпоха фирмы «Мелодия» и виниловых пластинок с их ласковым шуршанием и более «живым» звучанием. И так уж случилось, что одной из первых опер, подаренных мне, мальчику, вдруг увлёкшемуся оперой, оказалась россиниевская «Золушка» в исполнении солистов и оркестра Всесоюзного радио. Изучив содержимое коробки, на которой значился год записи — 1950-й, я (ещё не читавший Стендаля и других «россиниведов») узнал, что всем известную замарашку из сказки Шарля Перро в опере Россини зовут Анжелиной, а принца — Рамиро, что действие происходит не в абстрактной сказочной стране, а в маленьком итальянском герцогстве Салерно, что роль хрустального башмачка из соображений католической морали выполняет браслет, а вместо вампирши Мачехи действует отчим — чванливый барон дон Маньифико.

Главных героев пели волшебница звука Зара Долуханова с её феноменальным колоратурным меццо и Анатолий Орфёнов. Чем же он врезался в память? Наверное, прежде всего нежностью, чувствительностью пения, изяществом фразы и чувством юмора — настоящий сказочный принц, но при этом принц из комической оперы! Удивительно, как в те «глухие» годы дирижёру Онисиму Брону, даже несмотря на некоторую брутальность игры радиооркестра, удалось тем не менее впечатляюще передать многие составляющие россиниевского стиля, в том числе знаменитые «шампанские» свойства этой искрящейся музыки. Ещё удивительней, какую интуицию проявляет в этой записи состав певцов, воспитанных в традициях совершенно иной вокальной культуры. И сегодня, в эпоху аутентизма и музыкального археологизма, когда вопросы стиля и штриха в исполнении стоят особенно остро, фонограмма советской «Золушки» воспринимается отнюдь не только как забавная раритетная экзотика, а как вполне достойный вклад в мировую россиниану первой половины XX века.

Окном в мир большой музыки, особенно в провинции, были не только пластинки, но и радио. Вплоть до конца 80-х по радио можно было услышать практически всё из классики — от всегдашнего мейнстрима до абсолютно неизвестных произведений. Порой передавали такие редкости, которые даже и по нынешним временам, когда «в интернете найдётся всё», выглядят более чем изысканно — например, оперы «Громовой» Верстовского и «Рогнеда» Серова, «Эсмеральда» Даргомыжского и «Анджело» Цезаря Кюи, «Так сказал король» Делиба и «Джамиле» Жоржа Бизе, «Филемон и Бавкида» Гуно, «Бранденбуржцы в Чехии» и «Либуше» Бедржиха Сметаны или многочисленные оперетты вроде «Багатели» Оффенбаха, «Прекрасной Галатеи» Зуппе, «Сюркуфа» Планкетта, «Вице-адмирала» и «Гаспарона» Миллёкера и другие названия в том же духе, многие из которых я впервые слушал в детстве именно по радио, приникнув к потрескивающему приёмнику и боясь потерять сбивчивую «среднюю волну». Регулярно транслировали «живые» спектакли из московского Большого театра и Ленинградского имени Кирова и изредка — с гастролей других театров страны. Это было настоящее просветительство как повседневная норма. А что теперь? Да, безусловно, есть телеканал «Культура» и радио «Орфей», но я бы не рискнул сравнивать вещи из разных измерений. На сегодняшний день Гостелерадиофонд, в 2014 году поглощённый ВГТРК, располагает богатейшей коллекцией записей, но всё это лежит мёртвым грузом, размагничивается, осыпается, не звучит в эфире. Из сферы искусства и просвещения вопрос сместился в область бизнеса. Доступ к фонограммам прошлых лет теперь измеряется в денежных единицах, и это стало неразрешимой проблемой не только для простых слушателей-меломанов, но и для многих маститых музыкантов — аренда записей стоит баснословно дорого. Продолжающий вещать классику «Орфей» в погоне за рейтингом и другими новейшими трендами всё более эволюционирует в формат фрагментарности и развлекательности, и услышать какое-либо музыкальное произведение целиком — особенно продолжительное — удаётся всё реже. Тоже тема для отдельного разговора.

Плодотворное сотрудничество с Радио началось у Орфёнова ещё в 30-е годы. Его голос оказался на удивление «радиогеничным» — без труда находил общий язык с микрофоном и прекрасно ложился на плёнку, давая возможность тонко и подробно разрабатывать детали нюансировки.

В тот не самый светлый для страны период, когда главной задачей эфира была пропаганда и агитация, музыкальное вещание отнюдь не ограничивалось маршами энтузиастов и песнями о Сталине (нередко певцам приходилось вставать ни свет, ни заря, чтобы в 6:10 после гимна и новостей пропеть в микрофон что-нибудь патриотическое), но сплошным потоком передавало классику. Она звучала много часов в сутки как в записи, так и в прямой трансляции из студий и концертных залов. 50-е вошли в историю Радио как кульминация расцвета оперы — именно в те годы был записан золотой оперный запас радиофонда. Помимо широко известных партитур, второе рождение получили многие забытые и редко исполняемые произведения — вдобавок к уже помянутым это «Пан воевода» Римского-Корсакова, «Воевода» Чайковского и «Кавказский пленник» Кюи, «Рафаэль» и «Сон на Волге» («Воевода») Аренского, «Король-пастух» Моцарта и «Орфей» Гайдна, «Эврианта» Вебера и «Оружейник» Лорцинга, «Дон Прокопио» Бизе и «Синяя Борода» Оффенбаха, «Русалка» Дворжака и «Две вдовы» Сметаны, в которых пел и наш герой. После десятилетий негласного запрета силами Радио исполнялись «Китеж» Римского-Корсакова и некоторые оперы Вагнера («Тангейзер, «Лоэнгрин» и «Нюрнбергские майстерзингеры»).

По своей значительности вокальная группа Радио вполне конкурировала с Большим театром. Имена Зары Долухановой, Людмилы Легостаевой, Натальи Рождественской, Деборы Пантофель-Нечецкой, Надежды Казанцевой, Георгия Виноградова, Владимира Бунчикова, Владимира Захарова и Георгия Абрамова были у всех на устах. Творческая и человеческая атмосфера на Радио тех лет была исключительной. Высочайший уровень профессионализма, хороший вкус, репертуарная компетентность, работоспособность и интеллигентность сотрудников, чувство цеховой общности и взаимовыручки продолжают восхищать и много лет спустя, когда всего этого уже нет. Работа на Радио, где Орфёнов был не только солистом, но и с 1954 года художественным руководителем группы вокалистов и концертмейстеров, оказалась на редкость счастливой. Помимо многочисленных фондовых записей, в которых Анатолий Иванович продемонстрировал лучшие свойства своего мастерства, он продолжал практику публичного исполнения опер силами Радио в концертах в Колонном зале Дома Союзов и на других площадках. Им записана целая антология русских классических романсов и песен советских композиторов.

Время, на которое выпали годы творчества Анатолия Орфёнова, по-своему уникально. Все зарубежные оперы — и на сцене, и по радио — шли только на русском языке. И в этом таилась своя особая прелесть, не говоря уже о просветительской значимости факта. Опера — самый универсальный жанр, объединяющий в себе элементы всех искусств, но всё-таки основополагающую роль в ней играет союз музыки и слова. Не одно поколение русских людей выросло в любви к опере именно потому, что потайные глубины музыки как бы подсвечивались изнутри и понимались глубже благодаря пению на родном языке. Но всё течёт, всё изменяется, и эпоха глобализации расставила все акценты по-своему.

Когда-то великий старец Верди говорил об «опере для публики». Когда-то «тенора-душки» владели умами не меньше, чем сегодняшние медийные идолы, зачастую имеющие для раскрутки всё, кроме голоса и таланта. Сегодня ряды поклонников оперы заметно поредели. Причин много. Одна из главных — в том, что сильно изменились критерии прекрасного и безобразного. Стремительно меняется само восприятие художественного. Ощущение времени ускоряется. Цифровая эпоха перенаправляет виды и жанры досуга в сторону видео, интернета, соцсетей, гаджетов и прочих виртуальных развлечений. В свою очередь, в погоне за зрителем современный оперный театр визуализируется, пытается удивлять новыми смыслами и формами, всё менее заботясь о вокально-музыкальной стороне исполнения. В приоритете — «картинка», «экшен». В рамках авторского режиссёрского театра певец и дирижёр отходят на второй план, всё чаще становясь «обслуживающим персоналом» концепции, «товаром», которым более или менее выгодно торгуют многочисленные продюсерские агентства, причём товаром скоропортящимся — нынешний певческий век сократился в среднем до 7-10 лет, и всем надо успеть заработать быстро. Глобализация оперной жизни в масштабах планеты диктует свои жёсткие правила, в том числе исполнение опер на языке оригинала. Певец раз и навсегда выучивает несколько партий и без труда вписывается в любой спектакль в любой географической точке — по этому долгоиграющему принципу многоразового использования и крутится в режиме «нон-стоп» мировой оперный конвейер. Но согласитесь, что и сегодня кто-то может грустить по старым добрым временам искренности,

шуршащих пластинок и русскоязычного Верди, временам, когда в моде были такие певцы, как Анатолий Орфёнов.

«…И опыт, сын ошибок трудных»

Широко был известен Анатолий Орфёнов и как камерный исполнитель. В этом жанре его всегда отличали высокая культура и изысканный вкус. Особенно удавалась ему русская вокальная лирика. Записи разных лет отражают присущую певцу акварельность манеры и вместе с тем умение передать скрытый драматизм подтекста. Богата палитра выразительных средств артиста — от почти бесплотного mezza voce и прозрачной кантилены до мощного выплеска кульминаций. Бережно и точно передаёт он стилистическое своеобразие каждого композитора. Элегическая утончённость романсов Глинки соседствует с задушевной простотой романсов Гурилёва (знаменитый «Колокольчик» может служить эталоном исполнения романса доглинкинской поры). У Даргомыжского Орфёнов особенно любил романсы «Что в имени тебе моём» и «Я умер от счастья», которые интерпретировал как тонкие психологические зарисовки. В романсах Римского-Корсакова эмоциональное начало певец оттенял интеллектуальной глубиной. Экспрессивно и драматически насыщенно звучат рахманиновские монологи. Большой интерес представляют записанные в ансамбле с пианистом Давидом Гаклиным романсы Танеева, Метнера и Черепнина, музыка которых и сегодня редко звучит в концертах.

В 1950 году началась преподавательская деятельность Орфёнова в Музыкально-педагогическом институте (ГМПИ) имени Гнесиных. Он был очень внимательным, понимающим педагогом. Никогда не давил, ничего не навязывал, не заставлял подражать, всякий раз исходя из индивидуальности ученика. Пусть никто из его воспитанников не стал большим певцом и не сделал мировой карьеры, но зато сколько голосов доцент Орфёнов смог исправить и вернуть к полноценной жизни — часто ему давали самых безнадёжных или тех, кого не взяли в свои классы более амбициозные коллеги. В основном Орфёнов занимался мужскими голосами. Среди его наиболее известных выпускников — народный артист Республики Коми, бас Эдуард Шмеркович и драматический тенор Юрий Сперанский, работавший в Пермском и других театрах страны, а впоследствии долгое время возглавлявший кафедру оперной подготовки Гнесинской академии (сегодня Оперный театр-студия РАМ имени Гнесиных носит его имя). Женских голосов в классе Орфёнова было немного, в их числе старшая дочь Людмила. Авторитет Орфёнова-педагога со временем стал международным. Многолетняя зарубежная педагогическая деятельность (без малого десять лет) началась в Китае и продолжилась в Каирской и Братиславской консерваториях.

В 1963 году состоялось его возвращение в Большой театр — в течение 6 лет Анатолий Иванович заведовал оперной труппой. Это было переломное время, годы потерь и обретений, когда впервые приезжал «Ла Скала», а Большой гастролировал в Милане, когда почти одновременно умерли Баратов и Мелик-Пашаев, а на посту главного дирижёра «промелькнули», сменяя друг друга, Светланов и Рождественский, когда, наконец, стажёрами в театр пришли будущие звёзды — Образцова, Касрашвили, Синявская, Атлантов, Пьявко, Мазурок, Нестеренко. По воспоминаниям многих артистов, такого завтруппой больше не было. Орфёнов всегда умел занять позицию «золотой середины», он был защитником певцов, своеобразным буфером между труппой и высшим руководством, никогда не боялся брать на себя ответственность и не бегал в кусты от трудностей. Увлечённо следил за творческим развитием коллег и молодёжи, по-отечески поддерживал словом и советом. Говоря сегодняшним языком, выполнял в Большом театре функции артистического директора и был прирождённым оперным менеджером — именно на его плечах лежало проведение конкурсных прослушиваний в труппу (как, впрочем, и сокращение солистов по выслуге лет). Многие певцы СССР того времени прошли через руки и… уши Орфёнова. Он в деталях знал конъюнктуру вокального рынка по всей стране, много ездил, слушал национальные кадры, сидел в жюри конкурсов и как радовался, когда удавалось обнаружить новый вокальный самородок. В 1980-м, когда Анатолий Иванович вернулся из Чехословакии, его в третий раз позвали в Большой — и снова завтруппой, только прибавилось хлопот по стажёрской группе. Работать в последние годы было особенно трудно — изнутри театр бурлил конфликтами. Впрочем, как и всегда. Нервное напряжение колоссальное, здоровье ухудшалось. Но инстинкт любви к опере и певцам, к Большому театру до поры до времени пересиливал болезни.

Всякий талантливый человек талантлив, как правило, по-своему и многогранно. Не был исключением и наш герой. Он обладал не только замечательным лирическим тенором и педагогическим талантом, но и удивительным для певца литературным даром. Перо и бумага, особенно во вторую половину жизни, значили для него ничуть не меньше, чем ноты и искусство пения. Орфёнов написал книгу о Собинове — своём кумире и крёстном отце в профессии (Москва, издательство «Музыка», 1965). А как он пишет о своих коллегах и, казалось бы, конкурентах — Лемешеве и Козловском! Такая нежность, теплота и дружелюбие тенора по отношению к другим тенорам — черта, крайне редко встречающаяся в оперной среде. Анатолий Иванович кропотливо собирал материалы по истории Большого театра и, помимо многих сотен персональных биографических карточек, в его архиве остались любопытнейшие неопубликованные рукописи на эту тему.

Иногда кажется, что вокалисту самой судьбой предначертан ореол творческой самовлюблённости и эгоцентризма. Но, видимо, в отличие от большинства коллег Орфёнов был хронически обделён этими классическими свойствами популярных артистов. Он не был замкнут только на собственном творчестве, хотя с точки зрения профессионального режима и гигиены был большим педантом. Его педагогическая жилка, интерес ко всему мало-мальски примечательному в профессии, умение радоваться чужим успехам заставляли певца браться за перо, чтобы выразить своё восхищение, удивление, а иногда — и сомнение, раздражение, праведное негодование. Рецензировать спектакли, портретировать коллег-певцов было для него вторым призванием. К концу 60-х в Большой влилось новое молодое поколение, составившее впоследствии содержание последней золотой страницы в истории театра. Это революционное обновление стандартов и стиля работы оперной труппы, в котором сам Орфёнов, будучи одним из руководителей театра, принимал непосредственное участие, вдохновило Анатолия Ивановича на создание книги «Юность, надежды, свершения», где в сжатой форме он создал целую галерею портретов тех, кому образно передавал эстафету служения опере (Москва, издательство «Молодая гвардия», 1973).

Умер Анатолий Иванович Орфёнов 6 марта 1987 года. Похоронен на Ваганьковском кладбище.

Жизнь после смерти

Нам остался его голос. Остались дневники и наброски, статьи и книги. Остались тёплые воспоминания современников, поклонниц и коллег, друзей и учеников, свидетельствующие о том, что Анатолий Орфёнов был человеком с Богом в душе. Осталось продолжение в виде артистической династии Орфёновых. Трое детей и один из внуков пошли по стопам отца и деда, посвятив себя искусству. Старший сын Вадим работал звукорежиссёром в Кремлёвском дворце. Старшая дочь Людмила окончила Гнесинский институт в классе отца и долгие годы пела в хоре Большого театра. Младшая дочь, так же как и папа, заслуженная артистка России, пианистка Любовь Орфёнова, известная своим служением опере в Музыкальном театре Станиславского и Немировича-Данченко и «Геликон-опере», имеет репутацию большого знатока вокальных тонкостей, друга и помощника певцов и является сегодня одним из самых опытных оперных концертмейстеров, что оценили не только в отечестве — имя Орфёновой в качестве коуча можно встретить в афишах ведущих европейских театров. Солидную оперную карьеру сделал внук Анатолия Орфёнова (сын Людмилы Орфёновой и солиста Московской филармонии, тенора и вокального педагога Дмитрия Батуркина) — баритон Андрей Батуркин. Правда, в данном случае певческие гены взяли своё не сразу — прежде чем по семейной традиции окончить Гнесинку у известного баса Большого театра, профессора Артура Эйзена, Андрею понадобилось отучиться в МАДИ (Московский автомобильно-дорожный институт). Андрей Батуркин успел поработать в трёх оперных театрах Москвы, на сегодняшний день является солистом МАМ-Та им. Станиславского и Немировича-Данченко, много поёт за рубежом, в 2009-м получил звание заслуженного артиста России. Подросли и вступают во взрослую жизнь правнуки Орфёнова. Всё это, наверное, и есть жизнь после смерти.

На протяжении всей своей жизни Анатолий Орфёнов вёл дневники. Впечатления, эмоции и воспоминания доверял бумаге и не забыл, кажется, ничего и никого. Свои записки, если они вдруг соберутся в книгу, планировал назвать «Певцам о певцах». И самое странное в предлагаемой читателю повести, что составлять её приходится не самому Анатолию Орфёнову. До того чтобы собрать из уже написанного собственные мемуары, руки никак не доходили. В результате нам остались лишь разрозненные фрагменты 60-80-х годов — написанные талантливо, с воображением и юмором, прекрасным слогом, на классическом русском языке. В рукописях и письмах Орфёнова всегда поражает врождённая грамотность — ни одного сбоя в правописании, и всё остальное на своих местах! Если он и видел себя пишущим эпос собственного производства, то только умозрительно. Заниматься персоной «себя любимого» капитально и всерьёз, видимо, не позволяли ни вера, ни профессиональная этика, ни внутренние человеческие убеждения. И самое главное — работы всегда было невпроворот, просто некогда. «Ни о каких мемуарах пока не может быть и речи — для этого надо в скит месяца на три, — отвечает Анатолий Иванович в одном из писем на настоятельные увещевания своего собеседника, — материал кое-какой есть уже, но главное — в голове». И в пору, когда едва ли не каждый заметный советский артист на излёте бархатного сезона считал своим долгом садиться за мемуары, Орфёнова гораздо больше, чем собственная, интересовали другие судьбы. Прежде всего, конечно, судьба его большой и дружной семьи. Он был потрясающий муж, отец и дед. Одним словом, глава рода, хозяин, воспитатель. Именно семья сохранила архив Анатолия Орфёнова. Воистину «есть в мире сердце, где живу я». И сегодня мы имеем счастливую возможность заглянуть в мир этого человека и артиста.

Записки русского тенора

Как прежде говорили: «Господи, благослови!» Давно я пишу свои заметки, дневники, воспоминания, но систематически, серьёзно взяться за эту работу всё не хватало времени. Но — видно, пора! Память отлично хранит всё прошлое, оставляя для склеротических ошибок настоящее и недавно прошедшее. Как поётся в песне: «Это было недавно — это было давно». Что такое мемуары, воспоминания? Это то, что мы хотим передать из давно прошедшего в приукрашенном виде. Таких мемуаров я писать не хочу.

Буду писать то, что со мной было, заглядывая не только в тайники своей души, мои дневники, где записаны впечатления о каждом из спетых мной спектаклей, в афиши и программки, но и в мои ноты, оперные клавиры и отдельные экземпляры арий, романсов и песен, многие из которых украшены надписями, сделанными композиторами или друзьями по искусству. Очень хочу писать не для читателя, не для редактора (которого очень боюсь), но для близких мне людей, которые поймут меня и не осудят, потому что я буду писать правду, а её не любят и почти не печатают. Если же в конце концов часть этого труда и увидит свет, то прошу вас, дорогие мои, оставьте хоть веточку, хотя бы один сучочек от того дерева, которое Вы хотите отредактировать. Мой друг — композитор и главный редактор издательства «Советский композитор» Игорь Павлович Ильин говорил: «Что такое телеграфный столб? — Это хорошо отредактированная сосна!» Каждый «редактор» по веточке, по сучочку «редактировал», отрубал то, что по его мнению было лишним, и в конце концов — гладкая, без индивидуальных особенностей, без мысли и того, что отличало эту красавицу-сосну от других деревьев, — вот она лежит, как бревно!

Теперь, когда мысленно подводятся итоги пережитого, с чувством глубокой благодарности я вспоминаю свои молодые годы. И полуголодное существование, и небогатую одежду, и крохотную комнатушку, где я был счастлив и полон надежд. Взлёты и падения, критику и похвалы — всё теперь воспринимаешь как явление нормальное. Без этого пережитого не пришли бы мудрая созерцательность, щедрая любовь к окружающим, желание отдать людям всё, чего достиг сам. Однажды у меня на квартире в тесной компании за бокалом вина было сказано: «Орфёнов среди театральных деятелей является музыкальной совестью. Перед ним стыдно плохо петь или скверно играть свою роль». Я понимаю, что в известном смысле это была привычная застольная лесть гостей по отношению к хозяину, но смысл высказывания был ясен. Юрий Гуляев однажды, когда я слушал его в спектаклях Киевского оперного театра, сказал товарищам: «Там сидит такое музыкальное ухо, перед которым стыдно соврать». И это было для меня высшей похвалой. Значит, мои молодые друзья смотрят на меня не как на придирчивого старика, а как на старшего коллегу по профессии, который ощутит, а затем скажет, где были ошибки, неправда, фальшь. А я — нужно это или не нужно — всегда говорил эту правду. Говорил доброжелательно, без злобы, критикуя, чтобы не убить, а помочь. Вспоминаю слова режиссёра Евгения Соковнина, который говорил: «Нужно прожить жизнь так, чтобы в старости, когда поглядишь на себя в зеркало, не захотелось туда плюнуть». Так я старался жить, так меня научили жить в искусстве Станиславский, Собинов, Мейерхольд.

Как много написано различных мемуаров, в том числе и жизнеописаний певцов. Думаю, что если бы я начал писать воспоминания о моей жизни и певческой карьере, то в лучшем случае библиотеки пополнились бы ещё одной автобиографией певца, которого никто, кроме, быть может, его самого, не назвал бы ни выдающимся, ни замечательным, ни тем более знаменитым. Если прибавить к этому, что сам певец не обладает даром писателя, то такая книга многим может показаться просто скучной.

Это — одно рассуждение. Другое же возникает, когда я думаю, что молодёжь уже сейчас не знает многих певцов прошлого, плохо помнит деятелей искусства и театра первой половины XX века. Я посчитал своим долгом начать записывать всё, что я пока ещё помню, и пока видят мои глаза. Начав же свою работу, я понял, что она может превратиться в довольно интересный рассказ певца, который хочет поговорить с певцами о всех выдающихся певцах, которых он слышал за свою долгую и интересную жизнь и которые в те времена были славой русского искусства. Если говорить просто о певцах, перечисляя их роли, то получится краткий энциклопедический справочник. Это неинтересно. Тогда я разделил свою работу, решив начать с оперных певцов Большого театра и Театра имени Станиславского и Немировича-Данченко. Получился довольно большой материал, объединённый автобиографическими данными, которые взяты из жизни. Причём я лелею мечту, что не ограничусь только первой половиной века и распространю свои воспоминания на певцов более позднего времени, чтобы сюда вошли все певцы от Собинова и Неждановой до Вишневской и Милашкиной. Попутно я кратко расскажу о тех дирижёрах и режиссёрах, о руководителях театров и концертных организаций, которые жили и творили в то время.

Замахнулся я очень сильно. Рука непрерывно пишет вот уже два года, а конца нет мыслям, воспоминаниям, вопросам, ибо жизнь всё время ставит всё новые и новые вопросы по отношению к прошлому. Возможно, что этим строкам и не суждено увидеть свет при моей жизни, но меня это не пугает. Однажды Юрий Шапорин, который около 30 лет писал свою оперу «Декабристы», на мой вопрос, почему так долго, сказал мне: «Посмертная слава больше, чем прижизненная». Не думаю, чтобы эти строки принесли мне славу, но хочу быть искренним и честным при описании певцов. Обычно в любой рецензии, особенно при характеристике певцов, указывают на их достоинства и достижения, сглаживают недостатки. И получается, что какого бы певца мы ни характеризовали, он обязательно имеет только положительные качества. Особенно это касается певцов со званиями, лауреатов. Сколько я «горел» на своих критических статьях! Я мог бы перечислить имена тех, кого я в своих рецензиях, кстати, заказанных мне самими газетами либо журналами, осмеливался критиковать за неудачное выступление. Осторожный (либо пристрастный) редактор предпочитает вовсе не печатать мою рецензию, чем поместить хотя бы строчку о тех, кого такой отзыв может обидеть. Не думаю, чтобы этот «заговор молчания», который частенько устраивается у нас вокруг выступлений певцов, принёс им пользу.

Пётр Ильич Чайковский в своих критических статьях не стеснялся правды и высказывал её порой предельно резко. Вот что, например, он пишет о постановке «Руслана и Людмилы» Глинки: «г. Радонежский был плох до нельзя. Этот богатырь — Руслан, в самых патетических местах, пухленькой ручкой хлопающий себя по брюшку весьма солидных размеров; это за душу тянущее завыванье, — производили впечатление действительно богатырской тоски. <…> г. Финокки, совершенно утратил голос; этот маленький для певца недостаток, да еще прекурьезный итальянский акцент в устах киевского князя, производили прекомический эффект <…>. Г-жа Турчанинова (Горислава) выказала свежий, красивый сопрано, весьма не твердую, склонную к повышению интонацию и безжизненно плоскую игру. Баян — Владиславлев просто неприличен. Нельзя, г. Владиславлев, обладая свойством издавать такие безобразно-козлиные звуки, браться за идеально поэтическую партию Баяна». (Чайковский, «Музыкально-критические статьи» 1868–1876 гг.)

Конечно, такие резкие оценки в наше время, быть может, и убили бы исполнителя. Но я думаю, что Чайковский не был в каждом отдельном случае пристрастным критиком. Вернее всего, он был просто доведён до крайности, раз уж так отрицательно высказался о спектакле. Если бы в наших газетах помещались принципиальные критические статьи, дающие критические замечания и разбор исполнения, сколько пользы это принесло бы певцам. Увы, такие рецензии у нас помещаются редко.

И вот я как летописец начал писать. «Не мудрствуя лукаво», стараюсь честно, без злопыхательства, по возможности подробно описать всё, «чему свидетелем я в жизни был». Труд я начал, а что получится — не мне судить.

8 марта 1962 года.

Борис Покровский

Маквала Касрашвили

В. Пьявко и А. Орфёнов в Риге у Латвийского театра оперы и балета

Любовь Орфёнова и Андрей Хрипин в квартире А. И. Орфёнова на Тверской (ул. Горького), 25/9. 2002 год

Моё музыкальное детство

Мне часто снятся сны. Каждую ночь. И чем больше я живу, тем чаще снится детство. И хотя оно было трудное, без радости, игрушек и забав, но как детство, так и далёкая юность, кажутся сегодня милыми, светлыми, хорошими.

Обычно, вспоминая о детстве какого-нибудь музыканта, говорят, что с детства у него обнаружились музыкальные способности. Возможно, что и про меня можно было так сказать. В семье, где я родился, была большая любовь к пению и музыке. По словам мамы, у меня очень рано выявился музыкальный слух. Запел я в три года. Взрослые упомянули в разговоре какую-то популярную песню и вдруг услышали, как я во весь голос завопил мотив этого жестокого романса. Из соседней комнаты выглянул дедушка-священник (иерей) с вопросом в глазах, но мама сделала знак «тс-с-с», чтобы не спугнуть этот порыв.

Я появился на свет божий 17 (30) октября 1908 года в селе Сушки Спасского уезда Рязанской губернии, куда моего отца Ивана Николаевича 1873 года рождения перевели служить из села Крутицы священником женского сушкинского монастыря. Мать, Александра Ивановна, урождённая Манухина (её отец — незаконный сын и управляющий имением рязанского князя Горчакова), была умная, красивая женщина с твёрдым характером. Всю свою жизнь она посвятила дому и детям. В доме всегда был порядок — чисто, удобно, спокойно. Строгие правила! У отца был красивый тенор, и служил он не как другие священники. Когда он произносил «Господи, помилуй!», в его голосе слышались слёзы. И становилось ясно, что Господь слышит его. А уж в слово «помилуй» было вложено столько просьбы и столько покаяния за содеянные грехи! Он сам плакал, и вся церковь при этом плакала. Церковное начальство знало, как служит Орфёнов, поэтому много лет спустя, когда в Казанском женском монастыре соседнего города Касимова освободилось место священника, отца из Сушек перевели туда. «Крутицы — крутили, Сушки — сушили, а Касимов — скосит!» — так не раз повторял папа, словно предвидя свою судьбу — в Касимове ему было суждено умереть в 1922 году от скоротечной чахотки.

А пока двухлетним мальчиком я вместе с семьёй переезжаю в маленький городок Касимов Рязанской же губернии, где и проживу до одиннадцати лет. В момент переезда нас с братьями и сёстрами у родителей было уже пять человек детей — Надя, Юля, Александр, Евгения и я. Шестой — младший брат Лёня родился в Касимове в 1913 году (всего в семье было рождено семь детей, но один умер в младенчестве). Александр погибнет в 1942 году на фронте при освобождении города Белёва Тульской области. Леонид учился на физика, но станет военным, дослужится до полковника. Самая старшая из нас, Надежда, была учительницей и всю жизнь посвятила школе и детям, но «заслуженного учителя» ей так и не дали как беспартийной. Сестра Женя одно время кормила всю семью, когда никого из нас — детей священника — не брали на работу в Москве. Одной ей удалось устроиться на химическую фабрику развешивать синьку. Там она этой синькой и отравилась. И когда она умирала, как врачи говорили, от рака, мы знали, что не от рака, а от синьки.

Рязанский край — очень музыкальный. Он дал искусству композиторов Леонида Малашкина, Василия Агапкина, Александра Александрова (автор музыки Гимна СССР и песни «Священная война», основатель Краснознамённого ансамбля песни и пляски), Александра Аверкина, Анатолия Новикова, оперных теноров Никандра Ханаева, Николая Озерова, Сергея Ценина, трёх братьев — басов Пироговых. Село Истомино Касимовского уезда было родовым гнездом известной артистической и музыкальной семьи Олениных, из которой вышли, в частности, писатель и драматург Пётр Оленин-Волгарь, его брат — композитор, собиратель фольклора, автор оперы-песни «Кудеяр» Александр Оленин и их родная сестра, выдающаяся камерная певица Мария Оленина-д’Альгейм, а также их двоюродный брат — баритон и режиссёр, один из лучших Борисов Годуновых русской дореволюционной сцены Пётр Оленин (женой которого одно время была младшая сестра Станиславского — Мария Сергеевна). Да и я что-то сделал в этой жизни. Особенно славилось рязанское хоровое пение. До революции в Рязани не было ни консерваторий, ни музыкальных училищ, и многие известные в будущем музыканты начинали свои «университеты» в хорах — как любительских, так и церковных. Пение в хоре было лучшей школой для начинающих постигать музыкальную грамоту ребятишек, там воспитывали слух и шлифовали чистоту интонации.

Недавно я побывал в Касимове — городе, где похоронен мой отец, посмотрел на дом, в котором прошли детские годы, постоял на паперти храма, в котором я впервые выступал как начинающий певчий, и мысли невольно унеслись в ту дальнюю даль, когда я был молод. Уже давно нет монастыря, где служил мой отец — церковь и башню с монастырскими стенами в 30-е годы сровняли с землёй, монашек сослали в лагеря, а на этом месте построили ларёк «Гастроном», в котором, как говорят, всегда продавали протухшие продукты. Но здешние старожилы всё ещё помнят отца Ивана, моего отца… Далёкая, милая юность!

В те годы Касимов был захолустным уездным городком в шестидесяти верстах от железной дороги. Он стоит на левом высоком берегу Оки-реки. Когда плывёшь на пароходе из Рязани, то, подъезжая к Касимову, сначала видишь трубу канатной фабрики, а потом, когда Ока резко поворачивает вправо, вдруг сразу становится виден весь город. Тишь да гладь нарушают гудки пароходов да колокольный трезвон. На набережной белокаменные дома с колоннами и лепными украшениями. Это дома местной знати: купцов, дворян, врачей. За пристанью, под углом к реке, широкая дорога к Вознесенскому собору. Голубой его купол усеян звёздочками. А сзади пристани — белые стены женского монастыря. В городе — то гора, то овраг, и на всех горах церкви, всего двенадцать церквей, у каждой свой колокол, а у него — свой звук. И мы различали: это звонят в Соборе, это у Казанской, а это у Благовещения. А у нашей Николы-церкви, которая была против отцовского дома, колокол треснул, и его голос был такой хриплый и разбитый. В конце концов его сняли и увезли на барже куда-то, где отлили новый — звонкий, красивый звук которого долго раздавался в ушах. За Собором видна мечеть, а вон там ещё другая. Тогда было три тысячи жителей, половина из них — татары, даже названия свои были («Татарская гора» и т. п.). Но город мирный и добрый, люди разной веры жили дружно.

Атен батен чиманчу,

Чин чирикин атамбу,

Чим бахила арантас,

На горе вечерний час.

Эта детская касимовская считалочка — смесь русских и тюркских слов (касимовцы так же, как и москвичи, «акают»).

Правый берег Оки — низкий. Заливные луга тянутся до самого Ужиного болота, а там и лес начинается… Рядом с пристанью — понтонный мост, раньше его называли плашкотным. Как только перейдёшь его, слева небольшая группа деревьев — сирень, акация, та самая «белая акация», чьи гроздья душистые… Среди деревьев небольшой ресторанчик «Кинь грусть». Если кто из заречных деревень ехал в Касимов, он обязательно заезжал в «Кинь грусть», отдыхал там с дороги, выпивал кружку пива или чего покрепче и переодевался: в город надо въехать, чтобы горожане посмотрели на тебя с уважением. Из местных в «Кинь грусть» ходили гулять замужние пары и пожилые люди. Молодёжь гуляла, как правило, на самой большой улице города. Эта улица до революции называлась Соборной, после чего её переименовали сначала в Большую, а потом — в Советскую.

В каждой церкви был хор, всё время звонили колокола. Церковь была в быту. Одни ходили туда регулярно, другие не очень. Церковь была местом встречи молодёжи. Девицы надевали свои лучшие наряды и в сумерках, возвращаясь по парочкам, шли на набережную Оки. Словом, церковь, праздник, звоны — это был русский быт начала XX века. Духовой оркестр я услышал впервые, когда по улицам Касимова шли новобранцы — провожали на войну солдат в августе 1914 года, и впереди шёл оркестр. Никаких зрелищ. Не было в те годы ни кино, ни театра в таком захолустье. Но иногда любители организовывали самодеятельные спектакли. Мне запомнилась оперетта «Иванов Павел», где на популярные мотивы был сочинён сюжет о переросшем гимназисте, которому во сне пришлось сдавать экзамены по всем предметам, хотя он и не знал ничего — и, конечно, «провалился». После революции другой самодеятельный коллектив позвал нас, певчих, для участия в постановке первого акта оперы Римского-Корсакова «Майская ночь». Мы пели хор «А мы просо сеяли» — наступая на стоящую против нас группу хора, а они в свою очередь пели, наступая на нас: «А мы просо вытопчем»…

Длинные, ранние и тёмные осенние и зимние вечера. В некоторых комнатах большого дома горит керосиновая лампа. Постоянно горит и зелёная лампадка перед образом в огромном, как мне тогда казалось, зале. Я любил войти в сумраке в этот зал — послушать тишину, полюбоваться тусклым светом лампадки. Когда (довольно редко) приходили гости, нас прогоняли в «детскую». Но там нам заводили граммофон. Мама выписывала из Москвы пластинки — главным образом певцов. Это были и классические певцы императорских театров — Собинов, Дамаев, Лабинский, Нежданова, и певцы более «лёгкого» жанра — Плевицкая, Вяльцева. Особенно у нас любили Варю Панину с её цыганскими романсами и неестественно низким голосом.

В монастыре пел женский хор, и мы туда не любили ходить, а ходили в Никольскую церковь, где был смешанный хор и где мне суждено было начать свою певческую «карьеру». Ещё до поступления в хор я любил петь дома. Мама была очень музыкальна, играла на гармонике. А я с детства умел «вторить», то есть петь дуэтом с мамой и сестрой Женей. Помню, что пели мы «Под вечер осенью ненастной» или «Ты правишь в открытое море». Наше любительское домашнее музицирование завершилось тем, что на Троицу в 1916 году мы с Женей поступили в наш церковный хор у того же храма Николы. Было мне семь с половиной лет. Регент Николай Капитонович Богданов был строг. До сих пор с благодарностью вспоминаю, как он тянул меня за уши, приговаривая «выше», «выше». Хор был маленький. Альтов было двое: Минька Зайцев и я. Минька был уже подростком лет четырнадцати и голос его ломался. Это был звонкий альт несколько горлового оттенка. Но меня привлекал именно звон серебристого металла в его голосе, и я невольно начал ему подражать, копируя его тембр так, что нас стали путать. Пели по цифирным нотам (1 — до, 2 — ре, 3 — ми, 4 — фа, 5 — соль, 6 — ля, 7 — си), что соответствовало нотам первой октавы. Если нужно было переходить во вторую октаву — над нотой (цифрой) ставилась точка, а если в малую, то точка ставилась под цифрой. Почему бытовали цифирные ноты? Может быть, никто не выпускал нотную бумагу, а может быть, и не владели нотной грамотой — не знаю, но у нас в Касимове в то время пользовались только цифирными нотами.

Первые выстрелы революционных дней даже в нашей глуши сопровождались актами насилия с той и другой стороны. Убивали из-за угла коммунистов, на белый террор отвечали красным террором — расстреливали буржуев, купцов, фабрикантов, наиболее «правых» из духовенства. Власть переходила из рук в руки от белых к красным. Однажды в город ворвались конные всадники в кожаных куртках с наганами за поясом, взяли заложников и повели на расстрел. Среди несчастных был молодой священник отец Матвей. Когда их расстреливали, он пел псалмы. А когда в городе была убита комиссар Фёдорова, всех нас, церковных певчих, собрали вместе, и мы быстро разучили «Вы жертвою пали в борьбе роковой». Какой же это был громадный и стройный хор в 200 человек, который шёл по улицам, исполняя траурные революционные песни на похоронах Фёдоровой!

Духовное пение стало для меня первой школой пения, а в недалёком будущем и единственным средством существования. Умирает отец, уходит в армию старший брат. Голод, разруха, эпоха «военного коммунизма». И вот — до 1928 года, то есть до 20 лет, я профессиональный церковный певчий в различных городах и сёлах, где можно получить кусок хлеба для семьи и для себя.

Куда только не бросала судьба нашу семью в поисках куска хлеба. Когда начался голод, было решено разделить семью на две части. Отец и старшие дети Надежда и Александр остались в Касимове, а мать со мной, сестрой Женей и младшим Лёней отправилась в город Вольск Саратовской губернии, где жила замужем моя сестра Юлия. Голод Поволжья 1921 года. Холера, полное отсутствие еды. 21 августа. Мне от роду двенадцать лет и почти десять месяцев. В этот день я был назначен временно исполняющим обязанности псаломщика Михаило-Архангельской церкви села Сапожок Сердобского уезда Саратовской губернии. А живём мы в Вольске. Я уже более четырёх лет пою в церковных хорах, солирую, причём в Вольске пел «Верую» Гречанинова в присутствии автора, высказавшегося весьма одобрительно в мой адрес. Мне аплодировали моряки Волжской флотилии за русскую «Дубинушку». И вот я пою, кормя семью — мать, сестру и младшего брата. Что такое жизнь в селе, где ты самый младший певчий в церкви? Это жизнь нищего, который ходит по дворам, собирая всё, что дадут. Собирал по несколько картошин, собирал во время стрижки овец клочья шерсти, набрав на валенки всей семье, собирал кизяки — сушёный навоз для топки. Через полгода, в июне 1922 года, в Касимове умер отец. К нам приехал старший брат Александр, привёз кое-что из отцовских вещей, и мы купили корову.

Из Вольска мы перебрались в Сердобск — в те годы также Саратовской, а теперь Пензенской области. Сначала снимали дом в самом городе, а потом недорого купили домик в Заречной слободе. Сердобск был в те годы типичным уездным городком, где не было никакой промышленности, кроме шпалопропиточного завода. Центром жизни был базар, где начали открывать лавочки мелкие торговцы и кустари. Начинался НЭП. А я жил в слободе и пел в церкви за небольшие тридцать рублей в месяц. Ни театра, ни кино, ни развлечений… Брат и сестра работали в аптеке фармацевтами. Если была возможность, учился понемногу, брал уроки по математике и физике, готовился к поступлению в фармацевтический техникум — брат уже стал заведующим аптекой, и я мечтал быть похожим на него и иметь «твёрдую специальность», как говорила мама. «Пение — вещь ненадёжная, сегодня ты поёшь, а завтра голос пропал». Кроме того, строгое пуританское воспитание в нашей семье не разрешало мечтать о театре. Петь в церкви, в хоре или на концерте — можно, но театр — это разврат и ужас. Даже когда мы поехали в Москву в августе 1928 года, то все дали обет не ходить в театр в течение трёх лет! И действительно, мой первый «выход» в театр состоялся именно где-то в конце 1930 года. Хорошо ещё, что начало появляться радио. Я ещё в Сердобске по детекторному приёмнику слушал «Онегина» с Собиновым и Норцовым, а в Москве постоянно ездил к брату моей матери — Сергею Ивановичу Манухину в его крохотную комнатушку на Цветном бульваре, где не пропускал трансляций оперных спектаклей из Большого театра. Помню «Садко», «Бориса Годунова», «Князя Игоря», «Пиковую даму».

В Сердобске я стал участвовать в самодеятельности. Помню наши концерты, в основном хоровые, которые организовывал начальник железнодорожной станции «Сердобск» Иван Анисимович Николаев. Помню своё первое выступление в концерте в качестве солиста. Хор наш поехал на станцию Колышлей, недалеко от Сердобска. А когда во втором отделении стали выступать певцы — кто как умел, с романсами и песнями, попытался и я — спел на память два таких известных и запетых романса, как «Отцвели уж давно хризантемы в саду» и «Ямщик, не гони лошадей». Успех был хорошим, и я впервые, пожалуй, подумал о профессиональном занятии пением.

Учиться — какое огромное желание! Но это не так просто. Когда стали открываться музыкальные студии и школы, меня прослушали в одной из них и сказали — учиться играть на скрипке. Но где было в те годы достать скрипку, и кто будет учить где-то в захолустье, куда меня занесла судьба.

Но идут года! Высокий звонкий альт металлического звучания, поставивший меня в первые ряды солистов хора (в Вольске я даже был «исполатчиком» архиерейского хора), звучал всё время. Я уже стал читать ноты, как газету. Когда мне исполнилось шестнадцать, регент сказал: «Что ты, дылда, стоишь всё в альтах, переходи в тенора». Да как же в тенора, ведь у меня альт? Как петь тенором? «Да так же, как и альтом, только чуть ниже». Вот, собственно, и всё, что было со мной в годы мутации. По-видимому, у меня была или очень поздняя мутация голоса, или же тесситура церковного пения захватывала только средний регистр, что не принесло вреда. Пение в церкви дало мне очень много. Кто знает, что было бы со мной, если бы я замолчал в период мутации. Возможно, у меня был бы совсем другой голос. Но я не имел права молчать — я кормил семью. Пел и читал в церкви, вызывал сильный звук, грудную резонацию. Голос из альта перешёл в звонкий металличный тенор. В дни каких-то праздников я перепел и вынужден был на два месяца перестать петь. После этого мой тембр стал более лиричным и мягким.

Голос изменился, а окружающим казалось, что я его сорвал. На семейном совете было решено немедленно уезжать из Сердобска. Куда? Конечно, в Москву, куда уже перебрались сестра Юля со своим мужем Костей и их двумя маленькими детьми. И 25-метровую московскую комнату в три окна перегородили занавеской на две части. Восемь человек стали жить в тесноте, да не в обиде. Спали на полу вповалку, но были по-своему счастливы.

Детство кончилось. Начиналась взрослая жизнь.

Мои университеты

В Москву! Первые разочарования

В Москве меня ждало разочарование — на экзаменах в фармацевтический техникум я провалился по физике. Аптеки всего мира много потеряли — я не стал провизором и вынужден был для продолжения образования поступить на спецкурсы. Однако всё по порядку.

1 августа 1928 года. Мы — в Москве! Шум трамваев, грохот телег, нагруженных разными товарами, которые везут ломовые извозчики. Одуряющие запахи от всяких продовольственных лавчонок, булочных, где были и пекарни. Лился запах ванили, колбас или набор ароматов из зеленных лавок. Остатки НЭПа. Жили мы сначала у сестры Юлии в Марьиной роще, на улице, которая называлась «Шестой проезд за линией», в деревянном доме. Марьина роща была тогда тихой окраиной, населённой мастеровыми и кустарями, почти не было никаких магазинов. Местным героем был пьяница, который за бутылку водки глотал гвозди, запивая их водкой. Но однажды, проглотив слишком большой гвоздь, он всё-таки отдал Богу душу. Пожары, драки, смерть лошадей прямо на улицах, на глазах у всех, шпана, собачники и один мотоциклист — вот что делало жизнь неспокойной. В центр ездить далеко, но делать было нечего.

В те годы шло создание собственной пролетарской интеллигенции, и вплоть до принятия Сталинской конституции 1936 года преимущественное право поступления в учебные заведения давалось главным образом детям рабочих и бедных крестьян. Во вторую очередь шли дети служащих и только в третью — «прочие»: богатые крестьяне, кустари и прочий «нетрудовой элемент». Даже дети служащих были ограничены при приёме во все учебные заведения. Что же оставалось «поповичу»? Дети духовенства не допускались к занятиям в школах и высших учебных заведениях — если хотели учиться, занимались дома. Мой отец, касимовский священник, умер в 1922 году. Но несмотря на его смерть и на то, что я был тогда подростком, всю жизнь я должен был так или иначе ощущать на себе «неполноценность» своего происхождения. Сестру мою, которая в анкете не написала, что она дочь священника, исключили из института «за сокрытие социального происхождения». И мне постоянно напоминали, что кроме того, что я сам собой представляю, у меня есть ещё «классовое лицо». Вплоть до того, что во многих пасквилях, доносах, анонимках (а я всегда был в жизни на виду, вёл большую общественную и административную работу) — на кого только «друзья» не пишут туда, куда нужно! — меня всегда попрекали моим происхождением.

В Москву я приехал нигде не учившимся парнем. Мечта моя была скромная. Я думал поступать вовсе не в музыкальный вуз. Как и мой старший брат Александр, я хотел стать фармацевтом, работником аптечного прилавка. Подготовка у меня была слабая, и на экзаменах в Фармацевтический техникум, что на Никитском бульваре, 13 (сейчас это фармацевтический факультет Медицинского института), я провалился — не решил задачку по физике, получил двойку и не прошёл по конкурсу. С карьерой фармацевта было покончено. Огорчён я был очень. Но — у каждого свой путь. Мама всегда твердила, что голос — вещь ненадёжная, можно остаться без куска хлеба. Именно этот страх потерять голос преследовал меня потом всю жизнь. Однако петь я хотел и всей душой стремился учиться пению.

Вместе с братом Лёней мы стали учиться в заочной средней школе. До сих пор в памяти адрес: Москва, Центр, Сретенка, 8, Бюро заочного обучения. Также мы с трудом устроились на работу в милицейскую библиотеку, и нам даже выдали милицейскую форму. Школа в те годы переживала реформы. После седьмого класса не было восьмого, девятого и десятого. Вместо этого организовывались спецкурсы, то есть учили ребят узкой специализации. Моё упорство делало своё дело. Чему я только не учился в те годы! Поступил на счётно-финансовое отделение Спецкурсов на Большой Якиманке и два года изучал бухгалтерию. Был на прядильноткацких курсах, разбирая банкаброшные и мюль-машины, попал на чулочную фабрику имени Ногина в качестве практиканта трикотажного техникума. Успокоился я на библиотечном отделении Педагогического техникума на Большой Ордынке, каковой и окончил в 1933 году. Здесь прошли мои юные годы, здесь я встретил мою подругу жизни Нину Сергеевну Семёнову, которая в 1936 году стала моей женой и матерью моих детей.

А что же музыка? — спросите Вы. Мои московские родственники — брат матери, Сергей Иванович Манухин, бывший газетный репортёр и друг многих оперных деятелей, в то время уже пенсионер, и брат отца Николай Николаевич Орфёнов — были знакомы с солистом Большого театра Василием Васильевичем Осиповым, исполнителем ведущих басовых партий и известным в те годы преподавателем пения, и просили его прослушать меня. Сергей Иванович повёл меня на квартиру к заслуженному артисту. Осипов одобрил моё желание учиться пению и посоветовал идти в канцелярию Техникума имени И. Ф. Стравинского, что на Петровке, где работал сам. Техникум (вернее, Музыкально-вокальные курсы в плане техникума) находился в подвальчике четырёхэтажного дома в Петровском переулке (улица Москвина). Это было хозрасчётное вечернее музыкальное училище без государственной дотации, куда принимали не по анкетным данным, а по экзамену, где надо было только доказать, что у тебя есть талант — голос, умение играть на музыкальных инструментах или что-то ещё. Однако приём уже закончился, было 28 сентября. Но когда я сказал в канцелярии, что меня прислал Осипов, меня согласились послушать, для чего направили к педагогу Александру Акимовичу Погорельскому. Видимо, я ему понравился, и он рекомендовал меня принять. Меня определили в класс Погорельского, и так с октября 1928-го по июль 1934 года я учился в этом очень своеобразном учебном заведении. Других вокальных педагогов у меня не было. Один из последних учеников знаменитого Эверарди, Погорельский имел крайне неуживчивый характер, резко критиковал других педагогов, за что его не любили коллеги по профессии, и он в результате не занял того положения, которое должен был занять. Тем не менее он преподавал до глубокой старости, работая в Оперно-драматической студии Станиславского вместе с Неждановой, Головановым, Гуковой, а после закрытия студии — в училище имени Глазунова и в ГИТИСе.

И вот по вечерам я бегаю в Техникум Стравинского. Платить нужно было 6 рублей в месяц. Официально я находился на иждивении сестры Евгении, которая работала фасовщицей — развешивала порошки на консервно-развесочной фабрике Центросоюза. Но нас было четверо — мать, сестра, младший брат и я, и, чтобы как-то существовать, нужно было подрабатывать. Для того чтобы достать в те годы 6 рублей, нужно было бегать в хор, где за раннюю обедню платили 1 рубль 50 копеек, за позднюю — 2 рубля, а за вечернюю службу — 2-50. Но кроме платы за учение, надо было как-то жить. Для того чтобы не уйти в армию на действительную службу, надо было иметь отсрочку, а музыкальные курсы отсрочки не давали. Вот я и мотался по Москве.

Второе замужество матери

В 1929 году моя мать вторично вышла замуж за прекрасного человека, специалиста по истории музыки, лектора-искусствоведа Сергея Николаевича Дмитриева. Как же это произошло?

У моего голоса стали появляться поклонники. Среди них был Сергей Николаевич. И вот однажды он спрашивает: «Толюшка, а как и с кем вы живёте?» Я рассказал ему про всю свою жизнь: как пел с шести лет, стоя посередине церкви, «Да исправится молитва моя», и как солировал в церковных хорах, и как сорвал голос, и как переехали из-за меня в Москву, и как сейчас живём восьмером в одной комнате на Малой Полянке. Сергей Николаевич попросился к нам в гости и потом стал приходить очень часто. Все заметили, что между ним и матерью завязались особые отношения. Скоро Сергей Николаевич сделал предложение, и это разделило семью на две части: дети и мужчины были «за», женщины — «против». «Как ты можешь забыть нашего папочку!» — рыдали дочери. Но мать была мудрая и разом успокоила страсти, сказав, что это будет брак по расчёту: во-первых, у нас появится своя комната, во-вторых, все смогут писать в анкетах, что наш отец не священник, а служащий, да и потом возраст уже не тот, чтобы спать в одной кровати. Последняя фраза была решающей.

Венчалась мама с Сергеем Николаевичем в церкви у нашего дяди Коли — идти туда никому не разрешили, все ждали их дома. Потом выяснилось, что в те дни, когда семейный совет решал мамину судьбу, они с Сергеем Николаевичем тайком от всех обменяли его жильё на комнату в нашем доме на Полянке. Сергей Николаевич усыновил моего младшего брата Лёню, и из Леонида Ивановича Орфёнова он превратился в Леонида Сергеевича Дмитриева. Меня усыновить не удалось, так как мне уже было больше восемнадцати лет. Мы его звали папой, а маленькие дети — дедушкой.

Это был человек исключительного благородства и добрейшей души, он по-настоящему стал нашим вторым отцом. Закончил свой жизненный и творческий путь в должности научного сотрудника Музея Большого театра. Он многое сделал для моего музыкального развития, не говоря уже о том, что мне часто представлялась возможность бывать в Большом театре и его Филиале, где я увидел и услышал почти всех знаменитых певцов того времени.

Техникум Стравинского. Погорельский. Церковное пение в советской Москве

«Плохая» вывеска

Музыкальный техникум был вечерним, и поступить туда было чрезвычайно плохо, поскольку он был платный. Предприимчивый хозяйственник и музыкант Абрам Давыдович Гельфгат — директор курсов, в прошлом ректор Харьковского института музыкальной культуры — создавал впечатление, что курсы страшно нужны. Дирекция была заинтересована в том, чтобы студентов было как можно больше. Поэтому рядом со мной на уроках сольфеджио сидели и скучающие дамы, мужья которых имели достаточно средств, чтобы оплачивать прихоти жён, и какой-то дьякон в рясе, повышающий квалификацию. Среди тех же студенток немало было и таких, которые совсем не понимали таких сугубо специфических, но крайне необходимых предметов, как сольфеджио, гармония, музыкальная грамота. Можно представить, насколько примитивны были музыкальные навыки студентов, если я считался среди них знатоком сольфеджио и давал уроки за плату тем, кто сильно отставал и мог платить за занятия. Кроме этих случайных уроков, я пел в церковных хорах, где рядом со мной певали настоящие и будущие солисты Большого театра, Радио и концертных организаций. Так, я пел в дуэте с Максимом Дормидонтовичем Михайловым и Еленой Андреевной Степановой.

Курсы Стравинского всё время претерпевали реформы. Вскоре выяснилось, что Игорь Стравинский не только эмигрант, но ещё и белоэмигрант, подвергающийся в нашей печати резкой критике. «Плохое» имя надо было срочно снимать с вывески. Теперь техникум постоянно «сливали» с другими хозрасчётными музыкальными училищами. То он назывался Техникумом имени Мусоргского, то Музыкальным политехникумом. В конце концов его объединили ещё раз — теперь это Музыкальное училище имени Ипполитова-Иванова.

Итак, примерно к 1930 году по решению районных организаций курсы были объединены с Музыкальным техникумом имени Мусоргского и перекочевали на новое место — Новослободская, 12. Здесь образовался и новый педагогический коллектив. Учебную часть возглавляла Ася Константиновна Троцкая. Преподавали очень интересные педагоги. Теоретики Алексей Васильевич Парусинов, Владимир Микошо, А. Микляев. Было отделение военных капельмейстеров, которым руководил Семён Александрович Чернецкий. Его имя всегда должно произноситься с уважением — он воспитал и сохранил в трудные годы огромное число музыкантов. Оперный класс вели известные в то время дирижёры: Михаил Михайлович Багриновский, Пётр Михайлович Славинский, Валентин Иванович Чернов, А. И. Шпигель. Режиссёром был Фёдор Фёдорович Эрнст — тенор и впоследствии постановщик опер в Большом театре. Оперные партии с нами проходил Александр Яковлевич Альтшуллер — бас-баритон, режиссёр, а в конце жизни суфлёр Большого театра. Камерный класс вела Мария Моисеевна Мирзоева. Среди студентов были Надежда Казанцева, Людмила Легостаева, Лидия Казанская, Иван Назаренко, а также И. И. Якушин, И. В. Кузнецов — я перечисляю только малую толику тех, кто «вышел в люди». Всё это были энтузиасты оперного искусства. Занятия проходили по вечерам — днём студенты работали, а всё своё свободное время отдавали музыке. Ежегодно были творческие отчёты учащихся, обычно в Центральном доме работников искусств, Малом или даже в Большом зале Московской консерватории.

А «под боком» у нас был Большой театр. В те годы (самое начало 30-х) это был центр подлинной вокальной культуры. А уж какие «кренделя» выделывали, особенно в итальянских операх, наши тенора — уму непостижимо! Если Козловский вводил в песенке Герцога каденцию с до-диезом третьей октавы, то Жадан обязательно брал ре-бемольв финале дуэта из второго акта и в «Голубке». Мы, студенты с галёрки, слушали, затаив дыхание, наслаждались и — к чему скрывать — подражали им. И когда в классе на уроке, не уча песенки Герцога специально, я начинаю петь её так, как Жадан или Козловский, то — представьте себе — получается, и довольно удачно!

Погорельский

Итак, вместо класса Осипова я попал в класс Погорельского, который на всю жизнь стал моим единственным преподавателем вокального искусства. Александр Акимович Погорельский был одним из самых последних учеников знаменитого Камилло Эверарди (также занимался он и у Росси). Считал себя «внуком Гарсиа», поскольку Эверарди в своё время учился у Мануэля Гарсиа. Погорельский увлекался итальянской вокальной школой и мало знал русский репертуар. Однако вёл он своих учеников хорошо. Я был знаком лишь с одним из них — басом Александром Беляниным из Театра имени Кирова. Среди более поздних учеников Погорельского: тенор Владимир Нечаев с Радио, баритон Сергей Ильинский из Театра Станиславского и Немировича-Данченко, сопрано Валентина Воробьёва из Свердловской оперы, бас И. Н. Смирнов из Ленинградской филармонии, многие из студийцев Оперно-драматической студии имени Станиславского и студенты Музыкального училища имени Ипполитова-Иванова, где Погорельский преподавал в последние годы своей педагогической деятельности.

В моём архиве хранятся бумаги, свидетельствующие о том, что Погорельский был не последним человеком в своём деле. Например, есть ходатайство о предоставлении ему персональной пенсии за подписью Станиславского и других руководителей Оперно-драматической студии. В этом ходатайстве даётся очень высокая характеристика вокальных установок этого талантливого педагога, сотрудничавшего в студии с такими музыкантами и мастерами вокального искусства, как Голованов, Нежданова, Максакова, Гукова и Шор-Плотникова.

В чем же состоял вокальный метод Погорельского? В его занятиях была определённая система, и, начав с простых принципов звукообразования (атака, опора звука и опора дыхания, хорошее слово, верная резонация), он мечтал дойти до трели. Филировку звука он считал одной из главных задач образования певца. Недостаток у него, как, впрочем, и у большинства педагогов, был один — он переоценивал силы ученика. В минус ему можно поставить и то, что он не уделял должного внимания вопросам дыхания. Очень любил и хорошо знал итальянскую музыку. Никакой другой школы, кроме итальянской, не признавал.

Друг к другу мы относились с большой взаимной любовью и уважением. Занимался он с полной отдачей. Для него не было расписания. В школе и дома, где бы он меня ни видел, он шёл со мной заниматься. Начав с «Северной звезды» Глинки и Piangete аиге Перголези, мы через два месяца уже пели Вертера! Хорошо, что, кроме вокального педагога, в школе были педагоги-музыканты, которые критиковали нас, и хотя в отпечатанной программе моего первого учебного концерта 17 апреля 1929 года стоит ария Вертера, спеть мне её не дали якобы за недостатком времени, и я пел только квартет из «Руслана и Людмилы», приготовленный по классу ансамбля педагогом Василием Андреевичем Островским.

Я всегда с гордостью повторяю, что у меня не было другого вокального педагога, кроме Александра Акимовича, хотя консультации оказывали многие — в Большом театре Михаил Аркадьевич Пумпянский (немного), Валерия Владимировна Барсова, Матвей Иванович Сахаров. Много добрых людей хотели мне помочь в моём вокальном становлении. Особое место среди них занимает Елена Клементьевна Катульская, которая дала очень много полезных советов и как вокальный педагог, и как моя партнёрша по многочисленным выступлениям в спектаклях и концертах. Я горжусь тем, что мне довелось в последние годы творческой деятельности этой выдающейся певицы быть её постоянным партнёром. Но всё это было уже позднее. А первые основы вокального искусства были заложены именно Погорельским.

Погорельский сопровождал меня во всей моей театральной деятельности. Даже и в конце своей жизни он продолжал оставаться большим другом моей семьи. И я очень вздыхал, когда хоронить его пришлось только мне одному — а ведь у него было много учеников, и довольно известных впоследствии. Но такова уж участь педагога. О вокальном педагоге обычно вспоминают, если певец поёт плохо: «Кто ж его так выучил?» А если студент поёт хорошо, все говорят: «Боже, как талантливо!», — и никто не спросит, кто его учитель.

Неудачная проба в Большой театр

В годы моей учёбы концертмейстером в классе Погорельского был Александр Аполлонович Полубояринов, хороший музыкант, ученик Бориса Леонидовича Жилинского. Однажды вместе с Полубояриновым я выступал во Дворце культуры Московского автозавода. (Сколько ж названий переменил этот завод! То он назывался АМО, в отличие от ДИНАМО, расположенного совсем рядом, потом — Автозавод имени Сталина, в последнее время — Завод имени Лихачёва.) Так вот, в клубе этого завода пел я в концерте. Пел довольно удачно. Надо сказать, что Погорельский старался учить петь и особенно трактовать произведения так, как это делалось в Италии в годы его пребывания там. Все годы учения и потом, вплоть до моей первой болезни в 1942 году, когда в результате экссудативного плеврита я получил спайки плевры с диафрагмой, отчего была нарушена правильная функция дыхания, я почти в каждом концерте пел песенку Герцога и всегда, как правило, удачно. И в этом концерте я пел свой коронный номер. Григорий Ярон, тоже выступавший в концерте, подходит ко мне и говорит, что мне необходимо идти в оперетту, что он всё предпримет для того, чтобы сделать меня первым певцом в Театре оперетты. А Московская оперетта обладала в те поры воистину прекрасными голосами. Только что перешёл в Большой театр лирический тенор Александр Алексеев, в отличной форме находились Михаил Качалов, Татьяна Бах, Митрофан Днепров, Николай Бравин, Клавдия Новикова, Евдокия Лебедева, не говоря уже об Ольге Власовой, Серафиме Аникееве, Иване Гедройце. Но мне тогда по маломыслию искусство оперетты казалось чем-то несерьёзным, второстепенным, я думал, что оперетта — это дешёвка. Хотелось стать только оперным певцом. В этом же памятном концерте участвовал как чтец доктор А. Д. Каган, прекрасно читавший Уриэля Акосту. Он сказал, что меня надо показать Катульской.

Своё слово он сдержал, и Елена Клементьевна приняла меня в своей маленькой квартире на улице Чехова (тогда Малая Дмитровка) во дворе за Театром имени Ленинского комсомола. Она сказала, что мне нужно записаться на пробу в Большой театр и обязательно сказать ей, когда именно я буду петь конкурс. Я записался, но когда меня вызвали на пробу 7 июня 1933 года, то из-за глупой гордости взял и не позвонил Катульской, решив, что если я гожусь для Большого театра, то меня всё равно возьмут и без неё, а если не гожусь, то уж по крайней мере буду знать, что не воспользовался протекцией известного человека.

Проба была страшная. Конкурсанты пели в помещении Филиала на Пушкинской улице (тогда Большая Дмитровка, 6). Передо мной «прошли» около ста пятидесяти женщин — сопрано и меццо-сопрано. После первых двух-трёх фраз из зала кричали «спасибо». Когда дело дошло до теноров, то у всех нас, прождавших по пять часов, не было никаких других мыслей, кроме как «остановят или дадут допеть?». Не помню, сколько было до меня теноров, помню только сына известного тенора Василия Дамаева, которого не остановили и дали спеть всю песню Индийского гостя из оперы «Садко». Потом вызвали меня. Я начал петь арию Рудольфа из оперы «Богема». Трудно передать, как я волновался, как билось сердце, отдаваясь где-то в висках, а в голове была только одна мысль: остановят или нет. Вероятно, потому, что в арии Рудольфа всех интересует верхнее «до», расположенное ближе к концу арии, мне всё-таки дали допеть. Служащие филиала, гардеробщики — все меня поздравляли, подбадривая, что раз мне дали допеть, значит, я понравился и меня возьмут.

Ах, моя юношеская гордость! Я даже не пошёл узнавать результаты, нигде не справлялся, как я спел, и лишь осенью из газет узнал, что «в труппу Большого театра приняты тов. Андгуладзе и тов. Лапин». Так закончилась моя первая и единственная проба в Большой театр. И теперь я могу признаться, что никогда не умел петь пробы и прослушивания. Всегда на всех конкурсах пел ниже своих возможностей. Если бы мне пришлось поступать в театр по конкурсу, то я никогда не пел бы в Большом театре. Я туда пришёл, имея уже не только почти восьмилетний опыт работы в Оперном театре Станиславского, но и звание заслуженного артиста РСФСР.

Церковное пение в советской Москве

Моя певческая жизнь началась с хорового пения, и о первых детских годах уже сказано. Сейчас я хочу рассказать о московском хоровом пении в конце 20-х-нача-ле 30-х годов. В это время в культовых хорах и храмах действовали многие выдающиеся хоровые дирижёры, композиторы, а солистами хоров были многие солисты оперных театров. В храме Николая в Кузнецах пел Козловский. Некоторые церковные певчие, как, скажем, Максим Дормидонтович Михайлов, в скором будущем уйдут в мирское профессиональное искусство и прославятся как выдающиеся мастера оперного театра. Некоторые известные хоровые дирижёры уже заканчивали свою деятельность как организаторы церковных хоров, другие только начинали.

В конце периода НЭПа профессора консерватории всё реже стали выступать как дирижёры церковных хоров. Объяснялось это не только общественным осуждением в преподавательской среде и в печати. Организация новых светских хоров, Ансамбля Красной армии и хоровых коллективов на Радио, в Филармонии ставила перед такими профессорами, как Николай Данилин, Павел Чесноков, Иван Юхов, Александр Александров, новые интересные творческие задачи и постепенно уводила их от культового дирижирования.

Профессор Николай Михайлович Данилин руководил хором в храме Трифона-мученика на Трифоновской улице (недалеко от Рижского вокзала). Хор Данилина отличался не только классической строгостью интонирования, монументальностью чисто хорового а’капельного пения, но и тем, что во время службы концертный хоровой репертуар почти не исполнялся.

Ученик Ипполитова-Иванова Павел Григорьевич Чесноков управлял хором у Василия Кесарийского, что на улице Горького (бывшая Васильевская улица). Чесноков был не только прирождённым регентом, но и прекрасным церковным композитором. Трудно сказать, что его на это подвигло, но Чесноков сочинял церковную музыку совершенно индивидуально. Если мы послушаем Всенощную Рахманинова или Литургию Чайковского, то мы не найдём в них того старорусского распева, старинного церковного «лада», который разрабатывал в своём духовном творчестве Павел Григорьевич. Если в других московских церквях звучали произведения Кастальского и Архангельского, Строкина и Смоленского, Бортнянского и Веделя, то в хоре Чеснокова прежде всего звучала его музыка. Корни этой музыки уходили в самые старые христианские и даже старообрядческие напевы, часто звучали унисон, речитатив. «Кононарх» — то есть сольное возглашение на фоне звучащего (подчас с закрытым ртом) хора, или положенная на определённую мелодию «ектинья» (речитатив протодьякона) требовали не только высочайшей музыкальности дьякона, но и точной срепетированности дьякона (как солиста) с самим хором. Конечно, немалое значение в деятельности хора Чеснокова у Василия Кесарийского играло и то, что в этом же храме примерно до 1932 года служил Максим Дормидонтович Михайлов. Неизгладимое впечатление производила сама сила звука этого вдохновенного баса.

Михайлов, как, впрочем, и другие протодьяконы того времени, постоянно «гастролировал» в других храмах. Если заглянуть в русский православный календарь, то каждый день в каком-нибудь из «сорока сороков», как говорили о московских храмах старые люди, был престольный праздник. А каких только не было церковных праздников в старых московских церквях! Одни только названия московских улиц и переулков говорят нам о том, какое множество было церквей. На одной улице Горького (тогда она называлась Тверская, так как это была дорога на Тверь, теперь Калинин) можно было насчитать не один десяток храмов и маленьких церквушек. В самом центре, в Охотном ряду против гостиницы «Националь», стоял храм Параскевы Пятницы. На Пушкинской площади, на том месте, где теперь кинотеатр «Россия», раньше был Страстной монастырь. Храмы были на углу Благовещенского переулка, в Столешниковом переулке, в Спасоглинищевском (теперь улица Немировича-Данченко)…

Выдающимся музыкантом был Михаил Кузьмич Холмогоров, человек с высшим музыкальным образованием. На постоянные предложения перейти на концертную или оперную деятельность он шутя говорил, что с его внешностью он годится только на роль Мефистофеля. Его фигура огромного роста, рыжие борода и усы, огромный нос действительно не подошли бы к ролям Демона или Онегина. Между тем голос Холмогорова — высокий бас-баритон — легко взлетал на верхнее фа, когда он пел-говорил своё «Аминь» в «Верую» Архангельского. Холмогоров и закончил свою карьеру в храме Апостола Филиппа в Филипповском переулке (теперь улица Аксакова) на Арбате.

Протодьякон Владимир Прокимнов, обладавший выдающимся по красоте баритоном, в середине 30-х годов перешёл на работу в группу солистов Всесоюзного радио, где пел под фамилией Владимиров, однако позднее вернулся в храм и был протодьяконом Елоховского собора при Патриархе Алексии. Протодьяконы Остроумов, Туриков также часто «гастролировали» в разных храмах, причём Туриков поражал низкими бархатными тонами своего голоса. Протодьякон Иннокентий Фокич Редикульцев тоже стал солистом Большого театра, исполнителем многих басовых партий.

На Ордынке, в храме Иверской Богоматери пел хор Георгия Ивановича Рютова. Здесь, как и у Чеснокова, часто звучали произведения самого дирижёра, но в отличие от Чеснокова музыка Рютова была концертно-сольной по духу и форме. Его концерты «Се ныне благословите Господа» или «Не умолчим никогда» пели солисты — тенор или сопрано — в сопровождении хора и производили огромное впечатление. В конце 20-х годов Рютов оставил дирижирование, и его место занял дирижёр из Ленинграда Шафоростов — но храм закрыли, и хор перешёл в храм, что в Спасо-Болвановском переулке, а затем вовсе прекратил своё существование. На Новокузнецкой улице в храме Николы в Кузнецах пел хор под управлением большого музыканта Константина Сильвестровича Алексеева, перешедший сюда из храма Никиты Мученика. Алексеев известен как преподаватель и организатор оркестра русских народных инструментов в музыкальном училище Октябрьской революции. Виктор Степанович Комаров, ранее управлявший хором в храме Сорока Мучеников у Крестьянской заставы, стал регентом Елоховского Патриаршьего собора, где и руководил хором до своей смерти в 1972 году.

Дядя Коля

На протяжении более трёхсот лет мои предки по отцовской линии были служителями церкви — священники, дьяконы, певчие. Огромного роста, широкоплечий, с копной кудрявых рыжеватых волос, этот протодьякон храма Ильи Обыденного, что у Кропоткинских ворот (на набережной Москвы-реки, близ храма Христа Спасителя), производил внушительное впечатление и имел огромное количество поклонниц разного возраста. На «Двенадцать Евангелий» в Великий Четверг за три дня до Пасхи протиснуться было невозможно, потому что «Разбойника» солировал дядя Коля. Жизнь его была оригинальна и по-своему интересна. Отца своего я помню мало — я рано остался сиротою, а дядя Коля — младший брат моего отца. Он много рассказывал мне об отце, деде, бабке. Показывал генеалогическое древо нашей семьи, корнями уходящее в русскую церковь. Так уж велось в семьях, что эта «профессия» была почти заранее предрешена. Дядя Коля, как и остальные дети нашего духовенства, был отдан в духовное училище — низшее учебное заведение, за которым обычно следовала духовная семинария, и уж если кто «хватал с неба звёзды», то и духовная академия. Но дядя Коля не очень преуспевал в учении, почти в каждом классе оставался на второй год и к восемнадцати годам «за великовозрастно и малоуспешность», как было сказано в приказе, был из училища отчислен. Пришёл он к деду Николаю в Дудкино (вся наша родня — из Рязани и её губернии), а тот говорит: «Что же ты, к отцу на шею пришёл сидеть? Нужно свой кусок хлеба зарабатывать самому». Что же мог зарабатывать подросток, да ещё и без образования? Правда, у дяди Коли уже тогда образовался довольно сильный голос — высокий бас, который слышавшие его в те годы называли «пароходным гудком». И действительно, даже в глубокой старости (а я слышал его почти в восьмидесятилетием возрасте) этот голос создавал впечатление широко и свободно льющейся лавины звука, вольно разлетающегося по заокским лугам. Вот дедушка мой и посоветовал дяде Коле: «В Егорьевске умер дьякон, а место оставили за дочерью (чтобы как-то обеспечить оставшуюся без средств сироту-дочь, место дьякона в таких случаях давали тому, кто женится на этой сироте), сходи, попой, почитай, может, тебя и возьмут». Что оставалось дяде Коле, как не отправиться навстречу своей судьбе. Попел, почитал «Апостола», видимо, понравился, главным образом богачу Барыгину — старосте и крёстному отцу сиротинки Дуняши, и его согласились взять в дьяконы. Самое забавное было в том, что невесты он и в глаза не видел!

Так дядя Коля стал мужем тёти Дуни, с которой прожил до её смерти — около пятидесяти лет. У них были дети: дочь Надежда и сын Борис. Тётя Дуня была тихий и добрый человек. Егорьевский дьякон дядя Коля жил в центре этого уездного города Рязанской губернии. Здоровья он был отменного, сложения атлетического и, вероятно, прожил бы тот «мафусаилов» век, который ему предсказывали врачи, если бы с ним в 1955 году не случился инсульт во время службы в храме. Вместо того чтобы вызвать скорую помощь, его втиснули в такси и стали возить по больницам. Куда ни привезут эту пятипудовую тушу в духовном облачении — и главное без паспорта (паспорт-то у него был дома) — его никуда не берут. Наконец его поместили в Первую Градскую больницу на Ленинском проспекте, где он больше двух недель, не приходя в сознание, боролся вместе с врачами за свою жизнь. Но всё же смерть одолела, и он скончался.

Как и все, он выпивал — в молодости водочку, под старость хорошее вино. Когда я, шутя, спрашивал его, сколько выпито спиртного, он отвечал: «Байкал!» Говорят, что после обедни в Егорьевске он приходил домой, где его ждал обычный завтрак: на столе стоял штоф водки (около пол-литра), десяток крутых яиц и миска кислой капусты. Сидит молодой дьякон на своей террасе, все его знают, любят, здороваются с ним, разговаривают, шутят. А иногда на лодке по реке раздаётся его голос — русские песни. Хотелось молодому дьякону в театр, на сцену, да опоздал он маленько.

Когда после революции он приехал (тоже в качестве дьякона) служить в Москву, он пошёл учиться к модному в те годы педагогу по вокалу Василию Васильевичу Осипову, солисту Большого театра, который, если помните, и в моей судьбе принял участие. Тот послушал его и спросил: «Сколько Вам лет?» — «Пятьдесят», — отвечал дядя Коля. «Где же Вы были до сих пор? Я в свои пятьдесят заканчиваю карьеру, а Вы в пятьдесят хотите начинать!» Но всё же заниматься с ним стал и однажды даже выпустил его на сцену в опере — дядя Коля исполнил роль Пимена в «Борисе Годунове» Мусоргского в гастрольном спектакле сборной оперной труппы в Туле. Правда, сам дядя Коля мне говорил: «Понимаешь, привык правой рукой кадилом махать, так в спектакле никак не могу остановиться. Пою „Ещё одно, последнее сказанье“, а рука предательски машет взад-вперёд». Так дядя Коля и остался до смерти дьяконом.

Был у него в жизни и ещё один очень интересный эпизод. Тем, что дядя был популярен и любим народом в Егорьевске, решили воспользоваться те, кто вёл работу в революционном подполье на Рязанщине. Однажды приходят к нему молодые люди и говорят: «Отец дьякон, Николай Николаевич, к тебе ведь не придут с обыском, а нам негде спрятать запрещённую литературу — спрячь у себя!» Дядя на это ответил, что он «знать ничего не знает, но если хотите, вон там, в переднем углу висят иконы, кладите за иконы, что вам нужно». Так и хранилась литература подпольщиков за иконами у дяди Коли, и впоследствии об этом кто-то и вспомнил. Как известно, до 1936 года — до принятия новой конституции — дети духовенства, как и дети купцов, помещиков и прочих деклассированных, были лишены избирательных прав и в высшие учебные заведения принимались в последнюю очередь. А у дяди рос сын Борис. Очень хотел Борис поступить в Горную академию, но у него даже и документы не принимали — сын дьякона. Вот тогда дядя Коля и нашёл тех, кому он помогал в трудные дни подполья в Егорьевске: «Ребята, ведь я вам помогал, помогите и вы моему сыну получить образование». Звонил он тем революционерам, которые теперь стали большими людьми и даже входили в правительство. Кто-то кому-то позвонил — и Борис не только стал горным инженером, но прошёл войну, как майор артиллерии, вся грудь в орденах.

Вот такой мировой был мой дядя — жизнерадостный, оптимистичный протодьякон Николай Николаевич Орфёнов. В 50-е годы он получил от Патриарха Благодарственную грамоту роду Орфёновых за трёхсотлетнее служение церкви.

У меня сохранилось письмо дяди Коли:

Здравствуй, милый Анатолий! Пользуюсь случаем поговорить с тобой в этот знаменательный для тебя день — День твоего Ангела. Имя твоё — Анатолий — дано тебе не просто. Мой дед по отцу жил до 105 лет, прадед тоже около этого. По моему летоисчислению родословность Орфёновых идёт, по крайней мере, со времён Великого Петра. И все Орфёновы служили у Престола Божия, все они всю свою жизнь славили и славят Господа. Орфёнов — по-гречески «Орфос» — праведный. Анатолий был мученик, у него в доме был храм, и брат его, тоже мученик, был диаконом.

Анатолий в переводе — Восточный. Это значит, твой взор должен быть всегда обращён к алтарю, который строится на восток. Пророк Даниил и другие, находясь в плену, молились, обращаясь на восток к грядущему солнцу правды — Христу.

Мне бы хотелось, чтоб ты хоть раз в год, где-нибудь в захолустной деревушке, не произнося своей фамилии, прославил Господа. И Господь прославит тебя и даст тебе здоровья и благ земных.

Шлю тебе свой молитвенный привет!

Искренне любящий дядя.

Родители — Александра Ивановна и Иван Николаевич Орфёновы

Родители, 1896 год

Мама в детстве

Старец иерей Николай с женой Татьяной, дед и бабушка А. И. Орфёнова

Город Касимов. Вид с Оки

С мамой. 1912 год

Мама

Отец

Мама с младшим сыном Леонидом, сестра Надя и её муж Константин

Маленький Толя, первая фотография. 1912 год

Церковь Успения в Касимове

Касимов. Церковь Николая Чудотворца, где служил отец

Вознесенский собор в Касимове

Успенский собор в Касимове

Анатолий Орфёнов, 1925 год

В Сердобске, 1924 год

Семья в Сердобске, 1925 год

Перед переездом в Москву. 1926 год

Москва. Якиманка. Здание бывшего библиотечного техникума

Три брата: Александр, Леонид и Анатолий Орфёновы. Начало 1930‑х годов

Студенты библиотечного техникума. Анатолий Орфёнов (второй слева в последнем ряду) с будущей женой Ниной Сергеевной Семёновой (внизу слева) и братом Леонидом Орфёновым-Дмитриевым (крайний слева в первом ряду). Москва. 1933 год

Дом на Полянке

Братья Орфёновы

Старший брат Александр незадолго до своей гибели на войне

Леонид Орфёнов-Дмитриев спустя годы

Сестра Женя

Сестра Юля

Второй отец — Сергей Николаевич Дмитриев

Тётя Саша («Сахарок»)

Тётя Саша («Сахарок») и племянница Таня (слева)

Дядя Коля. 1944 год

Письмо дяди Коли, 1950 год

(1-я страница)

Письмо дяди Коли, 1950 год

(2-я страница)

Анатолий Орфёнов. 1935 год

Солист Оперного театра имени К. С. Станиславского. 1935 год

Анатолий Орфёнов. 1936 год

С женой Ниной Сергеевной в Сочи. 1937 год

Молодые супруги

Молодые супруги. 1938 год

Оперная Москва в конце 1920-х и в 1930-е годы

Непременно должно описывать современные происшествия, чтобы могли на нас ссылаться.

А. С. Пушкин

Одни пишут книги, потому что хотят прославить своё имя, другие — для заработка. Мне же хочется сказать то, что завтра может быть забыто, а сегодня, пожалуй, уже и забывается. Когда говоришь сейчас с молодёжью, они с недоумением впервые слышат имена тех, кто пел в опере или на концертной эстраде в 30-е годы XX века. Звукозапись донесла до нас голоса тех, кому сейчас 70–80 лет. А что же было до них? Почему никто не скажет, что между Собиновым и Козловским были Сергей Юдин и Александр Алексеев? А между Неждановой и Держинской, с одной стороны, и Олейниченко и Вишневской, с другой, были и Межерауп, и Жуковская, и Бышевская, которые имели очень много положительных качеств, а в отдельных партиях были неповторимы. Некоторые певцы блеснули, как метеоры — вспыхнули и погасли. Их забыли… Несправедливо!

Прежде чем писать о том, что происходило в оперном искусстве и на концертной эстраде до 1930 года, я хочу вкратце сказать о тех певцах, которые к этому моменту уже были уходящими, но с которыми так или иначе (то есть в качестве партнёра или слушателя) пришлось встречаться.

Начну с тенора Андрея Марковича Лабинского, певшего в Мариинском и Большом театрах. Впервые я услышал его в 1926 году, когда он приезжал на гастроли в город Сердобск Пензенской губернии, где я тогда жил. Помню красивый, несколько матовый звук, отличное пиано. Лабинский был уже немолодым. На концерте он с большим успехом спел романс Дубровского и — особенно хорошо — посвящённый ему композитором С. Кашеваровым романс «Тишина». Позднее мне пришлось и выступать вместе с Андреем Марковичем на радио (в концерте памяти Собинова 18 октября 1934 года), и даже бывать у него дома. Жил он напротив Библиотеки имени В. И. Ленина, рядом с Музеем М. И. Калинина и трагически погиб в одну из бомбёжек Москвы в августе 1941 года. Боясь переходить улицу, чтобы попасть в метро, он и жена его пошли в бомбоубежище в своём доме. Бомба попала именно в это убежище и не убила их, а засыпала обломками дома.

Допевал свои последние спектакли героический тенор Александр Матвеевич Матвеев. В Сокольниках, в Парке культуры и отдыха был «круг», на котором была эстрада, где проходили симфонические концерты с участием лучших артистических сил. Летом 1929 и 1930 года в этих концертах исполнялся вагнеровский репертуар. Матвеев исполнял знаменитую сцену ковки меча, арии Зигфрида и Зигмунда, сцены с Миме (Александр Перегудов), причём эти почти непосильные сцены были ему по плечу. Матвеев — настоящий крепкий тенор, и наряду с удачными у него бывали и не вполне удачные выступления. Но кто из теноров обойдётся без срыва! В последующие годы Матвеев постоянно пел в Передвижной областной опере в Москве, во главе которой стоял знаменитый Василий Петрович Дамаев, который сам уже не пел, а был только директором. Наибольший успех имел Матвеев в эти годы в партии Элеазара в опере Галеви «Дочь кардинала» («Жидовка»). Кроме Матвеева, в этом коллективе я помню теноров Дмитрия Ивановича Волкова и Анатолия Матвеевича Вильскера. Оба эти певца — крепкие лирико-драматические тенора.

Мелькнул и исчез тенор В. М. Бригиневич. Он пел в Большом театре Радамеса, Хозе, Самозванца, Германа, но, несмотря на нужду в драматических голосах, в театре не удержался.

Допевал свой век Михаил Аркадьевич Пумпянский. Этот человек никогда прежде не думал о карьере оперного певца. Богатый человек, владелец медных рудников на Урале, он от избытка средств в дореволюционное время ездил в Италию, где обучался пению и общался с крупнейшими итальянскими певцами прошлого — Мазини, Карузо. После революции это пригодилось, и Михаил Аркадьевич стал певцом, а затем поступил в Большой театр. Он сам рассказывал мне о себе. В его певческой судьбе было два этапа: первый, когда он всё время «пускал петухов», и второй, когда он нашёл свой правильный звук, каким и пропел до 1930 года. В конце 20-х Пумпянский исполнял в Большом театре Баяна и Финна, Садко, Старого Фауста, Самозванца, Голицына, Синодала, Вальтера в «Нюрнбергских мейстерзингерах». Голос Пумпянского — звонкий металлический тенор несколько горлового оттенка. В конце 30-х-начале 40-х Пумпянский был вокальным консультантом Большого театра, преподавал и проходил партии со многими тенорами.

Ещё об одном драматическом теноре Большого театра надо сказать — это Михаил Венедиктович Микиша. Я не помню спектаклей с его участием, но знаю, что он был первым Иродом в «Саломее» в Большом театре, где пел также Канио, Радамеса, Хозе, Каварадосси, Самозванца, Голицына и Германа. Он по совету Собинова пел только драматический репертуар. В 1931 году оставил работу в Большом театре и переехал на Украину, где пел в Харькове и Киеве и преподавал (среди его учеников Зоя Гайдай, солисты Большого театра Надежда Чубенко и Антон Григорьев).

Из лирических теноров назову Вячеслава Дмитриевича Наумова. Мягкий лирический тенор, чисто интонирующий певец, необычайно культурный человек. Пел в Большом театре до 1930 года — Индийского гостя, Гвидона, Зибеля в «Фаусте» (!), Баяна, Грицко, Джеральда и Хаджи в «Лакме», Синодала, Юродивого. Его голос для Большого театра казался слишком маленьким, лиричным, говорили, что его было недостаточно хорошо слышно, вследствие чего ему пришлось уйти.

В сезоне 1928/1929 в Большом театре гастролирует известный тенор Дмитрий Смирнов. Он поёт Герцога, Ромео, Левко, Дубровского. Мне не пришлось попасть на эти спектакли, но я слушал их по радио. Голос Смирнова не блистал красотой тембра, однако певец обладал хорошей вокальной школой, огромным дыханием, которое он старался показывать, особенно во время филировки высоких нот, доходя иногда до трюкачества (ронял платок и поднимал его, филируя высокую ноту). Из недостатков у него была несколько мелковатая вибрация, похожая на дрожание голоса. На сцене пел и лирические, и некоторые партии лирико-драматического тенора.

По ложному доносу в 30-е годы была прервана удачно начинавшаяся карьера лирико-характерного тенора Николая Евграфовича Еварестова, который на сцене выступал как Эварестов — десять лет лагерей он отбывал на Соловках. Уроженец Уфы, он ушёл с третьего курса Казанского медицинского института, чтобы профессионально заняться пением, окончил ГИТИС, после чего был принят в Большой театр, где пел Принца в «Любви к трём апельсинам», Шуйского, Базилио в «Свадьбе Фигаро». После реабилитации вернулся в Москву, подрабатывал настройщиком, пел в церкви и, насколько мне известно, жив до сих пор.

Допевали последние года басы Хрисанф Венедиктович Толкачёв и Михаил Андрианович Арсеньев. Некоторое время работала в Большом театре Ольга Николаевна Благовидова — она исполняла партии Ольги и Лариной в «Онегине», Полины, Иродиады в «Саломее». Затем пела в Грузии и на Украине, но прославилась как очень плодовитый профессор пения в Одесской консерватории, среди её учеников Зоя Христич, Бэла Руденко, Николай Огренич и яркие представители нынешнего молодого поколения Иван Пономаренко, Людмила Шемчук и Александр Ворошило (последние двое работают сейчас в Большом театре).

Музыкальное руководство Большого театра возглавлял Вячеслав Иванович Сук. Дирижёрами были Николай Семёнович Голованов, Арий Моисеевич Пазовский, Михаил Михайлович Ипполитов-Иванов, Лев Петрович Штейнберг, Александр Петрович Чугунов, Василий Васильевич Небольсин. Если дирижёрские кадры группировались вокруг всеми уважаемого Сука, то режиссёрская сторона была в состоянии, как говорят, творческого поиска. Из старых режиссёров работали Владимир Аполлонович Лосский, Фёдор Фёдорович Эрнст, Владимир Леонардович Нардов, Иосиф Михайлович Лапицкий. В 1929 году был приглашён режиссёр Николай Васильевич Смолич. Муссировались слухи о приглашении для отдельных постановок Мейерхольда и Таирова. Некоторые спектакли ставили драматические режиссёры Алексей Денисович Дикий («Любовь к трём апельсинам») и Иван Николаевич Просторов («Трильби»). Интересным явлением режиссёра-педагога был Андрей Павлович Петровский.

Большой театр 1928-29 годов — это театр робких исканий нового. Но в то же время это театр больших традиций, огромного репертуара, великолепного состава оперной труппы. Искания начались сразу после Октябрьской революции и проходили под лозунгом: «Пролетарскую культуру могут творить только люди, вышедшие из среды пролетариата». Композиторы — не дети рабочих и крестьян-бедняков назывались «попутчиками», потому что им «по пути» было с рабочими!

Хочу напомнить, что тогда делалось в искусстве вообще. Не было специального министерства культуры или комитета по делам искусств. Суровая жизнь, диктатура пролетариата, ограничивающая другие классы и классовые прослойки, питала недоверие как к интеллигенции в целом, так и к артистам в частности. Достаточно сказать, что на коллектив Большого театра в 2 тысячи человек было в то время всего 10–15 членов партии! В стране действовал РАПМ (Российская ассоциация пролетарских музыкантов) — по-своему левацкая организация, не признававшая тех, кто не состоял в РАПМе, не происходил из рабочей среды. Поэтому деятели театра не были объединены общей задачей создания полноценного оперного спектакля, который бы прославил советское искусство в целом. Но всё же жажда коллектива идти вперёд, чтобы удовлетворить возросшие требования рабочего зрителя, была налицо.

В газетах сквозили фразы «Пролетарские деятели взяли на буксир Большой театр» («Литературная газета», 24.11.1932). С огромным удовлетворением газета «Советское искусство» писала 17 февраля 1931 года: «Старая московская консерватория прекратила своё существование <…> Вместо консерватории создана высшая музыкальная школа».

Одним из первых, кто понял, что новому зрителю в театре, в том числе в оперном, нужна правда, был Станиславский. Этого зрителя нельзя было прельстить только пением, тем «костюмированным концертом», каким являлась в те годы опера Большого театра. Многие певцы Большого откликнулись на призыв Станиславского создать в оперном театре ту сценическую и музыкальную правду, ради которой он сам отдал много лет жизни. Сначала это были своего рода курсы по повышению сценического мастерства для артистов Большого театра, а затем была организована студия. И таким мастерам с большим «багажом», как Сергей Мигай, Елена Степанова, Конкордия Антарова, Борис Евлахов, Александр Богданович, не зазорно было сесть за учёбу, благо учителем был сам Станиславский.

Всё же студия отделилась от Большого театра, а в самом театре поиски нового продолжались. Иной раз они были направлены по неверному пути. В частности, мне до сих пор не ясно, для чего нужно было ставить в Большом театре «Прекрасную Елену» Оффенбаха или «Маскотту» («Красное солнышко») Одрана. Вряд ли эти оперетты были ближе к пролетарской аудитории, чем, скажем, «Фауст» или «Гугеноты».

Коллектив Большого театра стремился создать советскую оперу. Поиски здесь ведутся давние, и с сожалением скажу, пока всё ещё тщетные. Ещё в 1927 году ставится «Иван-солдат» К. Корчмарёва. Эта опера, написанная на основе сказки «О попе Обалдуе», была по сути дела не оперой в нашем понимании этого слова. Это был скорее памфлет или некое народное зрелище с двумя «объяснителями» у занавеса, с речитативными фразами (прозой). Поп Обалдуй был выведен как карикатура на Александра III, Иван-солдат — как некий Козьма Крючков (казак, былинный герой Первой мировой войны). В спектакле были заняты лучшие силы театра: Александра Матова (Алёна Прекрасная), Валерия Барсова (Красота Неописанная), Иван Козловский (Князёк Данило-говорило), Александр Алексеев (царский вельможа Мели-Емеля), Николай Зубарев (Иван-солдат), отец нашего известного дирижёра — баритон Фёдор Светланов (Кощей Бессмертный) и другие.

Одновременно на основной сцене ставится опера Сергея Прокофьева «Любовь к трём апельсинам». Хотя это и не было постановкой той советской оперы, которой так ждали от Большого театра, резонанс был огромный. Не всё ещё здесь удалось, и за многое театр бранили. Но всё же небезынтересно обратиться к рецензии в «Вечерней Москве» (31.5.1927): «В тех любительских упражнениях, которые принято называть постановками Большого театра, бьёт в глаза первейшая и исключительная забота о том, чтобы всё было „пышно, богато“, как на свадьбе <…> В „Апельсинах“ мы имеем впервые за последнее десятилетие профессионально квалифицированную режиссуру и оформление. Вместо толкотни — движение, вместо импровизации — расчёт». В этой опере искали «созвучное» и нашли его, по словам рецензента «Известий» (29.5.1927): «Осипов — Кухарка, управляющая государством, Петров — король, им не управляющий». И этот же рецензент Антон Углов говорит в той же статье: «Со стороны композиторской техники „Апельсины“ одна из современнейших опер. На ней можно и нужно учиться».

Продолжая работать над постановками произведений советских композиторов, театр ставит оперы «Тупейный художник» Ивана Шишова, «Сын солнца» Сергея Василенко, «Оле из Нордланда» Ипполитова-Иванова, «Загмук» Александра Крейна и «Алмаст» Александра Спендиарова. Все эти оперы были написаны не на современную тему, не имели заметного успеха и в репертуаре не задержались. Первой оперой, где попытались вывести на сцене современников, был «Прорыв» Сергея Потоцкого (1930). Правда, представители белокулацкого стана были очерчены авторами куда более сочными красками. Но рядом с ними действовал большевик Фёдор Клёнов, которого талантливо воплотил на сцене Владимир Михайлович Политковский. Увы, и эта опера не имела успеха.

Что касается классики, то здесь творческих удач у Большого театра и его Филиала было больше. К юбилею Леонида Витальевича Собинова в 1923 году был возобновлён «Лоэнгрин» Вагнера. На следующий год был поставлен «Фауст», причём этот спектакль (режиссёр В. Лосский, дирижёр А. Пазовский) был признан удачей и шёл довольно долго. Рецензенты отмечали образцовую дирижёрскую интерпретацию и вокальное мастерство Держинской в партии Маргариты. Особенностью постановки был «мужской» вариант партии Зибеля, которого пели Сергей Юдин и Вячеслав Наумов. Мефистофеля пел Евгений Ждановский. Партия Фауста была разделена: старого пел Микиша, молодого — Николай Озеров. Лирического тенора собиновского толка для партии Фауста в труппе тогда не было.

В 1925 году была поставлена «Саломея» Рихарда Штрауса. Спектаклем дирижировал В. Сук, режиссёром был И. Лапицкий. Главные партии пели Политковский (Иоканаан), Микиша (Ирод), Благовидова (Иродиада) и Валентина Павловская (Саломея). В дальнейшем в титульной роли выступали Анна Соловьёва, Людмила Рудницкая и латышская певица Мильда Брехман-Штенгель.

В 1926 году было поставлено «Сказание о невидимом граде Китеже» (дирижёр В. Сук). Об этом спектакле шли горячие дискуссии. Многие считали, что опера Римского-Корсакова несёт в себе такой заряд мистики и поповщины, что ставить её просто нельзя. Была создана специальная комиссия под председательством А. В. Луначарского, и только после этого оперу разрешили к постановке. Запоминающиеся образы создали Ксения Держинская (Феврония), Николай Озеров (Гришка Кутерьма), Василий Петров (князь Юрий). Наряду с резкоотрицательными, «левацкими» рецензиями были и восторженные. Подводя итоги дискуссии, Луначарский в «Известиях» от 27.7.1926 пишет: «Ну а храм Василия Блаженного, не снести ли его, так как он является, конечно, религиозным памятником?.. А можно ли показывать картину Иванова „Явление Христа народу“?» Высмеивая не в меру ретивых блюстителей, Луначарский призывает охранять культурное наследие прошлого и сделать его достоянием народных масс.

Нельзя пройти мимо постановки в 1927 году «Бориса Годунова» (режиссёр В. Лосский, дирижёр А. Пазовский), также вызвавшей много споров. Трудности были невероятные. Впервые была введена оркестрованная М. Ипполитовым-Ивановым картина «У храма Василия Блаженного», до этого времени никогда не шедшая. Рецензенты бранили театр за то, что взята была оркестровка и редакция Римского-Корсакова. Многие хотели подлинного, а не причёсанного Мусоргского. По-видимому, доля истины в этих обвинениях была, так как в дальнейшем появилась редакция Павла Ламма, который максимально приблизил оперу к Мусоргскому, а Шостакович в наши дни пошёл ещё дальше и создал новую редакцию «Бориса», в которой опера идёт во многих театрах за рубежом. Но нам — тогда молодым людям, любящим музыку и учащимся петь, — нравилась редакция Римского-Корсакова за свою мелодическую распевность и, пожалуй, за шикарную помпезность постановки. В этом спектакле прежде всего были поиски самого Бориса. Партию несчастного царя пели баритоны — Леонид Савранский, Владимир Политковский и Дмитрий Головин. Рейзена в труппе ещё не было, а Александр Пирогов Бориса тогда не пел. Отлично шли польские сцены. С введением сцены у Василия Блаженного огромное значение приобрела фигура Юродивого, которая вышла на одно из первых мест в галерее персонажей. И карьера молодого Козловского во многом обязана именно этому образу. Искренно, смело раскрывший трагически чистый образ Мусоргского-Пушкина, Козловский своим светлым звуком, детской непосредственностью, характерной церковнославянской интонацией добивался воздействия пронзительной силы. Его остановившиеся глаза наполнялись слезами за «голодный русский люд-ы», как произносил последнее слово своего причитания Иван Семёнович. Отлично пели Сцену у фонтана Озеров и Обухова, а в другом составе Микиша и Максакова.

Два слова о «головановщине» — вопросе, который несколько искусственно, но всё же был поставлен в то время и поставлен так широко, что принял общегосударственный размах. Великолепный музыкант и дирижёр, не очень разбирающийся в политике, Николай Семёнович Голованов высказал мысль, что русской оперой должен дирижировать только русский дирижёр, ибо он якобы лучше передаст русский дух музыки. Сказано это было в связи с тем, что «Бориса» в Большом поставил Арий Моисеевич Пазовский. Голованову казалось, что дирижёр не совсем по-русски раскрыл содержание партитуры Мусоргского. Это было, конечно, проявлением национализма Голованова, но за это ухватились и объявили его антисемитом, вследствие чего ему пришлось уйти из Большого театра, а за ним — и многим другим, одинаково с Головановым мыслящим. Хотя это и курьёз, но с поста проректора Московской консерватории как антисемит был снят… именитый вокальный профессор Назарий Григорьевич Райский, еврей по национальности. Дело дошло до того, что даже Сталин написал статью о «головановщине»! Мне пришлось потом много и долго общаться с Николаем Семёновичем, и скажу, что он был очень принципиальным музыкантом, и для него на самом деле никогда не имел значения вопрос национальной принадлежности того или иного певца — лишь бы этот певец был выразителен в образе. Примеры тому — постоянная занятость в спектаклях Голованова Рейзена, Златогоровой и других артистов-евреев. А уж в оркестре он всегда занимал самых лучших музыкантов, причём, как известно, лучшие из лучших, как правило, были евреями. Я отвергаю саму мысль, что Голованов был антисемит.

Большим событием в творческой жизни театра было приглашение в число режиссёров-постановщиков Николая Васильевича Смолича из Ленинграда.

Ещё в 1929 году при директоре С. В. Александровском газеты писали: «Дирекция намерена устроить пересмотр всех старых постановок театра. Часть опер будет переделана, а часть совсем снята с репертуара». Тогда же был поставлен вопрос о постановке на сцене Большого театра по одной из опер национальных советских республик. С появлением в театре Смолича в театре началось новое веяние, носившее в себе и нечто «левацкое». Такой постановкой, без сомнения, стала опера Глинки «Руслан и Людмила» в 1931 году. Опытный музыкальный критик Маттиас Гринберг (Сокольский), прошедший большой путь музыковеда, писал об этой постановке: «По желанию Смолича опера была представлена как миф „о весне, о солнце“. Людмила — это земля, жаждущая оплодотворения. Руслан — символ весны, солнца. Черномор — олицетворение зимы, мороза, похищающего землю, которую Руслан освобождает от ледяного плена». Критик отмечает, что в музыке Глинки нет повода для подобных режиссёрских ухищрений, и скифская идея пантеизма здесь совсем не подходит. И внешне (художник Пётр Соколов) спектакль был оформлен довольно странно. На сцене при открытии занавеса находился зелёный холм в виде кургана. После увертюры этот холм, как корочки у апельсина, раскрывался, и там мы видели сидящий за столами двор князя Владимира со своей гридницей. Руслан был без бороды и т. д. Дирижировал Голованов (в прежней постановке оперу вёл Сук). Голованов почти полностью обновил исполнительский состав.

Кроме Пирогова, ранее певшего Руслана, эту партию поручили Рейзену и Батурину. Был найден отличный молодой Ратмир — Бронислава Златогорова, Финна пели Стрельцов и Ханаев, Баяна — Алексеев и Жадан, Фарлафа — Лубенцов и Бугайский. В таком составе «Руслан» шёл долгие годы, лишь изредка меняя отдельных исполнителей, режиссёрскую трактовку и музыкальных руководителей.

Линия новаторства в постановках Смолича продолжилась и дальше. Принцип был один, как говорят украинцы: «нехай ripnie, аби inine», то есть пусть хуже, но по-иному. Следующей постановкой Смолича в театре была «Пиковая дама». Эту оперу он поставил более реалистично, хотя Герман не закалывался, а призрак Графини вовсе не появлялся. Критики писали: «Смолич, порадовавший в „Руслане“ свежестью выдумки<…> в „Пиковой даме“ подпал под влияние традиций театра». Очень приятной была работа художника Владимира Дмитриева. В новом составе исполнителей выделились Ханаев (Герман), Сливинский (Елецкий), Батурин и Садомов (Томский). Кроме них, по-прежнему радовали своим искусством Озеров и Евлахов, Держинская, Сливинская и Соловьёва, Норцов, Златогорова и Максакова.

1931 год был отмечен становлением в театре дирижёрского вопроса. Вернулся в театр Голованов, поставивший со Смоличем «Руслана» и «Пиковую даму». Ярким дарованием зарекомендовал себя 26-летний Александр Шамильевич Мелик-Пашаев. Я помню его первую «Кармен». После стремительно-бравурной увертюры, какая была у Голованова и других дирижёров до Мелик-Пашаева, мы вдруг услышали довольно сдержанный темп Аллегро и увидели слегка пританцовывающего брюнета в безукоризненном фраке, с внимательной улыбкой указывающего вступление как каждому инструменту отдельно, так и певцам. Большим событием был приезд в 1931 году крупнейшего английского дирижёра Альберта Коутса, жившего ранее в России. Я был на «Борисе Годунове», когда Коутс управлял спектаклем наизусть. В этот приезд Коутс дирижировал ещё «Сказку о царе Салтане», «Лоэнгрина», «Хованщину». В этом же году «Евгением Онегиным» стал дирижировать Виктор Кубацкий, ведущий виолончелист оркестра. Вячеслав Иванович Сук по состоянию здоровья почти не дирижировал, работая музыкальным руководителем Оперного театра имени К. С. Станиславского. Почти совсем отошёл от дирижёрской работы Ипполитов-Иванов. Заново была поставлена «Русалка», любимая публикой.

Значительным событием в истории Большего театра за 1931 год было появление на афише имени Леонида Васильевича Баратова, поставившего «Турандот» Пуччини. Неизбежное сравнение с уже шедшей в Театре имени Вахтангова драматической «Принцессой Турандот» ко многому обязывало режиссёра. Баратов с честью выдержал этот экзамен. Запомнилось талантливое трио министров. Владимир Малышев, Николай Тимченко-старший, Илларион Коваленко (или в очередь с ним Никифор Барышев) — министры Пинг, Панг и Понг — не просто смешили публику, но отлично связывали всё действие. На высоте была музыкальная сторона (дирижёр Лев Штейнберг). Великолепны были Соловьёва (Турандот), Евлахов (принц Калаф), Жуковская (Лиу). Этой постановкой Баратов связал себя с Большим театром.

Воспитанник студии Художественного театра, работавший с Немировичем-Данченко в Музыкальном театре его имени, Баратов принёс в режиссёрскую рутину Большого театра того времени искусство реалистической правды, которая помогала режиссёру ставить массовые сцены. В начале своей работы в Большом Баратов был художественным руководителем Филиала, затем работал в Ленинградском театре оперы и балета имени Кирова, в 1944 году был назначен главным режиссёром в Большой театр, в 1950 году стал главным режиссёром Театра Станиславского и Немировича-Данченко, затем перешёл на педагогическую работу в ГИТИС имени А. В. Луначарского.

Голованов принял спектакль «Борис Годунов», где установился новый и окончательный состав исполнителей: Борис — А. Пирогов и М. Рейзен, Шуйский — С. Стрельцов, Пимен — А. Батурин и А. Садомов, Самозванец — Н. Озеров и Б. Евлахов, Марина — Н. Обухова и М. Максакова, Варлаам — В. Лубенцов и Б. Бугайский, Юродивый — И. Козловский и И. Жадан.

Продолжался курс на постановку новой советской оперы. Попыткой осветить в музыкальном театре вопросы современности была постановка одноактной оперы «Вышка Октября» Болеслава Яворского на текст Иосифа Уткина (дирижёр Василий Небольсин, режиссёр Тициан Шарашидзе, художник Родион Макаров). Пели лучшие силы: К. Держинская (Ударница), М. Максакова (Вредительница), О. Благовидова (Комсомолка), В. Политковский (Директор), П. Норцов (Инженер), А. Батурин (Старший рабочий), Б. Евлахов (Рабочий), И. Жадан и А. Алексеев (муэдзины), С. Красовский (Мусульманин). Спектакль о борьбе рабочих-ударников и комсомольцев нефтяных промыслов в Азербайджане с прогульщиками и предателями получился слабый и, кроме одного-единственного представления 6 ноября 1930 года, больше не шёл.

Выполняя решение ставить на сцене Большого советские национальные оперы, театр выпустил «Алмаст» А. Спендиарова, где в заглавной партии очень хороша была Мария Петровна Максакова. Властолюбивая жена скромного армянского князя Татула совершает предательство: поддавшись на уговоры посланника персидского шаха Надира — Шейха-ашуга, которого талантливо пели Александр Алексеев и Иван Жадан, она соглашается открыть ворота крепости врагу, за что Надир-шах (Александр Пирогов и Василий Петров) обещает взять её в жёны. Несмотря на выполнение обещания, шах не женится на Алмаст, а оставляет её у себя наложницей. Оскорблённая Алмаст пытается убить шаха, в результате чего гибнет сама.

Очень спорным оказался «Золотой петушок», поставленный Смоличем в 1932 году. Критики назвали эту постановку «комедией-ревю из жизни царя Додона» («Советское искусство» от 15.2.1932). «Вокальное исполнение и отдельные актёрские образы (в особенности А. Пирогов) стоят на большой высоте. Всяческого одобрения заслуживает Степанова, сумевшая провести чрезвычайно трудную и напряжённую партию Шемаханской царицы в весьма неудобных для пения мизансценах». Режиссёр додумался до того, что перенёс заседание царской думы в первом действии в баню — на сцене в весьма скромных одеяниях парятся вениками Додон и его свита.

Хочу напомнить читателям, что в те времена ещё не было радио и телевидения в таком масштабе, как сейчас. Радио было лишь в виде маленьких, чаще всего самодельных детекторных приёмников с наушниками. Сколько раз с замиранием сердца я слушал оперы из Большого театра, иногда уезжая к родным, у которых были такие приёмники, чтобы услышать то «Онегина» с Собиновым и молодым Норцовым, то «Садко» с Озеровым и Обуховой. И много-много радости было у нас на душе — особенно в студенческие годы, когда и денег-то просто не было даже на еду, не то что на театр! Да и попасть в театр было много сложнее, чем теперь. Сейчас вы можете пойти в кассу и купить билет, правда, иногда придётся постоять в очереди. А тогда вы идёте по фойе театра и читаете: ложа завода «Серп и молот» или ложа завода «Компрессор». Эти ложи были на весь сезон проданы общественным организациям этих предприятий, а те бесплатно распределяли билеты лучшим производственникам. Зрительный зал театров благодаря этому наполняли люди, подчас впервые попадающие не только в оперу, но и вообще в театр. Они не знали содержания оперы, не понимали, почему артисты не говорят, а поют, и в помощь им в театрах были организованы «бюро обслуживания рабочего зрителя». Профессиональные музыковеды в антрактах проводили беседы, разъясняли содержание и знакомили со стилем данной оперы, давали первые понятия об опере и музыкальном театре. Полезное, нужное дело делали сотрудники музея Большого театра И. Ремезов, Н. Рой, С. Дмитриев, А. Гольденблюм. А сколько анекдотов и сейчас можно услышать о том, как многие до сих пор не понимают или плохо понимают оперу! Когда на экраны только что вышел фильм-опера «Евгений Онегин», ученица Неждановой Антонина Выспрева пела в концерте Сцену письма Татьяны. К ней подошла девушка и сказала: «Когда же Вы успели это разучить, ведь фильм только что вышел?» Или во время войны два офицера, проходя мимо Большого театра, увидели анонс: «Сегодня „Пиковая дама“. Один из офицеров спрашивает товарища: «А что, в „Пиковой даме“ действительно музыка хорошая или это только в фильме „Воздушный извозчик“?» (В этой кинокомедии героиня, которую играла Людмила Целиковская, пела арию Лизы у Зимней канавки.)

Очень много курьёзных случаев бывает и в театральной жизни, но сейчас речь не о них. Сколько споров возникает при обсуждении новых постановок театра или новой редакции старых спектаклей. Иногда опера блестит парчой, шелками и бархатом, а успеха не имеет. А вот «Риголетто» в конце 20-х шёл в чёрных бархатных кулисах и почти без декораций. Только во втором акте на идущего в темноте Риголетто направлялся сверху луч света. Зато Дмитрий Головин пел свой монолог так, что зал сначала замирал, а потом награждал певца шквалом аплодисментов.

Традиционные постановки Большого театра время от времени менялись, обновлялись. «Аида» обязательно шла с угловатыми движениями, которые якобы характерны для египтян. Старушки Ларина и няня обязательно варили варенье, Трике подносил Татьяне в день именин стихи, обвязанные розовой лентой. Кое-какие новшества были удачными — например, введение двойников Мефистофеля в «Фаусте» в постановке Лосского — они появлялись на сцене с уходом поющего Мефистофеля из противоположной кулисы.

Филиал Большого назывался в конце 20-х Экспериментальным театром. Среди постановок тех лет можно выделить «Гугеноты» Мейербера в 1925 году, «Король забавляется» («Риголетто»), где персонажи назывались, как у Гюго: Трибуле вместо Риголетто, Франциск I вместо Герцога. Шли «Декабристы» Василия Золотарёва, где роль Рылеева пел Сергей Петрович Юдин, «Валькирия» Вагнера под управлением А. Лазовского. Эти оперы хотя и имели успех, но в репертуаре не задерживались. В 1926 году под управлением Н. Голованова была поставлена «Майская ночь». В 1928-м — «Хованщина» под управлением В. Сука. Из текущего репертуара особенно были интересны спектакли Голованова: «Сорочинская ярмарка» с Неждановой в роли Параси, «Царская невеста» с Неждановой — Марфой, Обуховой — Любашей, Савранским — Грязным, В. Петровым — Собакиным, «Сказка о царе Салтане» (постановка Лосского в декорациях Коровина) с А. Пироговым, Неждановой, Степановой и Держинской.

С успехом шла поставленная В. Суком опера Рихарда Штрауса «Саломея». Рассказывают, что однажды во время репетиций, когда окончился квинтет иудеев, Сук произнёс: «Евреи свободны». Оркестр встал и хотел уйти. Тогда Сук, ценивший юмор, сказал: «Нет, не те евреи, что в оркестре, а те, что на сцене». Тот же Сук был очень ревнив к своим спектаклям. Когда дирекция передала его спектакль другому дирижёру, Сук пришёл на оркестровую репетицию «Саломеи» и стал переговариваться с инспектором репертуарной части Василием Ивановичем Филипповым: «Что это репетируют?» Василий Иванович отвечает: «„Саломею“, Вячеслав Иванович». А Сук на это: «А я думал „Гугеноты“!» Вот как этому ревнивцу не хотелось признавать других дирижёров! Сук дирижировал в те годы «Пиковой дамой», «Русланом», «Лоэнгрином», «Садко», «Аидой», «Китежем» и на протяжении долгих лет формировал вокруг себя всю музыкальную жизнь в театре. Принципиальный, строгий, требовательный до пунктуальности, Вячеслав Иванович никогда не шёл на компромиссы с певцами. Если Антонида не могла в конце каватины первого акта «Сусанина» взять высокое до на пиано, она не пела Антониду! Сук оставил в театре замечательные традиции, которые жили долгие годы. Мне посчастливилось попасть на его юбилей 17 мая 1932 года, когда давали «Аиду». Старый больной человек с парализованной правой рукой, Вячеслав Иванович дирижировал левой! Состав был царский: Аида — Держинская, Амнерис — Обухова, Радамес — Озеров, Амонасро — Савранский, Рамфис — Лубенцов, Гонец — Перегудов. Я и моя жена Нина Сергеевна, тогда ещё студенты, были счастливы, что сидели на балконе третьего яруса, прямо против сцены, и наслаждались, не думая о том, что больше, пожалуй, такого состава нам в жизни и не придётся услышать. Хотя подобный этому спектакль нам всё же довелось слышать в конце 50-х, когда в «Аиде» участвовали австралийская сопрано из Англии Джоан Хэммонд и болгарский тенор Димитр Узунов. «Аида», поставленная Борисом Покровским и Мелик-Пашаевым при участии Вишневской, Архиповой и Анджапаридзе, также без сомнения является украшением нашей оперной сцены. Но полностью столь ровного и качественного по составу исполнителей от жрицы до Амонасро спектакля, какой был в памятный вечер юбилея Сука, я больше никогда не слышал в Большом театре. Когда Леонид Филиппович Савранский (Амонасро) в сцене Триумфа говорил дочери свою первую фразу «Не предавай!», уже было ясно, что мы имеем дело с богатырём, с мощным африканским царственным львом, а не львёнком, какие в последние годы из-за отсутствия подлинно драматического баритона царствуют на наших оперных сценах. Обухова и Держинская были равно прекрасны, трудно отдать кому-либо из них пальму первенства. В середине спектакля было чествование юбиляра, что само по себе интересно. Огромные корзины цветов, взволнованные речи, вся труппа на сцене. Когда после этого открылась Сцена у Нила, то не обошлось и без курьёза: думая, что всё ещё идёт чествование, у самого задника вышел пожарник, посмотрел в испуге на публику и убежал обратно в кулису.

Через несколько месяцев после юбилея, 4 января 1933 года, Вячеслав Иванович скончался. Он похоронен на немецком кладбище в Москве, где покоится немало деятелей искусства. Могилка его затерялась среди многих других, и мало кто заходит туда…

Несколько слов о певцах, которые в трудные для нашего искусства 20-е годы были командированы для обучения в Италию. Это басы Александр Батурин, Василий Дровянников, баритоны Дмитрий Головин и Николай Рогатин. Из всех посланных лучшего певческого результата достиг Александр Иосифович Батурин, по первой специальности шофёр-автомеханик. В Италии он учился у знаменитого баритона Маттиа Баттистини, окончил Римскую музыкальную академию «Санта Чечилия». В те годы у Батурина был бас-кантанте. Я отлично помню его в первых выступлениях после возвращения из-за границы. Его мягкий певучий голос звучал собранно, округло, красиво и благородно. Будучи Пименом и Нилакантой, Греминым и Мельником, а также Доном Базилио и Досифеем в начале своей карьеры, Александр Иосифович постепенно стал вводить в репертуар Руслана и Томского, Эскамильо и Князя Игоря, Кочубея и Мефистофеля, а в сороковые года полностью перешёл на партии драматического баритона. В эти годы он пел уже Вильгельма Телля, за которого ему была присуждена Сталинская премия. Умопомрачительно красив он был в «Демоне», но в смысле здоровья голоса, который, безусловно, звучал, я бы этой партии певцу петь не советовал, потому что вся её тесситура была не в его возможностях — Батурин сам понял это и оставил партию. Актёр он был не выдающийся. Уверенный и хладнокровный, он мог убеждать зрителя лишь в эпически спокойных партиях вроде Игоря и Руслана, в которых чаще всего и выступал. Правда, его Кочубей и Телль, отмеченные премиями, были не только красиво спеты, но и отменно сыграны. Чем брал Батурин, так это мастерством владения голосом. По окончании певческой карьеры в 50-е годы он оставил сцену и перешёл на педагогическую работу профессора Московской консерватории. У него есть отличные ученики: болгарский бас Николай Гяуров, солист Театра имени Станиславского и Немировича-Данченко Леонид Болдин и другие.

Василий Дровянников был большим, зычным басом. Как он попал на обучение в Италию, для меня до сих пор не ясно. По-видимому, при определении, кого посылать учиться, в те годы имело место нечто случайное. Не могли же люди сознательно посылать в Италию посредственность, а Дровянников был именно серой посредственностью. Достаточно сказать, что, вернувшись, он так и не спел в Большом театре ни одной ответственной басовой роли. Трудно поверить в то, что певец, прошедший обучение в Италии, не способен спеть в Большом театре ничего, кроме Спарафучиле, Варяжского гостя и Гремина, а остальные партии Дровянникова были партиями второго положения. Зычный голос Дровянникова, по-видимому, был неприятен для слуха, поэтому руководство не поручало ему самого первого репертуара, хотя в экстренных случаях он всё же иногда пел по замене Нилаканту или Кочубея. Помню его на концертной эстраде, а он давал даже и сольные концерты, имея под рукой личного аккомпаниатора — жену, Чернышёву-Дровянникову, которая, вероятно, помогала ему и в композиции — Дровянников часто объявлял сам (немножко по-волжски окая): «Музыка моя, слова тоже мои». С Дровянниковым был курьёзный случай на репетиции «Тихого Дона» Дзержинского. Ему поручили ту роль, в которой певец читает царский манифест об объявлении войны в 1914 году. Нужно было сесть верхом на лошадь и, сидя в седле, пропеть этот злополучный манифест. К лошади певец привыкал, кормил её сахаром, приносил ей хлеб. На все вопросы, умеет ли он обходиться с лошадью, он отвечал: «Я казак, к лошадям привычен». И что же вы думаете? Когда пришло время сесть на лошадь на сцене, он вместо правой ноги вставил в стремя левую и, вскочив на коня<…> оказался лицом к хвосту! Так он и пропел свой манифест спиной к публике, под дружный хохот зрительного зала. Дровянников выступал на сцене Большого театра до начала 40-х годов, вплоть до своей ранней смерти.

Баритон Николай Рогатин после обучения в Италии начал свою деятельность в Большом театре в 1932 году. Кроме небольших партий, пел Риголетто, Грязного, Скарпиа, Демона, Щелкалова, Веденецкого гостя, Валентина, Жермона. Обладая красивым баритоном, почти басовой мягкостью тембра и напевностью звука, Рогатин очень нравился нам, молодым, и мы очень жалели, когда он преждевременно умер в 1937 году в возрасте 34 лет.

Дмитрий Данилович Головин… Уникальное явление на вокально-сценическом горизонте. Пел Дмитрий Данилович всё. Бориса и Шакловитого, Жермона и Эскамильо, Веденецкого гостя и Риголетто, Демона и Фигаро, Тонио и Грязного, Яго и Князя Игоря, Мазепу и Амонасро, Троекурова и Мизгиря. После Италии Головин до 1943 года украшал оперную сцену Большого театра. Для нас он был самым любимым баритоном в то время. И если мы «таяли» от Норцова или Сливинского в лирических партиях, то Головин, хотя голос у него был скорее лирическим, чем драматическим, нам больше всего нравился в специфических итальянских партиях — таких, как Риголетто или Фигаро в «Севильском цирюльнике». Но… в 1943 году он был внезапно арестован и выслан в лагеря близ Воркуты (какая-то, говорили, тёмная история с доносом на его неосторожное высказывание в дни обороны Москвы, а ещё якобы то ли он сам, то ли его сын Виталий, впоследствии режиссёр музыкальной редакции Центрального телевидения, будто бы были подозреваемыми по делу об убийстве Зинаиды Райх, жены Мейерхольда). На свободу выпущен после смерти Сталина в 1953 году с поражением в правах и не мог проживать в центральных городах, поэтому начал петь в Уфе в Филармонии, а потом, послушавшись чьего-то совета, поехал в Киргизию, где в местном оперном театре в городе Фрунзе быстро восстановил нужную форму (а ему тогда было уже за 60!) и с большим успехом выступал там в партиях Фигаро, Риголетто и Демона. Года через два после переезда в Киргизию был полностью реабилитирован и вернулся в Москву, но долго не задержался и вместе со своей новой лагерной женой-врачом навсегда уехал к Чёрному морю. И до самой своей смерти в 1966 году жил на покое на юге Краснодарского края в одном из посёлков Анапы. Баритон-красавец Головина не знал трудностей. Его верхние ноты были так свободны, что, например, в дуэте с Розиной он мог преспокойно брать теноровое до — я сам это слышал, когда пел с ним в этой опере в Филиале Большого театра в 1942-43 гг. В его голосе, когда он пел трагические места, была самая настоящая «слеза» — не та слеза, что встречается в цыганских напевах, а та, что составляет задушевную сущность русского либо итальянского пения.

Я намеренно ставлю рядом обе эти, на первый взгляд, различные, а по сути дела взаимосвязанные школы пения — русскую и итальянскую. В русском пении есть и кантилена, и напевность, и то, чего нет у итальянцев, — глубокая психологическая выразительность. У итальянцев эталонные традиции исполнения определённых, типично итальянских произведений, чаще всего арий или канцон, либо неаполитанских песен. Это они поют бесподобно. Но в этом нет ничего удивительного. Какой же немец плохо поёт свою национальную музыку или румын — румынскую? Но истинная культура певца определяется не тем, как я — русский певец— спою русскую песню. Хорош тот певец, чья музыкально-вокальная культура позволяет владеть различными или, вернее сказать, всеми стилями всех эпох. Назовите мне итальянских певцов, которые споют программу из произведений немецких романтиков — Шуберта, Шумана, Листа или русских композиторов — Мусоргского, Глинки, Чайковского? А среди представителей вокальных школ других стран — и немцев, и англичан, и тем более русских — мы можем назвать немало певцов-актёров, которые сочетают искусство пения с искусством переживания, владея не только вокальными приёмами и фразировкой, но и тонко передавая стиль, присущий именно этим произведениям.

У меня был такой случай: однажды на уроке я поставил своим ученикам граммофонную пластинку Una furtiva lagrima — романс Неморино из оперы Доницетти «Любовный напиток» в исполнении Энрико Карузо. Запись блестяще сохранилась, и пластинка произвела отличное впечатление. Я спросил у малоопытных учеников, не знающих, о чём идёт речь (ария пелась, естественно, на итальянском языке), что хотел этой арией передать певец, какие чувства? Мне ответили: это поёт человек, убитый горем, переживший большое несчастье, и что печаль особенно сильно выражена во фразе M’ama! Si, m’ama, lo vedo!.. Тогда я вынужден был объяснить им, что это только итальянская традиция такая, когда певец поёт красиво, романтично и печально, а в арии говорится совсем о другом. В данном случае Неморино поёт о том, что он увидел в глазах любимой девушки слезинку, значит она его любит. Вот об этой радости-то он и поёт!

Хотел бы я услышать, как итальянский певец споёт каватину Берендея или романс Дубровского, песню Индийского гостя (хотя эта песня имеется в записи Джильи, и неплохо напета) либо песню Грицко из «Сорочинской ярмарки»? А когда к нам в 1936 году приезжал итальянский певец Энцо де Муро-Ломанто, он пел на русском языке арию Ленского «Куда, куда вы удалились», и у публики это исполнение вызывало скорее улыбку, чем удовлетворение — вместо горестного раздумья перед дуэлью был дикий искусственный темперамент «в клочья».

Так вот, в пении Дмитрия Головина, особенно в 30-е годы, было то впечатляющее сочетание пения и сценического переживания. Никогда не забуду, как он пел «Господа, сжальтесь вы надо мною!» в арии Риголетто либо монолог «Навек тем старцем проклят я». Здесь и была та слеза, что вызывала слёзы у слушателей — зал в буквальном смысле рыдал. А когда он пел Мазепу, зал стонал от восторга и на верхнем ля-бемользвенели люстры. Когда недоброжелатели Головина спрашивали у Голованова, как он может в спектакли с Неждановой и Обуховой пускать певца, который часто грешит против авторского текста, великий дирижёр всегда отвечал на это, что за одну лишь фразу Грязного «Страдалица невинная» он прощает Головину всё — лучшее свидетельство того, какое впечатление могли оставлять игра и пение Головина. Ещё один образ, в котором Головин был силён, — Нагульнов в «Поднятой целине». Когда эту оперу Дзержинского поставили в Большом театре, то обыватель принимал спектакль весьма недружелюбно. Сюжетная линия была очерчена менее ярко, чем в «Тихом Доне», где патриотическая сторона более импонировала зрителю. В те дни, когда только что отгремела коллективизация, не для всех прошедшая безболезненно, в зале подчас находились люди не принимающие, а быть может, и порицающие героев Шолохова, и только Нагульнов Головина вызывал в зале дружное сопереживание. У Нагульнова отняли партийный билет, исключили из партии, он горько переживает свою беду — и Головин, сугубо аполитичный человек, сумел так передать этот образ, что все проникались к нему полным доверием. А сколько величавой мощи и красоты было в голосе Головина, когда его Амонасро возглашал «Ты фараона раба презренная!». Однако как вокалист Головин имел и много недостатков. Певец он был очень неровный. Он мог вызвать бурю восторгов или, наоборот, острое негодование. Сегодня поёт блестяще, а завтра мог остановиться посреди арии или романса, показать рукой на горло и уйти со сцены, не допев арии. Он мог петь очень музыкально, создавать трогательный образ, и он же мог позволить себе «пустить петуха» в тех местах, где и не ожидаешь. Особенно неровно пел Головин в концертах. Программа его выступлений была почти всегда случайна, наполнена ариями, романсами и неаполитанскими песнями, которые певец пел блестяще. Но впечатления тонкого музыканта Головин не производил.

Среди спектаклей начала 30-х выделялись «Тоска» и «Пиковая дама», о которой я уже говорил (Голованов, Смолич, Дмитриев). «Тоску» поставил режиссёр Андрей Петровский, дирижировал Владимир Савич. Состав был типичный для Большого театра тех лет: Тоска — Стефания Зорич (жена Петровского) и Анна Соловьёва, Каварадосси — Николай Озеров, Михаил Микиша и Борис Евлахов, Скарпиа — Леонид Савранский.

Леонид Филиппович Савранский — другой образец драматического баритона и великолепного актёра тех лет. Савранский страстно любил жизнь во всех её проявлениях. Говорят, однажды он поехал на гастроли в Казань с одной очень известной в провинции меццо-сопрано, с которой познакомился лишь в поезде. В Казани оба гастролёра укрылись от взоров публики в номере, никуда не выходили и через несколько дней уехали в Москву, не спев ни одного спектакля. Вот таким «орлом», любящим жизнь, берущим от неё полной чашей, я и запомнил Савранского. На своём гримировальном столике в театре во время спектакля Леонид Филиппович раскладывал портреты и репродукции с картин, где были изображены обнаженные женские фигуры. Ещё у него были золотые часы. На вопрос «который час?» он открывал крышку, и вы видели вместо циферблата объятия двух обнажённых фигур — мужской и женской! Кто знает, не это ли жизнелюбие дало возможность Леониду Филипповичу допеть в театре до 70 лет, стать профессором Московской консерватории, где он выпустил несколько хороших певцов, в том числе Ирину Архипову, и в светлом разуме уйти на покой на девятом десятке лет.

В 1932 году были поставлены «Отелло», «Псковитянка» и «Богема». «Псковитянка» — вторая режиссёрская работа Леонида Баратова в Большом театре, после чего он удачно осуществил ряд постановок на сценах других оперных театров страны. Свою «русскую эпопею» в Большом Баратов в содружестве с дирижёрами Головановым, Пазовским, Жуковым и позднее Светлановым продолжил такими шедеврами, как «Борис Годунов», «Хованщина», «Чародейка», «Сорочинская ярмарка», «Мазепа». Безусловно, это целая эпоха в русском музыкальном театре.

Соединённая с идущей в качестве пролога одноактной оперой «Вера Шелога», «Псковитянка» захватывала зрителей правдивым историческим колоритом. Впервые в советском театре Иван Грозный был представлен не только как карающий предводитель опричнины, а и как мудрый политик, как страдающий отец. В изображении Александра Степановича Пирогова образ Грозного был глубоко человечным, артист был неподражаем в этой роли, увековеченной на пластинках. Отлично пели в прологе исполнительницы партии Веры Шелоги — Ксения Держинская, Елена Сливинская и Александра Матова. Трогательный образ Ольги, внебрачной дочери царя, создавали Глафира Вячеславовна Жуковская и Елена Кирилловна Межерауп. Очень хорош был Михайло Туча — Сергей Николаевич Стрельцов, впоследствии перешедший на характерный репертуар.

Удачной была постановка «Богемы» (дирижёр Лев Штейнберг, режиссёр Николай Церетели). Впервые партию Рудольфа пели Алексеев и Лемешев. Трогательный образ поэта создавал и Борис Михайлович Евлахов. За одно его правдивое и живое сценическое поведение, за то, что он заставлял зрителя переживать вместе с собой невзгоды Рудольфа, публика прощала, что иногда он не брал пресловутого до в финале арии «Холодная ручонка». Пленяли воображение обе молодые Мими — Жуковская и Межерауп и более опытная Мария Баратова. Как всегда хорошо пела Мюзетту Елена Клементьевна Катульская.

«Отелло»… Какой оперный коллектив не мечтает иметь в своём репертуаре эту гениальную оперу. Дирижировал Мелик-Пашаев, ставил Смолич. Отелло пели Озеров и Ханаев, Яго — Политковский и Головин, Дездемону — Баратова, Межерауп и Жуковская. Если бы в те годы давались премии за выдающиеся роли, то Елена Межерауп была бы достойна такой премии за исполнение роли Дездемоны, так она была хороша. Кассио прекрасно играл и пел Николай Иванович Тимченко (старший) — талантливый артист на характерные роли; пел он также и некоторые центральные лирические роли (Ленского, Герцога в выездных спектаклях), его постепенный уход в Музыкальный театр Немировича-Данченко был закономерен.

В 1933 году запомнился спектакль «Четыре деспота» Вольф-Феррари (дирижёр В. Небольсин, режиссёр Т. Шара-шидзе, художник П. Кончаловский), в котором были заняты лучшие силы театра во главе с Пироговым, Лемешевым и Катульской. Под дружный хохот зрительного зала наблюдали мы, как Филипетто (С. Лемешев, И. Жадан), чтобы проникнуть к своей любимой Лючетте (Е. Катульская, А. Тимошаева), часть своей роли играл переодетым в женское платье.

В 1933 году состоялся Первый Всесоюзный конкурс музыкантов-исполнителей, на котором было премировано много классических вокалистов. Из них впоследствии известными стали Елена Кругликова, Ольга Леонтьева и Зоя Гайдай, отмеченные первой премией. Вторую премию получили Анна Малюта и Ольга Благовидова, третью — Александра Бышевская, Пётр Киричек, Соломон Хромченко и знаменитый азербайджанский тенор, только что вернувшийся со стажировки в «Ла Скала», Бюль-Бюль, почётные дипломы — Софья Киселёва и Алексей Королёв. Кругликова, Леонтьева, Бышевская, Киричек и Хромченко вскоре были приняты в Большой театр. Зоя Михайловна Гайдай стала ведущей солисткой Киевской оперы, где пела все партии лирического сопрано, получила звание народной артистки СССР и позже преподавала в Киевской консерватории. Анна Иосифовна Малюта известна прежде всего как камерная певица, долгие годы она пела на Радио в Москве, а оставив певческую карьеру, стала преподавать в Музыкально-педагогическом институте имени Гнесиных. Солистами Всесоюзного радио также стали Киселёва и Королёв.

Теперь о певцах, которые стали выступать в ответственных партиях в Большом театре в 1933 году. Тенору Николаю Попову, исполнявшему партии второго положения, дали шанс выйти на «первую линию» — он спел Князя в «Русалке», но в театре не удержался. Басы Виктор Иванов и Александр Чаплыгин ранее также вели второй репертуар, а в этом году исполнили: Иванов — Собакина и Мельника, а Чаплыгин — Собакина и Пимена. В. Иванов тоже не удержался и в конце 30-х ушёл из театра, а Чаплыгин — красивый бас-кантанте — исполнял ответственные партии второго положения (Бермята, Зарецкий, отец Дубровского, Вагнер в «Фаусте») вплоть до ухода на пенсию в конце 40-х.

1934 год был отмечен большим количеством постановок. Коллектив Большого театра выпустил четыре спектакля. Заново был поставлен Баратовым «Князь Игорь». Среди новых исполнителей выделялись Елизавета Антонова (Кончаковна) и Борис Любимов (Галицкий). Любимову всё время твердили, что его голос не бас, а баритон. Он пел в театре и первые, и вторые партии, из ответственных — Мельника и Собакина. В дальнейшем певец всё-таки «перестроился» в баритоны.

Мы были партнёрами в Ансамбле оперы под руководством И. С. Козловского, где Любимов пел Альберта в «Вертере».

Этапным спектаклем оказался «Мазепа» на сцене Филиала. Режиссёр мхатовской школы, Баратов выступил в своей постановке главным образом как мастер создания грандиозных массовых сцен. По-особому была решена сцена казни Кочубея — экзекуция происходила за кулисами. Народ смотрел в сторону кулис, и вся сцена была сыграна так правдиво, что зрителю, не видевшему момента казни, было ясно, что именно в этот момент Кочубей и Искра казнены. Великолепно была решена сцена в кабинете Мазепы и сцена сумасшествия Марии. Среди исполнителей выделялись Ольга Леонтьева и Анна Соловьёва (Мария), Головин, Сливинский и Мигай в роли Мазепы, Евлахов и Федотов (Андрей), Обухова, Ф. Петрова и Давыдова (Любовь), Савранский (Кочубей). Дирижировал Штейнберг.

Следом в Филиале прошла премьера «Трубадура» (дирижёр В. Небольсин, режиссёр Т. Шарашидзе). Прекрасно звучали молодые голоса. Недавно принятые в труппу тенора Фёдор Федотов, Давид Андгуладзе и Яков Енакиев вполне подходили для труднейшей партии Манрико. Очень многого ждали от Федотова. Его голос со свободными верхними нотами провоцировал музыкальных руководителей на то, чтобы знаменитую кабалетту Di quella pira петь в оригинальной тональности до мажор, однако к премьере эта ария всё же была транспонирована на тон вниз. Наиболее противоречивая партия в опере — Леонора. Она написана для драматического сопрано с блестящей колоратурной техникой. А так как в наше время таких певиц мы встречаем всё реже и реже, то петь Леонору приходится либо лирико-колоратурным сопрано, которым не подвластен драматизм партии, либо драматическим сопрано, у которых нет подвижности. В Большом Леонору успешно пели Барсова и Катульская, которые, несмотря на свои лёгкие голоса, справлялись с драматической стороной партии, а Анне Соловьёвой и Александре Бышевской — сильным и крепким сопрано — вполне удавалась колоратура. Наиболее сложна и разнопланова сцена Miserere из последнего акта, с этой частью партии все певицы справлялись, а в остальных местах оперы они были тем, чем одарила их природа. В партии Азучены выступали Максакова, Давыдова, Златогорова и Фаина Петрова. Графа ди Луна пели Норцов, Владимир Любченко, Пётр Селиванов и Владимир Сливинский.

На основной сцене Большого театра шла опера Мейербера «Гугеноты» (дирижёр А.Мелик-Пашаев, режиссёр Н. Смолич). Спектакль имел успех, но шёл не очень долго. Партии в этой опере распределены таким образом, что каждая, даже второго положения, является очень ответственной, а это всегда заставляло руководство нервничать — как быть с другими спектаклями. Маргариту Валуа пели Степанова и Барсова, Валентину — Держинская и Сливинская, пажа — Златогорова и Лидия Баклина, Невера — Политковский и Норцов, Рауля — Ханаев и Андгуладзе, Марселя — Лубенцов и Красовский. Но несмотря на столь сильный состав, на многие партии оперы исполнителей явно недоставало. Так труднейшая, очень высокая по тесситуре партия Рауля заставляла Ханаева задолго начинать к ней готовиться, а Андгуладзе, переехавший из тёплого климата Грузии, так и не смог в московских условиях освободиться от постоянного трахеита и пел редко. Только что вступивший в труппу Максим Дормидонтович Михайлов пока ещё не мог в полной мере блеснуть своими выдающимися вокальными данными в басовых партиях «Гугенотов», а из двух Неверов одному не хватало драматизма, а второй был недостаточно ярок.

В 1935 году впервые прозвучала «Леди Макбет Мценского уезда» Шостаковича. Эта опера, имевшая успех у зрителя несмотря на сложность музыкального языка, вызвала резко отрицательную реакцию верховной власти и уничтожающую критику в статье «Сумбур вместо музыки» в «Правде», после чего на неё наложили запрет вплоть до наших дней, поэтому я о ней ничего писать не буду, напомню лишь имена создателей спектакля: дирижёр Александр Мелик-Пашаев, режиссёр Николай Смолич, художник Владимир Дмитриев. Катерину пели Маргарита Бутенина и Ольга Леонтьева, Сергея — Борис Бобков и Владимир Дидковский.

Не везло в Большом театре и «Китежу». Подготовленный к возобновлению В. И. Суком, «Китеж» не увидел света рампы из-за смерти дирижёра, который умер по пути на генеральную репетицию оперы. После его смерти долго не могли решить, кому возобновлять «Китеж». В конце концов опера пошла под руководством Голованова, в декорациях Коровина, с режиссурой Нардова. Среди исполнителей выделялись Озеров (Гришка Кутерьма) и Кругликова (Феврония), в роли князя Юрия впервые выступил Максим Дормидонтович Михайлов.

Среди советских оперных театров особое место занимал тогда Ленинградский Малый оперный театр (МАЛЕГОТ), который по справедливости называли «лабораторией советской оперы». Во главе театра стоял деятельный организатор и дирижёр Самуил Абрамович Самосуд. При нём в этом театре родились многие новые оперы советских композиторов: «Нос» и «Леди Макбет» Шостаковича, «Кола Брюньон» Кабалевского, «Тихий Дон» Дзержинского, «Именины» Желобинского и многие другие. Кроме того, Мейерхольд очень своеобразно интерпретировал здесь «Пиковую даму» (1935). Историки ещё вспомнят об этом спектакле и напишут подробно о режиссёрской экспликации и трактовке образов. Многие из названных спектаклей были показаны в Москве на декаде ленинградского искусства. По-разному приняли москвичи эти постановки. Я, например, вспоминаю карикатуру в «Вечерней Москве» на «Пиковую даму»: изображена партитура Чайковского, раскрытая на дирижёрском пульте, над ней с дирижёрской палочкой в руках стоит Самосуд, под карикатурой подпись: «Самосуд над Чайковским». Это был намёк на то, что по воле постановщиков отдельные куски оперы были переставлены, другие изъяты вовсе, текст либретто написан заново, а действие перенесено в эпоху Николая I и приближено к повести Пушкина.

Однако общий резонанс декады был положительным, и в результате последовало распоряжение сверху назначить Самуила Абрамовича Самосуда художественным руководителем Большого театра. Ни до, ни после этого никто такой должности в Большом театре не занимал. Были главные дирижёры, главные режиссёры, но единоличной власти во всех художественных отношениях один человек никогда не получал. Таким образом, примерно с конца апреля 1936 года в Большом театре начался период советских опер — под видом устарелых из репертуара ушли многие произведения русской классики, за что Самосуд в конечном счёте и был снят со своей должности в 1944 году. Случай, в общем, не характерный. Театр работал хорошо, ставил много новых советских произведений, растил новых певцов. И нужно же было произойти одному роковому совпадению, которое растянулось на несколько лет! В середине 30-х в Москву приезжал с визитом президент Чехословакии Эдуард Бенеш. Он смотрел в Большом театре оперу «Садко». И надо же было так случиться, что в сцене иноземных гостей корабль Веденецкого гостя не смог вовремя остановиться и проплыл мимо <…> прямо в оркестр. Поднялся невообразимый шум, спектакля Бенеш не досмотрел и уехал. И когда он в 1943-44 году вновь приехал в Москву, то сказал, что хотел бы «досмотреть» «Садко». Все пошутили, посмеялись и дали команду в Большой театр, что завтра на «Садко» приедет Бенеш. В театре ответили, что «Садко» давно нет в репертуаре театра. Тогда стали думать, что ещё хочет видеть незадачливый президент, а он, как на грех, что ни назовёт, всё не идёт. Тогда Сталин якобы спрашивает: «Кто же за это отвечает?» Ему, конечно, сказали, что художественный руководитель — Самосуд. Это и решило его участь, и на должность, на сей раз уже просто главного дирижёра, был назначен Арий Моисеевич Пазовский.

Но вернёмся в 1936 год, когда по инициативе Самосуда из репертуара выпали «Лакме», «Тоска», «Лоэнгрин», «Севильский цирюльник», «Трильби», «Китеж», «Леди Макбет». Вместо обычных 26–28 опер, постоянно идущих на сценах Большого театра и Филиала, в афише осталось не больше 20 оперных названий. Некоторые из опер периодически возобновлялись — не всегда более удачно, чем прежде. А некоторые и до сих пор не идут! Легко уничтожить репертуар, труднее его создавать. Я уж не говорю о том, что с уходом из репертуара, скажем, опер Вагнера русские певцы разучились владеть этим стилем. После того как перестали идти «Аида» и «Трубадур», из опер Верди в репертуаре остались лишь «Риголетто» и «Травиата», не шла ни одна веристская опера, Пуччини долгие годы был представлен одной лишь «Чио-Чио-сан».

В 1936 году были поставлены «Тихий Дон», «Дубровский» и «Свадьба Фигаро». Наибольший успех и у руководства, и у зрителей имел «Тихий Дон» Ивана Дзержинского, за которым последовали «Броненосец „Потёмкин“» Олеся Чишко и «Поднятая целина» вновь Дзержинского. «Тихий Дон» был поставлен в Большом театре ещё до прихода Самосуда — Самуил Абрамович принял спектакль Голованова, Смолича и Федоровского в таком составе: Григорий Мелехов — Ханаев и Евлахов, Аксинья — Златогорова, Давыдова и Максакова, Евгений Листницкий — Головин, Селиванов и Киричек, Наталья — Кругликова и Шпиллер.

«Свадьба Фигаро» в каком-то смысле была переносом спектакля Ленинградского Малого оперного, поставленного за пол года до этого. Среди постановщиков преобладали «люди со стороны». Австрийский дирижёр Фриц Штидри привнёс очень многое — главным образом, стилистически верное прочтение партитуры Моцарта. Режиссёром был ученик Станиславского Борис Зон, оформлял спектакль художник Яков Штоффер. Выделились молодые силы: традиционная уже пара Кругликова и Шпиллер (Графиня), Елена Межерауп, Евдокия Сидорова, Лариса Алемасова и Мария Шапошникова (Сюзанна), Варвара Гагарина и Лидия Баклина (Керубино), Киричек и Селиванов (граф Альмавива), но на премьере Графа позвали петь Александра Модестова из МАЛЕГОТа. Партия Фигаро шла, как говорят у нас, на втором составе (Иван Маныпавин, Иван Скобцов), а премьеру доверили Александру Волкову[2].

Постановка «Дубровского» (режиссёр Т. Шарашидзе, художник Р. Макаров, дирижёр А. Чугунов) была обычной — она не открывала никаких новых горизонтов для театра, не говорила «новых слов», но благодаря интересным исполнителям удержалась в репертуаре вплоть до эвакуации театра во время Великой Отечественной войны. В роли Владимира Дубровского выступали Борис Бобков, Борис Евлахов и Иван Жадан, немного позднее был введён Сергей Яковлевич Лемешев. Машу пели Стефания Зорич и Маргарита Бутенина, чуть позже Надежда Чубенко, Троекурова — Владимир Политковский, Владимир Любченко и Дмитрий Головин.

Был восстановлен «Садко» (дирижёры В. Небольсин и А. Мелик-Пашаев, режиссёр В. Лосский, художник Ф. Федоровский). В партии Садко мы слышали в этой постановке Ханаева и Озерова, Федотова и Дидковского. Запомнились оба Варяжских гостя — Максим Дормидонтович Михайлов и Иннокентий Фокиевич Редикульцев, оба в прошлом протодьяконы московских церквей. Остальные исполнители «перешли» из предыдущих постановок.

Событием 1936 года стала первая декада Украинского искусства в Москве. Киевская опера привезла спектакли «Запорожец за Дунаем», «Наталка-Полтавка» и «Снегурочка». Особый интерес вызвала «Снегурочка», которую приготовили дирижёр Арий Моисеевич Пазовский и режиссёр Иосиф Моисеевич Лапицкий. В роли Снегурочки вновь порадовала талантливая Зоя Гайдай, Берендея пел Александр Коробейченко (будущий педагог Анатолия Соловьяненко), Леля — Александра Ропская, Купаву — Оксана Петрусенко (очень рано умершая), Весну — Анна Маньковская (вскоре перешедшая в Ленинградский театр имени Кирова), Мизгиря — Андрей Алексеевич Иванов (много лет спустя он завершит певческую карьеру в Большом театре). В «Запорожце» блеснули талантом Михаил Донец и Иван Паторжинский (Карась), Мария Литвиненко-Вольгемут (Одарка) и Оксана Петрусенко (Оксана) в дуэте с Юрием Кипоренко-Даманским (Андрий). По составу исполнителей, по качеству свежих голосов, по самобытности актёрских талантов это было настоящее пиршество.

А в Большом театре в связи с «отставкой» Голованова вслед за ним ушли из театра и его ассистенты: Евгений Акулов, Алексей Ковалёв, Г. Ф. Зимин, перестал дирижировать Виктор Кубацкий. Главные оперы Голованова — «Китеж» и «Борис» — были сняты, остальные переданы оставшимся дирижёрам. Часть труппы перестала петь. В первую очередь это относится к таким певцам «из прошлого», как Надежда Андреевна Обухова, за которой к 1939 году остались лишь партии Марфы и Любавы. Спев несколько раз Владимира Игоревича и Герцога, почти на полтора года замолчал Козловский («Заносчивый тенор» и подобные заметки в газетах, задержка почти на час спектакля «Риголетто», конфликт с Самосудом и т. д.). В дальнейшем, почти до начала войны, постоянно выступая в руководимом им оперном ансамбле, самый ответственный репертуар в Большом театре Козловский пел редко, причём Герцога в «Риголетто» на сцене вообще больше не пел никогда, только записал на пластинки. Во время войны и далее, вплоть до конца 50-х, он снова стал петь ответственный репертуар.

Из спектаклей Самосуда были интересны «Руслан и Людмила», «Пиковая дама», «Поднятая целина». «Руслана» ставил Ростислав Захаров. Главных героев пели Батурин и Рейзен, Барсова, Катульская, Жуковская и Разукевич. Финна — Федотов, Стрельцов и Ханаев, Гориславу — Сливинская и Держинская, Фарлафа — Бугайский и Лубенцов, Баяна — Хромченко и Долгий. Ратмиром, и очень хорошим, были Антонова и Златогорова.

В качестве главного режиссёра в театр был приглашён Борис Аркадьевич Мордвинов, ранее имевший ту же должность в Музыкальном театре под руководством Вл. И. Немировича-Данченко. Короткий срок работы Мордвинова в Большом театре (через несколько лет он был арестован и выслан) ознаменовался творческими победами — он поставил «Поднятую целину» и «Ивана Сусанина». За одно это ему были даны все соответствующие государственные награды, которых он, однако, вскоре был лишён в это трудное для нашей родины время. В «Поднятой целине» выступали: в роли Давыдова Евлахов и Черняков, Нагульнова — Головин и Бурлак, Лушку пели Кругликова и Чубенко, а дед Щукарь стал первой характерной ролью для Стрельцова и Юдина.

Поставленный в 1937 году «Броненосец „Потёмкин“» Олеся Чишко, хотя и был обеспечен великолепным составом артистов и постановщиков (дирижёр А. Мелик-Пашаев, режиссёр Илья Судаков), всё же не удержался в репертуаре. Запомнился в песне Качуры («И у меня в деревне берёзонька кудрявая цветёт») Дмитрий Головин. Помню также одно из первых гастрольных выступлений на сцене Большого театра ленинградского тенора Георгия Нэлеппа, который с 1944 года до дня своей смерти в 1956 году нёс на своих плечах весь репертуар драматического тенора. Нэлепп периодически заменял в «Броненосце» Ханаева в роли Матюшенко. Вакулинчука пел Александр Пирогов, Груню — Давыдова.

1939 год был отмечен многими новыми постановками. Была возобновлена «Хованщина» и впервые поставлены «Абессалом и Этери» Захария Палиашвили и «Мать» Валерия Желобинского. Но, конечно, самым крупным событием этого сезона была совершенно новая постановка «Ивана Сусанина». До этого гениальная опера Глинки не шла ни в одном театре Советского Союза. Считалось, что «Жизнь за царя» — монархическое произведение во славу царского режима, и почему-то не замечали её народность, забывали о главном герое, отдавшем жизнь за Русь. Поэт Сергей Городецкий создал новый текст, причём имелось два варианта — ленинградский и московский. Был подобран первоклассный состав исполнителей. Сусанина репетировали главным образом Пирогов и Рейзен. Исподволь готовил роль и Михайлов. И надо сказать, что у основных исполнителей роль эта почему-то «не пошла». Рейзен таки спел несколько спектаклей, но Пирогову роль Сусанина категорически не давалась. Так бывает — например, у Шаляпина тоже были роли (скажем, Руслан), которые он не то что не любил, а просто провалил. Когда стало понятно, что Сусанина петь некому, а спектаклю идти надо, тогда-то и занялись по-настоящему Михайловым, у которого вот эта русская мужиковатость вместе с большим патриотизмом производила огромный эффект. Зал замирал, когда Максим Дормидонтович пел на пиано. Антониду пели Барсова и Шпиллер, а позже и Жуковская, Собинина — Никандр Ханаев и Григорий Большаков, Ваню — Антонова и Златогорова.

Оперу Желобинского «Мать» (дирижёр В. Небольсин, режиссёр Т. Шарашидзе, художник Б. Волков) нельзя признать удачей театра, она шла мало. Ниловну пела Вера Давыдова, Павла — Борис Евлахов. «Абессалом и Этери» (дирижёр А. Мелик-Пашаев, режиссёр Рубен Симонов, художник Вадим Рындин) — продолжение линии, которая намечала постановку на сцене театра хотя бы по одной опере национальных республик в сезон. В роли Абессалома выступали Ханаев и Большаков, Этери — Кругликова и Шпиллер, Мурмана — Пётр Селиванов и Георгий Воробьёв, Марики — Елизавета Боровская.

Возобновлённая «Хованщина» получила много новых исполнителей, но в то же время утеряла незаменимых старых. Я до сих пор с сожалением вспоминаю одно из последних выступлений в партии Марфы Надежды Андреевны Обуховой. Травмированная новым руководством, которое прямо заявляло ей, что с её внешними данными пора переходить на Няню в «Евгении Онегине», Надежда Андреевна пела Марфу с каким-то опасением, в её голосе не было прежней веры в себя, в свои творческие возможности. После этого Обухова ещё долгие годы сверкала в концертах и по радио, но её выступление в «Хованщине» стало прощанием с Большим театром. В роли Досифея впервые выступили Александр Батурин и Филипп Фокин, Шакловитого — Алексей Петрович Иванов.

Среди дебютантов тех лет запомнилась Валентина Дементьева — колоратурное сопрано, певшая Розину. В дальнейшем мы видим её некоторое время в труппе Театра имени К. С. Станиславского, потом в Передвижной опере. В конце карьеры Дементьева преподавала в Училище имени М. М. Ипполитова-Иванова, была командирована в Китайскую республику, где несколько лет была консультантом в экспериментальном оперном театре Пекина. Она рано умерла.

Бурный интерес вызвала гастроль нашего баритона-эмигранта Изо Голянда, работавшего тогда в Берлине. В 1933 году с приходом Гитлера к власти перед многими немецкими певцами — евреями — со всей неотвратимостью встал вопрос: куда бежать? В Соединенные Штаты Америки или в Советский Союз? Голянд предпочёл вернуться в Россию. Приехав, он успешно выступил в Большом театре в партиях Фигаро в «Севильском цирюльнике» и Риголетто. Долго работал на Радио, много гастролировал, а затем перешёл на педагогическую работу. Одно время он был консультантом по вокалу в концертных организациях. На Радио Голянд много пел в монтажах опер и оперетт, пел романсы, неаполитанские песни, советские фронтовые, патриотические и эстрадные песни. Из оперных монтажей с его участием запомнились «Золушка» Россини (партия Дандини), а также Фальстаф в одноимённой опере Верди.

Снова проходили гастроли дирижёра Альберта Коутса, который в 1932 году уже вёл «Золотой петушок» и «Бориса Годунова».

В 1934 году в СССР долго гастролировала знаменитая польская сопрано Эва Бандровска-Турска. В те годы это была очень хорошая певица, обладавшая сильным голосом лирико-колоратурного характера. Из исполненных ею на сцене Большого театра и его Филиала ролей запомнились Виолетта, Мими, Розина, Эльза, Лакме, Джильда. В послевоенные годы Бандровска приезжала к нам в качестве концертной певицы. Голос её несколько потускнел, вернее, перестал быть колоратурным, перейдя в разряд лирических. Она по-прежнему нежно и тонко интонировала, выразительно исполняла польские песни и романсы. Реже обращалась к сложным ариям, но слушать её всё равно было истинное наслаждение. Последнее время Бандровска занималась педагогической деятельностью — я знаю её ученицу, солистку Театра имени Станиславского и Немировича-Данченко, Вивею Громову, которая потом сама стала преподавать в Институте Гнесиных.

В 1937 году на сцене Филиала гастролировал солист Ленинградского Малого оперного театра Иван Алексеевич Нечаев. После своего прихода в Большой театр Самосуд вполне естественно хотел показать тех певцов, которые, по его мнению, могли бы украсить главную сцену страны. С этой целью были организованы гастроли Нечаева в «Риголетто». Впервые я услышал его в Ленинграде в партии Ромео. Не скажу, чтобы это был большой актёр. Совсем нет — самый обычный оперный артист, но певец он был для меня необыкновенный. Хорошо загримированный, Нечаев и на сцене держался хорошо. Его мягкий голос — чисто лирический тенор — иногда, казалось, звучал в нос. Но это был не «нос» в смысле гнусавости, а красивый металл, дающий певцу нежность и юность голоса. На одном из спектаклей «Ромео и Джульетты» Нечаев был особенно в ударе. Рядом со мной в ложе дирекции сидела Александра Александровна Яблочкина, которая сказала: «Да ведь это же итальянец!» И действительно, в голосе Нечаева было что-то от итальянщины, только не драматической, а от итальянщины Собинова и Мазини. Хорош был Нечаев и в партиях Берендея и графа Альмавивы.

Станиславский и его оперный театр

Среди самых дорогих воспоминаний моей юности — Оперный театр имени К. С. Станиславского (в 1941 году он прекратил своё существование после объединения с Музыкальным театром имени Вл. И. Немировича-Данченко). В мои молодые годы, когда я учился в музыкальном техникуме, Оперный театр Станиславского привлекал к себе внимание тем, что там совершенно по-особому относились к молодёжи. Там учили, как ходить по сцене, как работать над раскрытием образа, как стать Ленским, графом Альмавива, Юродивым, а не просто спеть эту оперную партию. С 1933 по 1938 год мне посчастливилось работать в Оперном театре имени Станиславского с самим Станиславским. Роли Ленского, Юродивого, Эрнесто в «Доне Паскуале», Герцога в «Риголетто» были сделаны мною под его руководством.

Театр Станиславского, возникший как Студия Большого театра, в первой половине 20-х годов работал над операми «Вертер», «Евгений Онегин», «Вера Шелога». Студия имела блестящих руководителей: Станиславский, его сестра Зинаида Сергеевна Соколова и брат Владимир Сергеевич Алексеев, дирижёры Сук и Голованов. Среди студийцев были Степанова, Мигай, Печковский! В 1926 году студия получила отдельное помещение на Большой Дмитровке, 17 с крохотной сценой диаметром 8 метров, которое в 1938 году было реконструировано и примерно в этом виде существует и теперь.

Живя в Москве с 1928 года и как будущий певец пристально следя за музыкальной жизнью, я знал, что, кроме Большого театра и его Филиала, который назывался Экспериментальным театром, были ещё две студии — Оперная имени Станиславского и Музыкальная имени Немировича-Данченко. Старался не пропускать оперу по радио — в крохотной студии в помещении Центрального телеграфа силами радиоартистов ухитрялись давать полнометражные оперные спектакли.

Поступив 23 сентября 1933 года в Оперный театр-студию имени К. С. Станиславского, я попал в положение и ученика, и артиста. Здесь прошли лучшие десять лет моей творческой жизни. Здесь я был впервые признан, обласкан великими театральными деятелями: Станиславским, Собиновым, Мейерхольдом, здесь получил звание заслуженного артиста РСФСР. Эти десять лет и сейчас, когда я уже вступил в преклонный возраст, вспоминаются мне как самые дорогие. Что же представлял из себя театр к 1933 году? Каков был его репертуар, кто был в составе труппы и руководства?

Играя спектакли в одном помещении бывшего трактира «Максим» в очередь с Музыкальным театром Немировича-Данченко, Театр Станиславского мог и репетировать, и давать спектакли 3–4 дня в неделю. В репертуаре были «Евгений Онегин», «Пиковая дама», «Царская невеста», «Борис Годунов», «Майская ночь», «Золотой петушок», «Богема», «Тайный брак», готовился «Севильский цирюльник». Как и почти все артисты нашего театра, по законам студийности я должен был петь в хоре и исполнять сольные партии. Но поступив в театр в конце 1933 года, я не успел освоить весь хоровой репертуар, поэтому не все спектакли помню подробно.

Зачем был создан театр? Не секрет, что до 20-х годов большинство оперных певцов думали только о том, как бы получше спеть партию, мало заботясь о том, чтобы в результате слияния пения и сценической игры получился некий целостный образ. Перед нами представали известные, очень уважаемые и любимые певцы, часто в одном и том же гриме, даже не меняя внешнего облика, нигде не отступая от раз и навсегда сделанного внешнего рисунка (об этом забавно пишет Влас Дорошевич). После революции, когда Елена Константиновна Малиновская, директор Большого театра, пригласила Станиславского принять участие в руководстве сценической деятельностью Большого и когда была организована оперная студия, для большинства культурных солистов стало необходимым не только петь, но и играть, создавать человеческие образы. По существу, в начале 30-х годов происходил поиск новой вокально-сценической правды и новых средств выразительности в опере — искал Большой театр, искали другие театры. Тогда искали все. В драме — Мейерхольд и Таиров, Хмелёв и Симонов. Было много студий. Была тяга к правде, к воплощению идеи социалистического реализма. Большой театр поставил «Бориса Годунова» — Театр Станиславского следом поставил «Бориса Годунова», то же с «Золотым петушком» и «Пиковой дамой». Соревновались, кто правдивее поставит. Конечно, по вокальной линии сравнение не могло быть в пользу Театра Станиславского. Большой театр располагал уникальным составом исполнителей, среди которых были и выдающиеся актёры. Но у Станиславского были спектакли ансамбля, играли все, кто был на сцене. В Большом театре рядом с великими певцами действовали хор, миманс и исполнители партий второго положения, представляя подчас разнохарактерную массу людей, совершенно безучастно относящихся к тому, что происходит на сцене. В Театре Станиславского были певцы более скромных вокальных данных, но их правдивое творческое поведение на сцене, искреннее сопереживание своим героям, поиск жизненной правды заставлял зрителя просто не думать о том, трудно или легко далась данная нота этому герою. На своём полувековом творческом пути я видел и слышал в роли Бориса Годунова знаменитых Пирогова и Рейзена, Петрова и Огнивцева, Гяурова и Нестеренко, но Николай Дмитриевич Панчехин из Театра Станиславского оставил среди них самое незабываемое впечатление. Именно Панчехин, хотя были и многие другие исполнители басового репертуара в театре, являлся образцом многопланового актёра по Станиславскому. Он никогда не пел характерного репертуара. Дивный Борис, первый воплотитель колоритной роли кулака Ткаченко в премьере оперы Прокофьева «Семён Котко» в 1940 году, Шонар в «Богеме», Самсон Вырин в «Станционном смотрителе» В. Крюкова (также постановка 1940 года), Писарь в «Майской ночи», Додон в «Золотом петушке», Сальери и, наконец, Суворов в одноимённой опере С. Василенко в уже объединённом театре, Панчехин достоин того, чтобы войти в пантеон русского оперного искусства, но его имя сегодня благополучно забыто.

В ролях характерного баса в Театре Станиславского блистали два великолепных актёра. Александр Григорьевич Детистов — прирождённый Малюта Скуратов в «Царской невесте», со шрамом во всю щёку, словно только что вышел из очередной жаркой схватки опричников, а также сугубо русский царь Додон, Варлаам в «Борисе Годунове», пан Голова в «Майской ночи». Алексей Дмитриевич Степанов — великолепный, мхатовской выделки Бартоло в «Севильском цирюльнике», Спарафучиле в «Риголетто», Цунига в «Кармен», Митюха в «Борисе Годунове».

В сравнении с Большим театром Театр Станиславского всегда получал упрёки по вокальной части. Думаю, это не совсем справедливо. Сколько замечательных, ярких образов создано такими певцами-актёрами Станиславского, как Гольдина, Мельтцер, Горшунова, Юницкий, Мокеев, Румянцев, Прокошев и многими другими…

Константин Сергеевич

О Станиславском ходят легенды, пишутся книги, но редко кто задаётся вопросом, как великий реформатор драматического искусства подошёл к идее обновления оперного театра. Россия конца XIX века дала миру Льва Толстого, Достоевского, Чехова, Горького. В музыке это эпоха Мусоргского, Чайковского, Римского-Корсакова, Рахманинова. Эти гиганты несли в своём творчестве принципиально новое содержание, которое не могло уместиться в старые формы императорского театра с его стилем костюмированного концерта и преклонением перед всем иностранным. Отсюда и появление Шаляпина, Станиславского с его Художественным театром, знаменитых художников — братьев Васнецовых, Серова, Коровина, Врубеля. То, что принёс Станиславский в оперу, многими было встречено явно недоброжелательно. Говорили, что он механически перенёс на оперную сцену законы, установленные им для драматического театра, упрекали в том, что он мало знает музыку и ставит спектакли, не уделяя должного внимания пению и голосам.

Станиславский с детства любил и знал музыку. Как во многих культурных купеческих семьях того времени, Константин Сергеевич дома занимался на фортепиано, тем более что его мать Елизавета Васильевна сама хорошо играла на рояле. С шести лет он занимается музыкой с профессиональными педагогами, окончившими Московскую консерваторию (В. Вильборг и П. Конев). С братом и сестрой он обучается танцам у артистов балета Большого театра. Семья Алексеевых (это настоящая фамилия Станиславского) держала абонемент в Большой театр, где в то время постоянно выступала Итальянская опера, и в течение сезона можно было послушать до пятидесяти различных оперных спектаклей. И мы, поколение артистов, с которым работал Станиславский в последние годы жизни, не переставали удивляться, как много он помнил и мог напеть мелодий из мало известных даже нам опер Беллини, Доницетти, Мейербера и раннего Верди. При этом он демонстрировал отдельные приёмы итальянского пения, вспоминая, как исполняли ту или иную фразу Патти, Мазини и другие, слышанные им в юные годы. Станиславский придавал огромное значение музыкальным впечатлениям юности и впоследствии часто говорил, что для того, чтобы стать оперным режиссёром, нужно самому побывать в шкуре оперного артиста.

В семье Алексеевых образовался кружок любителей музыки, в котором принимали участие брат Станиславского Владимир Сергеевич, прекрасно игравший на рояле, и сестра Зинаида Сергеевна, недурно певшая куплеты в водевилях, — оба впоследствии стали режиссёрами Оперного театра имени Станиславского. В Алексеевском кружке ставились и целые спектакли — комические сценки, оперетты, водевили с танцами и куплетами. Одной из лучших ролей Станиславского стал солдат Антуан Пленшар в оперетте Эрве «Лили». И в дальнейшем Константин Сергеевич придавал большое значение пению куплетов, считая, что они заставляют исполнителя любить слово в музыкальной фразе, приучают певца не только к верному ощущению ритма, но и разнообразят фразировку.

Рецензии на спектакли кружка появились в газетах, и везде отмечали вокальные данные молодого Станиславского, бисировавшего арию или дуэт. Этот успех в водевилях, успех певца, а не только актёра, заставляет Станиславского серьёзно задуматься о карьере певца. Он начинает частным образом заниматься вокалом у профессора консерватории Фёдора Комиссаржевского. В прошлом ведущий солист Большого театра, партнёр Осипа Петрова, Дарьи Леоновой и Фёдора Стравинского, Комиссаржевский вместе с этими передовыми деятелями русской культуры передавал студентам традиции Глинки и Даргомыжского, занимался не только постановкой голоса, но и подчёркивал роль слова в пении, развивал чувство ансамбля. Педагог обратил серьёзное внимание на талантливого ученика и привлёк его в качестве режиссёра к ученическим спектаклям своего класса. Станиславскому были поручены партии Мельника в первом акте «Русалки» и Мефистофеля в прологе к «Фаусту» Гуно. В любительской «Аиде» он целиком исполнял партию жреца Рамфиса, но был неудовлетворён своим выступлением. Станиславский становится известным актёром-любителем и общается со многими известными театральными деятелями. Чайковский, который находился в родственных отношениях с Алексеевыми, следил за успехами Кости и даже говорил о том, что напишет оперу о Петре Великом, где Станиславский будет петь заглавную роль. Однако этим мечтам не суждено было сбыться. Будучи самокритичным, Станиславский в дальнейшем убеждается «в непригодности своего голосового материала для оперы» и отказывается от вокальной карьеры.

Тем не менее встреча с Комиссаржевским пробудила в Станиславском желание помочь не только своему педагогу, но и всему русскому оперному искусству, закованному в цепи оперной условности и штампов. Он задумывается над тем, как было бы хорошо начать ставить реалистические спектакли, в которых красивое пение гармонично сочеталось бы с выразительной игрой.

Мало кто знает, что Станиславский был директором Московской консерватории! В те годы государство не давало денег на содержание консерваторий, и существовали они на средства, которые выделяло Русское музыкальное общество, бывшее центром музыкальной культуры России. В 80-е годы XIX века во главе консерватории стояла дирекция из пяти человек. Это были композиторы П. И. Чайковский и С. И. Танеев, нотоиздатель П. И. Юргенсон, создатель Третьяковской галереи С. М. Третьяков и… К. С. Алексеев (Станиславский). На первом же заседании новой дирекции 17 февраля 1886 года Чайковский в своём дневнике записал: «Новый директор очень симпатичен». Правда, должность была скорее административная, чем творческая, однако руководство концертной деятельностью целиком лежало на Константине Сергеевиче, и здесь он вместе с Чайковским и Танеевым вёл борьбу за русский репертуар. Но эта деятельность Станиславского была очень недолгой, так как в 1887 году он приступил к созданию Общества искусства и литературы.

В Обществе были показаны сцены из драматических спектаклей и опер («Русалка», «Свадьба Фигаро», «Тайный брак»), вокальные партии исполняли консерваторцы, ученики Комиссаржевского и Марии Климентовой-Муромцевой (первая Татьяна в «Евгении Онегине»). В этот период Станиславский вместе с Чайковским борется за становление русского национального репертуара на отечественной сцене. От великого композитора Станиславский воспринял взгляд на оперу как на театральное произведение. Он постоянно повторял слова Петра Ильича, что опера, не поставленная на сцене, не имеет никакого смысла. Именно в тот период Станиславскому открылось, что опера, как и драма, должна подчиняться общим законам сценического действия и что поставить оперу — значит раскрыть музыкальную драматургию, заложенную в партитуре.

В Императорских театрах сценической стороне совсем не уделялось никакого внимания, не было даже намёка на общение актёров между собой. Боясь постановки «Евгения Онегина» на казённой сцене, Чайковский представлял, что вместо пушкинских героев на сцену выйдут «ветераны и ветеранши, которые без всякого стыда берутся за роли шестнадцатилетних девушек и безбородых юношей». С приходом в Большой театр дирижёров Ипполита Карловича Альтани и Ульриха Иосифовича Авранека ситуация стала сдвигаться с мёртвой точки. Но только корифеи русской оперы — Шаляпин, Собинов и Нежданова — коренным образом изменили состояние оперного театра в начале XX века.

Своего увлечения оперной режиссурой Станиславский не оставлял и после создания Художественного театра. В 1905 году им была создана Студия на Поварской, где с молодыми студентами консерватории шла работа над «Евгением Онегиным», а в 1907 году в газетах появилось сообщение о намерении Станиславского открыть оперный театр. Но этот проект тогда не осуществился. Только в 1914 году, работая в Первой студии МХТ, Станиславский открыл при студии оперный класс, куда привлёк молодых солистов Большого театра.

В своих первых режиссёрских работах Станиславский подчёркивал, что основным в оперной режиссуре является музыка. Он говорил: «Музыка должна давать указания и направлять творчество режиссёра. Я иду в оперном театре от музыки». В статье «Законы оперного спектакля» он писал: «Задачей оперного режиссёра является услышать заключающееся в музыке действие». Он заставлял молодых режиссёров слушать музыку, угадывать, что хотел сказать композитор в том или ином месте оперной партитуры. Каждая музыкальная фраза определяла настроение и характер действующего лица или группы артистов — будь то хор или ансамбль. Репетируя, Константин Сергеевич постоянно обращался к дирижёру и спрашивал: «А что нам скажут музыканты?» или «Не противоречат ли эти действия музыке?» Кстати, на всех репетициях обязательно присутствовал дирижёр-постановщик, к которому Станиславский предъявлял особые требования и которого он считал музыкальным режиссёром спектакля.

В основу своей системы Станиславский положил такую простую и такую сложную вещь, как действие. И драматические, и оперные артисты должны на сцене действовать, только в опере певец действует под музыку и в определённом ритме. Он должен выявить то действие, которое заложено в музыке композитора. Оперная музыка — действенная: в одном месте мы слышим шаги, бег или движение героя, в другом — взволнованное биение его сердца. Задача оперного режиссёра и артиста — верно угадать, какое действие хотел видеть композитор. Также он считал, что опера и драма обогащают друг друга, и говорил: «Будущее искусство несомненно пойдёт по пути синтеза музыки и драмы, синтеза звука и слова».

В своей системе, в своих книгах «Работа актёра над ролью» и «Работа актёра над собой» он ничего не придумывал. Не сочинял. Он изучал, наблюдал, брал лучшие традиции знаменитых русских актёров прошлого (Щепкина и Федотовой из Малого театра), не раз повторял, что «списал» свою систему с Шаляпина, с его идейных и художественных принципов. Работая над новой ролью, Фёдор Иванович всегда учил не только музыку и текст своего персонажа, но знал все роли в опере, изучал эпоху, историю костюма. От своих учеников Станиславский требовал такого же твёрдого знания ролей. Поэтому ни в Художественном, ни в Оперном театре Станиславского не было суфлёра. А над всем этим возвышался Пушкин. Станиславский часто цитировал Александра Сергеевича, который в своей заметке «О народной драме и о „Марфе-посаднице“ Погодина» сказал: «Истина страстей, правдоподобие чувствований в предполагаемых обстоятельствах — вот чего требует наш ум от драматического писателя».

Как уже было сказано, после революции директор Большого театра Е. Малиновская пригласила Станиславского и Немировича-Данченко поставить хотя бы по одному спектаклю. Станиславский отказался ставить спектакль, так как считал, что это будет лишь случайным эпизодом в репертуаре театра, но предложил создать при Большом театре студию, где певцы могли бы систематически изучать законы сценического поведения. Студия была организована, и в её работе приняли участие молодые певцы и опытные мастера среднего поколения. Елена Степанова, Валерия Барсова, Сергей Мигай работали со Станиславским над операми «Риголетто» и «Евгений Онегин». Но ежедневная практика оперного театра не даёт возможности серьёзно заниматься учебным процессом, и в 1921 году было решено перевести студию в помещение в Леонтьевском переулке, где жил и работал до своей смерти Станиславский. Молодёжь охотно приходила на конкурс для поступления в студию — многие впоследствии стали очень известными певцами. Студийцами Станиславского начинали Печковский, Лемешев, Жадан, Александр Алексеев и Давид Андгуладзе. Печковский, перешедший в 1923 году в Ленинградский театр имени Кирова, всегда говорил, что не будь в его жизни Станиславского, не было бы ничего.

Когда Константин Сергеевич вошёл в зал особняка в Леонтьевском, украшенный четырьмя колоннами, то сказал: «Вот вам и готовая декорация к „Евгению Онегину“». А когда театр получил помещение на Пушкинской улице (Большая Дмитровка), то «Онегин» продолжал идти в тех же декорациях, со специально воссозданными на сцене колоннами. Эти же колонны были эмблемой Театра Станиславского вплоть до объединения с Театром Немировича-Данченко в 1941 году (в 90-е годы они вновь украсили «товарный знак» Музыкального театра. — Прим. ред.).

Действие начиналось с первых звуков оркестрового вступления — Станиславский считал, что раз музыка началась, значит началось и действие. То, что происходило на сцене, нарушало старые традиции. Ларина с няней не варили варенья, а предавались воспоминаньям о прошлом и слушали пение Татьяны с Ольгой. Небольшая сцена театра и отсутствие танцовщиков не давали возможности выпустить хор крестьян с плясками, поэтому хор «Уж как по мосту-мосточку» был купирован. Сгущались сумерки, в доме Лариных загоралась лампа. Станиславский придавал большое значение игре света в театре. Сцена ларинского бала была поставлена с минимумом движения. На переднем плане стоял огромный стол, за которым сидели гости. Где-то за кулисами раздавалась военная музыка. Туда же Ротный приглашал танцевать провинциальных барышень. За этим же столом происходила ссора Ленского с Ольгой и потом с Онегиным. Полонез на петербургском балу танцевали за колоннами. Были и некоторые символические моменты: в сцене в саду Татьяна сидит на низенькой скамеечке, и Онегин читает свои нравоучения сверху вниз, зато на балу в Петербурге Онегин снизу взирает на возвышающуюся наверху ступеней Татьяну. В этом «интимном» спектакле всё было на мимике, всё подавалось крупным планом, что давало возможность певцам дать различные вокальные краски, от тончайшего пианиссимо до форте.

В таком виде студия просуществовала до 1 февраля 1924 года, когда была выделена в самостоятельную организацию, получив название «Государственная оперная студия имени К. С. Станиславского». Музыкальной частью руководили Н. Голованов и М. Жуков, хормейстером был К. Тихонравов. Ежедневно, кроме воскресенья и выходного дня театра, нас, вновь принятых, вызывали на трёхчасовую утреннюю учёбу. Сначала в течение двух часов учение («систему») Станиславского нам читала его сестра, заслуженная артистка Республики Зинаида Сергеевна Соколова, также она делала с нами «этюды», мы читали стихи, басни, потом один час был отведён на ритмику и пластику, которые преподавал брат Станиславского, тоже заслуженный артист Владимир Сергеевич Алексеев. Над дикцией и техникой речи работали князь Сергей Волконский и Николай Сафонов, танцы преподавал Александр Поспехин. Брат и сестра Станиславского были не только педагогами, но и режиссёрами по вводам новых исполнителей, хранителями многих спектаклей. В отрывках были поставлены «Риголетто», «Русалка», «Ночь перед Рождеством» и «Сказка о царе Салтане» (пролог), полностью — «Боярыня Вера Шелога» и «Вертер».

Для более точного раскрытия музыкального образа Станиславский много работал над романсами. Придавая огромное значение слову, он считал, что на камерном репертуаре певец учится верно строить музыкальную фразу и создавать верный психологический образ. Особо ценил он романсы Римского-Корсакова, где, как правило, музыка точно соответствует поэзии. Пушкинская программа и романсы Корсакова не были концертами в обычном понимании слова — это были театрализованные программы. Многие романсы по сути являются диалогами, и в этих концертах все участники что-то друг другу рассказывали в пении, объясняли. Камерное исполнительство Станиславский считал более сложной задачей, чем оперное пение. «Чтобы петь арии, надо быть актёром-певцом; чтобы петь романс, надо быть режиссёром и певцом», — говорил он.

В Оперном театре Станиславского одни спектакли («Царская невеста», «Тайный брак», «Севильский цирюльник») выпускались непосредственно Константином Сергеевичем. Другие — «Майская ночь», «Золотой петушок», «Борис Годунов», «Богема», «Пиковая дама» — ставились по режиссёрскому плану Станиславского. «Дон Паскуале» был приготовлен молодыми режиссёрами под наблюдением мастера. «Кармен» ставил Павел Иванович Румянцев, а Станиславский готовил спектакль к выпуску на сцену. Оперы «Риголетто» и «Дарвазское ущелье» Льва Степанова начинал ставить сам Станиславский, а доводили спектакли до сцены после его смерти другие режиссёры. Наиболее интересно работал по завершению спектаклей Станиславского Всеволод Мейерхольд, приглашённый в театр самим Константином Сергеевичем в 1938 году на должность его заместителя и главного режиссёра.

Постановки классических опер у Станиславского значительно отличались от традиционного их решения в академических театрах. Режиссёр создавал новое видение хорошо известных произведений. Столь же капитальным трудом, как и «Онегин», была «Царская невеста». Как и в других постановках, Станиславский исходил из партитуры Римского-Корсакова, не сократив ни одного такта музыки. Интересно, что некоторые режиссёры и критики, ждавшие новых, модерновых воплощений классики, упрекали Станиславского в том, что он отнёсся к музыке Римского-Корсакова с большим пиететом, в то время как «новый зритель хочет видеть гротескное выявление героев оперы». Однако время показало, что прав был Станиславский. Спектакль строился на контрастах. Вот опричники во главе с Малютой Скуратовым проводят разгульную ночь у Грязного. Но вот они же, одевшись в мрачные одежды монахов, идут в храм к заутрене. Сам Иван Грозный, выведенный во втором акте, также одет в монашескую рясу с огромным крестом на груди. Костюмы художника Виктора Андреевича Симова были естественными и соответствовали духу эпохи: простые холщовые рубахи у девушек-невольниц Грязного и роскошные костюмы бояр в царских хоромах. Премьерой «Царской невесты» 28 ноября 1926 года Театр Станиславского открылся в новом помещении на Пушкинской улице, 17.

При постановке «Бориса Годунова» Станиславский заинтересовался работой советского учёного-музыковеда Павла Александровича Ламма, который в то время проводил изыскания по восстановлению подлинной музыки Мусоргского. Станиславский писал: «Сейчас я ставлю „Бориса Годунова“ в той редакции, которая была написана самим Мусоргским и из которой переделан теперешний „Борис“ Римского-Корсакова. Эта редакция не допускает никакой условности. „Борис Годунов“ — это симфония, и надо показать все тонкости, особенности музыки Мусоргского. В этой опере особое значение приобретает слово в пении, поэтому „Борис“ должен быть построен на изумительной дикции. Надо уметь произносить Пушкина!»

И надо отдать должное гениальности Станиславского. Сцена на Пушкинской улице в то время (до реконструкции) имела в диаметре всего восемь метров. Как осуществить на столь скромной площадке спектакль подобного масштаба? И нашли выход. Для таких «постановочных» спектаклей, как «Борис Годунов», «Севильский цирюльник» и «Кармен», стали монтировать на вращающемся круге по нескольку картин сразу. В «Борисе» пролог, сцена коронации, келья Пимена шли без закрытия занавеса — поворот круга моментально переносил зрителя из одного места в другое.

Что касается сцены коронации, то художник Сергей Иванович Иванов изобразил внутренность Успенского собора в Москве, где венчались на царство русские цари. Народ славил царя за кулисами, толпу было видно лишь через двери храма. А в собор входили рынды, охранявшие царя, Шуйский, Щелкалов, ближние бояре и, наконец, сам Борис. Всё внимание режиссёра было отдано не внешнему роскошеству царского двора, а внутреннему состоянию персонажей, мимике и слову. Картина у храма Василия Блаженного заканчивалась не плачем Юродивого. Когда Юродивый, обличающий Бориса в убийстве царевича Димитрия, поёт «Нельзя молиться за царя Ирода — Богородица не велит», то на затихающей ноте валторны медленно выключался свет. Спектакль имел выдающийся успех.

Борясь с рутиной, Станиславский старался «очеловечить» немыслимо вампучные переводы старых иностранных опер, привлекая к этой работе опытных либреттистов и поэтов. Тексты популярных опер, певшиеся даже в народе, изобиловали страшной нелепостью, порой двусмысленностью. Так, например, финальный хор в «Сомнамбуле» Беллини звучал следующим образом:

Люди разные бывают,

Спят — и делают во сне.

И того они не знают,

Что лунатики оне.

А в «Травиате» до сих пор во всех театрах хор на балу у Флоры в третьем действии поёт:

Да, все станем веселиться —

Счастье пробовать начнём.

Да, кого, кого фортуны

Мы любимцем назовём?

Коренное изменение текстов большинства опер, идущих в Театре Станиславского, казалось абсолютно логичным. Не всё здесь получалось одинаково хорошо, кое-что выходило натуралистично, грубовато, примитивно.

К сожалению, Станиславский не успел создать полноценного спектакля на современную тему, хотя постоянно мечтал и говорил об этом со своими учениками. Свидетельство тому постановка оперы «Лёд и сталь» Владимира Дешевова, которая, увы, была невыразительной по музыке и не удержалась в репертуаре театра. Постановка «Дарвазского ущелья» не была завершена.

«Любите искусство в себе, а не себя в искусстве», — говорил Станиславский. Мне навсегда запомнился такой случай в дни моей работы с Константином Сергеевичем. Однажды в театре заболели все исполнители роли Юродивого. В два часа дня обратились ко мне и сказали, что вечером придётся петь мне. Я никогда не пел этой роли прежде. Но Станиславский распорядился, чтобы к вечеру я выучил Юродивого. Несмотря на то что было очень страшно, всё прошло благополучно. На следующее утро на репетиции Станиславский при всех обнял меня, поцеловал и сказал: «Поздравляю, но не зазнавайтесь!» Здесь Станиславский выступил не только как учитель, но и как мудрый воспитатель молодого артиста.

Много лет спустя, в 1948 году, когда в Большом театре мы ставили оперу Сметаны «Проданная невеста», проходило обсуждение нового спектакля. Народный артист Николай Озеров сказал о моём исполнении роли Вашека: «Если бы Станиславский видел своего ученика Орфёнова в этой постановке, он был бы счастлив».

Мастера оперной студии и Мейерхольд

Иногда мне кажется, что Оперный театр имени К. С. Станиславского не по достоинству предан забвению. Его замечательные спектакли «Борис Годунов», «Пиковая дама», «Царскаяневеста», «Богема», «Золотойпетушок», «Риголетто», поставленные либо самим гениальным его руководителем, либо по его плану учениками, канули в Лету. Долгое время не было ни одной книги, кроме скромной брошюрки, изданной в 1928 году, да книги П. И. Румянцева о работе над оперой «Риголетто», в то время как о Музыкальном театре Вл. И. Немировича-Данченко есть довольно обширная книга П. А. Маркова. Не хочу проводить параллели, но как тут не вспомнить Пушкина, который устами Пимена в «Борисе Годунове» говорил: «Описывай, не мудрствуя лукаво, всё, чему свидетель в жизни будешь».

Мне хочется исполнить мою давнишнюю заветную мечту — написать то, что помню о моих учителях и товарищах по Театру имени Станиславского. Каждое из этих имён заслуживает внимания, так как они оставили своё собственное, неповторимое лицо в истории русского-советского оперного искусства.

Соколова

Зинаида Сергеевна Соколова — сестра Станиславского и режиссёр Оперного театра имени Станиславского. В качестве второго режиссёра она принимала участие в постановке «Евгения Онегина» и оперы Чимарозы «Тайный брак». С молодыми артистами театра она проходила «Систему» Станиславского, и с ней я проходил роль Ленского. Она готовила с нами, молодёжью театра, концерт из произведений Римского-Корсакова, который был показан в студии в марте 1934 года, и его же прослушивал Леонид Витальевич Собинов у себя на квартире. В этом концерте я пел романсы «О, если б ты могла», «Искусство» и «То было раннею весной». Станиславский придавал огромное значение слову в романсах и песнях. Романсы Римского-Корсакова чаще всего соответствовали идеалу Станиславского, который как свою систему, так и вообще многое в певческом искусстве взял у Шаляпина. Меньше любил Станиславский романсы Чайковского — издевательски исполняя «Серенаду Дон Жуана». При этом он говорил, что певцы поют громко то, что как раз не является главным. Например, громко поётся фраза «Гаснут дальней Альпухары» — и тихо «золотистые края». Громко — «На призывный звон гитары» — и тихо то, что является главным — «выйди, милая моя». А как известно, серенада — это вызов любимой на свидание, главное — вызвать ее: «выйди!» — и Станиславский считал, что здесь композитор не помогает певцу.

Зинаида Сергеевна честно и добросовестно, я бы даже сказал, благоговейно относилась ко всем замечаниям брата. Вплоть до того, что в «Онегине» просила указывать именно указательным пальцем правой руки на словах «вы — бесчестный соблазнитель». Жила она одиноко в той же мансарде, что и я, в доме № 6 по Леонтьевскому переулку.

Алексеев

Владимир Сергеевич Алексеев был старшим братом Станиславского. Когда Алексеевы были маленькие, то Володя играл роль домашнего оркестра, иллюстрируя на рояле водевили, этюды и даже сцены из опер, разыгрываемые домашним театром. Культурный человек, знаток языков, он был другом Пуччини и перевёл на русский язык многие пуччиниевские оперы. Больше всего известны его переводы «Чио-Чио-сан» и «Богемы», причём «Чио-Чио-сан» до сих пор идёт в большинстве театров именно в переводе Алексеева. Не обошлось и без курьёза. Готовя перевод «Богемы», где роль Мими должны были играть две певицы, одной из них Владимир Сергеевич симпатизировал более, чем другой. У этой другой, Ольги Соболевской, слабым местом была буква «с», несколько шепелявая. И злые языки говорят, будто бы Алексеев нарочно сделал в одном месте такой текст, зная это уязвимое место Соболевской — в первом акте есть фраза, идущая в самом конце арии Мими: «Больше о себе сказать я не сумею. Ваша соседка просит извиненья за свой визит случайный». Как видите, здесь 15 шипящих звуков в одной фразе. Даже теперь, исполняя эту арию, певицы чаще всего поют совсем другой вариант текста.

В Театре Станиславского В. С. Алексеев был режиссёром опер «Богема», «Царская невеста», «Майская ночь» и других. Преподавал ритмику. Аккуратный, с биноклем в руках, он всегда присутствовал на своих спектаклях. Часто он подвергался шуткам со стороны актёров. Но человек незлобивый, он всегда охотно прощал эти шутки. Однажды в поезде во время гастрольной поездки Владимир Сергеевич готовился ко сну и разбирал постель, несколько выдвинувшись из купе в коридор. Проходящий мимо артист Тюремнов, думая, что это артист Степанов, который обычно ездил с Владимиром Сергеевичем в одном купе, щипнул его крепко сзади. Раздался тоненький писк «ай». Тюремнов был ни жив ни мёртв. Он стал извиняться, просить прощенья, а Владимир Сергеевич, почёсывая ущипленное место, говорил: «Ничего, голубчик». Алексеев был вегетарианец, не ел никакого мяса, кроме курицы, ежедневно пил за обедом сухое вино и умер на кровати, протянув руку за книгой.

Он был горд, когда сын Станиславского Игорь женился на графине Толстой. Бывший купец породнился с графами!

Румянцев

Павел Иванович Румянцев — актёр и режиссёр, один из любимых учеников Станиславского, надежда Оперной студии и кандидат в руководители театра после смерти Константина Сергеевича. Он был членом Правления, а с 1926 года и вплоть до начала войны — зав. труппой. Чего же не хватило Румянцеву для того, чтобы встать во главе театра? Пожалуй, творческой смелости. Работая со Станиславским над такими постановками, как «Пиковая дама», «Борис Годунов», «Кармен», «Риголетто», Румянцев, без сомнения, мог бы быть самостоятельным художественным руководителем спектаклей, если бы не та групповщина, которая, как, впрочем, и в любом театре, особенно усилилась после смерти отца-основателя. У нас фактически не было коллектива, любящего больше всего в искусстве идеи Станиславского. Все больше думали о том, кто будет главнее. И вот в театре разрастаются группировки. Одна — Румянцев, Гольдина, Воскресенский. Другая — Мельтцер, Туманов, Жуков.

Каждый из них был одинаково силён в знании идеалов Станиславского, каждый имел право на руководство и на первенство в театре, но ни один из них не шёл на то, чтобы забыть про своё «я», а помнить, что есть «идея», есть «мы» — коллектив, и поэтому коллектива-то и не получилось. Нигилизм Жукова, новаторство Туманова, игра амбиций каждого по отдельности — всё это не было связано с судьбой театра, которому так не хватало объединяющего руководства. Поэтому талантливый режиссёр и певец, Павел Иванович Румянцев упустил возможность возглавить театр в трудную минуту.

Пришло тяжёлое время объединения с Музыкальным театром Немировича-Данченко. От спектаклей Театра Станиславского, от его постановок не осталось почти ничего — «Онегин» да «Севильский цирюльник» — вот и весь сохранившийся «багаж», в то время как многие спектакли Театра Немировича-Данченко не только сохранились, но и живут до сих пор. Во главе театра сначала встал Павел Александрович Марков, затем Самуил Абрамович Самосуд и, наконец, Леонид Васильевич Баратов — всё это люди не из когорты Станиславского, а от Немировича-Данченко, не считая Самосуда, о котором особая речь.

В результате в 1945 году Румянцев ушёл из театра, был одно время режиссёром Софийской Народной оперы, ставил спектакли в Театре имени С. М. Кирова, вёл оперный класс в Ленинградской консерватории и сравнительно рано, в 1962 году, умер.

Румянцев оставил нам много литературных трудов, из которых уже вышла в свет «Работа Станиславского над оперой „Риголетто“». Им подготовлены ещё несколько книг: «Работа Станиславского над операми русских композиторов», «… над оперой „Богема“» и т. д.

Я участвовал в трёх постановках, где Павел Иванович был режиссёром: «Кармен», «Риголетто» и «Станционный смотритель». Кроме того, я был партнёром Румянцева и видел его во многих спектаклях. Помню его Онегина — хотя и несколько суховатого по звуку, но «барина» не без изящества. Помню его как Эскамильо, Рангони, Грязного, Марселя в «Богеме», Елецкого и даже Томского — всегда не очень интересного вокально, но правдиво играющего свои роли.

Вершилов

С Борисом Ильичом Вершиловым я встречался главным образом в Театре имени Станиславского. Это был режиссёр, любящий работать с актёром индивидуально. Он не кричал на людях, не делал замечаний, которые прославили бы его как режиссёра, а скромно отводил артиста куда-нибудь в уголок, чаще всего на другой день после спектакля, и там высказывал ему свои, иногда, быть может, и горькие замечания и довольно точно передавал мнения тех людей, с которыми мы должны считаться, даже если они и являются всего-навсего зрителями спектакля. Так, когда Вершилов был главным режиссёром Театра имени Станиславского, он передавал мне — от имени Станиславского — его замечания, советы, наставления. А однажды он довольно подробно, отведя меня в угол студии в Леонтьевском переулке, передал мнение о моём пении Голованова и Неждановой. Накануне они были на спектакле «Севильский цирюльник», где я пел Альмавиву. Опытные профессионалы, они правильно оценили моё пение в то время, охарактеризовав меня как певца, у которого верхние ноты в голосе звучат хорошо и правильно, а середина голоса ещё не так хорошо устроена.

После ухода из театра Вершилов был педагогом Школы-студии МХАТ, и мы с ним встречались уже на нейтральной почве — в Доме отдыха ВТО в Плёсе, где вели бесконечные увлекательные беседы, ибо Борис Ильич очень многое знал, и от бесед с ним я всегда чувствовал огромное внутреннее обогащение.

Мельтцер

Одна из любимых учениц Станиславского Майя Леопольдовна Мельтцер — художник большого масштаба. Ещё в середине 20-х годов она стала одной из лучших Татьян в опере Чайковского «Евгений Онегин». Постановка Станиславского в то время стала откровением для всех, кому довелось её увидеть. Да и спустя годы Вальтер Фельзенштейн написал о ней восторженный отзыв, приведя в пример, как сильна действенность «Онегина» и через полвека после премьеры. И для меня — студента — именно Мельтцер — Татьяна стала душой этого спектакля, когда я впервые попал на него в 1928 году.

Обыватели да и студенты музыкальных учебных заведений говорили мне, что в Театре Станиславского главное — игра и что пению там отводится второе место. На самом деле это было не так. Станиславский всё время говорил: «Я иду в опере от музыки». Конечно, не от пения как такового, так как он был врагом пресловутого «звучка». Тогда ещё был жив знаменитый драматический тенор Виктор Викторов, с которым я был знаком и слышал его уникальный по силе голос. Ему говорили: «Послушай, Викторов, ведь ты дурак!» А он, не обижаясь, отвечал: «А голос?!» Но это, пожалуй, скорее из области анекдотов. Но именно против такого отношения к искусству пения и восставал Станиславский. И после спектакля «Евгений Онегин» я думал: «Да, голый „звучок“ здесь не проходит». И потом, уже став солистом Оперного театра имени Станиславского, я много размышлял и удивлялся: как точно разработан образ, все эти «физические действия», чем в последние годы жизни так увлекался Константин Сергеевич; например, в сцене письма Татьяны. Каждое движение было сделано в стиле и вовремя. Вот Татьяна пишет письмо, а вот её «мысли вслух». Она не может писать малознакомому мужчине «Увы, не в силах я владеть своей душой» или «Я жду тебя». Это было в то время неприлично для девушки. И это свойство быть воспитанной, не показать себя человеком дурного вкуса — всё было в Татьяне — Мельтцер разработано до тонкости, на которую способен только настоящий мастер. И какая это была разная Татьяна: от робкой девочки до царицы петербургского бала. Она была выдающимся режиссёром оперы.

Когда я сам впервые собирался показать Константину Сергеевичу своего Ленского, которого готовил с сестрой Станиславского Зинаидой Сергеевной Соколовой, я всё же решил сначала (потихоньку от всех) проверить на Майе Леопольдовне, всё ли у меня получается так, как надо — настолько все мы, артисты театра, доверяли художественному авторитету Мельтцер. Её кропотливую режиссёрскую работу я впоследствии наблюдал и в Институте имени Гнесиных, где Мельтцер долгие годы была педагогом сценического мастерства на кафедре оперной подготовки, которой я заведовал, будучи также доцентом кафедры сольного пения. Многие из её воспитанников заняли ведущие позиции в оперных театрах страны, в том числе в Большом театре и в Музыкальном имени Станиславского и Немировича-Данченко. Это Элеонора Андреева, Ибрагим Джафаров, Владимир Маторин, Феликс Дубровский и другие.

Я был свидетелем создания спектакля «Кармен», о котором так много в своё время спорила музыкальная Москва. (В скобках замечу, что и у Немировича тоже была своя, очень смелая «Карменсита и солдат», о которой спорили не меньше.) В спектакле Станиславского Мельтцер — Микаэла сняла с этого образа налёт пошлого пейзанства, когда простая испанская девушка приходила из деревни в шикарных накрахмаленных юбках на высоких каблуках. Может, и был в том интересном спектакле небольшой крен в сторону натурализма, но это было естественно. Сколько было насмешек в адрес театра от «специалистов», особенно за ту сцену, где Микаэла приносит Хозе деревенские гостинцы в виде домашней колбасы, пирогов и овощей. Но поэт Павел Антонович Аренский (сын композитора Аренского) тут же создаёт «жениху и невесте» дивный по лиризму дуэт, который я попробую восстановить по памяти:

Ты помнишь день в горах, в весенний праздник Наварры

Шиповник цвёл на плетнях и лился рокот гитары.

Праздничный был твой наряд, искрился юный взгляд!

Весенний день помолвил нас тогда под звон и гул гитары.

Настанет день, и вновь раскинет весна свои душистые цветы,

Ручьи, шумя, с новой силой хлынут, пчелиный гул окутает кусты.

Тогда приду к тебе вновь я, и заживём,

Как жили наши старожилы, всегда вдвоём — я и ты!

Но особенно впечатляло появление Микаэлы в третьей картине — в горах. Микаэла ищет Хозе, чтобы спасти его от чар Кармен и сообщить о том, что умирает его мать. Микаэла поёт свою арию, сидя на маленьком мостике, перекинутом через ущелье, внизу мчится бурный поток (художник — Николай Павлович Ульянов), и слова как нельзя лучше подходят к ситуации:

Как тихо, как мрачно кругом, только речка шумит и грохочет в камнях!

Зачем, зачем я покинула дом, потеряла тропу, заблудилась в горах?

Дремлет безлюдная даль, не видать ни огня — на всей земле одна

Я с моей глупой печалью, с моей тоской, всегда одна.

О, где же ты, мой Хозе? Где ты, радость и счастье? Река во тьме, даль светла…

На всей земле я одна!

Мы — артисты хора — плакали, слушая это в исполнении Мельтцер. Это было незабываемо!

К сожалению, почти никто не знает Мельтцер— Трильби. Молодой, рано умерший советский композитор Александр Юрасовский написал по знаменитому тогда роману Джорджа Дюморье оперу «Трильби», которая с 1924 года с успехом шла на сцене Филиала Большого театра — замечательными исполнителями главных ролей были супруги Галина Жуковская и Александр Пирогов. И вот в 1940 году Театр имени К. С. Станиславского тоже решил поставить этот спектакль. Но времена изменились, даже сама пьеса «Трильби», шедшая во многих драматических театрах, была снята с репертуара: слишком рискованным считался в то время её сюжет — пение под гипнозом! Гипнотизёр Свенгали столь властно владеет искусством внушения, что заставляет молодую девушку Трильби петь и верить, что у неё хороший голос. Это ему настолько удаётся, что не только Трильби верит в то, что она выдающаяся певица, но и окружающая её толпа поклонников, среди которых и художник Билли Бегот. На сцене прекрасный будуар — салон певицы. Поэты пишут ей стихи, художники рисуют её портреты. Свенгали добивается любви Трильби, он хочет, чтобы она полюбила его искренне, не по внушению. Но как только обнаруживается, что на самом деле Трильби любит художника Билли, он во время концерта снимает чары гипноза. Наступает трагедия. Трильби теряет голос. Силы её подорваны, она умирает.

Спектакль был готов. 24 января 1941 года дали один-единственный показ «для пап и мам», как говорят в театре. Свенгали блестяще пел и играл Даниил (Даниел) Бедросьян, Трильби была Майя Мельтцер, художника Билли Бегота изображал я, мою мать (леди Бегот) — Александра Росницкая, художника Санди — Григорий Бушуев, остальные стёрлись из памяти. Но для зрителей спектакль не разрешили, считая, что гипноз не должен быть показан в театре…

Следует упомянуть и о патриотизме Мельтцер, постоянной участнице многочисленных концертов и спектаклей для Красной армии в годы Великой Отечественной войны.

Я говорил лишь о тех спектаклях, в которых мне посчастливилось участвовать вместе с Майей Леопольдовной. Но это была также Лиза в «Пиковой даме» — стройная, эффектная, доверчивая в своём чувстве к Герману. Во всяком случае, мы — зрители — почему-то отдавали предпочтение талантливой Лизе и уж только потом обращали внимание на очень хороших Германов — в разных составах ими были Михаил Иванович Воскресенский, Георгий Алексеевич Егоров и Михаил Васильевич Щеглов, Елецких — Юрия Юницкого, Павла Мокеева и Павла Румянцева, на очень яркую Графиню — Веру Дмитриевну Дипнер, на Марию Соломоновну Гольдину, а также Анну Тимофеевну Васильеву в небольшой партии Полины. Незабываема была и Амелия Мельтцер в опере Верди «Бал-маскарад» — роль, предельно трудная в вокальном отношении, где её яркими, поистине уникальными партнёрами были Владимир Николаевич Прокошев и Юрий Павлович Юницкий в роли Ренато.

В области оперетты единственной ролью Мельтцер была Саффи в «Цыганском бароне» И. Штрауса. Зато у неё были несомненные удачи в советских операх. Мельтцер стала первой и наиболее яркой из всех виденных мною исполнительниц роли Любки в опере С. Прокофьева «Семён Котко», постановку которого начинал в Театре Станиславского Мейерхольд, а доводила Серафима Бирман. Безумная Любка, более сорока раз повторяющая своё «Нет, то не Василёк» на высоком «ля», производила страшное впечатление. И даже много лет спустя, слушая в Большом театре прекрасных исполнительниц Любки Тамару Милашкину и Маквалу Касрашвили, я вспоминал Майю Леопольдовну. «Виновата» в этом была другая режиссёрская трактовка, сместившая акценты, как бы «притушившая» пение Любки, перенеся центр внимания на других персонажей. К тому же надо сказать, что в операх Прокофьева «Семён Котко» и готовившемся у нас несколько позже «Обручении в монастыре» мы были первопроходцами в новаторской для того времени музыке. Непривычная интервалика, прозаизм речи, отход от привычной оперной лексики — всё это было очень сложно и даже заставляло некоторых певцов самого хорошего направления — что уж тут скрывать! — терять голоса при частом исполнении такой новаторской музыки (случай Евгения Кибкало в Большом театре)…

Мейерхольд

Имя Всеволода Эмильевича Мейерхольда в 20-е годы было, пожалуй, ещё более популярно, чем имя Маяковского. Ученик Станиславского, режиссёр, понимавший и в искусстве драмы, и в искусстве оперы, он ещё до революции поставил в Петербурге «Орфея» с Собиновым, «Дон Жуана» с Мигаем. После революции у Мейерхольда был свой театр, временно помещавшийся на улице Горького, 3 — там, где сейчас показывает спектакли Театр имени Ермоловой. Я говорю «временно», потому что для Театра Мейерхольда специально строилось новое здание на площади Маяковского, где теперь расположены Московская филармония и Концертный зал имени Чайковского. У Мейерхольда шли пьесы «левого» направления, артисты играли в розовых и голубых, а иногда даже в зелёных и фиолетовых париках. «Горе от ума» называлось «Горе уму», классика перекраивалась так, что её трудно было узнать. В одном из спектаклей после открытия занавеса со сцены по публике палили пулемёты. В испуге зрители отворачивались от пулемётного огня, но с балкона на них строчила вторая очередь автоматов.

Но время шло. По своей системе Мейерхольд вырастил целую группу талантливых актёров — таких, как Бабанова, Ильинский, Мартинсон, Боголюбов, Царёв. После увлечения биомеханикой и революционным театром режиссёр стал ставить спектакли в классической традиции. Огромной популярностью в Москве пользовалась мелодрама «Дама

с камелиями» с женой Мейерхольда Зинаидой Райх в главной роли.

В конце концов правительство закрыло Театр Мейерхольда, и он часто выступал как режиссёр массовых мероприятий и физкультурно-театрализованных зрелищ. Но по природе своей сугубо театральный человек, Мейерхольд не мог жить без театра. Станиславский часто стал видеть на своих репетициях Мейерхольда, что очень волновало главного режиссёра Оперного театра имени Станиславского Бориса Ильича Вершилова. Он волновался не зря, потому что в итоге главным режиссёром был назначен Мейерхольд.

Мейерхольд этого периода — уже не тот радикальный «левый» режиссёр, каким он был у себя в театре. Здесь он старательный исполнитель воли своего Учителя. Однако придя в Театр Станиславского, где было, к чему скрывать, слишком уж много быта и натурализма, Мейерхольд хотел привнести в нашу среду ту театральность и условность, которых нам не хватало. Он обращал внимание и на жест, и на положение актёра на сцене, на тело и мимику.

Когда Станиславский умер, Мейерхольд завершал по его режиссёрскому плану «Риголетто». Репетиции Мейерхольда собирали полный зал народа, причём это был не просто народ. Приходили знаменитые актёры и режиссёры, руководители театров и композиторы. Так, Лев Владимирович Книппер фактически работал ассистентом режиссёра.

Мне «повезло». Главный исполнитель партии Герцога — Виктор Петрович Мирсков — заболел, и я почти ежедневно пел все сценические и оркестровые репетиции. Всегда готовый, собранный, Всеволод Эмильевич приходил начинённый материалом, который он хотел передать нам. Я помню, как долго мы бились над тем, чтобы во второй картине с Герцога красиво падал плащ. Мизансцена Станиславского предполагала, что Герцог принёс Джильде букет цветов, который спрятан под плащом. Услышав слова Герцога (у Станиславского они были изложены в переводе П. А. Аренского): «Любишь, любишь, красавица, признайся снова — нет во всей вселенной прекрасней слова», Джильда бежала в домик, прячась там, и потом выглядывала из окошка (эта знаменитая фотография вошла во все оперные анналы. — Прим. ред.). Станиславский поставил Герцогу задачу если не выманить её оттуда, то хотя бы сначала «приучить к себе», а затем и «приручить», заставить взглянуть, взять цветок, а потом по одному цветку — весь букет. (После ухода Герцога Джильда поёт свою арию со следующими словами: «Этот маленький цветок он в руках своих держал, смял один его листок — может быть, поцеловал».) И вот задача Герцога постепенно выполняется. Он даёт Джильде цветок, с плеча у него постепенно спадает серый плащ с чёрной шёлковой подкладкой и как бы тянется за ним, когда Герцог передаёт Джильде следующий цветок. Критики писали, как удачно упал плащ у Герцога, не зная, что эта «случайность» явилась плодом полумесячной работы Мейерхольда.

Джильду играла Лариса Петровна Борисоглебская. Ей никак не удавалось расслабить мускулы, когда её, бесчувственную, уносили через сцену похитители. Напряжение в корпусе было заметно из зала. Тогда Мейерхольд показал, как должно быть расслаблено тело человека, лежащего в обмороке. Он так раскинулся, уронив руки и расслабив все мышцы, что зал разразился бурными аплодисментами.

8 июля 1938 года в Кисловодске в театре Курзала шла опера Доницетти «Дон Паскуале». Я пел Эрнесто. Чувствовал себя скверно — болел живот, шла носом кровь, но тем не менее спектакль, видимо, «на нерве» прошёл хорошо. «На водах» всегда как-то неожиданно в театре оказывались довольно знатные люди, которых и в Москве-то не всегда ожидаешь увидеть. На том спектакле были Нежданова и Голованов. После спектакля они вместе с Мейерхольдом зашли за кулисы. Мейерхольд подошёл ко мне и сказал: «Позвольте Вас расцеловать. Вы меня положили на обе лопатки. Всё верно. Я мог бы написать целую рецензию». Вот какую похвалу мне пришлось получить от человека, который только что собирался вступить в должность нашего главного режиссёра.

И ещё один случай с Мейерхольдом. Хотя я смею считать себя, в общем-то, культурным человеком, но всё же в том случае был посрамлён и повергнут ниц эрудицией Мейерхольда. Шла репетиция второго акта «Риголетто». Когда наконец Джильда вышла и мы оба склонили головы на плечо один к другому, из зала раздался крик Мейерхольда: «Нирвана!» Я в испуге думаю: что не рано? И как же мне было стыдно потом узнать, что Всеволод Эмильевич попросту требовал состояния нирваны — замереть в этой красивой позе.

Помню грустные глаза Мейерхольда, когда убили его жену. Никогда не забуду и не прощу гибель этого талантливого человека.

Ленский, Альмавива, Герцог и другие

Ленский

Ленский — не только моя любимая роль, но в известной мере и роковая, определяющая всю мою артистическую сущность. 198 раз спел я Ленского в Оперном театре имени Станиславского (последний 21 спектакль уже в объединённом Театре имени Станиславского и Немировича-Данченко). Я пел Ленского ещё будучи студентом Музыкального техникума, он стал моим первым героем у Станиславского, с ним же я дебютировал в Большом театре 19 марта 1942 года и за 14 лет спел его там 74 раза. Когда уже зрелым артистом я экстерном сдавал экзамен в Московской консерватории, моим дипломным спектаклем в Оперной студии тоже был Ленский. Ленского я пел на гастролях в Прибалтике, Средней Азии и за границей — в столице Югославии Белграде 26 февраля 1945 года, когда на спектакле присутствовал Иосип Броз Тито.

Первые воспоминания о Ленском надо отнести к моему раннему детству, когда я слушал на граммофоне пластинки Собинова. Это осталось в памяти на всю оставшуюся жизнь, и я ни разу не изменил этому Ленскому.

Всю жизнь после каждого спектакля я записывал свои краткие впечатления в дневник. Не раз подвергал критике каждую свою ошибку, радовался каждой удаче и анализировал, рассуждал без конца. Каждая фраза, каждая нота, особенно так часто встречающиеся в партии Ленского переходные ноты (из регистра в регистр), изучались мной с особой тщательностью. В конце концов я пришёл к выводу, что каждая нота зависит от подготовки к ней, от того, как взята предыдущая нота. На материале Ленского я научился вокальной дикции, резонаторному звучанию согласных. Совершенствуя роль, я постоянно находился «под контролем» таких учителей сцены, как Станиславский, Немирович-Данченко, Голованов, Хайкин, Мельтцер, которые все вместе заботливо вели меня к правильному раскрытию образа. Меня предупреждали, что Ленский нигде не должен «плакать», нельзя петь и играть обиженного мальчика — наоборот, надо искать мужественность в образе молодого героя. Но в то же время мы искали и находили тот романтизм, который присущ Ленскому у Чайковского.

На определённой стадии я стал опасаться портаменто и, как мне кажется, нашёл ту «золотую середину», когда есть легато, но нет певческих «подъездов» к верхним нотам на таких фразах, как, например, «Ах, Ольга, Ольга, прощай навек!». Я нашёл, что если первое обращение «Ах, Ольга, Ольга» пропеть-сказать быстро, тогда «Прощай навек» получится и устойчиво, и красиво. Я искал верную походку моего героя. На репетициях первой картины Станиславский требовал от меня, чтобы я «приклеил ноги к полу». Часто актёр, плохо владеющий своим телом, стоя на сцене во время квартета или разговора с Ольгой, переминается с ноги на ногу. Это в известной степени перекликается со словами Елены Катульской, которая говорила, что «ноги тоже поют». У певца, исполняющего роли юных героев, ноги не могут быть вялыми и пассивными. Они (особенно икры ног) должны быть упруги, напряжены. Это даёт настройку всей фигуре, всему корпусу.

Своего Ленского Чайковский задумал несколько иначе, чем он обрисован в пушкинском романе. В самом деле, у Пушкина в отношении к Ленскому есть сильный элемент если не насмешки, то уж во всяком случае мягкой иронии. О поэзии Ленского Пушкин там и тут отзывается весьма язвительно, что он пел «и нечто, и туманну даль, ⁄ он пел далёкий жизни цвет ⁄ без малого в осьмнадцать лет». Любовь Ленского к Ольге Пушкин также вышучивает. Рассуждая о том, что сталось бы с Ленским, не будь он убит, Пушкин говорит: «Поэта ⁄ обыкновенный ждал удел. ⁄ Прошли бы юношества лета: ⁄ в нём пыл души бы охладел. ⁄ Во многом он бы изменился, ⁄ расстался с музами, женился ⁄ в деревне, счастлив и рогат, ⁄ носил бы стёганый халат». Чайковский создал совершенно иной образ Ленского. Оперный Ленский наделён возвышенным лиризмом. Всё его поведение определено безграничной влюблённостью в Ольгу. Даже философская сторона партии Ленского — его «быть или не быть», которым наполнена первая половина предсмертной арии в сцене дуэли, после нескольких фраз снова переходит к теме любви к Ольге. Всё, что говорит или делает в опере Ленский, связано с Ольгой.

С точки зрения музыкальной фактуры партия Ленского написана довольно просто. И ариозо, и ария написаны в одноимённой тональности. Сообразно настроению поэта светлая жизнерадостная ария объяснения в любви идёт в ми мажоре, а предсмертная ария — в ми миноре. Даже обороты музыкальной фразы в общем имеют одно и то же строение мелодии, с той лишь разницей, что первая написана в мажоре, а вторая в миноре.

Партия Ленского повидала на своём веку немало талантливых исполнителей, но наиболее гармоничного слияния и внешнего, и вокального образа достиг Леонид Собинов. Огромное влияние на стиль постановок «Евгения Онегина» в советском оперном театре оказала работа Станиславского над этой оперой в своей студии. Наши лучшие Ленские — Сергей Лемешев, Александр Алексеев — делали роль Ленского под руководством мастера. А такие видные артисты, как Сергей Петрович Юдин и Иван Семёнович Козловский, которые шли в искусстве своим путём, не принимая целиком учения Станиславского и его экспериментов, также создали по-своему интересные образы юного поэта.

Первым Ленским, которого мне, юноше, страстно мечтающему о Москве и пении, довелось услышать по радио, был Собинов — не помню точно, но кажется, это была трансляция в сезоне 1926/1927, которую я слушал по маленькому детекторному приёмнику в гостях у своего старшего брата. Герой Собинова был по-детски наивен и романтичен в своей первой «любви навеки», его голос звучал очень молодо, свежо, чаровал своим тембром. Достойным партнёром Леонида Витальевича в том спектакле был Пантелеймон Маркович Норцов, с которым впоследствии мы много раз были партнёрами по «Евгению Онегину» в Большом театре. А тогда, как объявил диктор, он впервые пел Онегина. Впечатление было огромное. Я всё время спрашивал себя: «Неужели это всё тот же Собинов, пластинки которого я с таким трепетом слушал десять лет назад?»

И вот наконец я в Москве. Часто слушаю у своего дяди, маминого брата С. И. Манухина, все его пластинки — Собинова, Дамаева, Смирнова, Лабинского, Давыдова, Дыгаса. Бываю в концертах, в театре, слышу Леонида Витальевича живьём. Голос Собинова несколько изменился — певец стал глубже дышать, как бы тяжелее стало ему петь, манера исполнения стала более драматичной. Но за всем этим иногда нет-нет да и прорвётся прежний чистый собиновский тембр.

Горячим, темпераментным, более драматичным, по сравнению с другими, был Ленский Сергея Юдина. Великолепно «закрывалась» у него неприятная переходная нота соль, так часто встречающаяся в партии Ленского.

Совершенно индивидуально трактовал образ Ленского Николай Константинович Печковский, у которого с первого же появления на сцене Ленский носил черты трагической обречённости.

Своеобразно лепил образ И. С. Козловский — он подчёркивал пылкое юношество Ленского. И его стремительное вбегание на сцену в первой картине, и застенчивость в тот момент, когда старушка Ларина заставала Ленского, целующего ручку у Ольги в конце ариозо, и большая обида в сцене бала, когда от этой обиды Ленский — Козловский садится на стул на колени спиной к публике — всё это помогало Ивану Семёновичу доносить до зрителя детскость и непосредственность Ленского.

Один из лучших Ленских наших дней — С. Я. Лемешев. Он был мил, обаятелен и лиричен, его голос очень подходил к партии Ленского, многое в создании образа он взял по наследству у Собинова.

И вот в начале 30-х под обаянием личности Собинова я приступил к изучению партии Ленского, будучи уже студентом Музыкального техникума. Вначале я езжу в Арсентьевский переулок в комнатку к малоизвестному тогда концертмейстеру Нине Николаевне Габбиной (теперь — не нуждающейся в особых представлениях педагогу Н. Н. Делициевей, ведущей класс камерного пения в Гнесинском институте), с которой частным образом буквально за 10–15 уроков приготовляю всю партию Ленского в деталях. Работа над Ленским продолжается в оперном классе техникума. Режиссёром у нас был Ф. Ф. Эрнст, музыкальными руководителями и дирижёрами — М. М. Багриновский, А. И. Шпигель и В. И. Чернов. Просто, бесхитростно, как могли студенты, приготовили мы «Онегина». И впервые я спел Ленского 24 января 1934 года в выездном спектакле, который состоялся в городе Голутвине Московской области в клубе Коломенского завода. Когда мы приехали на место, то увидели, что везде по городу висят афиши, в которых сообщается, что состоится единственный спектакль с участием заслуженного артиста Республики С. П. Юдина! Оказалось, что устроители, заранее зная, что Юдин не сможет приехать на этот спектакль, сознательно шли на обман публики и привезли вместо именитого певца меня, никому не известного студента. Более того, они запретили мне говорить, что я приехал петь Ленского — я должен был говорить, что пою Трике. Перед началом спектакля меня загримировали и, только когда погас свет, объявили, что Юдин «не смог сесть в поезд по транспортным причинам» и что нас «выручает» артист, приехавший петь Трике. Надо знать, какой успех у публики имел в те годы Юдин, чтобы понять, какой ропот разочарования пронёсся по залу. Некоторое «примирение» с публикой произошло после ларинского бала, а после арии «Куда, куда вы удалились» раздались и первые аплодисменты.

Поступив в сентябре 1933 года по конкурсу в Оперный театр имени К. С. Станиславского, через полгода работы я был назначен на партию Ленского. Все поступившие в труппу должны были петь в хоре, участвовать в массовых сценах, а если удавалось — петь маленькие сольные партии, в каких у театра была нужда. Поступив в театр, молодые солисты обязаны были изучать «систему Станиславского», ритмику, пластику, одновременно разучивая хоровые партии в операх. Во главе музыкальной части стоял молодой дирижёр Борис Хайкин. Некоторое время спустя после моего поступления к Станиславскому, примерно в 1934 году, в театр вернулся Михаил Жуков — отличный музыкант, воспитанный в этом театре, но уходивший на некоторое время в Ленинградский театр имени Кирова. Дирижёрами также были Василий Ширинский, Юрий Муромцев, Михаил Григорьев, Александр Шавердов (последние трое одновременно и концертмейстерами). Хором руководили Константин Виноградов и Клавдий Тихонравов.

Режиссёрская группа театра в те годы соединяла в себе художников двух поколений. И если старшее (сестра и брат Станиславского В. С. Алексеев и 3. С. Соколова) с пиететом придерживалось каждой буквы системы, то младшее (П. И. Румянцев, М. Л. Мельтцер, В. В. Залесская, М. И. Степанова, В. Ф. Виноградов, Г. В. Кристи, Ю. Н. Лоран) пыталось творчески развивать сказанное Станиславским.

Ленского я начал готовить с концертмейстером А. И. Стенросом, дирижёром В. П. Ширинским и 3. С. Соколовой. Большим счастьем для меня было то, что на партию меня назначил пришедший в театр Л. В. Собинов. Во время прослушивания, на котором Леонид Витальевич знакомился с молодыми певцами театра, я показывал партию Эрнесто из оперы Доницетти «Дон Паскуале». Сразу же после этого прослушивания Собинов поручил мне готовить партию Ленского. Станиславского в это время в Москве не было — он лечился за границей. И над ролью Ленского со мной стал работать Собинов. Он шлифовал со мной партию, занимаясь её вокальной стороной, предостерегал от ошибок, искал верный, подходящий для того или иного отрывка звук. Наши занятия проходили на квартире Собинова в Камергерском переулке. К сожалению, работа эта оказалась недолгой — в октябре 1934 года великий русский певец скончался, не дожив до премьеры.

Репетиции проходили в помещении студии театра в Леонтьевском переулке, 6 — в тех самых колоннах, в том зале, где зарождался оперный театр Станиславского. Камерность этого небольшого зала давала возможность донести до слушателя мельчайшие нюансы и звука, и мимики. Подготовительная работа заняла почти год. Было проделано бессчётное количество этюдов. Чего только нас не заставляли делать с Ольгой (Антониной Клещёвой, с которой потом мы работали на Радио) — ив лодке катались, и в шахматы играли… Партнёры по спектаклю просто возненавидели друг друга — режиссёры требовали, чтобы изо дня в день в течение этого года каждый состав репетировал только с одними и теми же партнёрами.

Когда Станиславский вернулся из-за границы, меня ему представили. Он внимательно осмотрел меня и сказал: «А я Вас знаю. Мне о Вас писал Леонид Витальевич». Много лет спустя из опубликованной переписки Станиславского (Полное собрание сочинений, т. 8, письмо от 28 апреля 1934 г.; оригинал в Музее МХАТа) я узнал, что Собинов дал мне весьма лестную характеристику, написав Константину Сергеевичу: «Я распорядился, чтобы Орфёнов, у которого прелестный голос, срочно готовил Ленского, кроме Эрнеста из „Дон Пасквале“».

Сразу после приезда Станиславский начал ставить «Кармен», но, несмотря на свою страшную занятость, он всё же нашёл время для занятий со мной. Работа над ролью Ленского не протекала легко и гладко. Простой русский парень, выросший в деревне, я не имел понятия, как носить фрак, надевать белые лайковые перчатки, не знал манер высшего света, не умел танцевать бальные танцы. Константина Сергеевича очень смущали мои руки, судорожно прижатые к туловищу в локтях. Он заставлял меня сделать из ваты специальные подкладки и вставить их под мышки в ежедневно носимый пиджак. Обеспокоенный внешним обликом Ленского, Станиславский распорядился, чтобы мне подобрали фрак — и в каждом спектакле «Онегина» я выходил в массовке в полонезе во время петербургского бала в шестой картине оперы. В Театре Станиславского не было балета, и певцы сами должны были танцевать во всех спектаклях.

Константин Сергеевич внимательно вникал во все детали моей работы над образом Ленского. К занятиям с ним я уже был теоретически подготовлен — его сестра Зинаида Сергеевна читала нам теоретическую часть «системы». Прежде всего нас учили понимать, зачем тот или иной персонаж вышел на сцену. Задач перед артистом-певцом стоит очень много, но все они должны быть посвящены одной сверхзадаче. Как задача, так и сверхзадача должны быть глаголом. Артисты хотят играть на сцене чувства — любовь, месть, злобу, радость. Станиславский всегда говорил, что эти чувства являются результатом действия и что чувство на сцене играть нельзя — это будет выглядеть фальшиво.

Мы определили сверхзадачу Ленского, назвав её «хочу быть счастливым с Ольгой». Всю роль Станиславский распределял на отрезки, и у каждого была своя задача. Эти задачи — говорил Станиславский — являются огоньками, создающими линию, по которой и движется корабль. От этой линии нельзя отклониться — иначе обязательно заблудишься, пойдёшь не в ту сторону. Приведу примеры. Вот Ленский впервые появляется на сцене — он приехал в усадьбу Лариных. Главная задача Ленского — познакомить своего друга Онегина с сёстрами Ольгой и Татьяной, узнать его мнение о своей невесте. Вторая задача — во время квартета, когда Онегин говорит, что Ольга ему не нравится, — убедить друга, что он ошибается и Ольга лучше Татьяны. Ариозо «Я люблю Вас» имеет несколько задач: объясниться Ольге в любви, напомнить, что это любовь с детства и будет, как и положено у поэта, вечной.

На репетициях ларинского бала, когда Ленский упрекает Ольгу в том, что она всё время танцует с Онегиным, Станиславский кричал из зрительного зала: «Не верю Вам! Вы не жених, а ревнивый супруг, который читает очередное нравоучение жене. Это может быть на десятый год после свадьбы». Станиславский хотел, чтобы в этом эпизоде Ленский стремился выяснить для себя «Что сделал я?», в чем провинился перед Ольгой, что она предпочитает общество Онегина? «Нужно делать упреки очень мягко, как бы извиняясь, — говорил Константин Сергеевич, — искать ярких переходов от грусти к надежде, чтобы была видна огромная дистанция этих перемен». «Ах, Ольга, ты меня не любишь» звучит с грустной безысходностью. Но вот Ольга улыбнулась ему — и тут же — «Котильон со мной танцуешь ты» — полное примирение. И если бы не вмешательство Онегина («Нет, со мной») Ленский был бы счастлив и жив.

Любимым изречением Станиславского было «Пойте не уху, а глазу», он говорил, что на сцене нужно действовать и что действие бывает активным и пассивным. Певец, начиная известную арию «Куда, куда вы удалились», будто бы и не действует, но он видит перед собой не зрительный зал, а тот образ, который ему подсказывают сюжет и музыка. Эту арию Константин Сергеевич делил на четыре раздела с четырьмя разными задачами. Первый раздел — вспомнить, пережить всё былое, свои встречи с Ольгой, первую картину, ларинский бал. Второй раздел — «Блеснёт заутра луч денницы» — осмотреться кругом и со всей неотвратимостью осознать, что будет впереди. На словах «А я, быть может, я гробницы сойду в таинственную сень» Станиславский настаивал на том, чтобы не только Ленский, но и я сам видел перед собой разверстую могилу, в которой лежит в гробу мертвый Орфёнов. Становилось страшно, я даже пятился назад от этого страшного видения. Третий раздел — «Скажи, придёшь ли, дева красоты» — воображаемое последнее свидание, когда Ольга придёт на могилу Ленского. Станиславский и здесь ставил задачу: «Пою о „ранней урне“, но хочу, чтобы Ольга пришла сюда сейчас, тогда всё бы стало хорошо, вернулось бы счастье». Видеть, звать к себе Ольгу — «Сердечный друг» — и до конца не потухать. Но она не пришла, и тогда с сожалением звучит четвёртый раздел — реприза фразы «Куда, куда».

Пушкинское «правдоподобие чувствований» — что это такое на сцене? Артист— Ленский не может на сцене любить искренне и правдиво каждую партнёршу — Ольгу. Но образ Ольги, который он себе нафантазировал, он должен любить. Тут на помощь артисту приходит так называемая аффективная память, память прошлого, память о том, что человек уже пережил раньше. Если же актёр этого не пережил, тогда он всё это должен почерпнуть из прочитанных книг, которые особенно помогают в познании правды роли.

Долгие годы я пел Ленского — в Оперном театре Станиславского, в Большом театре, в спектаклях поставленных другими, иногда выдающимися режиссёрами. Но никогда ни один другой режиссёр не работал со мной над раскрытием образа юного поэта. Чаще всего это были постановщики, которые делали удачные или не очень аранжировки — откуда прийти, куда уйти.

Большинство репетиционных работ Станиславского записаны. Но как бы ни были искусны стенографисты, им никогда не передать тех тонких нюансов рассуждений, разговоров великого реформатора театра, которые залегли в ум, действия и самосознание тех, с кем он работал.

Итак, пришло время выпустить меня в спектакле. Перед генеральной репетицией меня, в гриме и костюме, на машине повезли на квартиру Станиславского (по болезни он не выходил из дому в последние годы) — и Константин Сергеевич долго проверял весь мой внешний вид: грим, парик, обувь. Волнение, ожидание чего-то нового, неизведанного… Но всё прошло хорошо. После спектакля, который, видимо, признали удачным, я стал так часто петь Ленского, что за первые семь месяцев спел эту роль 23 раза. Каково же было моё удивление, когда после моей удачи в роли Ленского, после всех этих спектаклей Станиславский снова назначил репетиции, решив «почистить» «Онегина». Он сказал: «Играя спектакль, мы так часто „заигрываем“, „забалтываем“ роль и от подлинного переживания скатываемся к привычному представлению». И всё началось сначала. Мы репетировали три дня — по картине каждый день: 21 ноября 1935 года — ларинский бал, 22-го — первый акт и 23-го — дуэль. В моём дневнике по поводу этой репетиции записано буквально следующее:

1-й акт. Вход. Прежде всего деловое представление. Брать и опускать руку Лариной. Без «компресса» с Онегиным у колонн (во время квартета в Театре Станиславского Онегин и Ленский говорили, стоя через колонну друг от друга, и у Ленских выработалась привычка так вцепляться в эту колонну рукой, что К. С. кричал из зала: «Опять компресс колонне делаете!»). С Ольгой «приклеить» ноги, а руки держать свободно. Во время ариозо сесть на край скамейки (ступеньки) и во время ариозо осторожно придвинуться к Ольге, но не спугнуть. Найти момент и поцеловать руку. Горячность, темперамент до конца ариозо. «Течение дня», — говорил Станиславский. Представить себе, как протекал день до приезда к Лариным, как я уговаривал Онегина поехать вместе.

Возвращаясь к волнительному дебюту в спектакле Станиславского, должен признаться, что при переносе на сцену репетиционных наработок не обошлось и без неприятностей. Мы всё время репетировали в маленьком зале в Леонтьевском переулке на площадке в несколько метров. И хотя мой первый спектакль Ленского 16 апреля 1935 года состоялся на старой сцене театра, которая до перестройки тоже была крохотной, всё же масштабы зрительного зала, наличие оркестра — всё это убедительно показало, что постоянно репетировать в комнате нельзя. Воодушевлённый установкой прежде всего на правдивую игру, желая вести себя на сцене так, чтобы мне поверили, я находился в таком внешнем и внутреннем напряжении, что слушатели, возможно, и говорили, что я хороший Ленский, тем не менее во многих местах партии я просто хрипел! На первых трёх спектаклях я вообще не мог спеть фразу «Желанный друг» в арии перед дуэлью. Темпераментное переживание эмоций Ленского мешало пению, которое в комнатке было вполне хорошим, но в условиях зрительного зала оказалось форсированным. Я не мог координировать своих очень резких движений, постоянно нарушая принципы дыхания. Наконец, желая совладать со своими вокальными неполадками, я на третьем или четвёртом спектакле решил ничего не играть, а думать только о том, чтобы убедительно и без брака спеть партию. Эффект был поразительным. После окончания оперы я ждал разгрома от режиссёра, ведущего спектакль, но она оказалась очень довольной. Чем же всё это можно было объяснить? Конечно, только тем, что артистическое самочувствие было за год репетиционной работы так «нажито», что, даже не думая о сценических задачах, я всё время был в верном сценическом образе.

В первых спектаклях мне никак не удавалось чисто спеть начало ариозо «В вашем доме». Ларина не всегда точно пела «О боже! В нашем доме! Пощадите!», а последняя нота её фразы и есть то самое фа-диез, с которого я начинаю своё соло.

Оркестр в этом месте молчит, и я никогда не попадал в эту ноту. Несчастье довершалось тем, что прекрасный дирижёр Ширинский, желая мне помочь, пальцем показывал, что нота либо низка (палец в этом случае указывал вверх), либо что нота высока (палец вниз). Что мне было делать? Оркестр молчит, в какой я нахожусь тональности, я не знаю, палец дирижёра окончательно сбивает с толку — пел как бог на душу положит и ждал спасительного вступления оркестра. Когда же «Онегин» перешёл к дирижёру Жукову, тот предоставил мне самому выпутываться и никак не реагировал на моё затруднительное положение в этом месте. Тогда я стал мысленно, про себя пропевать последнюю фразу Лариной — и после этого всегда вступал точно.

Ленский появляется в усадьбе Лариных, обуреваемый целым роем чувств. Это и гордость перед Лариной: вот вы не верили, что я вам его привезу, а я привёз. Это и желание поразить Онегина этим чудным миром семейного счастья и тихого уюта, и волнение по поводу того, понравится ли ему Ольга и Ларины вообще, и боязнь ехидного языка Онегина. Выход Ленского и Онегина был поставлен так, что Ленский и Ольга находятся на авансцене, а за их спиной — Татьяна и Онегин. Станиславский хотел, чтобы влюблённые Ольга и Ленский вели себя так, чтобы Онегин, который постоянно подтрунивал над Ленским, ничего не заметил такого, за что потом Ленскому пришлось бы краснеть. Когда Ларина говорит «войдёмте в комнаты», то для Ленского это ужасно: опять в комнаты, чинно сидеть за столом и пить чай с вареньем, а ведь Ленский почти мальчишка, ему хочется остаться здесь, в саду, улучить минутку, чтобы побыть с Ольгой наедине. Вот что промелькнуло у Ленского в голове. Потому он и выступил с предложением остаться здесь и спел «Прелестно здесь», желая убедить Ларину не идти в дом. И цель достигнута. Ларина отвечает — «Прекрасно» — и уходит.

Сцена с Ольгой «Как счастлив я» и последующее ариозо «Я люблю Вас» в постановке Станиславского были чрезвычайно трудны и крайне неприятны для Ленского. Весь этот краткий диалог происходил на глазах у Онегина, который стоял в двух шагах позади Ленского и в лорнет разглядывал Татьяну. Станиславский говорил: «Как счастлив я» — лицо, глаза, звук для Ольги, а спина — для Онегина и Татьяны. Пойте страстную фразу, а делайте вид (для Онегина), что вас больше интересуют луна, цветы, даже щепки на траве». Словом, посторонними делами усыплять бдительность Онегина. Но вот, забыв обо всех условностях, Ленский горячо объясняется, а Ольга отвечает довольно сдержанно и сухо (какой он, право, неловкий, при всех начал свои «долгий день», «вечность»). Но уж когда раздалось «но не для моей любви», Ольга просто не могла больше выносить эту пытку на глазах у Онегина, который всё слышит, и убежала в сад. Ленский кидается вслед за ней. Дальнейшие события, по-видимому, развивались таким образом, что Ольга так и не дала возможности Ленскому сказать ей о своей любви в саду (за кулисами). Для более верного восприятия образа Ленского интереснее рассуждать так. Ленский ежедневно бывает в поместье Лариных, играет с Ольгой в шахматы, катается с ней в пруду на лодке, но слова «я люблю вас» он говорит ей сейчас впервые. Для Ольги это момент, когда она из девочки-подростка превращается в девушку-невесту. Станиславский требовал, чтобы Ленский пел своё ариозо без единой улыбки, крайне серьёзно, приняв роковое для себя решение высказать наконец Ольге свои чувства; и если он это сделал неловко и не вовремя, то уйти и больше не тревожить свою богиню. Поэтому первые слова ариозо должны быть произнесены на ходу, как бы вдогонку Ольге, которая хотела спастись от Ленского в доме, но, услыхав слова любви, которых она давно, конечно, ожидала, вдруг остановилась, сразу… повзрослела и изменила своё решение — вместо того чтобы бежать в дом, сама пошла к ступенькам и села. Ленский присаживается рядом. Звук при этом попадает в кулису. Голос у меня всегда был небольшой, и естественно, что я хотел донести его до зрительного зала как можно в более полном объёме. Однажды на высокой ноте ля во фразе «как одна душа поэта только любит» я сам себя наказал за это, повернув только одну голову без туловища к публике — и пустил знатного «петуха». После этого я всегда старался петь эту арию только стоя, но объектом внимания при этом, конечно, была Ольга — я пел ей, а звук летел в зал.

Станиславский занимал певца «физическими действиями». Он настаивал, чтобы в ариозо слова «в тени хранительной дубравы» обращались бы к этому, окружающему нас саду, то есть вот именно здесь «я разделял твои забавы». И обратившись к Ольге, вдруг увидеть её в каком-то новом для себя свете, понять, что отныне она твоя невеста — отсюда это «ах» на до-диезе, трепетная нота, желательно профилированная на одном дыхании, связанная с последующим «я люблю тебя» и закрепляющая интимный переход на «ты». Многие склонны думать, что Ленский просто путается, говоря Ольге то «ты», то «Вы». Нет! С этого самого момента в ариозо Ленский говорит Ольге «Вы» лишь в момент своей большой обиды в сцене ларинского бала или же при всех, чтобы не показаться невоспитанным.

Очень выразительно была поставлена оркестровая интродукция к арии в сцене дуэли. Занавес открывался с первыми аккордами. На колонны, которые разделяли комнату в Леонтьевском переулке, надевали искусственную кору деревьев, сверху прибивали ветку с засохшими листьями. На сцене один Ленский. В оркестре проходит тема арии «Что день грядущий мне готовит?». Станиславский предлагал, чтобы во время этой интродукции зрители могли видеть на лице Ленского, как на киноплёнке, всё то, что пережил он до этого. Иногда это удавалось по-настоящему. И если Ленский действительно искренне переживал своё глубокое разочарование в жизни, в дружбе и любви, то это доходило до публики. Многие плакали.

Через много лет спектакль продолжал идти, и крупный оперный режиссёр Вальтер Фельзенштейн в своём письме к труппе Музыкального театра имени Станиславского и Немировича-Данченко писал: «Ваша постановка — я сравниваю сейчас все виденные мною сценические интерпретации оперы — первая, полностью сохраняющая дух Пушкина. На протяжении всей оперы ощущается ясная мысль режиссёра, его концепция и намерения. Постановка Станиславского стала неумирающим памятником искусства. И мне кажется странным, почему в довольно неплохих оперных театрах мира ставят такие скучные и малоинтересные инсценировки „Онегина“ вместо того, чтобы ознакомиться с интерпретацией Станиславского, звучащей более современно, чем многие другие постановки».

В годы войны меня позвали в Большой театр, и моим дебютом опять стал Ленский. Филиал Большого театра (теперь Оперетта), где шёл тогда «Евгений Онегин», — это сценическая площадка, сильно превышающая по кубатуре размеры Театра Станиславского. Посыл звука, «количество» оркестра, размах — всё здесь другое. Здесь нет возможности для той более или менее интимной трактовки образа, какая была возможна в Театре Станиславского. Общение с партнёром — тем более прямолинейное, как в драме, — в условиях Большого театра невозможно. Если у Станиславского говорили о «четвёртой стене», то есть о том, что надо играть спектакль как бы в комнате, у которой одна из стен открыта для публики, то в Большом театре об этом не могло быть и речи. Искусство сценического общения в Большом театре обусловлено тем, что от певца, стоящего на самой близкой к публике точке сценического пространства, до дирижёра не менее 18 метров. Что же говорить тогда о последних рядах галёрки! Небольшим голосам (а я свой голос никогда сильным не считал) трудно донести свой звук до слушателя в последних рядах, для достижения чего они иногда начинают форсировать, напрягаться. Но акустика Большого театра такова, что форсированные голоса в ней не звучат. Мне вспоминается один спектакль «Снегурочки», когда исполнитель партии Мизгиря баритон Илья Богданов сказал мне своё впечатление о моём пении в каватине Берендея «Полна чудес»: «Что же там доходит до публики, когда я, стоя рядом в трёх метрах справа, ничего не слышу? И вдруг раздаётся гром аплодисментов!» Это говорит о том, что если небольшие голоса не форсируют, а умело резонируют, то они прекрасно заполняют зал.

Я себе представляю, что на сцене Большого театра обращаться к партнёру прямолинейно нельзя. Петь партнёру можно только в том случае, если он стоит прямо перед вами или на % оборота. Во всех остальных случаях надо петь прямо в публику, имея в виду партнёра — как бы включать публику в эту беседу с партнёром. Иногда в самых важных кульминационных местах фразы или сцены можно обращаться прямо к партнёру. Слова «В вашем доме», которые идут совсем без оркестра, я всегда пел в публику, как бы в обиде отвернувшись от Ольги и Лариной.

На такой большой сцене, как в Большом театре, артист должен быть очень внимательным к своим партнёрам. Я помню случай, когда Ольга, выбежав со мной из-за кулис перед ариозо «Я люблю вас», задела платьем за куст. Куст упал прямо мне под ноги. И вот я, Ленский, думаю: обойти или перепрыгнуть, а время идёт. И только испуганный голос суфлёра Александра Иосифовича Лянгфиша, закричавшего из суфлёрской будки «Я люблю вас!», напомнил мне, что я уже прозевал вступление. Онегин— Лисициан постоянно просил меня не становиться на сцене слишком близко к нему, потому что очень была заметна разница в росте — Павел Герасимович считал себя маленьким в сравнении со мной.

Немирович-Данченко говорил, что самое страшное для актёра — это войти на сцену и уйти с неё. Ленский не должен войти на сцену. Он обязательно должен стремительно ворваться, почти вбежать в сад Лариных (я имею в виду отнюдь не физические параметры бега, а внутренний ритм, порыв). Расстояние, масштабы сцены заставляют думать о том, чтобы до первых слов «Медам! Я на себя взял смелость» успеть массу дел: войти, поцеловать ручку Лариной, отвесить общий поклон дочерям и так далее. Во время первой фразы Ленский представляет Онегина семейству Лариных, затем отходит к няне, которая во всех постановках присутствует на сцене. Обычно я отдавал няне шляпу и перчатки. Квартет идёт в Большом театре, как, впрочем, и в большинстве других театров, таким образом: Онегин с Ленским отходят в одну сторону, девушки — в другую. Обычно музыкальные руководители спектакля (а я пел Ленского с такими дирижёрами, как Мелик-Пашаев, Хайкин, Сахаров, Ройтман) всегда старались распределить звучание голосов в квартете таким образом, чтобы выделить ключевые в художественном отношении фразы.

Ариозо «Я люблю вас» на сцене Большого театра требует широкого и наполненного звучания, чтобы хорошо было слышно во всех уголках театра — у Чайковского достаточно густая оркестровка, да и само объяснение в любви требует от артиста юношеской горячности и поэтической романтики. Нельзя петь это ариозо прямолинейно, обращаясь в лицо к Ольге. Только первые фразы и надо спеть непосредственно Ольге. Начиная со слов «Всегда, везде одно мечтанье» необходимо включать в «общий разговор» и зрителей, не боясь петь в зал и имея также в виду увлечённость поэта, его обращение к саду, деревьям, природе, которые были свидетелями детских игр Ленского и Ольги.

На балу у Лариных Ленский и Ольга обычно появляются вместе среди гостей, танцующих вальс. Приглашение Онегиным Ольги должно быть для Ленского полной неожиданностью. Логика поведения Ленского на балу требует нафантазировать, ну хотя бы то, что Ольга с Ленским ещё до начала танцев уговорились танцевать вместе — если не все танцы, то хотя бы первый вальс; без этого Ленский не сказал бы Ольге: «Вы обещали мне теперь». Есть такие постановки, когда в начале сцены бала Ленский танцует вальс с Татьяной, а Онегин с Ольгой. Я считаю такие варианты не слишком удачными, сразу раскрывающими карты.

В сценических воплощениях «Евгения Онегина» было много и удач, и неудач. Когда Станиславский в 1922 году поставил своего студийного «Онегина», то многие критики с ехидством писали: «Сенсация! Старушка Ларина больше не варит варенья!», совершенно не учитывая хотя бы того факта, что в те годы шла борьба с оперным штампом, с раз и навсегда установленными традициями, из которых многие были и неверными, и антихудожественными.

С Ленским у меня связаны и всевозможные гастрольные курьёзы. Однажды я приехал петь Ленского в Прибалтику. Очень хорошая постановка «Онегина» имела некоторые особенности. На балу у Лариных несколько барышень были одеты в такие же костюмы, как и Ольга. Не имея достаточного количества репетиций, я долго искал, которая же из них Ольга, чтобы обращать к ней свои слова.

Итак, бал начался, Ольга пошла танцевать с Онегиным. Немного последив за танцующими, Ленский ждёт момента, чтобы объясниться с Ольгой. Обычно Ольга после танцев с Онегиным идёт к столу, где она наливает себе что-то в стакан или бокал. Здесь обычно Ленский сбивается на то, что в порыве ревности начинает читать Ольге нравоучения, в то время как у Чайковского всё написано с извиняющимися интонациями. Ленский нигде не говорит «что сделала ты?», а спрашивает «что сделал я?», то есть в чём я провинился? Казалось бы, настаёт момент примирения, но снова появляется Онегин и как злой демон вновь вмешивается в беседу Ольги и Ленского. Во время куплетов Трике и мазурки Ленский вновь ревнивым взором следит за Ольгой и Онегиным. Это необходимо, чтобы иметь основание сказать Онегину: «Тогда зачем же ты ей руку жал, шептал ей что-то?» В финальной сцене ссоры Ленский обычно занимает центр сценической композиции. По одну сторону от центра Ларина с Ольгой, по другую — Онегин, несколько отдельно — Татьяна, сзади располагается хор.

В вокальном отношении самой трудной для Ленского — лирического тенора — является сцена бала. Она требует полного, насыщенного звука, большого мастерства во владении голосом, но одновременно красивого тембра, присущего хорошим лирическим тенорам. Чайковский требует от тенора умения переходить от форте к пиано, филировать звук — особенно необходима филировка в предсмертной арии и на фразе «В вашем доме вкусил я впервые радость чистой и светлой любви». Трудна, как это ни покажется странным, и фраза в самом финале бала — «Ах, Ольга, Ольга, прощай навек». Она требует столь насыщенного драматического звучания, что порой ведёт неопытного певца к форсированию звука. После напряжённой сцены бала сцена дуэли также готовит для певца известные трудности — тут уже требуется петь задушевно. Лирично, мягко, легко переходить на пиано, от созерцательности — к отчаянию, бороться за жизнь и в отдельных местах оставаться фатально безразличным к своей судьбе. Добавочной трудностью является и то, что между балом и дуэлью почти нет времени передохнуть — всего лишь сидячий антракт, за который Ленский успевает быстро заменить фрак на сюртук, туфли на сапоги да одеть поверх всего шубу и меховую шапку. Дуэт-канон «Враги» надо петь на пиано, прислушиваясь к голосу баритона и выделить только «готовим гибель хладнокровно».

Первая фраза Ленского с точки зрения вокального приёма представляет собой певучий речитатив с очень правильным произношением слова медам, ибо здесь, как предупреждал Собинов, «больше всего бойся помеси французского с нижегородским». Медам — слово французское (mesdames), и надо суметь произнести его так, чтобы даже француз не мог бы вас поправить. Крайне важно не упирать низких нот этой первой фразы Ленского. Представив Онегина, Ленский продолжает жить своей жизнью, но всё, что он делает, он должен делать без движения губами — ни говорить про себя, ни шептать того, чего нет в нотах, нельзя. Следующая фраза «Прелестно здесь» очень часто зовёт тенора на плоский, открытый звук е. «Закрыть» его нельзя — получится задавленное горловое е, близкое к и. Вообще, заранее отказываюсь от этих терминов «открытого» и «закрытого» звучания — более уместными будут «округлённое» и более «яркое» звучание. В этой фразе должна помочь простота, с которой надо сказать первый слог «пре». Тогда и второй слог сам скажется как бы в том же месте, не давая публике ощутить этого скачка на кварту вверх. И далее желательно хотя бы немножко сфилировать ми — «в нём так уютно». Предупреждаю теноров, что тут надо сохранить весь огонь Ленского, в то время как у многих певцов эта певучая фраза в результате филировки становится заунывной. В книге Григория Владимировича Кристи «Работа Станиславского в оперном театре» (С. 173) приведено меткое выражение Константина Сергеевича: «Не забывайте, что тенор — прежде всего мужчина».

В квартете после ухода Лариной Онегин спрашивет, Ленский отвечает, а Татьяна с Ольгой говорят как бы про себя. Онегин мучает Ленского и в конце концов обливает ушатом холодной воды: ему совсем не понравилась Ольга. Ленский хотел было возмутиться, спорить, доказывать, но выход приходит сам собой: мы — разные, как лёд и пламень, и не сходимся во вкусах, что всё же не мешает нам быть добрыми друзьями. С точки зрения пения этого квартета необходимо строго знать звуковедение. Есть фразы, которые должен выделить Ленский, а в другое время он обязан уступить «крупный план» Онегину, Татьяне, Ольге. Такими местами, где Ленский должен быть слышен ярче других, являются фразы «Волна и камень, лёд и пламень», а также «…мы взаимной разнотой». От этой последней фразы зависит интонация всего квартета, так как оркестр ирает очень тихо, певцы его почти не слышат и единственный, кто может поправить или сбить интонацию всего квартета, это Ленский. Даже в Большом театре был случай, когда при дирижёре Кубацком певцы совершенно разъехались и остановились, квартет пришлось начинать снова.

Хочется ещё сказать несколько напутственных слов нашим молодым певцам, готовящим себя к оперной карьере. В драме много хороших артистов, но далеко не каждый играет Чацкого или Гамлета. Спеть Ленского может, в принципе, любой тенор, тембр голоса которого содержит элементы настоящей лирики, но, как известно, в историю вошли лишь немногие Ленские. Для того чтобы не только спеть Ленского, а стать Ленским, нужно очень многое. Во-первых, большая общечеловеческая культура. Невозможно правдиво изобразить Ленского, не изучив произведений Пушкина, Грибоедова, Лермонтова, лирики Жуковского, Дельвига и их эпохи, не зная Байрона и Шиллера, Гёте и Мицкевича, не проникнувшись духом литературного романтизма, не зная музыкального наследия доглинкинского периода, не владея, наконец, традициями исполнения этой роли на русской сцене.

«Дон Паскуале»

Во время подготовки партии Эрнесто в «Дон Паскуале» состоялось несколько встреч и репетиций со Станиславским. Я кратко записывал его требования.

«Публика всегда создаёт волнение у актёра. Как с этим волнением бороться? Для этого и существует „система“. Но в то же время публика — резонатор, акустика чувства. Если актёр будет действовать по партитуре роли с физическими действиями, по ультранатуралистической правде (не сметь говорить о чувстве!), тогда всё будет правильно! Тренировать дома свои действия».

«Подсознание начинается там, где кончается ультранату-ралистическое».

«Анализ роли и чувства: куски делить на задачи, задачи — на мельчайшие частицы. Потом всё это связывается сквозным действием, стремящимся к сверхзадаче. Например, в партии Эрнесто — фантазировать каждый день о том, где живёт Норина, как я с ней вижусь, что ей дарю от своих скромных студенческих возможностей и т. д.».

Всё это Станиславский и прорабатывал со мной.

Кроме того, что было проделано на репетициях, утверждались мизансцены, много работали мы над взаимоотношениями с партнёрами.

Спектакль «Дон Паскуале» выпускался в условиях гастрольной поездки театра — на Сталинградском тракторном заводе, в клубе, или, как тогда говорили, во Дворце культуры. Были некоторые рецензии в местной газете (на гастрольный спектакль через год, в 1937-м), но они были малопрофессиональны. Излагая содержание оперы, автор Л. Пактовский даёт характеристики действующих лиц, отмечая исполнение: «Многогранный талант артиста (Н. Д. Панчехина) позволяет ему с полным основанием переходить от трагического образа царя Бориса к комическому персонажу Дон Паскуале, очень убедительно созданному артистом. Не менее ярким партнёром Панчехина была артистка Л. П. Борисоглебская, показавшая в роли Норины гибкое, ровное, приятного тембра колоратурное сопрано. Её непринужденная игра, полная грации и задора, естественные переходы от одного сценического состояния к другому держат зрителя в состоянии непреходящего интереса к действию».

Комическая опера Доницетти показывалась много раз в дни поездок театра — а таковых было немало, поскольку основное здание на Пушкинской улице капитально ремонтировалось, и труппа частенько была «на колёсах». «Дон Паскуале» мы показывали в Сочи, в Ленинграде, в Кисловодске и дважды в Сталинграде.

Альмавива

Не везёт «Севильскому цирюльнику» на нашей сцене! Сколько было самых разных попыток поставить его оригинально, и всё же до сих пор сценическое воплощение этой жемчужины россиниевского гения не завершено должным образом. На памяти моих современников постановка И. М. Лапицкого, в которой все вещи на сцене — столы, рояль, колонны — двигались сами без помощи людей, или же «Севильский цирюльник дыбом», где все персонажи «поменяли пол», Розину пел тенор С. П. Юдин, а Альмавиву — А. В. Нежданова. Помню я и постановку «Севильского» в Филиале Большого театра во время войны, в которой сам участвовал: во втором акте И. С. Козловский — Альмавива вывозил на огромном канате маленькую пушку, а М. О. Рейзен — Дон Базилио — во время стука солдат спрашивал у Бартоло, не тревога ли это, и В. А. Малышев отвечал, что это отбой.

Среди попыток поставить «Цирюльника» реалистически заслуживает внимания спектакль К. С. Станиславского, осуществлённый в октябре 1933 года. Я был введён на роль Альмавивы в сентябре 1937 года, поэтому с самим мастером над этой партией мне работать не пришлось — меня вводили в спектакль режиссёры Василий Филиппович Виноградов и Мария Ивановна Степанова. Опера шла в русском переводе Павла Антокольского, который был сильно исправлен В. С. Алексеевым и Г. В. Кристи. Оперный театр Станиславского располагал в то время крошечной сценой на Большой Дмитровке, и единственной возможностью реалистично показать развитие действия было применение вращающегося круга — для перемены декораций не нужно было каждый раз закрывать занавес. Зритель видит, как Альмавива, переодетый солдатом, подходит к дверям дома Бартоло, где живёт Розина, стучит в двери, ему отворяет Берта, граф входит сначала в прихожую, затем в одну комнату, потом переходит в другую — сцена вертится, и публика наблюдает все эти перемены.

В первом действии Альмавива был одет в синий костюм студента, на нём была такого же цвета круглая шапочка и шпага.

При помощи своего старого слуги Фиорелло он нанял оркестр, в предрассветных сумерках постепенно собирающийся к условленному месту. Слова были переделаны, и интродукция начиналась так:

Тише, бездельники, — спят за стеной.

Живо сюда, следом за мной!

Все ли пришли?

— Нет ещё двух.

— Кто-то подходит. Живо сюда!

Ну, серенаду можно начать.

Предупреждаю, что сверх того

Большой награды должны вы ждать.

С возвышения по лестнице спускается граф Альмавива и спрашивает у слуги, «где ж музыканты?». Начинается серенада, которую граф поёт, примостившись у колодца напротив балкона Розины. Во время пения он встаёт, увлекается сам и надеется увлечь Розину своими признаниями, заканчивая выпадом шпаги против воображаемых врагов, которые осмелятся помешать свиданию. У Станиславского серенада шла с таким текстом:

Медленно небо светлеет.

Песни моей ты не слышишь.

Тихо и ровно ты дышишь,

Не улыбнёшься во сне. Ах!

Прочь отгони сна мечтанья,

Выйди ко мне на свиданье.

Верь только звону гитары, ах,

Верь только сердцу и мне.

Но чтобы чужие глаза не смущали

Твои голубые, как небо, глаза,

Ты наденешь плащ мой длинный.

Ночь промчится без печали.

О нашем свиданье никто не узнает.

А если придётся, то шпага моя —

Навек она тебе верна.

Но напрасная серенада не вызвала Розину на балкон. Граф разгневан. А тут ещё музыканты со своей благодарностью подняли такой шум, что молодой человек просто вышел из себя:

Любовь! Смеёшься ты над званьем, над юностью, над волей, над стараньем и, верно, над моей бессонной ночью!

Как вдруг Фигаро со своими «ля-ля-ля» заставляет графа очнуться.

В Театре Станиславского очень боялись петь «в публику». На это, по словам Константина Сергеевича, имел право только очень большой актёр. И чтобы застраховать солистов от такого пения, для Фигаро был введён мимический персонаж — трактирщик, которому Фигаро и пел свою каватину, восхваляя свой товар и уменья. Когда графу надоедает слушать Фигаро, он снова заглядывает в окно Розины. Узнав Фигаро, он обращается к нему за помощью. Графу всегда нужна помощь — сам он ничего не умеет. Фигаро советует снова спеть, и Граф поёт канцонетту, обманывая Розину и называясь бедным студентом:

Моё имя тебе неизвестно.

Я не граф, не маркиз и не герцог.

Пылкое сердце полно обожанья

И жаждет свиданья с богиней прелестной.

Так узнай — моё имя Линдор.

Я люблю тебя нежно с тех пор,

Как увидел тебя в первый раз.

Но я беден, увы, синьорина.

О, какая печаль для влюблённых

Вечно нуждаться в дублонах, флоринах,

Но честь и отвага, сердце и шпага —

Всё вам, синьорина!

Всё для вас, чем я жил до сих пор.

Всё для вас, чем владеет Линдор.

Оцените же скромный мой дар!

Но пение прерывают слуги, уводя Розину в дом. Линдор кидается на Фигаро, требуя, чтобы тот ввёл его в дом Бартоло, обещая любую награду. Получив приказ, Фигаро заявляет:

От этой мысли, от предвкушенья звона золотого

я полон сил.

Решенье — готово. Я вас женю, даю вам слово.

В большом дуэте Фигаро разрабатывает для графа сценарий поведения в доме Бартоло, куда он должен явиться солдатом «на постой». Поскольку действие происходит у входа в трактир, расположенного напротив балкона Розины, граф заказывает у трактирщика вино, фрукты, и они с Фигаро выпивают. Граф платит Фигаро аванс.

Актёры в этом спектакле должны были иметь приличную физическую подготовку — например, Графу и Фигаро приходилось дважды перепрыгивать через довольно высокий забор. Вокальная партия Альмавивы трудна прежде всего колоратурой, которую необходимо петь на дыхании, а не на выдохе, как предпочитают многие. Её нельзя смазывать, иначе вместо хроматической гаммы получается вольное глиссандо. В процессе разучивания и «впевания» я старался найти «опорные ноты», на которых можно было останавливаться для проверки интонации, а потом уже бегло пел всю гамму. При пении россиниевских пассажей важно соблюдать наши теноровые головные или, как говорят, «закрытые» ноты, не допускать «белого» звука на так часто встречающихся здесь нотах соль и фа-диез. Финальный дуэт первого акта должен исполняться предельно легко. Граф и Фигаро счастливы от своих предвкушений, это счастье должно быть донесено до публики звуком.

Во втором акте задача Альмавивы — проникнуть в дом, увидеться с Розиной и улучить минутку для объяснения. Внешняя перемена графа настолько разительна, что даже при желании его нельзя узнать. Вместо молодого и обаятельного юноши здесь был пьяный солдат с приставным красным носом, под которым прикреплены огромные чёрные усы. Белый парик, завязанный платком флюс и сверху солдатский картуз. Огромная сабля волочится по полу, в одной руке солдатский сундук, в другой — ружьё. При входе граф кидает мешок с предполагавшейся провизией в вышедшую на стук Берту (на первых репетициях в условиях вращающейся сцены мешок предательски летел в оркестровую яму). Кроме того, в кармане Альмавивы письмо к Розине, билет для постоя, кольцо на руке, тяжёлая цепь под жилетом и плащ на плечах — всё это ещё до выхода на сцену создавало такую нагрузку актёру, что было почти невозможно «объять необъятное».

Главное сценическое состояние переодетого графа — пьяная наглость. Но с перевязанной щекой, усами, накладным носом петь было крайне неудобно — почти ничего не видно, а из-за парика и шапки ещё было и плохо слышно. Сцена вращается, музыка идёт, надо вовремя вступить и спеть много виртуозных пассажей, надо переходить из комнаты в комнату и при этом не забыть о сверхзадаче — увидеть Розину. Надо было не испугать Розину и незаметно раскрыть ей своё инкогнито, приподняв свой устрашающий нос. Когда Бартоло ищет в секретере освобождение от постоя, надо было незаметно завязать ему ногу верёвкой, чтобы тот упал (Фигаро тянул за другой конец верёвки с балкона). Надо было наступающим на меня солдатам показать сначала кольцо, потом графскую цепь, а потом, когда они всё же пытаются арестовать графа и сажают на стул, успеть посадить вместо себя и накрыть плащом одного из слуг, а самому убежать на балкон по внутренней лестнице и тут передать Розине записку. Честь и хвала тому артисту, кто без накладок выходил победителем из этого поединка со сценическими задачами.

Со вторжением солдата в доме начинался невообразимый содом. Пьяный солдат расстилал свой плащ и ложился на пол — он пришёл на постой — жить, спать. Бартоло бегал вокруг него, желая узнать, в чём дело. А солдат долго искал свой билет, который был заложен за гетры, обёрнутые вокруг ног. Наконец при помощи ружья Бартоло посажен на сундук и накрыт плащом, к виску доктора приставлялось ружьё, которое якобы держал солдат, а на самом деле граф укреплял его на стуле. Когда наверху появляется Розина, граф прикидывается ещё более пьяным, видя, что подойти к Розине по лестнице мешает Бартоло, и стремится взобраться к ней по колонне, поддерживающей второй этаж, но подоспевший опекун стаскивает графа обратно буквально за штаны. Положение рискованное, но очень смешное. Все эти, казалось бы, мелочи надо было делать очень чисто.

Слишком много было в этой сцене прямолинейного, даже натуралистичного. В начинающемся сражении граф целится из ружья в Бартоло почти в упор, это на расстоянии 3–4 метров! Многие из реплик были чересчур грубы: «Злая скотина!», «Эту свинью разрублю пополам!»

Третье действие начиналось с обычно пропускаемого речитатива Бартоло перед дуэтом «Мир и радость»:

Пренеприятный случай! Я старался найти того солдата. И что же?! В полку его никто не знает. Я думаю — о нет, проклятье, что думать тут! — уверен я, что послан он Альмавивой.

Под видом учителя музыки дона Алонзо входит граф, переодетый подобно дону Базилио в монашескую сутану. На спине у него горб, на носу огромные очки в роговой оправе, да и сам нос большой, синий. На голове парик с католической тонзурой. Первые фразы граф поёт сдавленным гнусавым голосом, стараясь не встречаться с доктором даже взглядом, но когда тот поёт «Мне лицо знакомо это», прибегает к последнему средству, чтобы расположить Бартоло на свою сторону — показывает письмо Розины. Недоверчивость Бартоло вызывает в графе желание позлить опекуна, на его вопрос «Как это?» Альмавива начинает так «шептать» ему в ухо свои соображения, что доктор не знает уже, куда деваться от этого назойливого свиста в уши. Бартоло отодвигает одно ухо — граф кричит ему в другое. Он приседает, ложится на пол — граф, наступая, садится верхом на старика, раскрывает свой зонтик и с торжествующим видом заканчивает свой речитатив. Бартоло снизу кричит ему: «Теперь я верю, ученик вы дон Базилио». На такой рискованный трюк мог пойти лишь гениальный режиссёр Станиславский.

Выходит Розина, поёт свой «урок» (у нас обычно пели вариации Проха «Альпийский рожок», которые в середине, пока Бартоло дремлет, прерывались уговором о побеге с Линдором). Но Бартоло подслушивает, начинается скандал. Фигаро и Альмавива убегают через балкон. Берта, влюблённая в чихающего слугу, поёт ему свою арию, подкармливая конфетами, которые кладёт ему прямо в рот в промежутках между «чихами».

После грозы на фоне звёздного неба видны фигуры закутанных в плащи графа и Фигаро, пробирающихся через балкон в комнаты Бартоло. Граф уже одет в жёлтый парчовый камзол с кружевами и красивый пудреный парик, но всё это до поры скрыто под синим плащом с капюшоном. Очаровательно был сделан терцет «Я в восторге». Граф говорил Розине свои страстные признания через дверь в её спальню. Розина в одной ночной сорочке (узнав от опекуна о мнимом предательстве Линдора, она решила ложиться спать) придерживала дверь. Когда Фигаро кричит, что кто-то взял лестницу, приставленную к окну, граф подаёт Розине через дверь корзину с платьем, специально приготовленным Фигаро. В финале восстановили диалог, в котором граф отказывался от приданого. Спектакль кончался тем, что Бартоло давал согласие на брак. Как говорил Станиславский, молодость побеждала старость.

Герцог и другие

Третьей партией, над которой я работал под руководством Константина Сергеевича, был Герцог в «Риголетто». Как работал Станиславский над этой оперой, мне можно было бы и не говорить, потому что этот процесс подробно описан Павлом Ивановичем Румянцевым в его книге «Работа Станиславского над оперой „Риголетто“». Но у меня сохранились и какие-то личные ощущения и воспоминания, поэтому я всё же немного скажу об этом. Первые разговоры о партии Герцога со мной повёл молодой тогда дирижёр Леонид Фёдорович Худолей, пришедший в Театр Станиславского где-то в 1935-36 году.

Я знал, что первоначально на эту партию я не назначался, потому что в первом варианте у Станиславского Герцог должен был быть маленького роста, уродливый развратник. На эту роль были назначены Виктор Мирсков и Василий Якушенко. Оба они были небольшого роста и начали деятельно готовить партию Герцога. Вообще, работа над «Риголетто» началась в театре ещё в 1934 году, если не раньше. Правда, эта работа больше была посвящена новому тексту либретто. Проблему эту решали в театре упорно и добились кое-каких удач. Вновь был привлечён П. А. Аренский — хороший поэт, хотя в его прежних переводах для театра («Кармен», «Дон Паскуале») и мелькали, на мой взгляд, некоторые прозаизмы, не вполне уместные в оперных текстах. Риголетто говорит в начале первого акта графу Монтероне: «Ты глуп, как корова, но ведь это не ново», а рядом с поэтичнейшим дуэтом Хозе и Микаэлы в опере «Кармен» у главной героини были такие слова: «Я цыганка и капусту поливать не создана». Говорят, это почти буквально взято у Мериме, но мы знаем, что попытки приблизить оперу к литературному первоисточнику не всегда оправдывают себя. Впрочем, все эти прозаизмы были ещё не так страшны, как некоторая невокальность переводов. В «Доне Паскуале» знаменитая и очень трудная ария Эрнесто, идущая около 8 минут и содержащая 38 ля-бемолей и 9 си-бемолей, начиналась такими перлами:

Что мне осталось?

На спину котомку,

Очки в карман камзола

Да палку в руки.

И вперёд по дорогам, горам и долам…

Над текстом «Риголетто» вместе с Аренским много работали П. И. Румянцев, В. С. Алексеев и другие участники будущего спектакля. Сценически же до моего включения в состав исполнителей оперы ничего не делалось.

Виктор Петрович Мирсков был смелым актёром, которого Станиславский любил и о котором есть немало высказываний в его переписке с Собиновым. Ко времени начала работы над партией Герцога Мирсков уже пел в театре графа Альмавиву, а в дальнейшем был хорошим исполнителем партий Ленского, Лыкова, Рудольфа в «Богеме», Белкина в «Станционном смотрителе». Голос Мирскова — крепкий, большой по объёму лирический тенор — легко заполнял зрительный зал, и он частенько подтрунивал над моим «лёгким» лирическим голосом, говоря в шутку: «Нельзя же, Толя, так мало давать голоса, ведь тебя и в первых рядах-то не слышно!» Но товарищ он был хороший, и я его люблю. Жаль, что жизнь его сложилась так трагически. В первые месяцы войны 1941 года, посланный вместе с коллегой по театру, меццо-сопрано Надеждой Полетикиной, на передовую в составе Фронтовой концертной бригады № 13 (в этой же бригаде были «короли смеха» Рафаил Корф и Яков Рудин, Валентина Токарская, директор ЦДРИ Лев Лебедев — многие погибли), он был ранен и попал в плен. После возвращения был несправедливо репрессирован, и его дальнейшая певческая карьера разрушилась. Вторым на партию Герцога предварительно был назначен Василий Иванович Якушенко — неплохой характерный тенор. Но ему всю жизнь хотелось выступать в лирическом амплуа. Помню, что ему давали уроки по многим партиям лирического тенора: Ленского, Альмавивы, Герцога, тем не менее спеть ни одной из них ему так и не пришлось. Зато он был великолепный Шуйский — «Борис Годунов» у Станиславского шёл в оригинальной авторской редакции с оркестровкой П. А. Ламма, и в партии Шуйского не было этих крикливых си-бемолей, которые ввёл в свою редакцию Римский-Корсаков. Якушенко был очень неплохим актёром, и это, видимо, провоцировало наших режиссёров на то, что он может хорошо сыграть Герцога в «Риголетто». Это же вводило в заблуждение и Станиславского, который дал свою санкцию на назначение Якушенко. В итоге партию Герцога тот даже и не репетировал сценически, отойдя от занятий после первой же встречи с дирижёром. В такой ситуации я и был назначен на партию Герцога.

Было сказано, что у Константина Сергеевича теперь будет два варианта роли Герцога: один, как и задумывалось первоначально, невысокого роста сладострастный развратник, напоминающий Франциска I из драмы В. Гюго «Король забавляется», по которой создана опера Верди; другой — внешне красивый, стройный юноша, искренне увлекающийся каждой новой жертвой: дочерью Монтероне, графиней Чепрано, Джильдой, Маддаленой. «Риголетто» репетировался в студии в Леонтьевском переулке (репетиций со Станиславским было не более семи-восьми) и при переносе на основную сцену был несколько видоизменён, хотя Мейерхольд, пришедший в театр незадолго до смерти Константина Сергеевича, не только сохранил постановочный план Станиславского, но и несколько обогатил его. Как и во всех других операх, над которыми работал Станиславский, он стремился передать на сцене «жизнь человеческого духа», как он сам говорил. В «Риголетто» для него гораздо важнее было показать борьбу «униженных и оскорблённых» — Джильды и Риголетто, нежели удивить зрителей десятком красивых верхних нот певцов и пышностью декораций.

В первой картине при поднятии занавеса Герцог сидит за столом на верхней веранде замка, по образному выражению Константина Сергеевича, «обсаженный» дамами. Задачи, поставленные Станиславским перед Герцогом, были очень удобны для молодого певца без сценического опыта. Что может быть труднее, чем в самом начале спектакля стоять одному посреди сцены и петь так называемую «арию с перчатками», то есть балладу Герцога.

А у Станиславского Герцог пел балладу как застольную песню. Константин Сергеевич дал мне целый ряд задач — «физических действий»: обходить вокруг стола, чокаться с дамами. Он требовал, чтобы во время баллады я успел переглянуться с каждой из них. Этим он охранял артиста от

«пустот» в роли — некогда было думать о «звучке», о публике. Ещё одним новшеством Станиславского в первом действии была сцена порки Герцогом Риголетто плёткой, после того как тот «оскорбляет» графа Чепрано — этим он хотел подчеркнуть пропасть между «высшим светом» и «чернью». Эта сцена у меня никак не шла, порка получалась «оперной», в неё трудно было поверить, и на репетициях мне много попадало за неё.

В третьем действии Станиславский хотел показать Герцога как человека минуты и настроения. Без Джильды:

Пусты поля печальные,

Грустно стоят оливы;

Пыльны дороги дальние, ах,

Пыльны и молчаливы.

Когда же придворные рассказывают Герцогу, что «девчонка в твоём дворце», он весь преображается и поёт ещё одну арию (стретту), почти никогда не идущую в наших театрах. Ария эта очень трудна, и хотя в ней нет нот выше ля второй октавы, она очень напряжённая по тесситуре:

Прощаю вашу шутку,

Прощаю шалости эти!

Как чудно жить на свете,

Какой прекрасный день!

И ещё несколько встреч с Константином Сергеевичем, о которых я хотел бы рассказать. В 1936 году меня приглашали работать в Ленинград — в Малый оперный театр. После того как С. А. Самосуда назначили в Большой театр главным дирижёром и даже художественным руководителем (должность для тех лет уникальная — никогда, ни до, ни после никому не предоставлявшаяся!), в МАЛЕГОТ был назначен Борис Эммануилович Хайкин. Хайкин принимал меня в Театр имени Станиславского, дирижировал мне в операх «Евгений Онегин», «Борис Годунов», «Дон Паскуале» и в известной степени по праву считал меня своим учеником. Как только он поступил на работу в Ленинград, ему захотелось укрепить состав оперной труппы Малого оперного молодёжью, и он вспомнил обо мне. У меня хранится письмо, которое мне любезно привёз в Москву Кирилл Петрович Кондрашин, который тогда был дирижёром-ассистентом МАЛЕГОТа и работал там под руководством Хайкина. В этом письме Борис Эммануилович предлагал мне работу в Ленинграде, обещая продвижение намного большее, чем в Москве у Станиславского. Я должен был исполнить там партии Ромео и Берендея, а дальнейшее будет зависеть от меня.

Я ездил на пробу в Ленинград, спел под рояль в небольшом зале для дирижёров песню Левко и арию Рудольфа из «Богемы». Сразу же дали оркестровую пробу. Не скажу, чтобы я пел удачно, и, вероятно, своим выступлением никого не «убил», но всё же в театр меня пригласили. Как только об этом узнали в Москве в Театре Станиславского, директор Артур Григорьевич Орлов срочно посадил меня в машину и повёз в Барвиху — в санаторий, где лечился и отдыхал Константин Сергеевич. И вот, как кролик перед удавом, я сижу на стуле перед Станиславским и не знаю, что говорить. Константин Сергеевич был очень суров. Он говорил: «Вы что, хотите погибнуть? Хотите стать обычным оперным певцом? Погибнуть так, как погибли ушедшие от меня из театра Печковский или Жадан?!» Со страха я не знал, куда деваться. Какой там Ленинград! Страх перед Станиславским, трепет на репетициях — всё это производило на нас такое удручающее впечатление, что ослушаться или не исполнить его воли казалось невозможным. Ни жив ни мёртв сидел я на своей скамье подсудимых и что-то лепетал о том, что это ошибка, что я и не думаю уходить, что я хотел только попробовать свои силы, чтобы меня где-то ещё послушали и т. д. Конечно, я никуда не ушёл, да, пожалуй, и не очень жалею об этом. А в Малый оперный театр тогда был принят Павел Иванович Чекин, до этого работавший солистом Всесоюзного радио в Москве (годы спустя мы делили с ним один репертуар в Большом театре), и он рассказывал неоднократно, как нелегко ему пришлось в сложном коллективе МАЛЕГОТа с тем же самым Хайкиным.

Ещё одна встреча со Станиславским произошла в той же Барвихе морозной зимой 1936/37 года. Мы, артисты Театра Станиславского, приехали туда, чтобы дать концерт для сотрудников санатория. Решили показать монтаж «Дона Паскуале». Опера шла в условном оформлении, как обычно бывает в концерте. Публика в Барвихе всегда строгая, не очень щедрая на аплодисменты. Станиславский сидел мрачный, недовольный. После спектакля нас пригласили к столу на небольшой ужин-банкет, во время которого Станиславский распекал нас за выступление. «Умру, — говорил он, — разгонят вас или сошлют куда-нибудь в Тулу». Почему, собственно, в Тулу — никто из нас понять не мог. «Ничего-то я не понял, ни разу не рассмеялся!» Словом, всё ему явно не понравилось. Выручил нас присутствовавший на концерте Василий Иванович Качалов, который вместе со Станиславским отдыхал в то время в санатории. «А мне понравилось, — вставил он, — я смеялся от души. Ведь они молодые люди и очень волновались. Вы и сами, Константин Сергеевич, немало волновались при выступлении. Вспомните, как Вы во время гастролей в Америке забыли слова. Каково Вам было, помните?» Станиславский как-то сразу «отошёл». «Да-да, ужасно!» — говорит он своё любимое в таких ситуациях слово. Придя в хорошее настроение, обращается к сидящим рядом и говорит: «Положите-ка мне на хлеб кусочек сёмги — ужинать не разрешают!» — и с огорчением жалуется на строгий врачебный режим санатория.

Умер Константин Сергеевич 7 августа 1938 года, оставив многие из задуманных начинаний незавершёнными.

Ленский («Евгений Онегин», 1-я картина)

Оперный театр имени К. С. Станиславского

Ленский («Евгений Онегин», сцена Ларинского бала)

Оперный театр имени К. С. Станиславского

Граф Альмавива — «солдат» («Севильский цирюльник» Дж. Россини)

Оперный театр имени К. С. Станиславского (1938 год)

Граф Альмавива — «учитель пения» («Севильский цирюльник» Дж. Россини)

Оперный театр имени К. С. Станиславского (1938 год)

Эрнесто («Дон Паскуале» Г. Доницетти)

Оперный театр имени К. С. Станиславского (1937 год)

Герцог («Риголетто» Дж. Верди)

Оперный театр имени К. С. Станиславского (1939 год)

Белкин («Станционный смотритель» В. Крюкова)

Оперный театр имени К. С. Станиславского (1940 год)

К. С. Станиславский

Фото с дарственной надписью: «В знак признательности за активную помощь при постановке «Кармен» милому А. Орфёнову от К. Станиславского. 1935 24/ IV»

«Риголетто» Дж. Верди. Знаменитая сцена у домика Джильды. Герцог — Анатолий Орфёнов Джильда — Лариса Борисоглебская

Оперный театр имени К. С. Станиславского

Юродивый («Борис Годунов» М. Мусоргского)

Оперный театр имени К. С. Станиславского

Студийцы Оперного театра им. К. С. Станиславского (1934)

Анатолий Орфёнов — второй справа во втором ряду. Третий слева в верхнем ряду — дирижёр Борис Хайкин

Война и переход в Большой театр

Я считаю себя счастливым человеком. Среди многочисленных орденов и медалей, которые я надеваю по праздникам, есть одна наиболее для меня драгоценная — медаль «За оборону Москвы». Случилось так, что я не выезжал из Москвы со дня начала войны, кроме как для участия во фронтовых бригадах. Воспоминания о войне говорят мне о моих дорогих родных, погибших на фронте (брат, два племянника и множество других родственников).

Почти с самого начала войны я работал в двух театрах — в Музыкальном имени Станиславского и Немировича-Данченко и в Филиале Большого театра. Совмещать было трудно, так как одному театру не было никакого дела до работы в другом. И в конце концов меня окончательно перевели в Большой театр, что для меня явилось закономерным, поскольку я был знаком и дружил со многими артистами Большого, с некоторыми певал в концертах при исполнении кантат, реквиемов и оперных отрывков.

Страшное слово «война» я впервые услышал днём 22 июня 1941 года в Ярославле, где находился на гастролях Оперный театр имени К. С. Станиславского. Кто знал тогда, что каждая семья понесёт тяжёлые утраты? Когда убили на фронте моего старшего брата, две его дочери, которым вместе было 25 лет, остались сиротами — их мать тоже умерла незадолго до этого. Когда убили старшего сына моей сестры Юлии, мы долго скрывали от неё «похоронку». А когда убили второго её сына, мы только старались вовремя дать ей лекарство, когда она падала в обморок. Когда на фронте бригада артистов из нашего театра ехала в автобусе, отказали тормоза. Шофёр стал кричать: «Прыгайте на ходу, кто может». Наша солистка Оля Данилова спрыгнула, а Миша Кутырин, её муж, не успел. Так погибла бригада артистов театра, уже объединённого в первые дни войны. Самое длинное название появилось на театральной карте Москвы в военном октябре 1941-го, когда постановлением Правительства две такие разные труппы, как театры Станиславского и Немировича-Данченко, были слиты в одно целое под названием Музыкальный театр имени народных артистов СССР К. С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко. Первым спектаклем объединённого театра стали «Корневильские колокола».

* * *

Конец 30-х годов был счастливейшим периодом моей жизни. Дома — несмотря на стеснённые жилищные условия (с 1938 по 1942 год мы с женой и двумя старшими детьми жили в девятиметровой комнатке на девятом этаже без телефона) — царил мир, покой и порядок. Я очень много пел: в Оперном театре Станиславского, в Ансамбле оперы под управлением Козловского, часто выступал по радио и в концертах Филармонии. К фашизму и гитлеровской Германии относились настороженно, но запутанные пактом о ненападении, помпезными парадами наших частей на Красной площади, как-то не думали, что война — вопрос самого ближайшего будущего. Первый раз серьёзно задумались, когда Театру Станиславского не разрешили выпустить премьеру «Семёна Котко» Прокофьева в той редакции, как написал композитор. На обсуждении генеральной репетиции заместитель председателя Совнаркома А. Я. Вышинский сказал: «Ну если вы хотите, чтобы война с немцами началась сейчас, то тогда можно спектакль выпускать». И оперу переделали, заменив немцев гайдамаками. В результате и замысел Прокофьева, и сюжетная канва претерпели значительные изменения.

В июне 1941 года Театр Станиславского выехал на гастроли в Ярославль. Я был общительным человеком, и у меня вечером 21 июня были друзья. Разошлись поздно, не зная, что в эти часы на Западе уже шла война. Я жил на квартире врача, семья которого уехала на юг, а старая домработница сторожила жилье. И вот в полдень раздался звонок в дверь. Матрос принес хозяину повестку о явке в военкомат. Так я впервые услышал, что началась война, что немцы напали и уже бомбили Киев, Севастополь и Минск. Я побежал в театр — там уже слышали выступление по радио В. М. Молотова, которое заканчивалось словами: «…враг будет разбит, победа будет за нами!».

Спектакли шли, и гастроли продолжались. В Москву мы возвратились лишь 7 июля. Город жил подготовкой к эвакуации. Семья моя жила на даче в Загорянке Владимирской области — это по Северной железной дороге. Там мы по приказу свыше рыли траншеи для укрытия при налётах, которых вот-вот ждали. В театре меня уговаривали эвакуировать семью в Пензу вместе с другими семьями работников нашего театра, но моя Нина Сергеевна не хотела одна с двумя маленькими детьми ехать так далеко и предложила свой вариант — поехать на родину её родителей под Владимир. В конце концов, в театре настаивали на эвакуации женщин и детей, и мы приобрели билеты и решили ехать под Владимир в деревню Цепелево. Ехать старались ночью, боясь нападения немецких самолетов. В ночь с 20 на 21 июля мы отправились на Курский вокзал. Толпа народу, мы с вещами и детьми стоим у закрытых дверей тоннеля. Сыну было два года семь месяцев, дочери полтора года. Отправил я их, поезд отошёл. И я один пришёл домой.

Все рвались воевать, но было сказано: «Театр должен давать спектакли для москвичей и для воинов. Вам надлежит работать для фронта». Из нас, военнообязанных мужчин, были организованы бригады противовоздушной обороны — и не только в театрах, но и в домоуправлениях. На фронтах в первые дни войны наши войска отступали, ожидались налеты фашистской авиации, время для наступления ещё не приспело. Большинство женщин с детьми были эвакуированы, оставшиеся трудоспособные женщины копали противотанковые рвы вокруг Москвы и как санитарки дежурили на пунктах ПВО.

В первую же ночь, когда был налёт на Москву, 21 июля 1941 года мне довелось дежурить по дому. Мы жили тогда на улице Немировича-Данченко (Спасо-Глинищевский переулок) в доме № 5/7, и меня назначили дежурить на самый верх четырнадцатиэтажной башни, где стоял пулемётный расчёт зенитчиков. Нас хорошо проинструктировали, что при налёте с зажигательными бомбами нужно быть спокойным, подойти к упавшей на крышу «зажигалке» и, поддев её железной лопатой, сбросить на землю — там она уже не страшна. Но одно дело теория. Совсем другое — живая действительность. Сначала, когда с неба стали падать эти огненные лепёшки, мы сверху смотрели, как загорелись многие деревянные строения на Красной Пресне. Зажигательные бомбы казались нам огненными каплями, падающими прямо на головы! Но вот одна из «зажигалок» упала на крышу восьмого этажа — под окном моей комнаты! Не знаю, откуда у меня взялось столько смелости, чтоб с лопатой в руках спуститься по пожарной лестнице с четырнадцатого на восьмой этаж и сбросить эту зажигалку на асфальт. Вероятно, это можно было объяснить молодостью, да ещё полным незнанием того, как страшны фашистские бомбы. Я прочел много молитв, пока полз по этой лестнице и потом, пока соскабливал огонь «зажигалки» с крыши.

К утру всё стихло. Но дежурить на крыше нам больше не позволили — только на чердаках зданий. Прилетевшие вновь фашистские самолеты бросали уже не зажигательные, а фугасные бомбы, вовсю летели осколки зенитных снарядов. Падали бомбы и в самом центре. Погиб талантливый артист Театра имени Вахтангова В. В. Куза — бомба попала в зрительный зал театра и полностью его уничтожила, осталась только сценическая коробка. Во время дежурства погиб талантливый писатель А. Н. Афиногенов, когда фашистская бомба попала в здание ЦК партии, где он дежурил. Баритон В. Н. Прокошев считал себя заново родившимся, когда погиб известный певец Андрей Маркович Лабинский. Если мы сейчас пойдем по проспекту Маркса (Охотный ряд) мимо Библиотеки имени В. И. Ленина, то против станции метро увидим пирожковую. На этом самом месте, рядом со зданием, где теперь Музей М. И. Калинина, стоял дом, вернее, часть дома, куда попала фашистская бомба. В этом доме и жил А. М. Лабинский. Прокошев находился у него в гостях. Раздалась воздушная тревога. Прокошев побежал на станцию метро, а Лабинский с женой (старенькие были!) испугались переходить улицу — осколки зенитных снарядов падали и могли ранить прохожих, и они пошли в подвал своего дома. И бомба попала именно туда, разрезав дом на две части. Еще сутки были слышны их голоса, а когда откопали подвал, они уже задохнулись.

К началу войны два театра — Оперный театр имени Станиславского и Музыкальный театр Немировича-Данченко работали в одном помещении на Пушкинской, 17. В июне 41-го наш театр, как я уже говорил, был на гастролях в Ярославле, «немировичцы» — в Мурманске и Архангельске. При возвращении с гастролей у Театра Немировича-Данченко погибли все декорации — их разбомбили фашисты, налетевшие на железнодорожный состав. Многие из обоих театров ушли на фронт, некоторых перевели в другие театры. Объединение двух театров в один произошло неравномерно. Владимир Иванович был жив. Станиславский умер. Естественно, что почти все спектакли его театра постепенно отмерли, остались только «Риголетто», «Севильский цирюльник» и «Евгений Онегин». Из спектаклей Немировича шли оперетты — кроме «Корневильских колоколов», «Прекрасная Елена» и «Перикола». Надо было срочно выпускать новые премьеры на злобу дня и что-то весёлое, чтобы отвлекало от тягот войны. Объединённый театр быстро выпустил несколько советских опер — «Суворов» Василенко, «Надежда Светлова» Дзержинского и оперетту Штрауса «Цыганский барон» с новым текстом В. Шкваркина.

Сразу после того как произошло объединение, начали организовывать фронтовые бригады артистов по обслуживанию частей Красной армии. Пришла и моя очередь ехать на фронт. 24 сентября наша сборная бригада, в которую вошли певцы М. Л. Мельтцер, А. Т. Васильева, Ю. П. Юницкий и я, балетная пара, жонглеры и акробаты из цирка, баянист и чтица, выехала на фронт по маршруту: Орёл-Курск-Белгород-харьков. Никто не знал, что это был именно тот участок, куда предполагали наступать немцы. Ждали зимы, и экипировка была соответствующая — нам выдали комплекты зимних вещей. Я был одет в сапоги, галифе и полушубок, уцелевшие от костюмов «Тихого Дона». Прибыли в Орел, выступили в городе и в частях, расположенных в районе Орла, и выехали дальше. Следующая остановка была в городе Фатех (родина композитора Свиридова), где мы дали концерт для авиационной части, расположенной в этом районе. После концерта покормили нас чем-то, и мы легли спать. Вдруг приходит наш политрук Ваня Махрин и говорит, что пришла телефонограмма, где сказано, что надо срочно вернуть бригаду артистов в Орёл. Приказ есть приказ. Мы вскочили и ночью вышли на улицу к своему автобусу. Темно — затемнение. Авиационная часть улетела, кругом вспышки зеленых и красных ракет. Никого нет.

Как нарочно, автобус в первой же луже застрял. И вот мы — певцы и артисты, по колено в воде (это в октябре-то месяце) вытаскивали его из воды и грязи. Ну, наконец, вытащили и поехали в Орёл. Но штабы войск переменились за это время, и там нас никто не ждал. Было сказано только — немедленно выезжать из Орла, город в ближайшее время может быть оставлен, дорога на Курск-Белгород перерезана немцами. Мы скорее на вокзал. Из города уходил последний эшелон на Воронеж, но в поезда сажают только военных. Я вечно благодарен нашему политруку, он и в Орле проявил себя как герой. С пистолетом в руке он сумел убедить солдата, не пускавшего нашу бригаду в вагон, что мы не штатские люди, а артисты на обслуживании армии. Когда поезд тронулся, на платформе станции «Орёл» уже разворачивался танк с черной свастикой на боку!

Частая проверка документов, всё время предъявляем паспорта. А у нас девочка-жонглер Нази Ширай четырнадцати лет. Всякий раз, как шёл патруль, она лезла под лавку. Много лет спустя на одном из концертов меня чуть не сбила с ног интересная дама, которая с криком «Анатолий Иванович!» кинулась мне на шею. Это была Нази Ширай, солистка Москонцерта. Провели мы полагающиеся нам концерты в Воронеже и Боброве, и нам приказали возвращаться в Москву. Но легко приказать, а в поезд сесть нельзя. Одни поезда идут мимо с воинскими частями, другие везут штатских, но переполнены и даже иногда не останавливаются на станциях. В одном из вагонов было выбито окно, и мы — пятнадцать человек с женщинами и чемоданами, где были наши костюмы и ноты, влезли в вагон несмотря на протесты со стороны тех, кто был в вагоне. Публика негодовала, кричала на нас, думая, что мы как минимум спекулянты, едущие спекулировать в Москву.

Мы говорили, что мы — артисты, обслуживающие армию, но нам отвечали: «Знаем мы, какие вы артисты!» Пришлось Феде Кузнецову развернуть баян, и я запел «Солнце низенько». После этого ворчание стихло, и мы перевели дух на своих чемоданах.

Возвратившись в Москву, мы её почти не узнали. Мешки с песком на площадях и улицах, аэростаты воздушного заграждения, которые во время налетов поднимались наверх и мешали пикирующим бомбардировщикам бросать свои бомбы.

В театре меня очень ждали. Хотели возобновлять «Риголетто». Нас было только два исполнителя партии Герцога — я и В. П. Мирсков. Но он вместе с бригадой Корфа и Рудина оказался в плену, и я остался единственным Герцогом. Прежде всего, я должен был поехать к семье. О сдаче Орла было сообщено по радио, а бедная моя жена, вероятно, сходила с ума, не имея от меня никаких вестей. Меня отпустили на три дня, сказав, что 16 октября в одиннадцать утра оркестровая репетиция «Риголетто». Ехать надо было до станции Петушки, а там — пешком 25 километров! Но — как молоды мы были!.. Семью я повидал и как дисциплинированный человек 15 октября поздним вечером явился в Петушки, откуда шли в Москву пригородные поезда Горьковской дороги. Купил билет и сел в вагон. Но поезд подозрительно долго не трогается. Наконец объявили, что на Москву поезда отменили. Как, что — ничего неизвестно. Около шести утра из Москвы пришёл поезд, а с ним известие, что началась эвакуация, и по железнодорожным веткам, ведущим к столице, движение приостановлено.

Долго раздумывал я на станции. Вдруг в зал ожидания входят представители Комитета по делам искусств (тогда еще не было Министерства культуры), приехавшие на этом утреннем поезде. Я к ним. Они говорят, что Театр Станиславского и Немировича-Данченко эвакуируется в Ашхабад и что мне надлежит забрать семью и ехать в Туркмению. Начальник управления музыкальных учреждений Месхетели здесь же дал мне документ, удостоверяющий, что заслуженный артист Орфёнов А. И. с семьей направляется в Ашхабад, в чём мне оказывать всяческую помощь дорогой. Что делать?

Пошёл в обратный путь к семье — 25 км — поговорить с женой и подготовить её к поездке в Ашхабад. Жена в смятении, все вещи в Москве. Мы решили, что я должен пробраться в Москву, забрать детские вещи и вернуться, чтобы уже вместе с семьей ехать в Ашхабад. Эти несчастные 140 километров на попутном грузовике по шоссе Энтузиастов я добирался навстречу эвакуирующейся Москве целый день.

Когда я вошёл в театр, меня стали качать. Коллектив был в полном отчаянье. Решение об эвакуации в Туркмению, оказывается, было весьма странным. Оно касалось только девятнадцати народных и заслуженных артистов, так как Ашхабад отказался принять весь коллектив более чем в 200 человек. Этой компромиссной мерой хотели сохранить «золотой фонд» театра. Но что такое девятнадцать, пусть даже самых лучших представителей театра? Это в лучшем случае концертная бригада, а не театр. Зачем же тогда ехать так далеко, когда наша прямая обязанность — обслуживать фронт, армию!

Инициативные люди во главе с парторгом театра А. Р. Томским добились свидания с А. Н. Косыгиным, который был тогда заместителем председателя Совнаркома. Он принял группу, в которую входили М. Л. Мельтцер, М. С. Гольдина, Н. Ф. Кемарская, Г. М. Бушуев и И. М. Туманов. Наша депутация просила о том, чтобы остаться в Москве и обслуживать армию, а уж если отступать — отступили бы вместе с частями Красной армии. Косыгин поддержал это предложение, сказав, чтобы театр спокойно работал. «Но уж если придется вас эвакуировать, — сказал он, — то повезём вас в мягких вагонах». Образовался совершенно новый коллектив, так как часть работников всё-таки уехала в Ашхабад. Директором стал И. М. Туманов, главным режиссёром — П. А. Марков, главным дирижёром — А. В. Алевладов, главным хормейстером — А. С. Степанов.

Началась фронтовая жизнь театра. Ежедневно шли спектакли, которые начинались в 12 часов дня — самое удобное время, потому что до пяти вечера налёты и тревоги бывали редко. В зале сидели солдаты и офицеры, чаще всего в шинелях — театр не отапливался, и на сцене, и за кулисами температура часто опускалась до трёх градусов тепла. Холодно было раздеваться донага, чтобы одеть театральные костюмы. Помню один из спектаклей «Риголетто», когда я одевал трико Герцога почти при нулевой температуре. Но артисты вели себя так, как этого требовало действие: декольтированные платья у дам, балетные артисты вообще полуголые. В конце концов, я заболел эксудитивным плевритом.

Бывало и так, что спектакль начинался, но объявляли тревогу. В моём дневнике осталась запись: «28 октября начался „Евгений Онегин“. После „Ларинского бала“ объявили воздушную тревогу. Спектакль был перенесён на 30 октября. Только начали спектакль 30-го, как вновь тревога. Спектакль был перенесён на 2 ноября, и тогда благополучно доиграли от начала до конца». Часто прямо в костюме и гриме мы направлялись дежурить к местам обороны — пожарным крышам. У меня сохранился снимок в костюме графа Альмавивы с брандспойтом в руке (фото Е. Явно).

Параллельно со спектаклями шли ежевечерние концерты, в том числе и на переднем крае обороны (части, расположенные в Солнечногорске, Химках, Кубинке, обслуживались артистами нашего театра). Кроме этого, обслуживались госпитали, расположенные в Москве. Часто мы выступали в Институте нейрохирургии имени Н. Бурденко. Концерты проходили в сложных условиях. Песни Великой Отечественной родились позднее. А что нам было петь на тему дня? «Смелого пуля боится, смелого штык не берёт»? Тогда получится, что все раненые — трусы. Хорошо, что у меня в репертуаре нашлись «Песня о Москве» Тихона Хренникова, которую я озвучивал в фильме «Свинарка и пастух», и «Москва майская» («Кипучая, могучая»), да ещё несколько народных русских и украинских песен — так, что я был в более выгодных условиях, чем остальные артисты. Никогда не забуду одного концерта, который мы давали для Московской Коммунистической дивизии. Коммунисты объединились в самые решающие дни обороны Москвы, чтобы стоять насмерть. Посреди концерта объявили перерыв — будет трансляция торжественного заседания в связи с 24-й годовщиной Великого Октября. Теперь уже раскрыт секрет, что это заседание шло на станции метро «Маяковская». А тогда мы не знали и никак не могли догадаться, где заседание. Но то, что оно идёт в Москве, как и в обычные годы, вселяло оптимизм и веру в победу. «Враг будет разбит, победа будет за нами!» — эти слова, когда фашисты находились в нескольких десятках километров от Москвы, очень помогали и фронту, и тылу. Несколько месяцев спустя я встретил комиссара этой дивизии. Мы стояли около ЦДРИ и вспоминали этих замечательных воинов. Он, заикаясь после тяжелой контузии, рассказывал, что коммунисты Москвы сдержали слово и не пустили врага к Москве. Почти все они остались на поле боя, кроме нескольких человек — раненых и попавших в госпиталь.

Театр продолжал свою деятельность и был единственным театром Москвы, пока не открылся Филиал Большого театра и пока силами оставшихся по разным причинам драматических артистов не был организован регулярный показ спектаклей. На наших спектаклях постоянно присутствовали комендант города Москвы генерал Синилов, комиссар комендатуры Филинов. Готовились новые постановки.

Большой театр в годы войны

В годы войны Большой театр продолжал свою деятельность, только строже стал ритм его жизни, сложнее организация труда, потому что многие работавшие ушли на фронт или как мобилизованные, или как бойцы народного ополчения. Остальные по приказу правительства остались выступать в спектаклях, обслуживая армию, как в театре, так и в многочисленных фронтовых бригадах. Около двух тысяч концертов за годы войны дали артисты оперы, балета и оркестра на фронтах Великой Отечественной. Свыше двухсот литров крови дали доноры театра для фронта. Множество работников театра рыли траншеи на дальних подступах к столице. Многие ушли на фронт добровольцами. В главном фойе Большого театра на мраморной доске золотом высечены имена работников театра, погибших на войне.

Первые месяцы войны приносили с фронта неутешительные вести. Стало небезопасным оставаться в Москве. Начались налеты вражеской авиации. Было принято решение начать эвакуацию из Москвы всего самого ценного, «золотого запаса» нашей Родины. Решено было эвакуировать и коллектив Большого театра. Трудно было организовать выезд из Москвы коллектива в несколько тысяч человек, когда дороги были забиты военными грузами. Однако был отдан приказ, и 13–14 октября 1941 года Большой театр начал эвакуацию в город Куйбышев, куда было направлено правительство — министерства, дипломатические работники. Мало кто знает, что-то ценное, что не смогли вывезти из Москвы — ценнейшие партитуры с пометками великих авторов, оркестровые ноты, архив — всё это было сложено в подвале основного здания и бережно сохранено работниками нашего музея.

В Москве не осталось ни одного театра, кроме Музыкального имени Станиславского и Немировича-Данченко, который долгое время оставался единственным действующим театром вообще. Не успевшие по разным причинам выехать в эвакуацию работники Большого театра обратились к правительству с просьбой начать давать спектакли, кроме Куйбышева, и в Москве, в Филиале на Пушкинской улице. Основное здание, которое ещё с 20 апреля 1941 года было закрыто на ремонт, 28 октября сильно пострадало от фашистской фугасной бомбы, и начинать спектакли в помещении Большого театра было нельзя — бомба повредила вход, часть колонн и провалила потолок в фойе театра. Было принято решение об открытии Филиала. Одним из инициаторов открытия Филиала стал известный солист балета и общественный деятель — Михаил Маркович Габович. Будучи руководителем одной из фронтовых бригад солистов Большого театра, Габович был специально отозван и назначен директором Филиала Большого театра. Ему досталось беспокойное хозяйство. Достаточно назвать имена артистов, как станет ясным тот огромный объем работы, что выпал на долю ещё молодого нового директора. Н. Обухова и В. Политковский, Е. Катульская и И. Бурлак, Д. Головин и Ф. Петрова в опере, Л. Литавкина, Н. Чорохова и М. Боголюбская, В. Хрусталёв и Б. Холфин в балете — да разве можно перечислить всех тех, кто действительно заслужил медаль «За оборону Москвы».

Коллектив Большого театра работал напряжённо: и в Москве, и в эвакуации, в Куйбышеве. Первое время после приезда туда основной труппы театра в середине октября 41-го нельзя было работать полноценно — не было ни декораций, ни костюмов, ни нотного материала. В первую очередь по железным дорогам шли грузы стратегического назначения. Сперва начались концертные выступления, и лишь с 1 января 1942 года пошли регулярные спектакли Большого театра — опера «Евгений Онегин». В Москве, как я уже рассказывал, спектакли начали 22 ноября 1941 года всё тем же «Онегиным». В Куйбышеве была поставлена опера Россини «Вильгельм Телль» (дирижёр А. Ш. Мелик-Пашаев, режиссёр Р. В. Захаров, художник П. Вильямс). Свободолюбивая легенда о народном герое, прекрасно обработанная Шиллером, творческое горение всего коллектива, желающего внести свой вклад в борьбу с врагом — всё это помогло создать мощный патриотичный спектакль, который был отмечен Сталинской премией первой степени.

Балетный коллектив Филиала начал с самых необходимых спектаклей: «Тщетная предосторожность» и «Коппелия», затем, почти одновременно с Куйбышевым поставил романтический балет В. Юровского «Алые паруса» на сюжет А. Грина. В Куйбышеве спектакль был поставлен 30 декабря 1942 года, в Москве — 5 декабря 1943 года. И в Куйбышеве, и в Москве постановочную группу возглавляли балетмейстеры А. Радунский, Н. Попко и Л. Поспехин. Дирижировали — в Куйбышеве Ю. Файер, в Москве А. Ройтман, замечательные декорации создал художник П. Вильямс. Начало спектаклей в Филиале вызвало некоторое недовольство тех, кто был эвакуирован. Хотя правительство и было эвакуировано в Куйбышев, но Сталин оставался в Москве, руководство Комитета обороны также — и многие из Куйбышева стремились в Москву. Но руководство Большого театра этому противилось, так как в Куйбышеве шло не только постепенное восстановление репертуара, но и делались премьеры.

Многие спектакли были восстановлены одновременно на сценах Москвы и Куйбышева. Дирекция постоянно вынуждена была посылать из Куйбышева в Москву лучших артистов. Так для участия в правительственном концерте к 24-й годовщине Великого Октября из Куйбышева были командированы Козловский и Михайлов. А через несколько дней эти же солисты вновь пели в Куйбышеве.

Так и жил театр на два дома. Очень хотелось соединиться — трудности военного времени не ослабевали, но оптимизм возрастал. Мешало то, что нас обманывали союзники — задерживали открытие Второго фронта.

В 1943 году срок эвакуации Большого театра в Куйбышеве закончился. В военные годы в труппу театра вошло немало талантливых людей. Это Б. А. Покровский, который на протяжении 40 лет был и остаётся одним из ведущих режиссёров нашего времени. Это певцы Иван Петров, Ирина Масленникова, Вероника Борисенко, Елена Шумилова и Павел Чекин, артисты балета Юрий Кондратов, Юрий Гофман, Майя Плисецкая, Раиса Стручкова. Им суждено было стать ведущими артистами Большого театра на многие десятилетия. Оперный коллектив в это время возглавили дирижёр А. М. Пазовский и Л. В. Баратов, балетный — Л. М. Лавровский; из Ленинграда перешла великая Уланова, создавшая большинство ответственных ролей на сцене Большого театра.

Тем временем обслуживание армии оставалось одним из главных направлений в работе Большого театра и его Филиала. Только за первое полугодие войны под Москвой было проведено 78 концертов и 18 отдельных выступлений непосредственно в подмосковных подразделениях Красной армии. Непрерывно, ежедневно проходили выступления в госпиталях для раненых. За то же время было проведено 68 концертов непосредственно на фронте и 54 концерта на передовых позициях. Музей Большого театра бережно хранит сотни писем бойцов и политработников со словами благодарности артистам Большого театра не только за концерты на передовых позициях и в госпиталях, но и за выступления по радио. Часто концерты проходили ранним утром или в сумерки, прямо на опушке леса или на площадке автомобиля-грузовика. Во время войны родились сотни новых песен, которые теперь распеваются, как наши народные песни. Немало концертов провели бригады М. Дамаевой, В. Голубина (старшего), а бригада Сусанны Звягиной и Наталии Спасовской дошла от Крыма до Берлина.

Переулками затемнённой Москвы, пешком, ночью шли артисты в Дом звукозаписи на улице Качалова для выступления перед микрофоном. Все передачи были только «живые» — запись на магнитную пленку ещё не практиковалась.

Наши воины постоянно совершали подвиги. Капитан Гастелло направил свой горящий самолёт на вражеский эшелон с бензином — взорвался сам, но взорвал эшелон врага. Александр Матросов закрыл своим телом амбразуру ДЗОТа, но открыл путь своей воинской части. Наши композиторы сразу же отвечали талантливыми произведениями на эту тему. Еще в 1941 году в эфире начала звучать «Баллада о капитане Гастелло» композитора Виктора Белого в исполнении Александра Пирогова. Обухова и Рейзен, Катульская и Бурлак, Михайлов ия, — мы постоянно пели по радио именно поздним вечером или ночью. Симфонические концерты проходили обычно в Колонном зале или в Большом зале Консерватории ранним утром до объявления тревоги. Но симфонии довольно протяжённые, и иногда не удавалось доиграть до конца. Помню один из таких концертов, когда я пел арию Левко и песню Индийского гостя. Трудный репертуар для семи часов утра. Только спел я арию Левко, как сверху раздается голос пожарного: «Чего вы зря стараетесь, давно вас отключили — воздушная тревога».

А вот ещё один концерт 21 декабря в Большом зале Консерватории, сбор от которого пошёл в фонд танков. Присуждались Сталинские премии по 50-100 тысяч рублей, но никто этих денег себе не брал — всё шло на нужды обороны. Известный мастер художественного слова Владимир Яхонтов бесплатно выступал в концертах, собрав средства на танк «Владимир Маяковский». И Большой театр получил специальную благодарность Верховного Главнокомандующего, когда собрал от спектаклей в выходные дни и из личных сбережений, из облигаций Государственных займов, свыше миллиона рублей в фонд обороны.

Когда пришла желанная победа, то бригада солистов Большого театра дала свой очередной концерт в помещении поверженного Рейхстага 5 мая 1945 года, когда ещё отдельные группы фашистов сопротивлялись в подвалах Рейхстага. А в Москве во всеобщем ликовании приняли участие и артисты Большого театра — Алексей Иванов после утреннего спектакля «Черевички» в костюме Беса шёл по улицам Москвы вместе с ликующими жителями столицы. ПОБЕДА!!!

Переход в Большой театр

Ох, и трудное это было дело — перейти на работу в Большой театр. Не знаю, решился бы я на это при жизни Станиславского и Мейерхольда, но искусственное слияние театров Станиславского и Немировича-Данченко в один Музыкальный театр наводило на размышления. В репертуаре созданного театра, кроме новых постановок, предполагалось возобновление почти всех оперетт, поставленных Владимиром Ивановичем. Именно это заставляло меня вновь и вновь задумываться в поисках верного выхода из непростой для меня ситуации: я не чувствовал себя опереточным героем. А уже полным ходом шла работа над ролью Париса в «Прекрасной Елене». Роль интересная, музыка великолепная, но я совсем не умел говорить прозу. Меня этому никогда не учили. И хотя Надежда Федоровна Кемарская, наша лучшая Елена, очень помогала мне в этом трудном для меня становлении, но я так, видимо, форсировал, напрягался, что петь после этого Герцога в «Риголетто» с тончайшими нюансами, с филировкой звука так же легко, как прежде, я уже не мог!

И вдруг 18 марта 1942 года — звонок из Большого театра. Говорит инспектор оперы Василий Иванович Филиппов. «Как у вас „Травиаточка“? — спрашивает он. А никак — отвечаю — не пою я Альфреда. А „Риголетто“?» «Риголетто» я пою, но у нас в Театре Станиславского совершенно другой текст. «Что же вы знаете из нашего репертуара?» — продолжает вопрошать Филиппов. Я ответил, что единственная опера, которая в обоих театрах идёт примерно с одним и тем же текстом, это «Евгений Онегин». «Ну-с, значит, завтра у нас пойдет „Онегин“ с вашим участием». Я согласился и просил разрешения у своего руководства на выступление в Большом театре.

Основная труппа Большого театра была в эвакуации в Куйбышеве, а в Москве открылся Филиал. Набрался достаточный коллектив оркестра и хора, хотя, к чему скрывать, было немало людей пожилого возраста. И вот 19 ноября 1941 года состоялся первый спектакль на сцене Филиала — «Евгений Онегин». Кроме «Онегина», в Филиале поначалу шли «Севильский цирюльник», «Русалка», и «Демон», состоялась премьера оперы Д. Б. Кабалевского «В огне» (первоначальное название — «Под Москвой»). Спектакли начинались в пять вечера. Дирижёрами были С. С. Сахаров, А. П. Чугунов, иногда за пульт вставал концертмейстер Н. Н. Краморев. Привлекли в труппу тенора Бобкова, который перед войной перешёл в Театр оперетты, из Оперно-драматической студии Станиславского взяли Р. Марковского. И всё же теноровая группа была явно недостаточна. Когда вдруг одновременно заболели Лемешев и Бобков, руководство обратилось ко мне. Перед спектаклем ведущий режиссёр Дмитрий Иванович Воробьёв показал мне мизансцены — откуда выйти, где встать, как себя вести. И — дали занавес, спектакль начался. О моём участии в спектаклях Филиала Габович написал в своей книге воспоминаний «Души исполненный полет» (кажется, такое название).

«Евгений Онегин» шел в постановке Л. В. Баратова. В первой картине сквозь сад Лариных виднелось золотистое поле спелой колышущейся ржи, поэтому Ленскому даже изменили одну реплику: вместо «Люблю я этот сад укромный и тенистый, в нем так уютно» надо было петь «Люблю я этот сад и нивы золотые, здесь так уютно». Я это легко запомнил. Помню я и злополучную коляску, в которой на первых спектаклях премьеры через это поле ехали игрушечные Ленский и Онегин, так что публика заранее видела, что через поле кто-то едет. Так продолжалось до тех пор, пока однажды эти куклы не застряли посреди поля, а живые Ленский и Онегин вышли на сцену под хохот всё видевшей публики, которая с любопытством наблюдала, какова будет судьба застрявших кукол.

В моём первом «Онегине» в Большом 19 марта 1942 года моими партнёрами были Иван Бурлак (Евгений), Надежда Чубенко (Татьяна) и Валентина Шевченко (Ольга), дирижировал концертмейстер оперы Николай Николаевич Краморев. Здесь я впервые познакомился и с Евгением Федоровичем Светлановым. В баратовской постановке о приезде Онегина и Ленского извещал казачок, выбегающий к дому Лариных. Этого казачка и играл молодой тогда Женя Светланов, сын солиста оперы, исполнителя характерных баритоновых партий Ф. Светланова и артистки миманса Т. Светлановой. Дебют мой был хорошо принят, и спектакль повторили 26 марта, Онегина пел уже Владимир Политковский. Но нужда в теноре продолжала оставаться острой, и мне пришлось приспособить текст партии Герцога в «Риголетто» к редакции Большого театра — первый раз я спел Герцога в Филиале 24 марта, моей Джильдой была замечательная колоратурная певица с Радио Дебора Яковлевна Пантофель-Нечецкая (эвакуация труппы способствовала привлечению новых вокальных сил, даже из других республик и городов).

9 апреля состоялось моё четвёртое по счёту появление на сцене Филиала Большого театра — я дебютировал в партии Альмавивы в «Севильском цирюльнике» и тут уже пел под управлением Самуила Абрамовича Самосуда в окружении таких звезд, как Валерия Владимировна Барсова, Дмитрий Данилович Головин и Марк Осипович Рейзен, специально приехавших для участия в этом спектакле из Куйбышева. В тот памятный день я хоронил близкого мне человека, второго мужа моей матери Сергея Николаевича Дмитриева, ставшего моим вторым отцом (в те годы он работал в Музее Большого театра). Трудно было достать гроб — за ним пришлось бы выстоять очередь, но не до того было, враг стоял у ворот столицы. И прямо с кладбища я поехал петь Альмавиву. Но, видимо, спектакль прошёл хорошо, потому что меня дружелюбно принимали в театре и даже назначили на роль в опере Кабалевского. Здесь я встретился с творчеством Самосуда, с режиссёрами М. М. Габовичем и Б. А. Покровским (это была первая работа Бориса Александровича, переведённого в Большой театр из Горького). Либретто Цезаря Солодаря было на самый актуальный для того времени сюжет Дмитриева о битве за Москву. Это подлинная история о том, как погибли артиллеристы, вызвав огонь на себя и взорвав вместе с собой огромную вражескую часть.

Большой и Филиал совсем рядом, но каждый из нас, работавших в Филиале, как-то и думать перестал об опасности — тревогу объявляли пять-шесть раз в день. Был «комендантский час», и после шести вечера нельзя было показываться на улице без специальных пропусков. Но нам выдавали их, и мы ходили или ездили и в госпитали, и на концерты в воинские части, ходили пешком (транспорт не работал) выступать на Радио. Отапливались лишь некоторые из учреждений культуры. Филиал был счастливым исключением — там при затемнённых окнах горели люстры, и даже работал буфет для воинов и публики, которые переполняли зрительный зал. Работающие жители Москвы получали один обед к тому военному пайку, который был более чем скромный. А у каждого из нас была семья: у меня в то время было двое детей. И я никогда больше не слышал такого выражения, как «размножать суп». Один обед выдавался на руки из столовой, и мы с женой добавляли кипяток в тарелку супа, чтобы всей семье в четыре человека хватило бы по тарелке супа. Как же мы ждали во время спектакля Павла Макарыча Непряхина, музыкального служителя оперы, потому что он приносил участникам спектакля по бутерброду. И вот в такой холодной и голодной Москве яркими торжественными огнями, не видными снаружи, сиял внутри Филиал Большого театра на Пушкинской улице.

В зале были преимущественно военные, командированные по разным делам с фронта, который находился в тридцати километрах от столицы. А на сцене шли «Евгений Онегин» или «Риголетто», «Севильский цирюльник» или «Коппелия». Пели Лемешев и Козловский, Барсова и Катульская, Головин и Политковский. Свои последние спектакли допевал в «Дубровском» и «Тоске» старейшина театра Леонид Филиппович Савранский.

В филиале Большого театра постепенно шло возобновление репертуара. Самосуд решил поставить «Пиковую даму» и сам выступал в роли режиссёра. Он ввёл в спектакль элементы кино: когда Герман рассказывает о похоронах Графини, включался кадр из фильма, где Ханаев в костюме Германа входит по «ступеням чёрным», и умершая Графиня (Ф. С. Петрова) подмигивает ему.

В «Севильском цирюльнике», который шёл довольно часто и с моим участием, когда раздавался стук пришедших в дом Бартоло солдат, Базилио спрашивал: «Тревога?», на что Бартоло после второго стука отвечал: «Нет, это отбой» (то есть отмена воздушной тревоги). Воины в зрительном зале восторженными аплодисментами встречали этот элемент разрядки, какого-то необходимого им временного веселья, после чего вновь возвращались на фронт.

Однако воспитанный совсем в других традициях, я в то время еще не мог полностью отвечать всем требованиям, которые выдвигал Большой театр. Если в постановках Станиславского или Мейерхольда я был застрахован от всякой театральной вампуки, то «Риголетто» в Филиале как раз представлял собой яркий образец костюмированного концерта, где нужно было стоять и петь, делая иногда какие-то жесты. В труппе Большого театра ко мне, как я уже говорил, отнеслись хорошо, и Николай Николаевич Озеров взял надо мной шефство, бывая на каждом моём спектакле, поощряя и поддерживая меня в моём трудном совместительстве — надо было петь спектакли и репетировать сразу в двух театрах, причём ни один из них не хотел считаться с репетиционным расписанием другого театра. Самовольный переход артиста из одного театра в другой был запрещён. И даже Комитет по делам искусств (так называлось тогда министерство культуры) ничего сделать не решался, пока дело не доходило до суда. А судить в то время за прогул было делом обычным. Я работал в штате Музыкального театра Станиславского и Немировича-Данченко, а в Большом театре — как совместитель, на полставки. Я сам планировал свою работу в двух театрах, исходя из расписания в Театре Станиславского. И вот однажды в декабре 1943 года, когда там готовилась к постановке опера И. Дзержинского «Надежда Светлова», где я пел партию Тойво, красноармейца финского происхождения, произошёл случай, который привел меня на скамью подсудимых.

Репетиция должна была начаться в одиннадцать утра и продолжаться всего один час, а репетицию в Большом театре мне назначили на 13.00. Если бы репетицию в Театре Станиславского и Немировича-Данченко начали вовремя, всё было бы хорошо. Но, как это часто бывает перед премьерой, запоздали с установкой декораций, кто-то из артистов задержался на другой репетиции. Словом, репетиция вовремя не началась, и я, не рискуя сорвать репетицию в Большом театре, ушёл с репетиции в Театре Станиславского. Меня не отпускали, грозили, но я, боясь, что и в Большом театре меня будут бранить за срыв репетиции, ушёл. В моём архиве до сих пор лежат и повестка в суд, и приговор суда, который был для меня решающим. Режиссёр, ведущий репетицию К. Я. Бутникова на суде подтвердила, что если бы репетиция началась вовремя, всё прошло бы по плану, но так как она началась с опозданием в полтора часа, то я был вынужден уйти, чтобы не срывать репетицию в Большом театре. Приговор суда был таков: меня оправдать и обратить внимание дирекции Театра Станиславского и Немировича-Данченко, что она в течение последнего времени дважды подавала в суд на заслуженных артистов. Частное определение в адрес Комитета по делам искусств гласило, что надо решить, где работать Орфёнову: в Большом театре или в Музыкальном. В конце концов это и решило мой перевод в штат Большого театра на основную работу.

Закончился большой и интересный период моей работы в Музыкальном театре имени Станиславского и Немировича-Данченко, где я родился как артист. В 1941 году, когда Оперный театр Станиславского отмечал свой двадцатилетний юбилей, я вместе с другими товарищами получил звание заслуженного артиста РСФСР в 32 года. Для того времени это было почти невероятно. Это потом всё стало девальвироваться, а в те годы звание заслуженного артиста в Большом театре имели только Катульская, Давыдова, Максакова, Шпиллер, Кругликова, Лемешев, Головин, Норцов, Батурин. Такие же певцы, как Алексей Иванов или Елизавета Антонова, вообще ещё не имели званий.

Начиналась новая жизнь.

Дважды во время войны мне пришлось от Большого театра участвовать в зарубежных бригадах — один раз в Иране, где были временно дислоцированы наши воинские части, во время тегеранской конференции, и на Балканах, где шла освободительная война за Болгарию, Югославию и Румынию. Несмотря на военное время, мы получили ордена «Братство и Единство» от маршала Иосифа Броз-Тито. Одновременно с обслуживанием советских частей шло и обслуживание наших хозяев — партизанских армий Югославии и Болгарии. Я подружился с настоящими революционными деятелями, проведшими десятки лет в тюрьмах капиталистической Югославии. Работали мы в этих бригадах много, давая концерты в зависимости от возможности фронта. Помню концерт для воинов, освободивших Югославию, когда я пел такую, казалось бы, запетую песню, как «Тёмная ночь». Солдаты со слезами на глазах благодарили нас. А Дунайская флотилия, которую мы обслуживали, и генерал Витрук лично просили нас дать концерт ранним утром, пока не было тревоги, и мы в 6 часов утра пели свой очередной концерт на корабле.

Из дневника выступлений в Большом театре

Ленский

1942 год

1-й спектакль: 19 марта

Всё новое (мизансцены, костюмы, партнёры). То, что пел уже много раз этот спектакль, создало большую уверенность в себе, и перемена мизансцен не повлияла на качество спектакля. Всё получилось очень гладко. Аплодировали после двух арий и после «прощай навек». Большой успех.

2-й спектакль: 26 марта

Хорошо. Гораздо спокойнее. Большой успех всего спектакля. Аплодировали за арию первого акта, в дуэли и после «прощай».

3-й спектакль: 22 сентября

Замена оперы «Дубровский». Холодную публику едва разогрели к концу.

4-й спектакль: 4 ноября

Очень сохло в горле (острый обед в «Арагви»). Выпил три стакана чаю во время спектакля. Пел всё прилично.

5-й спектакль: 13 ноября

Хорошо звучал первый акт и бал. На «В вашем доме» был нехороший придыхательный выдох. В дуэли мокрота одолела. Аплодировали.

1944 год

6-й спектакль: 5 марта

После полуторагодичного перерыва. Новый дирижёр (Небольсин) и новая сценическая редакция (Соковнин) потребовали большого напряжения в подготовке к спектаклю. Не совсем здоров. Хорошо получился первый акт. Небольсин недоволен тремя нотами: «как одна душа поэта», «презираю» и «прощай» — считает их «белыми». Должен сказать, что в первом акте это неверно. Что касается бала, то это всё было тяжело, расширено и без моего тембра. Успех был очень хорош.

7-й спектакль: 13 марта

Вместо концерта Максаковой в Фонд помощи детям фронтовиков. Отдельные места значительно лучше, кроме «желанный друг». На балу скверно переходные ноты и «прощай» — всё каким-то утробным звуком. Аплодировали за обе арии.

8-й спектакль: 18 марта

В дуэли боялся проскальзывающей мокроты. Нужно более piano петь — и красивее и вернее.

9 спектакль: 28 марта

Очень приличный спектакль. Грехи прежние — несколько широко («вы больше мне не друг»). Дуэль хорошо. Аплодировали за арию «Куда».

10-й спектакль: 7 апреля

Вместо Лемешева. Хороший спектакль.

1945 год

11-й спектакль: 29 мая

В первый раз в жизни пою в Большом театре (основная сцена), и снова Ленский! В моей жизни это уже 211-й по счёту Ленский. Без оркестровой репетиции. Публика — «в штыки». Как будто бы не существую. Аплодировали лишь за арию в дуэли. Пел робко. Прислушивался в новой акустике к своему голосу. Ощущения приятные. Не форсировал. Хуже всего чувствовал себя в дуэли — шапка, одетая на голову, глушила звук в ощущении (для самого себя), и я заволновался: будет ли слышно в зале.

12-й спектакль: 31 мая

Вместо «Сусанина». Всё много лучше, увереннее. Победой уже явилось то, что после дуэли два раза вышли поклониться.

13-й спектакль: 2 июня

Первый раз в опере с А. Ш. Мелик-Пашаевым. Очень своеобразное ощущение. На редкость внимательный дирижёр, каждую ноту переживает вместе со мной. Он доволен. А я был несколько взволнован этой встречей. Впервые за три последние спектакля после «прощай» раздались аплодисменты. Несколько форсировано для Большого театра, а дуэль, наоборот, чересчур тихо.

14-й спектакль: 9 сентября днем

В первом акте вышел сконфуженно, нужно более аристократично брать ля в первой арии. Дал хорошее piano во второй арии. Аплодировали за обе арии.

15-й спектакль: 12 сентября

Вместо «Пиковой дамы». Сообщили в 12.30 дня. Накануне пел «Царскую невесту». Хорошее состояние гортани. «Беловатые» ля, особенно в первой арии, «производят впечатление крика» (Мелик-Пашаев) — не согласен с этим, особенно с первым определением, на «прощай» ля было просто хорошее. Чересчур «перепианил» в конце второй арии (Николау).

16-й спектакль: 23 октября

«Самый лучший спектакль Ленского в ГАБТе» (Мелик-Пашаев). Холодная публика. Устал — четвёртый спектакль подряд за шесть дней.

17-й спектакль: 8 ноября

Вместо Лемешева. Устал от октябрьских праздничных концертов. Борьба с публикой, которая вообще в праздники бывает холодна, а тут ещё сильное раздражение на замену. Бал и дуэль побороли публику. Спектакль передавали по радио. Хорошие отзывы. Аплодировали.

18-й спектакль: 20 ноября

За Хромченко. Сообщили в час дня. Пел хорошо. За первую арию даже кто-то начал хлопать.

19-й спектакль: 28 декабря

В первом акте всё время ощупью искал звук, (а Богданов считает, что пел очень ровным звуком). Дуэль начал хорошо, но на «забудет мир меня» проскочила мокрота, которая сбила меня с позиции, и весь конец арии от этого был вокально неверный.

20-й спектакль: 31 декабря

Ровный спектакль. Одинаково хорошо звучали все три картины.

1946 год

21-й спектакль: 29 января

Еле допел. Простужен. После спектакля сидел на больничном целую неделю (фаринголарингит). Вместе со звуком из горла летел какой-то призвук, но на piano хорошо. Спектакль имел успех. Странно!!!

22-й спектакль: 11 апреля

Вместо Лемешева. «В вашем доме» начал высоко, но тотчас же выправился. Всё ведение звука было хорошее, кроме конца арии в дуэли, когда от излишней форсировки дыхание сбивалось.

23-й спектакль: 2 мая днём

Вместо Чекина. Всё очень удачно, понравилось.

24-й спектакль: 4 июля

Снова большой перерыв в спектаклях. Много нового. Не удалось «прощай» — из-за мелкой мокроты звук немного засипел. Аплодировали немного за первую арию и хорошо за вторую. Три раза кланялся после дуэли.

25-й спектакль: 24 сентября

Дирижёр — С. С. Сахаров. Новые требования. В начале первого акта не было чистоты тембра, отсюда нервозность. Но «Я люблю вас» спел хорошо. Два раза расходился с оркестром в вальсе на балу — невнимание. В дуэли мне не понравилось, как спел «тебе единой». И немного выдохся в «Желанный друг». После сцены дуэли выходил трижды кланяться.

26-й спектакль: 12 октября

Удачный спектакль. Хорошее звучание. После дуэли — два раза на поклоны.

27-й спектакль: 17 ноября днем

Первый акт и дуэль — очень хорошее впечатление. На балу голос звучал несколько широко.

28-й спектакль: 10 декабря

Один из лучших спектаклей. Владел голосом и управлял им почти всё время сознательно. Публика хорошо принимала, особенно бал и дуэль. Встретили жидкими аплодисментами, после первой арии — пять хлопков, после «прощай» — уже большие аплодисменты. После дуэли кланялся три раза.

1947 год

29-й спектакль: 14 января

Холодная публика. Устал, срочно готовил кантату Шебалина «Москва» — не очень удобную для моего голоса. Еле спел спектакль.

30-й спектакль: 14 февраля

Очень большая удача. Весь спектакль провёл легко. Гортань отдыхала. Публика, очень суровая вначале, на балу была покорена и принимала очень хорошо.

31-й спектакль: 22 февраля

Вместо Козловского. Настороженная публика. Но всё же имел успех — принимали прилично.

32-й спектакль: 23 марта днем

Маленькая простуда, немного сипоты в звуке. Большой успех. Много кланялись.

33-й спектакль: 29 апреля

Уставший от первомайских концертов. Моя беда — середина и низы, особенно в дуэли, маленькие хрипы на отдельных нотах. Верха звучали хорошо. Принимали прилично.

34-й спектакль: 30 мая

Вместо Козловского. Сообщили в час дня. Голос звучал хорошо. Пел сознательно. В дуэли главное — линия поведения, это помогает звуку.

35-й спектакль: 27 июня

Вместо Лемешева. Сообщили в час дня. Неожиданно хороший прием. Голос звучал устало. Аплодировали даже выходу, а после дуэли кланялся 8 раз!

36-й спектакль: 3 октября

Вместо Лемешева. Пазовский на спектакле. Волновался. Не слышал своего тембра — отсюда некоторая форсировка. Встретили аплодисментами. Весь спектакль страшно мешала сухая слизистая гортани и связок. Лучше всего дуэль.

1948 год

37-й спектакль: 15 января

Вместо Лемешева. Сообщили в 4 часа дня! Пел хорошо. Успех спектакля средний — публика зла на замену. После дуэли кланялся три раза.

38-й спектакль: 22 января днем

Очень переутомлён. Публика суха. Первые аплодисменты раздались после арии в дуэли. Кланялись четыре раза после дуэли и два — после бала.

39-й спектакль: 11 апреля днем

Вполне прилично. Несколько «переширил». Встретили аплодисментами.

40-й спектакль: 16 мая днем

Одновременно попросили спеть Запевалу в хоре крестьян. Хорошее впечатление. Все довольны.

41-й спектакль: 27 июня

Вместо «Вражьей силы». В первом акте задел за падающий куст и опоздал вступить «Я люблю вас» — прозвучало только «вас». Остальное хорошо, хотя ля в первой арии расширенное.

42-й спектакль: 3 октября днем

Много хорошего. Снял с дыхания «радость чистой и нежной любви». Кланялись после каждой картины. А после дуэли раз пять.

43-й спектакль: 14 ноября днём

Не нравятся верхние ноты, особенно в первой арии. Из носоглотки всё время проскакивала мокрота. Наврали в дуэте с Гамрекели — Сахаров слишком рано дал вступление.

44-й спектакль: 3 декабря

Общее впечатление хорошее. Аплодировали за арии. Несколько более обычного волновался. Пел осторожно.

45-й спектакль: 14 декабря

Вместо «Князя Игоря». Публика довольно холодная. В дуэли мешала мокрота на нижних нотах, особенно когда «снимал с дыхания».

46-й спектакль: 19 декабря днем

Холодно на улице, и публика такая же холодная.

1949 год

47-й спектакль: 1 января

Рано снялся с бюллетеня. Пел осторожно, но всё же не избежал нескольких хрипов на низких нотах. Низковато ля в первой арии (Славинская). Везде кланялись по разу, а в дуэли — 4.

48-й спектакль: 6 февраля днем

Устал. Репетирую вовсю Фауста. Принимали хорошо. В начале бала немного шла мокрота.

49-й спектакль: 22 апреля

Лауреат Сталинской премии. Некоторое спокойствие и даже уверенность в себе. На балу ощущение некоторой нераспетости создавало хрипоту на piano. «В вашем доме» — когда снимал с дыхания, получалось хорошо, а «Враги» чуть не захрипел. После каждой картины кланялись по два раза.

50-й спектакль: 29 мая

Вместо Чекина. Хорошее, лёгкое звучание. Немного хрипнул на середине от «перекрытого» о — «но сегодня узнал я другое». Публика холодная.

51-й спектакль: 8 июня

Ангина. Но всё же решил спеть юбилейный пушкинский спектакль.

52-й спектакль: 16 октября

Спектакль памяти Л. В. Собинова (15 лет со дня смерти). Очень удачно дуэль — на дыхании.

53-й спектакль: 19 декабря

После продолжительного молчания чистый тембр, но голос плохо слушается на piano. Грубовато получилось «радость чистой и светлой любви», а уж «забудет мир меня» в дуэли совсем скверно. Все филировки не удались.

54-й спектакль: 31 декабря

Много лучше. Всё же ещё трус! Надо ещё работать над филировкой. Принимали хорошо, голос звучал.

1950 год

55-й спектакль: 4 января утром

Всё удалось, хотя «чистой» всё же неровно филируется. Дети принимали хорошо, аплодировали за все арии.

56-й спектакль: 23 апреля днем

Много лучше предыдущих. Не совсем доволен piano на переходных нотах — на и («чистой», «дни»). Верхние ноты звучали хорошо.

57-й спектакль: 30 апреля

Хорошо филировались все переходные ноты. Голос нездоров — всё время мокрота мешает. В начале спектакля подхрипывал, но потом голос зазвучал. Большой успех.

58-й спектакль: 3 декабря днём

После очень большого перерыва.

1951 год

59-й спектакль: 1 января

Вместо Хромченко. Хороший спектакль, хотя мокрота и стремилась выскочить.

60-й спектакль: 27 февраля

Вместо Лемешева. «Бездыханно» (Сахаров) — и вправду, не хватило дыхания в арии («тьмы приход»). Путал слова в первой арии. Встречали хорошо.

61– спектакль: 22 апреля днем

Очень хорошее впечатление. После дуэли кланялся 5 раз (но какой день!)

62-й спектакль: 11 сентября

Вместо Лемешева. Очень спокойно — хорошо отдохнул летом, поэтому вокально всё получалось. Я и публика довольны.

63-й спектакль: 6 октября

Много хорошего. Все ноты удачно филировались. Аплодировали за всё. И всё же какая-то простуда сидит в горле и немного мешает. После дуэли 4 раза кланялся.

64-й спектакль: 24 ноября

Хороший спектакль. Сердечко болит, перебои. Хорошо, что не мешает пока петь. Публика принимала холодновато. Пел хорошо, хотя и осторожно.

65-й спектакль: 6 декабря

Пошёл на спектакль — ни одна нота не филировалась. Думал со страхом, что не спою вообще, но в первом акте распелся, все места с филировкой прошли очень хорошо.

1952 год

66-й спектакль: 2 января

Чуть-чуть похрипывал. Грубоватое звучание связок. «Новогоднее» состояние горла.

67-й спектакль: 30 января днем

Утром, проснувшись, начал сильно кашлять. Болела спина справа. Кашель мешал весь спектакль настолько, что даже путал слова — в одном месте спел «служба — слово пустое». Связки в порядке, и вся филировка удавалась лучше, чем обычно.

68-й спектакль: 27 апреля утром

Первое выступление в «Онегине» Евгения Белова. Я перестраховывал верха. Много темперамента, удалась ария «Куда». Публика очень тёплая и вызывала много раз.

69-й спектакль: 20 июня

После тяжёлой болезни. Волновался, но звучал хорошо. Большой успех. Спектакль транслировали по радио и телевидению.

70-й спектакль: 28 июня

В первой картине какой-то ватный звук. Потом осторожно решился, и всё пошло хорошо.

1953 год

71-й спектакль: 13 июня

Год не пел этого спектакля в Большом театре. После пятимесячного молчания пел много спектаклей — менее ответственных и по нагрузке, и по количеству актов. Осторожничал. На балу не хватило пороху.

72-й спектакль: 24 июня днём

Вместо Хромченко. Хорошо.

1954 год

73-й спектакль: 25 марта

Нервный спектакль. Голос звучал хорошо, хотя на ля во фразе «как одна душа поэта» проскочила мокротка. Голос звучал. Публика холодная.

1955 год

74-й спектакль: 3 апреля днем

Хорошо. Особо удачно ля в первом акте и на «прощай». В арии «Куда» слишком «перепианил». «Малокровный, мало горячности» (Сучков).

Герцог

1942 год

1-й спектакль: 24 марта

Чужой спектакль, почти без репетиций, с новым текстом. Чувствовал себя скованно. Пел хорошо. Костюмы хороши, но надо доработать сценически. Аплодировали за все арии, дуэты и квартет.

2-й спектакль: 14 декабря

Хорошее самочувствие. Первая картина и баллада успешно. Вторая картина — хорошо, хотя си-бемольмог бы сфилироваться лучше.

1943 год

3-й спектакль: 8 января

Уставший голос. За четыре дня три тяжёлых итальянских спектакля (5-го — Альмавива, 6-го — Герцог в Театре Станиславского и сегодня — Герцог в Филиале). Баллада и песенка были тяжеловаты. Аплодировали за всё понемногу.

4-й спектакль: 16 февраля

Особенно удачно четвёртый акт и квартет. Во втором акте нужно филировать си-бемоль.

5-й спектакль: 6 апреля

Вместо Лемешева. Публика холодная, злая. В начале спектакля не принимала никого и никак. Похлопали за арию и дуэт в третьем акте и очень прилично — за песенку. К концу подошёл С. А. Самосуд. Он заявил, что голос мой ему чрезвычайно нравится — беспредельный верх. Недостатки — зажатое горло в некоторых местах, пестрота в звуке. «В прошлом году, когда Вы пришли в театр, голос звучал лучше». Я объясняю это последствиями болезни (эксудитивный плеврит), которые мне ещё мешают.

6-й спектакль: 17 апреля

Встретили холодно. Балладу спел хорошо. В конце дуэтов плохое ре-бемоль— неподготовленное. Немножко аплодисментов.

7-й спектакль: 25 апреля

Не помню — был, как во сне.

8-й спектакль: 28 июня

За Большакова. Большой перерыв между спектаклями (поездка в Иран). Накануне, не зная о возможной замене, спел пять концертов — отсюда естественная усталость в голосе. Очень много врали в квартете (Маддалена — Хананина).

9-й спектакль: 6 июля

Большой успех четвёртого акта. В «Голубке» пробую ре-бемоль— ищу микст — удачно.

11-й спектакль: 30 июля

Скверно. Дуэты отяжелены. Си-бемоли неудачны. Третий акт хорошо. Песенка — тяжело. Квартет еле-еле тянул.

12-й спектакль: 17 августа

Очень хороший спектакль. Высокая позиция дыхания. Не запираю дыхания, не делаю разрыва дыхательного столба. Большой успех.

16-й спектакль: 7 октября

Хорошо всё, кроме отдельных мест третьего акта. Песенка тяжеловата. Не нужно брать до-диез в каденции — до публики всё равно не доходит, а из-за этого всё остальное отяжелено.

1945 год

22-й спектакль: 24 июня

Новая постановка (Тициан Шарашидзе). Без оркестровой репетиции. Первый и четвёртый акты хорошо. Во втором не звучал голос. То ли снимал с дыхания, то ли форсировал. Так же и «Голубка» неудачная, но это ещё объясняется сидением во время пения. Встречали аплодисментами, после баллады кричали «браво».

23-й спектакль: 1 ноября

Снова как премьера — после большого перерыва. Хорошее впечатление. Сравнял весь спектакль. Очень удачны второй акт и филировка си-бемоля.

25-й спектакль: 23 ноября

Вместо Хромченко. Холодная публика. Спектакль вообще успеха не имел. Первые аплодисменты раздались во втором акте после дуэта Герцога с Джильдой.

1946 год

30-й спектакль: 7 апреля

Несколько расширена середина — за день до этого, 5 апреля, внезапно пел Лыкова, и было трудно, грубоваты связки.

35-й спектакль: 20 июня

Вместо Чекина. «Отсутствовал» на спектакле, так как в этот вечер происходило невероятное событие — я пел Герцога в Филиале и после «Риголетто» должен был петь Юродивого в Большом театре. Естественно, волнение и всё отсюда вытекающее. Пел неплохо. Первые два акта спел хорошо. В третьем чего-то заволновался. А в четвёртом была техническая накладка, которая меня выбила, — лодка не поехала. И я начал своё пение из-за кулис. Сердце забилось, думал, что вообще не спою песенку. Но всё же спел. Аплодировали.

38-й спектакль: 8 октября

Холодноватая публика. Один из самых хороших спектаклей Герцога. Удавалось почти всё. Дефекты: поспешил с каденцией (начал её почти на такт раньше), сел на подол Маддалены в квартете. Очень хорошее до-диез.

39-й спектакль: 17 декабря

Дебют Улитиной в Джильде. Днём себя плохо чувствовал. К концу спектакля распелся. В первой и второй картине был суховат тембр. «Голубка» хорошо. Очень удался конец в песенке — аплодировали почти до квартета. Пазовский недоволен, считает, что мало темперамента: «Это же не Юродивый»! Но я остаюсь при особом мнении — боюсь форсировки.

1947 год

44-й спектакль: 30 марта

Слишком шумная публика. «Девочки» Алексея Иванова сошли с ума и аплодировали каждому взмаху его руки. Меня принимали тоже хорошо. «Передержал до-диез, и от этого плохое си» (Кондрашин). Кланялись без конца.

45-й спектакль: 14 мая

Гайморит. Дышу одной половиной носа. Несколько раз хрипнул. Голос звучал, но несколько напряжённо.

46-й спектакль: 17 июня

Жара. Всё плывёт и течёт. Похрипывала середина раз-другой. Потерял туфлю, вбегая к Джильде во втором акте. Ха-ха! Но голос звучал прилично.

47-й спектакль: 19 сентября

Вместо Чекина. Тяжёлое состояние. Простуда. На спектакле Пазовский. Встретили аплодисментами. Лучше всего баллада. Дальше — снижение. Особенно тяжело четвёртый акт. Вообще слабый спектакль.

50-й спектакль: 14 декабря

Молодец. Хороший спектакль. Всё ровно. Скверная публика больше думала о перемене денег, чем о спектакле. Присутствовал Художественный совет во главе с Пазовским.

1948 год

52-й спектакль: 2 марта

Новый дирижёр В. А. Пирадов оставил о себе очень хорошее впечатление: внимательный, настоящий друг певцов. Хотя хуже, чем на оркестровой репетиции. На середине диапазона пел неважно. Напрасно полез в финале дуэта на ре-бемоль— скверно. Фальцет в «Голубке» тоже не очень опёртый. Кланялись 5–6 раз.

55-й спектакль: 8 июня

Невозможная жара — около 40 °C! Грим плывёт, сердце ослабело, дыхания нет.

57-й спектакль: 21 сентября

Очень уставший голос. Мешают репетиции «Проданной невесты», где я — заика Вашек. Приём заикания ещё не найден. И вокально мне это мешает.

58-й спектакль: 27 ноября

Дебют нового дирижёра — М. А. Тавризиана. В двух местах спасал ансамбль навравших товарищей. Присутствовали все дирижёры во главе с Н. С. Головановым (с ним А. В. Нежданова), дирекция и Комитет. В самых первых фразах голос хрипел (мокрота), но дальше — лучше. Во втором акте было несколько спорных в вокальном отношении мест. Общее впечатление хорошее. До-диез очень удачное, хорошее, мягкое си-бемоль.

1949 год

59-й спектакль: 8 января

Снял с дыхания, и вместо piano был прижатый гландами фальцет. На си-бемольво втором акте струсил и ушёл на piano, а в третьем в «Голубке» расширил е и поэтому не мог собрать звук на «верно в минуту страшную». Всё дело в дыхании, чудак!

1951 год

60-й спектакль: 2 июня

После перерыва в два с половиной года, вместо заболевшего Хромченко. Больны все Герцоги, и меня заставили петь в 3 часа дня. Пел очень хорошо, много нашёл на середине. Сколько говорил себе: не надо брать до-диез в песенке, а то не успеваю хорошо поставить си в финале. Надо переделать каденцию.

1955 год

62-й спектакль: 2 марта

Заболели все Герцоги, и пришлось петь мне. После трёх лет и трёх месяцев. Днём провёл оркестровую репетицию «Фра-Дьяволо». Несмотря на усталость, спектакль прошёл хорошо. Многие хвалили именно за чистоту тембра. Голос звучал, хотя в квартете не соразмерил силёнки, и на середине не очень ставился звук. Публика принимала, хотя аплодисменты были жидковаты.

Альмавива

1942 год

1-й спектакль: 9 апреля

Похороны моего отчима С. Н. Дмитриева. Голос уставший. Пел неплохо, но мог петь в пять раз лучше. Имел успех. В сценическом отношении первый акт скверно. Иной театр — иное поведение на сцене. Петь на публику, выходить к рампе, прижимать руки к сердцу, словом, быть оперным любовником — трудно, не очень привычно. Молодец С. А. Самосуд — как он помогает актёрам, как помог мне!

2-й спектакль: 19 апреля

Хорошо. Голос звучал лучше, но всё же ещё не так, как могу на самом деле. Накладки во втором акте. Бартоло (Малышев) совсем остановился и чуть не сбил всех остальных. Новый Фигаро (Бурлак), очень живой и подвижный, был слишком контрастен в сравнении со мной.

5-й спектакль: 10 сентября

Болен физически (колит). Звучало легко.

6-й спектакль: 9 октября

Какой-то вялый спектакль. Холодная публика, которую трудно расшевелить. К концу разошлись. До в каватине малоудачное — крикливое (Юдин) — надо брать его как завершение предыдущего группетто. Канцонетта хорошо.

1943 год

13-й спектакль: 5 января

Каватину пел очень хорошо, а не аплодировали. Надо продумать концовку. Все ансамбли прозвучали чисто.

20-й спектакль: 19 апреля

Вместо Козловского. Сообщили в час дня. Неподготовленность аппарата. Встретили аплодисментами. Каватину спел бы очень хорошо, но зачем-то полез на до в конце, и вышло ни то ни сё.

23-й спектакль: 9 августа

Вместо «Риголетто» — больны все Джильды. Пел хорошо. Есть отдельные удачи и в сценическом отношении.

1944 год

31-й спектакль: 30 января

Один из лучших спектаклей «Севильского цирюльника». «Речитативы петь на дыхании» (Небольсин).

32-й спектакль: 12 мая

Вместо Хромченко. Новая постановка — новые режиссёр (Захаров) и дирижёр (Небольсин). Всё прошло благополучно.

34-й спектакль: 3 июня

Канцонетта не получается, особенно второй куплет. Розина бросает мне розу, я нагибаюсь за ней, сбиваю дыхание, и дальше всё идёт скверно. Ширил звук и покрикивал вторую половину оперы.

35-й спектакль: 23 июня

Хорошо. После болезни. Много врал в третьем акте — плохо смотрел на дирижёра, не вместе. Аплодировали за каватину. Розина — Боровская.

36-й спектакль: 18 августа

Очень хороший спектакль. Музыкально и сценически всё чисто. Дирижёр (Небольсин) и режиссёры (Захаров и Глан) благодарили. Чувствовал большую слабость — вялый пульс (53). Принял кофеин. Публика холодновата, но к концу спектакля разошлась.

37-й спектакль: 22 августа

Несколько хуже, чем предыдущий спектакль. Много сценических накладок: задел плащом за гвоздь и разорвал его, задел гитарой за балюстраду, Розина (Боровская) невовремя бросила цветок. Всё это отвлекало от правильного течения вокальной линии.

40-й спектакль: 6 октября

Хороший спектакль. Несколько «дубовое» соль в канцонетте (Небольсин). Бурлак в третьем акте пустил петуха и захохотал. Мы все подхватили и долго не могли остановиться от смеха, оркестр чуть не перестал играть.

42-й спектакль: 26 ноября

В общем, хороший спектакль. Наличие А. С. Пирогова (Базилио) несколько насторожило публику по отношению к другим исполнителям. «Были спектакли и лучше по темпераменту» (Захаров). Но я в побеге от форсировки предпочту этот упрёк, чем те, что я получал до сих пор.

45-й спектакль: 31 декабря

Нездоров. Отдельные места хорошо, колоратура лёгкая — и рядом с этим просто провал звука. Вызывал врача, но дежурный врач оказался… хирургом.

1945 год

47-й спектакль: 10 января

Удачно. Небольсин поздравлял с вокальными успехами. Аплодировали за каватину. Во многих местах чувствовал себя хозяином звука. Делал с голосом, что хотел, и он слушался. Хорошо.

57-й спектакль: 26 июня

Публика как будто сошла с ума. Аплодировали даже всем выходам. Давно не было такого успеха.

59-й спектакль: 27 сентября

Несколько простужен. Во втором акте шпага задела за ремень, и вышло неловко — она нужна для дуэли с Бартоло, а вытащить из ножен не могу!

60-й спектакль: 14 октября днём

«Чем лучше поёте спектакль, тем больше требований я к Вам предъявляю» (Небольсин). Ему не нравится канцонетта — громко. Публика вялая.

61-й спектакль: 18 октября

Вялый темп. Сипловатый звук. Я недоволен.

67-й спектакль: 17 декабря

Вместо «Риголетто». Публика озлоблена переменой, и спектакль совсем не имел успеха.

1946 год

70-й спектакль: 9 февраля

Хорошо. Но не люблю петь с Фигаро — Селивановым. Он очень заискивает перед публикой, гонится за поклонами, а мне это противно.

76-й спектакль: 3 июня

Хорошая публика. Весёлый спектакль, шёл с особым подъёмом.

79-й спектакль: 31 августа

Нездоров. Катаральная ангина. Спектакль хороший, голос прозвучал прилично. Успех. Во время суматохи второго акта Розина задела украшением в своих волосах за петлю моего мундира. И я этого не видел. Чуть не стащил с неё парик!

82-й спектакль: 16 октября

Страшно заложен нос. Общее гриппозное состояние. В двух местах на середине проскочили хрипы, а верха звучали прилично.

84-й спектакль: 28 декабря

Хорошо. Большой успех. Много озорства (Селиванов, Пирогов).

1947 год

86-й спектакль: 9 января

Без сил. Днём болела голова, и почти не стал обедать. Слабость. Звучание приличное.

87-й спектакль: 26 января днём

С бюллетенем (гайморит). Голос звучал прилично. Принимают холодновато.

90-й спектакль: 11 октября

Стар становлюсь, что ли, но устаю к концу «бегового» спектакля. Принимали хорошо. Пел тоже хорошо. Хотя второй акт почти кашлял, а в третьем похрипывал. Кланялись до семи раз.

91-й спектакль: 2 ноября утром

Пел осторожно, чтобы не устать к праздничным концертам.

1948 год

97-й спектакль: 8 ноября днём

Хорошо. Устал немного от праздников. Много хорошего в филировке верхних нот. Хорошее до, и си быстро сфилировалось.

1949 год

99-й спектакль: 6 марта

Редко пою «Севильского», а это технический спектакль, требует постоянной тренировки, и отсюда тяжесть первого акта. Держался хорошо.

1950 год

100-й спектакль: 26 января

Вместо Лемешева. Большой успех. Встречали аплодисментами, без конца вызывали после всех актов.

1951 год

101-й спектакль: 22 марта

Премьера новой постановки. Волновался целый день — не находил нужного звучания. Пел в общем хорошо, хотя дыхание иногда подводило — не слушалось. Отдельные неудачи в речитативах доказывают отсутствие тренажа в таком сложном техническом спектакле. Буду дорабатывать до — Григорову[3] не нравится.

102-й спектакль: 9 мая

Тяжёлый спектакль. Не было сил, уставал постоянно, дыхание чужое — нет свободы, необходимой для лёгкой колоратурной партии. До всё же тяжеловато. Успех хороший, но он меня не радует.

103-й спектакль: 29 мая

Очень хорошее впечатление. До больше не беру, и без этого каватина принималась очень хорошо. Вызывали без конца.

1952 год

107-й спектакль:

Большой перерыв в спектакле. До не брал, а всё остальное звучало. Успех отличный. Я удовлетворён.

Альфред

1942 год

1-й спектакль: 6 октября

Очень большое волнение. До не получалось никак — вернее, получалось крайне напряжённым. Предоставленные мне перед спектаклем три дня отдыха я потратил на длительный и упорный труд. Результат немедленно сказался на спектакле: до получилось блестяще. В первом акте чувствовал себя робко. Бокал в Застольной так трясся в руке, что пришлось поддерживать его другой рукой. В начале второго акта голос не слушался. Но я быстро оправился и арию спел с успехом. Накладки во всех остальных кусках второго акта. Не совсем удачно бросок Виолетты от себя в третьем акте — надо репетировать. Четвёртый акт хорошо вокально. Несколько медленно дуэт (дирижёр Н. Н. Краморев). Не знал, куда девать медальон. Большой успех спектакля.

2-й спектакль: 12 октября

Всё спокойнее. Больше разбираюсь в своих переживаниях. До мне не кажется устойчивым. Виолетта — Эльфрида Пакуль — пела весь спектакль на латышском языке!

3-й спектакль: 25 октября

Несмотря на довольно хорошее исполнение чрезвычайно холодный приём. Лучше всего первый и четвёртый акты. В третьем захлёстывал темперамент — надо более соразмерить силы. Ария второго акта уже лучше, но всё же не так, как нужно.

1943 год

5-й спектакль: 3 декабря

После 13-месячного перерыва. Волновался меньше. «Голос звучит хорошо, ноты уже не запрокидываются, не „горлю“, но звук пустой, не окрашенный тембром головного резонатора» (С. С. Сахаров). «В последней картине публика смеялась — бегал нескладно, слишком порывисто, мелкими шажками» (наш инспектор оперы Борис Петрович Иванов). До в первой картине хорошо. Во второй картине шло много мокроты — всю арию продумал о ней, и отсюда ничего не вышло из образа, а эту арию можно петь лишь с огромным чувством счастья, радости и гордости. Третий акт хорошо, но несколько форсированно.

1944 год

7-й спектакль: 4 января

Пел хорошо, а приём у публики средний. В середине действия нигде не аплодировали. Неверно многое музыкально в дуэтах первого акта (Виолетта — Коляденко). Перекрыто второе ля-бемоль за кулисами перед до — по-видимому, от нервности. Скверно падение Виолетты. В конце спектакля — большой успех.

8-й спектакль: 24 января

Шефский спектакль для Красной Армии. Присутствовал А. М. Пазовский — новый художественный руководитель театра. Страшно волновался, но всё же первый акт спел очень хорошо. За кулисами во время арии Виолетты — хорошо очень. Второй акт тоже хорошо. В третьем значительно расширен звук. Четвёртый акт — скверно. Тихие места — хорошо, остальное — перефорсированно. Аплодировали Застольной, дуэту. Парик ужасен.

9-й спектакль: 8 февраля

Один из лучших спектаклей. Вместо Лемешева — узнал в 12 часов дня.

11-й спектакль: 22 апреля

Вместо Бобкова. Прослушивалась Виолетта — Махова, и на спектакле присутствовало всё художественное руководство и Комитет по делам искусств. Создалось такое волнение, что я еле владел собой. Закулисное пение всё было форсировано, и на до пролетела большая мокрота. Для публики это было срывом или петухом, как угодно назовите, но для меня это было крайне неприятно и повлияло на весь спектакль. Пел с волнением, горячо. Не доходит ария. Почему? Очень много меняю положение корпуса в середине фразы и куска (по словам Б. П. Иванова, нашего инспектора оперы).

12-й спектакль: 4 мая

Волновался о верхнем до из-за предыдущего спектакля. Получилось несколько осторожно, но хорошо. Впервые получилась ария второго действия — без напряжения, свободно. Дальше всё благополучно.

13-й спектакль: 29 июня

Запретили брать вставное до, так как его нет в клавире (Пазовский). Из-за этого спектакль вызывает меньше волнений, но чтобы это не привело к самоуспокоенности. Виолетта — М. П. Бем[4].

14-й спектакль: 8 октября

Вместо Хромченко. Новая постановка (Соковнин). Дебют Пантофель-Нечецкой. Думал, что буду страшно волноваться. Сообщили в час дня. В общем, я был готов к этой замене. Вышел с честью. За первый акт Б. П. Иванов поцеловал. Второй акт недоработан. Местами всё-таки покрикиваю и тогда ширю верхнее ля. Но в общем — победа.

15-й спектакль: 21 октября

Средний спектакль. Большая нервозность. Дебют Казанцевой.

16-й спектакль: 22 декабря

В общем удовлетворительно. Первый акт хорошо. Финал арии второго акта снял с дыхания. Остальное неплохо. Не орал третий акт. В четвёртом акте все куски, кроме дуэта, пел широким форсированным звуком.

1945 год

20-й спектакль: 27 апреля

Виолетта — Шумская. Очень приятное впечатление от всего спектакля. В арии ещё не совсем то, что нужно, но уже почти всё хорошо (Сахаров).

21-й спектакль: 30 августа

Вместо Хромченко. Впервые в новой постановке разрешили взять до в первом акте за кулисами. Получилось хорошо, но немного маловато подержал его. «Ты никогда не пел так хорошо спектакля со мной» (Альтшуллер).

23-й спектакль: 20 октября

Вместо Хромченко и Бадридзе. Сообщили в 12 часов дня. Дебют [Евгении] Ивановой.

1946 год

25-й спектакль: 15 июня

Перерыв в спектакле «Травиаты» более 7 месяцев. Выпуск «Бориса». Очень жарко и в театре, и на улице.

26-й спектакль: 27 сентября

Очень устал физически. Хлопоты по отправке Н. С. [жены Нины Сергеевны] на курорт. Звучало неплохо. Меньше всего мне понравился первый акт — какие-то хрипы. Достаточный успех.

27-й спектакль: 13 ноября

Первые два акта хорошо. В третьем давал себя знать гайморит — пришлось больше, чем обычно, покричать. «Самый лучший спектакль „Травиаты“ у меня» (Сахаров). После спектакля без конца кланялись.

1947 год

32-й спектакль: 3 мая

Вместо Кильчевского. Насморк. Немного устал после первомайских концертов.

33-й спектакль: 24 июня

Последний спектакль сезона (у меня). Устал — днём на радио была запись на магнитофонную ленту ансамбля из первого акта «Сорочинской ярмарки».

1948 год

38-й спектакль: 14 марта

Болел живот. Слабость. Звучание очень приличное. Хорошее до.

39-й спектакль: 15 апреля

Вместо Хромченко. Сообщили в 12.30 после того, как я спел оркестровую репетицию Баяна в «Руслане». Несмотря на это, вечером пел хорошо. До очень хорошее и устойчивое. Публика прохладная, но в первом и четвёртом актах встречали аплодисментами.

40-й спектакль: 3 мая

Трахеит. В первом акте нижние ноты подхрипывали — возможно, не был распет. До несколько тяжеловесное. В третьем акте спел Виолетте «Сто сказать вы мне хотели?». Публика хорошая. Много кланялись.

42-й спектакль: 4 июня

Дебют С. Б. Мостовой. Комиссия во главе с новым директором театра А. В. Солодовниковым. В первом акте очень сохло в горле. До за кулисами с маленькими, еле заметными хрипами.

43-й спектакль: 9 июня

Вместо Лемешева. Без конца вызывали. Накануне пел Герцога.

44-й спектакль: 7 октября

Вместо Хромченко. Очень прилично. Хорошее до. Немного злоупотреблял «надрывом» в драматических местах — надо даже такие места петь своим, лирическим голосом.

46-й спектакль: 9 ноября

Очень уставший. Второй день подряд спектакли да Октябрьские концерты. До напряжённое, держал его мало. Дирижёр — Кондрашин. Принимали хорошо.

49-й спектакль: 22 декабря

Хороший спектакль. Шумская — Виолетта в антракте между вторым и третьим актами бегала в Большой театр, где спела Ксению в «Борисе». Публика принимала хорошо. За всё аплодировали помногу.

1949 год

53-й спектакль: 5 июня

Очень устал. За 11 дней седьмой спектакль. В арии совсем захрипел на середине. До хорошо, но тяжеловато.

54-й спектакль: 16 июня

Первое выступление Фирсовой. Спектакль транслировался по радио. Конец второго и третий акта до финала пел «толстым» звуком — нехорошо. Приём необычайно хорош.

55-й спектакль: 20 сентября

Вместо Лемешева. Сообщили в 3 часа дня. Накануне в Архангельском выпил на банкете три рюмки водки. Днём пел на спевке «Бориса» у Голованова. Очень хороший спектакль. Прекрасное до. Легко спел арию.

57-й спектакль: 28 декабря

После большого перерыва (болел). Тяжеловато всё звучало, особенно piano — просто нет! Грубовато всё. Публика довольна.

1950 год

61-й спектакль: 6 апреля

Вместо Хромченко. Снова «плохое до» (Сахаров). Я не согласен, что оно плохое — просто тяжеловато. Перестраховка. Успех достаточный.

63-й спектакль: 1 июня

Сумбурный спектакль. Врал в арии. Путал слова. Рассеянность. Принимали прекрасно.

64-й спектакль: 27 июня

Последний спектакль сезона. Хорошо. Уронил Виолетту в третьем действии. Пришлось поднимать.

67-й спектакль: 4 ноября

Вместо Хромченко. Днём был приступ аппендицита. Пел хорошо, голос звучал очень чисто.

1951 год

68-й спектакль: 2 января

Устал. Пою третий спектакль подряд. Немного подхрипывал, нераспетый звук в первом акте. Виолетта Фирсова с сердечным приступом. Большое волнение из-за этого.

69-й спектакль: 10 февраля

Вместо Хромченко. Голос звучал, но тембр жестковат. Ужасно пел Гамрекели (Жермон) — я волновался больше за него. Аплодировали и много раз вызывали за всё.

72-й спектакль: 12 октября

Мокрота мешала весь спектакль. Врал в первом акте в дуэте с Виолеттой и ушёл вперёд в третьем акте. Публика принимала. Я играл хорошо, был темперамент.

73-й спектакль: 23 октября

Прилично для довольно неважного состояния здоровья. Мокрота мешает, щекочет в горле — обошёл всё высокой позицией дыхания.

74-й спектакль: 13 ноября

После болезни. Плохо сердцу — перебои мучают. Справился с честью.

1952 год

75-й спектакль: 25 января

Хороший спектакль. Ирина [Масленникова] несколько холодна, не очень искренна. Публика смешанная. Девки орали, желая, вероятно, отомстить за бывшего мужа. Успех хороший.

76-й спектакль: 2 февраля

Хороший спектакль. Довольно сердитая публика.

1953 год

81-й спектакль: 20 июня

После 9-месячного перерыва. В третьем акте было мало силёнки. Боялся форсировать — да и нечем было. Мышца не привыкла ещё к работе с такой нагрузкой.

83-й спектакль: 16 сентября

Впервые после болезни попробовал взять до. Силы прибавилось, и в третьем акте голос звучал более компактно. Успех приличный.

84-й спектакль: 26 сентября

В первом акте до дуэта голос совсем не звучал — не слышно тембра. Закулисное до немного стрельнул, но прилично вполне. В арии были места, когда думал, что — всё! В третьем акте середина сипела, а верха чистые. В четвёртом акте на словах «не говори о смерти» слишком много звука, покрикивал.

85-й спектакль: 15 ноября

Впервые в этом сезоне легко. Белоусова-Шевченко экспромтом пела Виолетту. На первом действии присутствовал Ханаев, он аплодировал.

1954 год

86-й спектакль: 8 мая

Вместо Хромченко. Первый раз в новой постановке (Покровский). Всё запомнил, голос звучал хорошо. До теперь не берут совсем. Слишком «переиграл» в начале третьего акта — от этого вместо пения был говорок.

91-й спектакль: 26 ноября

Доктор говорит, что петь нельзя — трахеит, а я не чувствую ничего плохого. Решил петь — и спел неплохо. Особенно понравилась ария второго акта.

92-й спектакль: 3 декабря

Закрытый спектакль. Публика, как всегда на закрытых мероприятиях, холодная. Аплодировали за всё, но очень понемногу.

1955 год

93-й спектакль: 14 января

Тяжело работал, а не отдыхал, хотя публика принимала хорошо.

95-й спектакль: 27 апреля

Закрытый спектакль. «Первые два акта хорошо, а в третьем увидел кого-то в ложе и стал нервничать» (Сахаров). Может, и нервничал, но всё было хорошо. Пять раз кланялись в конце.

Лыков

1944 год

1-й спектакль: 23 марта

В начале арии первого акта проскакивала мокрота, и это сбило с вокальной позиции. Отсюда полная неразбериха всего рассказа. Чрезмерно раскрыл соль («и рвенье»), да и ля-бемоль(«высокие») было тоже довольно хаотическое. Потом собрался и вошёл в норму. Второй акт хорошо. В третьем очень волновался, но всё же спел хорошо, хотя последнее соль чересчур было «бело». На спектакле присутствовало всё руководство Большого театра и всё начальство из Комитета. За арию третьего акта аплодировали.

2-й спектакль: 26 марта

Много лучше. Первый акт — очень хорошее начало, но из-за слишком плоских нот («такие высокие») получилось расширенным ля-бемоль. Хорошие соль («рвенье» и «грозен»). Квартет хорош. В третьем акте хорошее начало, но во время рассказа Сабуровой голос у меня сел совершенно, думал, что арию вовсе не спою. В общем, и ария прозвучала неплохо.

8-й спектакль: 16 августа

Открытие сезона. Как в первый раз на сцене. За лето всё забыто и потеряно. Однако арию и речитативы спел хорошо. В третьем акте сробел и в арии раскрыл последнюю ноту.

9-й спектакль: 15 сентября

Скверный спектакль. Не на дыхании, особенно первый акт. В третьем акте всё хорошо, кроме последней ноты, которая ни открыта, ни закрыта. Получилась какая-то борьба.

10-й спектакль: 24 сентября днём

Вообще люблю петь утренники. Меньше волнения. Хороший спектакль.

1945 год

16-й спектакль: 16 января

Забыл записать результат спектакля.

1946 год

22-й спектакль: 17 марта

Вместо Пасечника. Сообщили в 2 часа дня. Перед спектаклем спел два афишных концерта, которые не успел и не мог отменить. Голос звучал, но последняя нота в арии третьего акта расплющилась и была не в фокусе.

23-й спектакль: 5 апреля

Дебют Кнарик Григорян в роли Марфы. Не люблю Лыкова. Пою опять вместо Пасечника. Сообщили в 12 дня.

Синодал

1945 год

1-й спектакль: 25 августа

Удачно. Наврал лишь в конце «я скачу, я лечу» оттого, что Старый слуга (Любимов) схватил, поддерживая меня, под мышки, а у меня там были нарывы — и я чуть не заорал. Конец арии меня не удовлетворил — слишком бездыханно, как умирающий лебедь, а нужно сделать «стон». Встретили аплодисментами и немного поаплодировали за арию.

2-й спектакль: 6 октября

Три раза наврал в спектакле — неверно вступал. Голос звучал хорошо. Несколько диковатое «ах» в арии.

4-й спектакль: 13 ноября

«Скулил» в арии. Несколько бестемпераментно, но зато без форсировки. По настроению хорошо, но «не грузин» (Гуркина).

1947 год

7-й спектакль: 27 февраля

Простор для творчества. Новая постановка. Я не был ни на одной репетиции. Режиссёр лишь указал основные мизансцены, которые я почти все запомнил. Голос стал звучать со второй половины акта. Большой успех сцены — четыре раза выходил кланяться.

9-й спектакль: 28 марта

Смело и сознательно владел голосом. Почти всё удалось. Оборвал кинжал при прыжке.

10-й спектакль: 30 апреля

Уставший от праздников. Молодец! Вышел из положения с честью.

16-й спектакль: 7 октября

Хороший спектакль. Но немного устал от предыдущей работы: за 5 дней 3 спектакля, 7 концертов и запись.

1948 год

24-й спектакль: 1 апреля

Новый дирижёр В. А. Пирадов. Спектакль прошёл удачно. Много нового как в темпах, так и в краске роли. Четыре раза кланялся.

26-й спектакль: 23 апреля

Хорошо, хотя пою второй спектакль подряд вместо Хромченко. Встретили аплодисментами.

1949 год

30-й спектакль: 30 октября

Почти полтора года не пел Синодала. Всё время хотелось покашлять — под связками где-то мокрота. Пропустил ре в каденции в конце арии. «Забыл даже схему мизансцен» (Шарашидзе).

31-й спектакль: 25 декабря

В основном хорошо. Голос звучит чисто, хотя на середине в арии не рассчитал дыхания — мало пел. Надо больше выпевать, не запирая дыхания на середине.

1950 год

32-й спектакль: 22 января

Вместо Лемешева. Один из лучших спектаклей.

33-й спектакль: 5 марта

Поработали сценически — большой эффект! Никогда, пожалуй, и не было таких аплодисментов после арии. Наврал «завтра, да, завтра», но быстро поправился. Пять раз выходил кланяться после картины. Вокально хорошо, хотя чуть-чуть сипел голос на «Тамаре».

36-й спектакль: 13 декабря

Хорошо, но нижний регистр иногда подводит меня на слове «Тамара».

1951 год

37-й спектакль: 2 февраля

Вместо Лемешева и сам после почти месячной болезни. Голос звучал, но качество звучания грубоватое. Тем не менее аплодировали, и кланялся три раза.

38-й спектакль: 29 марта

Хорошо, хотя и несколько грубовато. Голос звучал. Перетянул пояс — задыхался кое-где, не было спокойного дыхания.

39-й спектакль: 6 мая

На спектакле присутствовал новый директор Анисимов. Немного волновался в арии. Зато хорошо играл. В общем, молодец. Пять раз кланялся.

40-й спектакль: 2 декабря

Сумбурный спектакль. Много сценических накладок. Новый дирижёр — М. Н. Жуков.

1952 год

41-й спектакль: 3 января

Очень хороший приём. Четырежды кланялся после конца картины. Голос звучал, хотя несколько жестковато. Накануне вечером пел Ленского.

42-й спектакль: 23 января

Очень вялая публика. Чуть-чуть аплодировали за арию и еле-еле поклонились два раза после картины.

43-й спектакль: 8 февраля

Более светлый образ. Убираю мрак и обречённость.

44-й спектакль: 18 июня

После большого перерыва в пении. Болел два месяца. Нервничал. Встретили хорошо.

45-й спектакль: 24 октября

Мокрота мешает весь спектакль. Голос звучал чисто, но рядом с красивой нотой проскальзывала слизь.

1953 год

46-й спектакль: 29 мая

Хорошо. Мужественно. Местами, в речитативах казалось, что мало голоса. Когда же прорывался чистый звук — очень красиво. Режиссёр (Т. Шарашидзе) очень доволен, говорит, что образ найден верно.

47-й спектакль: 3 июня

Очень приличное звучание. Страха не было, несмотря на то что на спектакле присутствовал Ханаев (Зам. директора). Было желание петь, и пел хорошо.

48-й спектакль: 20 сентября днём

На спектакле присутствовали главные художественные руководители — Мелик-Пашаев, Покровский. Пел смело, хорошо, ровно.

1954 год

51-й спектакль: 9 февраля

Не было свободы звучания. Сердце немножко мешало. Трансляция по третьей станции. Голос звучал хорошо, но грубовато. Мешал всё время хрипящий Гаврюшов (Старый слуга).

52-й спектакль: 4 апреля

Вместо Хромченко. Днём репетировал «Леонору». «Впечатление, что голос отдохнул» (Никитина[5]). «Голос звучал, а лицо испуганное» (Македонская[6]). Не понимал дирижёра (Жуков) — у него было какое-то слишком сосредоточенное лицо. Аплодировали за арию немножко.

56-й спектакль: 9 сентября

Какое-то странное состояние. Нет эластичности в слизистой оболочке. Голос звучал, может быть, лучше, чем прежде, как-то смелее, но всё же не так хорошо, как на спевке.

57-й спектакль: 11 сентября

Много лучше, спокойнее — и приём у публики лучше. Надо ещё подумать о сценической правде этой роли.

60-й спектакль: 2 октября

В арии была какая-то усталость — особенно в самом конце. Потом распелся. Транслировали по второй программе радио. По звучанию средний спектакль.

61-й спектакль: 31 октября днём

Голос чистый, как стекло. Не хватает всё же дыхания в самой последней ноте арии.

62-й спектакль: 13 ноября

На спектакле присутствовал Л. М. Каганович. Аплодировал после моей картины. Два раза вступал «Ноченькой тёмною»: первый раз вступил как раз в то время, когда зааплодировали хору, помолчал немного, потом запел снова.

63-й спектакль: 25 декабря

Голос слушался. Пел уверенно. Актёрски хорошо. Слежу всё время за дыханием, округлостью звука.

1955 год

65-й спектакль: 17 марта

Вместо Власова. Спектакль транслировался по третьей программе. Голос звучал хорошо, а вот кубок бросил плохо — он упал на пол со стуком.

Царь Берендей

1946 год

1-й спектакль: 7 марта

Немного уставший голос. Переходные ноты немного «беловаты» (Голубкин[7]). Мотался весь спектакль с фотографом — снимали. В общем, вполне удовлетворительно. После второго акта хор и все присутствовавшие на сцене много мне аплодировали.

2-й спектакль: 14 марта

Чувствовал себя более нервно, чем на первом спектакле. Конец каватины менее удачен, а в общем были места и очень хорошие. Но я ещё не удовлетворён.

3-й спектакль: 29 марта

Вместо Лемешева. Сообщили в 12 часов дня. Хорошо. Лёгкий звук, хотя немного слизи где-то сидело почти весь спектакль. Ещё не удаётся финал третьего действия.

4-й спектакль: 3 мая

Самый удачный спектакль. Не форсировал в дуэтах с Купавой и Бермятой, отсюда речитативы все очень удачны. Немного уставший голос — второй спектакль подряд.

7-й спектакль: 8 сентября днём

Всё хорошо, кроме си. Эта нота ещё не получается — «слишком тихо» (Нина). К спектаклю не был подготовлен — пел вместо Чекина.

8-й спектакль: 22 ноября

Придя на спектакль, обнаружил полное отсутствие голоса. Но проведённые мною тренировочные работы по каватине дали свой результат — против ожидания она прозвучала хорошо. На середине же звук голоса прерывался, и я не думал, что допою до конца.

1947 год

11-й спектакль: 2 января

Глухой. Простудился на телевидении и плохо слышу. Воскрес мой гайморит, и верхние резонаторы отсутствуют. Спектакль прошёл прилично. «Форсировал» (Кондрашин) — конечно, из-за «глухоты». В конце спектакля кланялись семь раз. Удивительно!

1948 год

12-й спектакль: 9 мая утром

Вместо Чекина. Не пел это 16 месяцев. Вполне благополучно. Стал лучше петь. И от этого лучше всё, особенно середина — уверенно. Расширил фа в конце второго акта, и от этого «солнцу» было очень широко. Пять раз кланялись после второго акта и пять раз после спектакля.

Юродивый

1946 год

1-й спектакль: 20 июня

По-моему, хуже, чем на открытой генеральной репетиции. Сразу же после Герцога в Филиале — два спектакля в один вечер. Предельно устало внимание, несобранный. Не понравилось мне «Христос Бог наш». Мелик-Пашаев доволен. Публика приняла хорошо. Трижды выходил кланяться.

2-й спектакль: 23 июня

Вместо Хромченко. Четыре раза кланялся.

3-й спектакль: 29 июня

Очень хорошее впечатление. Говорят, одно из лучших действующих лиц в опере. Вызывали четыре раза.

4-й спектакль: 2 ноября

Впервые с А. М. Пазовским. После болезни. Не очень слушается аппарат. Большое волнение. Удовлетворительно. Один раз поклонился

5-й спектакль: 7 декабря

Несколько выхолощенный спектакль сценически из-за отдельных перемен. Голос звучал хорошо. Три раза кланялся.

6-й спектакль: 14 декабря

Хорошо. Новая концовка картины. Многое понравилось. Не все вместе в первой песенке. Успех, достаточный для замены («Пиковая дама»). Два раза кланялся.

1947 год

7-й спектакль: 4 апреля

Что-то вроде показа Комитету по делам искусств. Хорошо. Большой успех моей картины.

8-й спектакль: 17 апреля

Официальная премьера. Будем ждать рецензий. Голос звучал, но насморк.

9-й спектакль: 26 апреля

«Голос чист, как стекло» (Николау). Успех.

10-й спектакль: 18 мая

Впервые в жизни пел перед И. В. Сталиным. Только придя в театр, встретил Богданова и Гамрекели, которые спросили, как я себя чувствую, и сообщили, что И. В. с самого начала спектакля в театре. Вышел на сцену спокойно, как всегда готовый к волнующей сцене. Хотелось спеть лучше и лучше. Голос звучал нормально. Публика холодна, но всё же два раза поклонился.

1949 год

11-й спектакль: 15 марта

Новая редакция спектакля. Между генеральной репетицией (4 декабря 1948 г.) и премьерой прошло более трёх месяцев. До спектакля был нездоров. Устал на репетициях «Фауста» и «Садко». Пел и играл неплохо.

12-й спектакль: 14 апреля

Лауреат Сталинской премии. Очень волновался до спектакля. Был большой перерыв из-за болезни. Голос звучал, хотя на слове «душа» на ля в первом случае была неустойчивая нота. В «Кромах» эта же нота была хорошая. Кланялся по 5–6 раз после каждой картины. Спектакль транслировался по первой станции радио.

13-й спектакль: 9 июня

Третий раз в моей жизни перед И. В. Сталиным. Волновался, но в меру. Спел и сыграл прилично. После «Василия Блаженного» три раза кланялся. После «Кром» вышел кланяться — И. В. встал и стоя аплодировал мне, потом оркестру. Я очень счастлив!

14-й спектакль: 15 июня

Очень спокойное, хорошее состояние. Высокая позиция. И я, и публика довольны. Каждый раз выходил кланяться по 3–4 раза.

15-й спектакль: 24 сентября

Очень прилично. Ровно. На спектакле присутствовал В. М. Молотов. Голос звучал.

16-й спектакль: 13 октября

Не очень слушался голос. Немного похрипывал на середине при филировке. Громко запел где-то в «Кромах».

17-й спектакль: 28 октября

Очень приличное впечатление. Хорошо шёл звук. Сильное впечатление, особенно от сцены «Василия Блаженного».

18-й спектакль: 16 декабря

Несмотря на то что я пел с больничным, спел очень чисто. «Легко, без подъездов» (Нежданова). Я доволен.

1950 год

19-й спектакль: 14 января

Плохой спектакль. Через день после «Фауста». Аппарат не слушается, не успел отдохнуть. Липкая мокрота. К концу картины терял дыхание, хрипел. Но успех был.

20-й спектакль: 9 февраля

Ровный, хороший спектакль. Успех.

1951 год

21-й спектакль: 19 марта

Юбилейный спектакль. Не волновался, хорошее внутреннее состояние. Хороший успех. Транслировали по радио.

1952 год

22-й спектакль: 12 января

Голос звучал, но мокроты — ужас! Публика принимала хорошо.

23-й спектакль: 29 февраля

Целевой спектакль для Московского университета.

Несколько холодновата публика, а голос звучал хорошо. Три раза кланялся после «Василия Блаженного» и разочек в конце.

24-й спектакль: 16 октября

Хорошее звучание голоса. Чистый тембр.

1953 год

25-й спектакль: 20 октября

Очень волновался, но голос звучал. Смелее всё надо.

1954 год

26-й спектакль: 6 октября

Вместо Козловского. Сообщили в полдень. Репетировал днём «Фиделио». «Бориса» транслировали по третьей программе. Владел голосом вполне, хорошая филировка. Товарищи хвалили.

1968 год

28-й спектакль: 9 октября

Мой 60-летний юбилей в Большом театре. Очень прилично, если вспомнить, сколько мне лет. Рождественский записал в «книге дежурств»: «Да здравствует профессионализм!» Только после спектакля я понял, как рисковал.

Баян («Руслан и Людмила»)

1948 год

1-й спектакль: 26 мая

Без генеральной репетиции. Первый раз в костюме и гриме — ещё не привык к новым ощущениям и этой бороде. На фа-диезе («и солнце вновь взойдёт») проскочила мокрота, но «не очень заметно» (Лянгфиш). Дирижёр (Мелик-Пашаев) доволен.

2-й спектакль: 20 июня

Хрипнул на средних нотках два раза. Не то от волнения, не то от расширенных гласных. Переходные ноты получились хорошо. В конце партии были даже небольшие аплодисменты.

3-й спектакль: 1 сентября

Перед спектаклем Н. С. Голованов, А. В. Солодовников и А. Р. Томский поздравляли с открытием сезона. Трудно было пройти в театр — похороны А. А. Жданова. Трахеоларингит. Спел неплохо, но очень настороженно.

6-й спектакль: 30 ноября

Вместо Лемешева. Снова низковато «от забвения сохранит». Ширил звук, отсюда и серединка неуверенная. В конце второй песни раздались небольшие аплодисменты.

1949 год

7-й спектакль: 15 января

Редко пою этот спектакль, и поэтому не впел его как следует. Осторожничал. «На Царьград» — была маленькая хрипотца. Борода, пение сидя — всё это создаёт излишне нервозную обстановку.

8-й спектакль: 28 мая

Звук чистый. Немного ударил на середине — «радуга» получилась с хрипловатым призвуком. Публика мертва.

10-й спектакль: 1 сентября

Открытие сезона. Волновался не в меру. Кто-то сказал, что «слишком молодо» играю на гуслях.

1950 год

16-й спектакль: 20 декабря

Вместо Чернякова. На спектакле присутствовал В. М. Молотов. Голос звучал. Я доволен.

1951 год

17-й спектакль: 4 марта

Нездоров физически. Целый день болит голова. Днём дуэт «Ромео и Джульетта» Чайковского с симфоническим оркестром в БЗК. Баяна пел грубовато, мало филировал. Запирал дыхание. Середина («вновь радуга взойдёт») рвалась.

1952 год

22-й спектакль: 5 октября

Задрал голову перед «там младой певец», и нота закачалась. Голос звучал ровно, хотя филировка была не такая мягкая, как в прошлый раз. Кто-то пытался даже аплодировать.

1953 год

23-й спектакль: 2 апреля

После пятимесячного молчания. Тяжело болел — чего только не было! Не сказал бы, что панически волновался. Немного подумывал о том, что плохо меня слышно. Кое-где покрикивал — на переходных нотах. Но в общем прилично.

1954 год

24-й спектакль: 11 февраля

По звучанию голоса один из лучших спектаклей Баяна. Филировался звук, переходные ноты — просто хорошо. Нервничал — не пел Баяна 10 месяцев. В ложе сидел Ханаев — это страшно нервировало, но я хотел показать ему, что ещё чего-то стою!

1955 год

27-й спектакль: 6 марта днём

Волновался. Казалось, что голос не звучит — не получал отзвука из зрительного зала. Пел чисто, голос гибкий.

Вашек

1948 год

1-й спектакль: 26 октября

По случаю 30-летия Чехословацкой республики. На спектакле присутствовали К. Е. Ворошилов, дипкорпус, Комитет и дирекция. Посол Чехословакии Богуслав Лаштовичка преподнёс корзину цветов. Наврал в дуэте «А…а…ах, боже мой, вот счастье мне» — неритмично. Много смеялись и без конца вызывали.

2-й спектакль: 2 ноября

Холодная публика. Серенький спектакль. Неритмично спел в третьем акте «ах, е-е-ё я знаю».

3-й спектакль: 5 ноября

Для Министерства иностранных дел. Встретили несколькими хлопками. Публика, как всегда, разошлась к третьему акту. Кланялись раз 10–15.

4-й спектакль: 16 ноября

На спектакле присутствовал Н. С. Хрущёв с семьей. Самый тёплый приём. Леокадия Масленникова — Маженка забыла взять цветок — надо проверять.

5-й спектакль: 24 ноября

Холодноватая публика. На спектакле присутствовал генерал Свобода (преподнёс три корзины цветов участникам) с другими генералами Чехословакии.

6-й спектакль: 10 декабря

После приёма у В. М. Молотова, где присутствовали А. И. Микоян, К. Е. Ворошилов и другие. Спектакль прошёл хорошо, хотя был большой антракт между первым и вторым актами (Еника в первом акте пел Чекин, потом он заболел, и допевал Нэлепп). Публика очень хорошо реагировала на все мои куски и много раз вызывала.

7-й спектакль: 12 декабря

Для чехословацкой правительственной делегации. Был В. М. Молотов.

8-й спектакль: 24 декабря

Не попадаю на первую ноту «мама-матушка» — надо её подготавливать заранее. Аплодировали дуэту, арии третьего акта — в обоих случаях бегу с мальчишками.

1949 год

9-й спектакль: 5 января

Совсем больной. Болит спина (прострел). С каким трудом всё делалось! «Мало стаккато» (Кондрашин). Большой успех. Много кланялись.

10-й спектакль: 11 января

Хорошо. Много ошибок в дуэте второго акта — главная вина в этом Маженки (Шумилова). Встречали очень хорошо.

13-й спектакль: 15 февраля

Спектакль смотрел Комитет по Сталинским премиям. Много волнений. Два раза врали музыкально. Публика несколько холоднее обычного.

15-й спектакль: 10 марта

Совсем больной. Усталый, переутомлённый голос. Два дня оркестровые «Фауста» в костюмах и гриме. Утром — оркестровая «Бориса». Публика холодная, сухая. Принимали средне.

17-й спектакль: 20 апреля

Лауреат Сталинской премии за Вашека. Ошибался в дуэте второго акта и в ансамбле третьего. Публики не помню. Принимали холодновато. Аплодировали немного.

18-й спектакль: 24 апреля днём

Снова ошибались в дуэте с Шумиловой. Хорошее впечатление по приёму у публики.

1950 год

29-й спектакль: 10 сентября днём

Очень удачный спектакль. Успех невероятный. Редко пою, отсюда кое-что пропускал из хороших штрихов прошлого. Без конца кланялись.

30-й спектакль: 1 октября

Вместо Хоссона. Принимали хорошо, а после спектакля девицы кричали «Орфёнов — браво» — просто неприлично. Думаю, что остальные товарищи могут обидеться. Голос звучал хорошо. Но очень устал. Репетиции сразу двух опер — день и ночь.

31-й спектакль: 27 октября

Хороший спектакль, хотя чрезвычайно устал. Записывался в день спектакля, репетировал на сцене «Морозко». Голос всё же звучал!

32-й спектакль: 7 ноября

Вместо Хоссона. Публика неприлично вызывала Орфёнова, на что остальные участники спектакля дулись.

1951 год

33-й спектакль: 7 января днём

Очень хороший приём. Не совсем здоров. Музыкальные ошибки в дуэте второго акта. И слова подвирал — суфлёр Семёнов суфлировал экспромтом и только мешал нам.

35-й спектакль: 16 мая

Хороший спектакль. Устаю. Сердце не выдерживает нагрузки — беготня. Публика довольна.

37-й спектакль: 26 октября

На спектакле присутствовала группа чехословацких деятелей культуры. Они очень хвалили и благодарили. Спектакль прошёл хорошо, хотя брюки у меня снова лопнули после дуэта второго акта.

1953 год

47-й спектакль: 10 апреля

Вместо Хоссона. Новая Маженка — Клягина. Немножечко робковато. Пел в Филиале после пятимесячного перерыва. Все поздравляли. Голос звучал, хотя ещё не собран.

48-й спектакль: 15 апреля

Много лучше. Смело. Голос звучал хорошо. Полное впечатление воскресшего голоса. Большой успех. Встретили аплодисментами.

1954 год

56-й спектакль: 15 января

Трансляция. «Ты пел очень хорошо, особенно первую арию и последнюю» (Люба Орфёнова). Я с ней согласен.

61-й спектакль: 4 сентября

Довольно нервный спектакль. Болел Серов, и, глядя на него, все тоже нервничали. Публика хорошо веселилась.

63-й спектакль: 26 декабря

Спектакль прошёл хорошо. Голос звучал. Два раза в дуэте вступал раньше времени.

1955 год

65-й спектакль: 8 апреля

Средний спектакль. Принимали холодно. Голос хорошо звучал на середине, а верх тускловатый. Аплодировали.

Фауст

1949 год

1-й спектакль: 4 мая

В первом акте хорошо, спокойно. Перед каватиной всё время хотелось покашлять — что-то мешало на середине и внизу. Распеваться к каватине надо не на до, а на кантилене среднего регистра. Низкая позиция дыхания. Новые, необношенные костюмы. Аплодировали за каватину. Ко второму акту в правительственную ложу приехали тт. Булганин, Микоян, Косыгин, Маленков и И. В. Сталин. Очень волновался. Глуховато закрыта середина. На три с плюсом.

2-й спектакль: 31 мая

«Много лучше» (Мелик-Пашаев). Самочувствие значительно лучше. Неудачное ля — «я любим» — расширено и не в резонаторе. Удачные верха. Середина хорошо, но не всегда на дыхании. Сипела середина (в тюрьме). Аплодировали каватине и дуэту в тюрьме.

6-й спектакль: 6 сентября

Вместо Козловского. Сообщили в 12 часов дня. Накануне была запись «Проданной невесты». Голос усталый, но верха звучали хорошо. Принимали холодновато.

1950 год

17-й спектакль: 21 июня

Вместо Кильчевского. Приехал в 12 часов дня из Ленинграда, где накануне пел в Большом зале Филармонии симфонический концерт с Гауком (Месса си минор Баха). Спектакль в основном прошёл хорошо, хотя усталость сказывалась на предельных верхах.

20-й спектакль: 12 октября

Очень устал — репетирую две характерные роли («Морозно» и «От всего сердца»). Голос звучал хорошо, хотя до жидковато. Хорошее си.

1951 год

23-й спектакль: 25 марта

Пожалуй, один из лучших спектаклей «Фауста». Голос звучал, а до просто хорошо. Будем добиваться «отлично». Гамрекели напутал фехтование.

24-й спектакль: 14 апреля

Очень приличный спектакль. Хорошее вокальное состояние. Лучшее до в каватине. Юбилейный спектакль. На втором акте был Н. С. Хрущёв. Большой успех.

1952 год

31-й спектакль: 7 марта

Вместо Серова. Сообщили в 11.30 утра, на репетиции «Сорочинской ярмарки». Пел очень хорошо, спокойно, на низком, глубоко опёртом дыхании. Нигде не хрипел, не мешала мокрота. Очень хорошие верха и большой успех.

1954 год

32-й спектакль: 30 мая

После большого перерыва. Вместо Серова. Пел осторожно, но хорошо. Много было мест в середине диапазона, когда ещё пел не своим тембром. Надо выравнивать звучание на середине. Верха хорошие. Пять раз выходил после спектакля кланяться.

Индийский гость («Садко»)

1949 год

1-й спектакль: 19 мая

Н. С. Голованов ставит предельно трудные задачи в этой партии. Где-то в середине арии, после верхних нот, начинается спад дыхания и нет-нет да и промелькнет какой-то намёк на хрипоту. Нельзя снимать с дыхания и облегчать голос до фальцета перед мелизмами. Два раза кланялись и один раз открывали занавес. «Немного понижал» (Лянгфиш).

2-й спектакль: 26 мая

Лучше. Нашёл некоторую лёгкость звучания и светлый, яркий звук на середине.

3-й спектакль: 2 июня

Вместо Лемешева. Устал: пять спектаклей за восемь дней.

Первую половину арии пел хорошо, а после верхних нот совершенно не держалось дыхание. «Море закрывает» — не мог дотянуть до конца. Плохое впечатление, хотя и аплодировали.

1955 год

13-й спектакль: 12 марта

Перерыв более чем три года. Всё-таки несколько робко. Голос звучал хорошо, но немного снимал с дыхания концы фраз.

Дон Оттавио («Дон Жуан»)

1950 год

1-й спектакль: 29 мая

Вместо «Лакме». Спектакль имел очень большой успех. Голос у меня звучал простуженно. Публика вызывала.

2-й спектакль: 5 июня

Официальная премьера. Чубенко (Эльвира) не вышла в квартете, и на сцене была пауза не менее 2–3 минут.

3-й спектакль: 15 июня

Трансляция по первой станции. Всё прошло очень гладко. Я очень устал, потому что с десяти утра до трёх дня заканчивали на радио запись «Золушки» Россини. Голос звучал легко, хотя в пятой картине («он сам в свою ловушку») немного хрипнул.

4-й спектакль: 25 октября

Огромный перерыв, а партия Дона Оттавио требует частого исполнения и непрерывной технической тренировки. Отсюда и ошибки — наврал в дуэте первой картины и чуть подхрипнул там же. Остальное хорошо.

6-й спектакль: 23 ноября

Девчонки орали «Орфёнов — браво!», а за что, понять не могу. Пел неплохо, хотя очень устал. Днём записывал «Прекрасную мельничиху» Шуберта.

1954 год

9-й спектакль: 25 февраля

После большого перерыва. Нигде не наврал музыкально, но сценически надо поработать — многое забыл, многое ещё чужое. Балет тоже надо репетировать. Но в общем хорошо. И голос звучал, хотя и не совсем здоров (трахеит).

10-й спектакль: 7 апреля

Пел хорошо, наврал в речитативе перед арией Донны Анны. Голос звучал. Слабость — рубашка мокрая. Сценически ещё не всё хорошо.

12-й спектакль: 28 мая

Спектакль передавался по телевидению. Очень напряжено внимание — днём была оркестровая репетиция «Фиделио». Голос звучал хорошо.

1955 год

14-й спектакль: 6 января

Голос звучал. Форсировал — «старался», дурак!

Дед («Морозко»)

1950 год

1-й спектакль: 8 ноября

Очень хороший успех спектакля. Присутствовали артисты, работники искусств, ВКИ, все довольны, поздравляли.

2-й спектакль: 31 декабря днём

Голос звучал хорошо (молодо). Низка мне эта партия всё-таки! Как бы ни повредила она другим. Ребятишки были довольны.

1951 год

3-й спектакль: 18 февраля днём

Вместо Чекина. Наврал в самом начале оперы. Вообще спектакль шёл грязно. Надо делать спевки или хотя бы брать урок, поскольку редко поёшь этот спектакль.

4-й спектакль: 18 марта днём

Огромный чирей на самом заду. Для старика это даже неплохо, но какой я буду Альмавива послезавтра — не знаю. Режиссёр (Македонская) ругалась, что я слишком привлёк к себе внимание публики на печке в третьем акте.

Владимир Игоревич («Князь Игорь»)

1951 год

1-й спектакль: 13 декабря

Без оркестровой репетиции, поэтому не соразмерил распределения дыхания, звука, движения. Плохо знал мизансцены в первом акте. Волновался много, и сердце билось. Если б не умение владеть собой на сцене, было бы плохо. Дыхание в арии не очень слушалось. Но арию всё же спел хорошо. В дуэте чересчур энергично побежал перед вторым куплетом и из-за этого хрипнул на «О, повтори». Остальное всё было прилично. За каватину получил хорошие аплодисменты.

1952 год

3-й спектакль: 6 февраля утром

Аплодисментами встретили в первом акте. Голос звучал. Мнения самые разные: некоторые благодарили, некоторые ругали.

4-й спектакль: 10 февраля

Очень болезненное состояние. Сильный насморк — весь день боролся с ним, чтобы хоть чуть-чуть начал дышать нос. На спектакле присутствовал Л. М. Каганович.

6-й спектакль: 22 июня днём

Хороший спектакль, но уж очень гонит М. Н. Жуков каватину. Несколько форсированы верха, особенно в дуэте. Большие аплодисменты.

Грицко («Сорочинская ярмарка»)

1952 год

1-й спектакль: 13 марта

Если это можно назвать спектаклем, так как я успел спеть только первый акт. Далее за меня допевал Власов. Перед началом спектакля голос совсем перестал звучать, forte получалось, a piano совершенно не было, звук рвался, дыхание не шло. Пытался обойти как-то, но конец арии просто не мог допеть. Выручил М. Н. Жуков, который дал аккорд, и оркестр пошёл дальше. Кровоизлияние в правую связку.

2-й спектакль: 11 сентября

Очень беспокоился, как получится. Всё-таки травмированная роль! Голос звучал. Арию спел хорошо, хотя последнюю ноту маловато потянул. Хорошие аплодисменты за Думку. И вообще успех хороший.

Жакино («Фиделио»)

1954 год

1-й спектакль: 4 июня

Забыл взять цепи из корзины. Наврал в финале первого акта. Голос не очень звучал — много было скрипа. Фразу в третьей картине спел плохо — «не слышно» (Ансимов[8]). Очень большой успех спектакля, кланялись восемь раз.

2-й спектакль: 9 июня

Всё увереннее. Музыкально всё верно. Спектакль прошёл с большим успехом. Семь раз кланялись в конце. Было много музыкантов, Шапорин благодарил. Я доволен.

1955 год

7-й спектакль: 10 апреля

Очень большой успех спектакля. Принимали как премьеру. «Голос звучал — всё хорошо слышно» (Гуркина[9]). «Ничего не слышно, Звездина тебя заглушала» (старшая дочь Мила).

Лоренцо («Фра-Дьяволо»)

1955 год

1-й спектакль: 6 апреля

Вместо [Андрея] Соколова. Премьера была несколько дней назад (режиссёр — Ансимов). Настроение не очень праздничное, хотя голос слушается. Верхние ноты удаются, но середина, по мнению дирижёра (Хайкин), тускло звучит. Может быть, это и так. Но во всяком случае я делал всё для того, чтобы с честью выйти из положения. Успех спектакля, и особенно Лемешева в главной роли, огромный.

1959 год

2-й спектакль: 26 марта

Пригласили специально — болен Соколов, и спектакль не мог идти. Голос как будто бы звучал.

Программки дебютных спектаклей Анатолия Орфёнова в Большом театре: «Евгений Онегин», 19 и 26 марта 1942 года.

«Евгений Онегин» (1-я картина, «Усадьба Лариных»). Большой театр: Варвара Гагарина (Ольга), Наталья Шпиллер (Татьяна), Маргарита Бутенина (Ларина), Анатолий Орфёнов (Ленский), Пётр Селиванов (Онегин)

«Евгений Онегин» (1-я картина, «Усадьба Лариных»). Большой театр: Варвара Гагарина (Ольга) и Анатолий Орфёнов (Ленский)

«Евгений Онегин» (4-я картина, «Ларинский бал»). Большой театр: Анатолий Орфёнов (Ленский), Варвара Гагарина (Ольга), Пётр Селиванов (Онегин)

«Евгений Онегин» (4-я картина, «Ларинский бал», сцена ссоры) Большой театр: Анатолий Орфёнов (Ленский) и Пётр Селиванов (Онегин)

«Евгений Онегин» (4-я картина, «Ларинский бал», сцена ссоры) Большой театр: Пётр Селиванов (Онегин), Анатолий Орфёнов (Ленский), Маргарита Бутенина (Ларина), Варвара Гагарина (Ольга)

Ленский («Евгений Онегин», 5-я картина, сцена дуэли). Большой театр

Ленский («Евгений Онегин», 5-я картина, сцена дуэли). Большой театр

Ленский (Ларинский бал)

«Евгений Онегин» (5-я картина, сцена дуэли). Большой театр: Анатолий Орфёнов (Ленский) и Пантелеймон Норцов (Онегин)

«Евгений Онегин» (5-я картина, сцена дуэли). Большой театр: Даниил Бедросьян (Зарецкий), Анатолий Орфёнов (Ленский), Пантелеймон Норцов (Онегин)

Ленский (сцена дуэли)

Ленский Ариозо I действие.

Ленский Ариозо I действие.

Ленский Ариозо I действие.

Ленский (сцена дуэли)

Ленский I действие

Ленский (Ларинский бал)

Ленский (Ларинский бал)

Берендей («Снегурочка» Н. Римского-Корсакова). Большой театр

Владимир Игоревич («Князь Игорь» А. Бородина). Большой театр. 1951

Вашек («Проданная невеста» Б. Сметаны). Большой театр

Вашек («Проданная невеста» Б. Сметаны). Большой театр

«Проданная невеста» Б. Сметаны. Большой театр: Анатолий Орфёнов (Вашек) и Елена Шумилова (Маженка)

Вашек («Проданная невеста» Б. Сметаны). Большой театр

«Проданная невеста» Б. Сметаны. Большой театр: Анатолий Орфёнов (Вашек) и Елена Шумилова (Маженка

«Фауст» Ш. Гуно. Большой театр

«Фауст» Ш. Гуно. Большой театр

«Фауст» Ш. Гуно. Большой театр

«Фауст» Ш. Гуно. Большой театр: Евгений Иванов Мефистофель (Мефистофель), Анатолий Орфёнов (Фауст)

«Фауст» Ш. Гуно. Большой театр

Дед («Морозко» М. Красева). Большой театр

Индийский гость («Садко» Н. Римского-Корсакова). Большой театр

Индийский гость («Садко» Н. Римского-Корсакова). Большой театр

Дон Оттавио («Дон Жуан» В. Моцарта). Большой театр

Дон Оттавио («Дон Жуан» В. Моцарта). Большой театр

После юбилейного спектакля «Борис Годунов». Большой театр, 9 октября 1968 года. Анатолий Орфёнов (Юродивый), Глафира Королёва (Феодор), дирижёр Одиссей Димитриади.

Анатолий Орфёнов — лауреат Сталинской премии (1949)

Юродивый («Борис Годунов» М. Мусоргского). Кинопробы, неосуществлённая работа

Программки первых выступлений в роли графа Альмавивы («Севильский цирюльник») в Большом театре, апрель 1942 года.

Граф Альмавива («Севильский цирюльник» Дж. Россини). Большой театр: фотография с дарственной надписью близкому другу семьи Любе Лукашевич («Куропатке»)

Герцог («Риголетто» Дж. Верди). Большой театр

Герцог («Риголетто» Дж. Верди). Большой театр

Альфред («Травиата» Дж. Верди). Большой театр

Иван Лыков («Царская невеста» Н. Римского-Корсакова). Большой театр

Синодал («Демон» А. Рубинштейна). Большой театр

Баян («Руслан и Людмила» М. И. Глинки). Большой театр

Радио

После ухода из Большого театра с 1954 по 1959 год я был художественным руководителем вокальной группы Всесоюзного радио.

Нашу жизнь невозможно представить без радио. Для многих поколений радио стало окном в большой музыкальный мир. Наши старшие современники шли утром на работу и напевали песни, которые слышали по радио. И какие это были песни! Музыку Шостаковича и Дунаевского, Мокроусова и Хренникова, Новикова и Листова, Блантера и Соловьёва-Седого мы знали и любили в исполнении радиопевцов, имена которых были на слуху у каждого. Для любителей оперы радио открывало многие забытые или ещё не поставленные, новые произведения. Я вспоминаю оперный радиотеатр, который начал свою деятельность в начале 30-х годов. Помещение маленькой студии Центрального телеграфа на улице Горького было крохотным — резонанс всесоюзным. Здесь под руководством выдающихся дирижёров Николая Голованова и Александра Орлова исполнялись лучшие оперы классического наследия. Уже тогда пели Наталья Рождественская, Людмила Легостаева, Нина Александрийская, Зоя Муратова, Дмитрий Тархов, Даниил Демьянов, Константин Поляев. В 30-е годы ещё до постановки в театре на Радио впервые прозвучали «Тихий Дон» и «Поднятая целина» И. Дзержинского, «Броненосец „Потёмкин“» О. Чишко. В годы войны радиопевцы первыми знакомили слушателей с новыми военными песнями, которые сразу же становились народными. «Певцами-песенниками» были на Радио Георгий Виноградов и Вера Красовицкая, Георгий Абрамов и Владимир Захаров. На Радио родился и долгие годы украшал эфир уникальный дуэт Владимира Бунчикова и Владимира Нечаева, разделявший вместе с композиторами признание всего народа.

Послевоенные годы подарили радиослушателям великолепное искусство Зары Долухановой, Деборы, Пантофель-Нечецкой, Надежды Казанцевой, Александры Яковенко, Галины Сахаровой, Нины Поставничевой, Антонины Клещёвой, Нины Кулагиной, Ольги Пиотровской. В эти годы на Радио пришли замечательные дирижёры (Самуил Самосуд, Александр Гаук, Алексей Ковалёв, Евгений Акулов, Елена Сенкевич), концертмейстеры (Матвей Сахаров, Борис Жилинский, Наум Вальтер, Антон Бернар, Владимир Шрайбман, Пётр Никитин, Берта Козель) — их роль в создании золотого фонда записей воистину трудно переоценить. Стоит вспомнить и о присуждении гран-при многих зарубежных фирм записям опер «Сказание о невидимом граде Китеже», «Золотой петушок», «Майская ночь» и «Любовь к трём апельсинам», сделанным на Радио.

Не менее насыщенной и интересной была творческая жизнь в 50-60-е годы. Радио продолжало оставаться главным источником музыкальной информации. Публика узнала и полюбила новые имена Людмилы Исаевой, Лидии Казанской, Виктории Львовой, Варвары Градовой, Клавдии Константиновой и Нины Поляковой (сопрано), Анны Матюшиной, Тамары Медведевой и Тамары Антиповой (меццо-сопрано), Владимира Махова, Алексея Усманова, Ивана Картавенко и Юрия Ельникова (тенор), Александра Тихонова, Бориса Добрина, Гуго Тица, Евгения Белова и Виктора Селиванова[10] (баритон), Геннадия Троицкого, Алексея Королёва и Юрия Якушева (бас).

Впервые я выступал по Радио 15 октября 1934 года из студии на Центральном телеграфе. Выступление носило траурный характер. 14 октября в Риге при не ясных до конца обстоятельствах скончался Л. В. Собинов, и на следующее утро в память о великом артисте в 11:00 была организована часовая передача с участием известных теноров Москвы. В концерте пели Козловский, Лемешев, Евлахов, Юдин, Жадан, Алексеев, Лабинский, Богданович — от Большого театра, и я с моим коллегой Сергеем Смирновым — от Оперного театра имени Станиславского; каждый исполнял только одну арию из собиновского репертуара. Меня пригласили петь арию Эрнесто из оперы Доницетти «Дон Паскуале», поскольку Леонид Витальевич был заместителем художественного руководителя нашего театра и готовил со мной эту партию, которую в молодости пел сам.

После выступления в концерте памяти Собинова меня стали приглашать сначала для участия в монтажах итальянских опер «Дон Паскуале» и «Лючия ди Ламмермур», которые мы готовили в Театре Станиславского, а затем и для выступлений у микрофона с исполнением арий и романсов

Первые двадцать лет моей работы в опере на Радио практиковалось лишь «живое» исполнение, магнитофонных записей не было, грампластинки передавались редко отчасти из-за характерного винилового шипения, отчасти потому, что и пластинок было немного, а те, что были, сильно искажали звук. Редакциям Радио приходилось каждую передачу обеспечивать «живыми» артистами, выступавшими у микрофона в прямом эфире. Естественно, когда отсутствовала фонотека, откуда теперь щедро черпают радио и телевидение, организация радиоконцерта представляла значительные трудности. Поэтому если в артиста на Радио поверили, то его приглашали очень часто. Бывало и так, что один и тот же певец выступал в разных передачах два — три раза в день. В моих дневниковых записях можно обнаружить такие месяцы, когда я, кроме работы в театре и концертов, выступал на Радио до 25 раз. Вполне естественно, что петь всё время одно и то же было нельзя. Работа была ответственная, но интересная — всё время учить новые произведения, повышать не только количество, но и качество репертуара. И откуда бралась смелость?! Правда, у меня был хороший слух, отличная память, ноты я читал, как газету. Однако где же предел? Я пел романсы, арии, дуэты, народные песни, эстраду, оперу, оперетту, кантаты и оратории — с оркестром и с ансамблем, с фортепиано и с хором — всё, в чём нуждалось Радио. По-видимому, моей оперативностью были довольны, так как звали часто. Кроме того, говорили, что мой голос был «радиофоничным» — по радио он значительно обогащался интересными красками и часто производил лучшее впечатление, чем в жизни. С 1936 года я начал выступать на Радио систематически. Иногда я сам предлагал репертуар, иногда мне давали задание, и я быстро разучивал. Спрос был большой.

Более 40 опер — полностью, в монтажах или отрывках — исполнил я на Радио. Среди них были и большие удачи, когда под управлением Голованова я исполнил Молодого цыгана в «Алеко» Рахманинова или с Самосудом — Чаплинского в «Пане воеводе» Римского-Корсакова и Кассио в «Отелло». Запомнилась работа с Григорием Арнольдовичем Столяровым над оперой Глиэра «Шах-Сэнем», где я пел Ашик-Кериба. Много сделано с Алексеем Матвеевичем Ковалёвым, который был в конце 40-х и дирижёром, и худруком вокальной группы — с ним я исполнял Бастрюкова в «Воеводе» Чайковского, Грицко в «Сорочинской ярмарке» и Вагоа в «Юдифи» Серова, Принца в «Русалке» Дворжака и Ладислава в «Двух вдовах» Сметаны. С Онисимом Михаловичем Броном мы исполнили и записали «Золушку» Россини и «Дона Паскуале» Доницетти.

Не знаю точно, но думаю, что в общей сложности в концертах и по радио мною исполнено свыше 500 романсов, арий и песен, в том числе большие вокальные циклы «К далёкой возлюбленной» Бетховена, «Прекрасная мельничиха» Шуберта, «Любовь поэта» Шумана.

Что я пел на радио

Этот список даже меня впечатляет. Парис в «Прекрасной Елене» Оффенбаха, князь Юрий Токмаков в «Девичьем переполохе» Юрия Милютина, Грицко в «Сорочинской ярмарке» Мусоргского, Алёша Попович в «Добрыне Никитиче» Гречанинова, Эрнесто в «Дон Паскуале» и Эдгар в «Лючии ди Ламмермур» Доницетти, Вагоав «Юдифи» Серова, Филемон в опере Гуно «Филемон и Бавкида», Певец за сценой в «Рафаэле» Аренского, Фауст, Феб в «Эсмеральде» Даргомыжского, Рамиро в «Золушке» Россини, Чаплинский в «Пане воеводе» Римского-Корсакова, Тимофей и Филимон в старинных русских операх «Ямщики на подставе» Евстигнея Фомина и «Мельник — колдун, обманщик и сват» Аблесимова, Флорестан в «Фиделио» Бетховена, Принц в «Русалке» Дворжака, Ашик-Кериб в «Шах-Сэнем» Р. Глиэра, Ладислав в «Двух вдовах» Сметаны, Кассио в «Отелло» и Фентон в «Фальстафе» Верди, Оле Нильсен и Эрекле в операх М. Ипполитова-Иванова «Оле из Нордланда» и «Измена», Русский пленник в «Кавказском пленнике» Кюи, Ринуччо и Джерардо в «Джанни Скикки» Пуччини, Бастрюков в «Воеводе» Чайковского, Орфей в одноимённой опере Гайдна, князь Звездич в «Маскараде» А. Артамонова, Одоардо в «Доне Прокопио» Бизе, Молодой цыган в «Алеко» Рахманинова, Александр Македонский в «Короле-пастухе» Моцарта, Торопка в «Аскольдовой могиле» Верстовского, Адоляр в «Эврианте» Вебера, Биржан в опере М. Тулебаева «Биржан и Сара», а также «Аптекарь» Гайдна, «Оружейник» Лорцинга, «Так сказал король» Делиба и «Анджело» Кюи. Это всё не считая многочисленных классических и современных кантат, ораторий, реквиемов, симфонической музыки.

Консерватория

Высшее образование для заслуженного артиста

Музыкальный техникум я окончил в 1934 году — мне было тогда 26, и я уже работал в Оперном театре Станиславского. И вероятно, так бы и не получил высшего образования, если б не обстоятельства. Ох уж эти обстоятельства! В 1948 году, после разгрома Большого театра за оперу «Великая дружба» Мурадели, в зрительном зале состоялось собрание всего коллектива, «посвящённое» этому событию. Среди выступавших был и я. Всегда искренний, стремящийся говорить то, что думаю, я и здесь сказал всё, что было на душе. Я сказал, что оперу мы сначала слушали в клавире, затем учили партии, потом увлеклись и в конце концов полюбили своих героев. И сказал, что это закономерно, потому что если художник не увлекается своим творчеством, то он не художник. Мне аплодировали, а М. М. Габович, выступавший следом, подытожил, что «такие выступления, как у товарища Орфёнова, возможны только потому, что мы слабо изучаем основы марксизма-ленинизма». Это решило мою судьбу, и я «был принят» в Университет марксизма-ленинизма при ЦДРИ, окончив его в 1950 году.

Ещё учась в Университете марксизма-ленинизма, я начал думать об экстернате в Консерватории — хотелось получить высшее образование и в музыке. Передо мной был пример Натальи Шпиллер. На вечере в Кремле в день рождения Сталина 22 декабря 1949 года я оказался за одним столом рядом с Александром Васильевичем Свешниковым, который тогда был ректором Московской консерватории. Я рассказал ему о своих чаяньях, на что он ответил положительно. Я хлопотал в Управлении учебных заведений и получил наконец разрешение сдавать экзамены за все курсы экстерном.

О консерватории я мечтал с юных лет. Я даже один раз ходил туда на пробу. Когда я пел в церковном хоре, со мной солировала сопрано Соня Волынчик. Именно она в 1929 году, когда я никак не мог устроить свою судьбу и метался между трикотажным и библиотечным техникумами, предложила мне пойти в консерваторию. И я пошёл. Мы долго ждали, пока не кончился экзамен по сценическому мастерству. Наконец Софья Ивановна Друзякина, педагог Сони, послушала меня. Вероятно, голос мой не произвёл большого впечатления, потому что Друзякина сказала, что учиться надо, но мест сейчас нет: приходите летом и поступайте вместе со всеми. Но летом я уже не пришёл, будучи уверен, что только Погорельский с его итальянской школой правильно учит, а все остальные портят голоса.

И вот через двадцать лет после этой истории я студент консерватории! Меня никто не собирался учить петь! Меня все знали как певца! Но меня ни от чего не освобождают и даже по пению заставляют сдавать сольный концерт в оперном классе, спектакль в оперной студии и дипломную концертную программу в Малом зале Консерватории! Первым зачётом был зачёт по хору, который у меня принимал молодой тогда профессор Владислав Геннадьевич Соколов. С его лёгкой руки всё пошло, и я через три года окончил консерваторию, получив диплом с отличием.

«От москвы до самых до окраин»

Уральско-сибирские гастроли

Из писем семье

Июнь-июль 1949 года

28 июня, Пермь

Дорогие мои! Приехали в Пермь (Молотов). Из Москвы выехали 26 июня в десять вечера. Страдающих провожающих было много, но я всех отваживал, на вокзал просил никого не приезжать. Вагон хороший, мягкий. Ехали хорошо. Дорогой — солнечно и тепло. Дождей, по-видимому, было много, потому что всюду грязные дороги, вода в колеях.

Город Молотов — на Каме. Почти не асфальтирован, кроме 2–3 кварталов в самом центре. Дома деревянные, очень мало каменных, да и те низенькие. Живём в гостинице — единственной в городе. На 4-м этаже я один. Концертов здесь будет два — один в центре, другой в рабочем районе. Отсюда поедем в Свердловск, где будем 2 и 3 июля. С 5 по 10 июля — Челябинск, Магнитогорск, затем примерно до 15-го — Омск и с 17-го по 25-е Новосибирск, а до 30 июля — его окрестности. В зависимости от этого плана и пишите мне на главпочтамты этих городов до востребования. Теперь напишу из Свердловска.

Хотя мои гастроли только начинаются, я всё-таки уже скучаю и жду скорее того времени, когда смогу к вам приехать.

4 июля, Свердловск

Сегодня выезжаем из Свердловска в Челябинск. Здесь дали два концерта, а сегодня шефский для железнодорожников. На первом концерте было от силы 300 человек народу. Филармония испугалась, что никто не придёт на второй концерт, и продала больше половины зала для трудовых резервов — получился полный зал. Мы вдохновились этим, и концерт прошёл с большим подъёмом. Впервые за все четыре концерта я пел по-настоящему хорошо. Публика кричала, пел много на бис.

Борисенко как выехала из Москвы, так всё время и жалуется, что больна, хотя платные концерты все поёт — но меньше, чем я, по количеству вещей.

Впечатления от свердловских концертов очень хорошие — присутствовали местные музыканты, дирижёры оперы и филармонии. Думаю, будем здесь желанными гостями. Отсутствие публики может быть объяснено и тем, что Свердловск — студенческий город, а летом студенты разъезжаются на каникулы.

Сам город потрясает своей смешанностью: троллейбус, трамвай, недостроенный Дом правительства, претендующие на роскошь гостиницы, рестораны с оркестром, но главные улицы при этом не все асфальтированы. Около центральной улицы многоэтажный угольный дом, а рядом с ним в переулке лачуга, какую не встретишь и в глухой провинции. Погода переменчива: был дождь, потом пасмурно, потом солнце светит, да не греет.

Делать нечего, играем с Вероникой [Борисенко] в 66, потом всей оравой ходим в ресторан. Едим, пьём — вот и всё. Читаю книги. Купил «Витязь в тигровой шкуре», четыре тома Мамина-Сибиряка Свердловского издательства. Скучновато, но утешаю себя тем, что всё это мучение предпринято ради денег и в общем скоро кончится. Не знаю точно, как будет, но договор подписан до 1 августа. А это значит, что при всех случаях жизни я заканчиваю своё пение 31 июля и 1-го утром лечу в Москву. 2-го или самое позднее 3-го утром я буду в Поленове. В Челябинске надеюсь получить от вас весточку.

Как вы поживаете? Что нового и как мои дорогие детки себя ведут? Как живёт мамочка наша? Печёнки-селезёнки в порядке ли? Кто отдыхает теперь в Поленове из знакомых?

Крепко целую и обнимаю.

Толя-папа.

6 июля, Челябинск

Целые сутки провёл в жутком вагоне — с оркестром. Ехали от Свердловска до Челябинска 260 километров прицепленные к товарному составу, как на волах. Вагон жёсткий, грязь, но наслаждался чудным видом. Яркая зелень Урала, серый гранитный камень, помесь берёзы и хвои в лесах — очень хорошо. В Челябинск приехали в полночь и тащились до вокзала по путям около двух километров. Прибыли в гостиницу «Южный Урал», и сразу много воспоминаний нахлынуло. Гостиница на той же площади, куда выходило наше окно, помнишь, из которого мы бросали консервные банки? Вспоминаю твою тоненькую фигурку в сарафане и беленькой курточке, наше счастье и весь наш последующий тринадцатилетний путь — хотя и тернистый, но счастливый! Пожалуй, ни одного дня не хотел бы взять обратно или переделать! Люблю тебя сильнее и мужественней, чем раньше, тянешь ты к себе невероятно.

Челябинск хорош! Он более благоустроен, чем Свердловск, много асфальта и прекрасных домов. Концерты будут в том же летнем театре, где были наши спектакли тогда.

Площадь застроили, её трудно узнать. Такой же кошмарный ресторан, как и везде. Погода дождливая.

Как вы поживаете? Жду от вас писем, но пока молчат все. Завтра буду искать здесь Шуру — жену Коли Васильева. Собирались заехать в Уфу, и я с ужасом думал, что адреса Анатолия я так по-настоящему и не знаю. Но теперь, кажется, Уфа отменилась. В Челябинске буду до 10-го.

Ну, вот пока и всё. Как мои дорогие ребята живут? Целую всех вас крепко и очень скучаю.

Толя — Папа.

13 июля, Омск

Родная моя! Наконец-то получил первую весточку от тебя. В Омск приехали вчера ночью. Город от вокзала в семи километрах!!! Две реки — Иртыш и Омь — с очень быстрым течением и жёлто-мутной водой. Иртыш течёт с верховьев Тянь-Шаня (в Средней Азии и Китае). Купающихся сносит течением очень сильно. Город Омск — страшное зрелище! Грязь! Ужас! Единственная гостиница, где нет ни душа, ни ванны, ни телефона, ни ресторана. Прибыв в номер, мы с Димой Осиповым[11] (обычно останавливаемся с ним вместе) давим клопов под ковром и долго с маленьким фонариком обыскиваем матрас на кровати.

Совершенно запутало нас время. Здесь уже на три часа вперёд против Москвы, а в Новосибирске — четыре, а в Иркутске — пять. Маршрут наш всё время меняется, и, кажется, из Новосибирска уедем дальше 18-го числа.

Скучаю страшно и понимаю твои письма, когда в них нет ласки, а много раздражения. Да, бабушке я «давал жизни» перед отъездом. Слава богу, дело идёт к тому, что скоро увидимся. Люблю тебя крепко, хочу хоть немного покоя и забвения.

Похудел я здорово, на левом глазу ячмень. Пыль и грязь дорогой — мягких вагонов нет, едем в жёстком, чтоб им пусто было! Окно не открыть нельзя — задохнёшься, а если откроешь — дым, копоть и гарь. Едем примерно так: 17-го — Новосибирск, 18-го — Барнаул, 20-го — Тайга, 21-го — Томск, 24-го — Иркутск. Но это только примерно.

Хорошая моя! Всё время мысли отвлекаются к вам, и хочу, чтобы ты тоже подумала обо мне хорошо. Не мучайся особенно с вареньем — купим всё это зимой. Поцелуй ребятишек от меня.

Толя.

Сибирь, Дальний Восток и Приморье

Путевой дневник гастролей

Январь 1956 года

Еду с оркестром Свердловской филармонии на гастроли по Сибири, Дальнему Востоку и Приморью — симфонические и сольные концерты примерно пополам. За 43 дня надо спеть 24 раза. Тяжело, но приятно.

Утром 4 января в 11.55 вылетели из Москвы. Сижу на первом месте в первом ряду. Читаю газеты, журналы. Дремлется. Вместо Казани садимся в Куйбышеве — Казань не принимает. Идём в буфет. Что-то едим. Ветер на аэродроме отчаянный, морозный. Следующая остановка — Свердловск. На градуснике -32 °C, но ветра нет, приятно. Снова едим — какую-то курицу, пьём чай с лимоном. Летим дальше. Омск. Чудные грузди в сметане и утка с капустой. В Новосибирске меняют самолёт. Холод в самолёте при посадке в него -10 °C, сидим в пальто, хотя во время пути теплеет до +10 °C. После остановки в Красноярске наконец прибыли в Иркутск — 5 января в 10.30 утра по московскому времени, в полчетвёртого по-местному, и уже смеркалось.

Приезжаем в гостиницу. Каждый из пяти приехавших артистов получает отдельный номер. Окна закрыты, но не заклеены. Недавно был ремонт, пахнет краской. Холод собачий. Я остаюсь в коридоре. Администратор (И. Л. Мильдон) бежит вниз и переселяет меня на первый этаж. Тут уже тепло, даже душновато, стаи мух. Но всё-таки предпочитаю тепло. Распаковываю чемодан, вешаю фрак, узнаю наше расписание. Свердловский оркестр ещё в пути, их поезд опаздывает на десять часов. Хорошо, что в первом концерте с ними выступает скрипач Эдуард Грач, а я должен ехать 6 января с сольным концертом в санаторий «Усолье» (от слова «соль» — там солёный источник, где лечат ревматизм и женские болезни).

6-го в 5.30 утра должны выехать поездом. На 4.45 заказана машина, которая не приезжает ни в 4.45, ни в 5.00, ни в 5.10 — оказывается, нет бензина. Мильдон в панике гонит нас с чемоданами на автобус — а автобус переполнен и спокойно проходит мимо, не останавливаясь. Если бы подвернувшийся нам администратор Свердловского оркестра не «поймал» проходящую «Скорую помощь», то мы бы опоздали на поезд. Успели в последнюю секунду. На станции Ангара нас ждёт автобус санатория. Думая, что это то, что нам нужно, опрометчиво сходим на остановке Ангарск, но оказывается, что 40 километров не доехали, а следующий поезд только через час. Битый час на холоде и ветру мёрзнем на платформе. Наконец доезжаем.

Инструмент на тон ниже. Пробую петь — получается баритон, потерявший нижние ноты. Но публика ничего не понимает. В зале больные рабочие, которым даже бесплатный концерт не нужен. Приём средний. Ночуем в приёмнике — все в одной комнате. Мильдон так храпит, что все смеются и не спят.

7 января в 12.30 приезжаем «домой» в Иркутск, а в 13.00 уже оркестровая репетиция. Успеваю порепетировать — Дубровского, Левко, Ленского и Рафаэля. С дирижёром (и композитором) Александром Григорьевичем Фридлендером сошлись хорошо. Пообедал, даже успел поспать — и на концерт в Дом офицеров. Концерт прошёл с большим воодушевлением, хотя народу было чуть-чуть.

Концерты пока идут хорошо. Голос звучит, петухов нет ни явных, ни тайных, хотя пою уже три дня подряд. В записках публика просит Молодого цыгана, серенаду Смита, Синодала, даже Эрнесто и «Не слышно шума городского»! Пою это на бис, а в основной программе арии Дубровского, Ленского, Индийского гостя, Герцога, Вертера, Застольную из «Травиаты», романсы: «Колокольчик», «Средь шумного бала», «Хотел бы в единое слово», «Рассвет» Леонкавалло, Баркаролу Гуно, «Колокольчик» Гурилёва, неаполитанские и русские песни. С оркестром программа немного другая — чередуются и варьируются в разных комбинациях Ленский, Левко, Берендей, Индийский гость, Дубровский, Рафаэль, Герцог, Йонтек и Арлекин. Плюс советская программа, где идут «Россия» Новикова, «Ленинские горы» Милютина, песня Лёньки из оперы «В бурю» Хренникова и его же серенада «Как соловей о розе». В гостинице — ночью — пьяные оргии соседей, утром — грохот вёдер и заботливые крики горничных, спешащих навести порядок, днём — дикий ор детей. А сколько рыжих тараканов — ив гостинице, и в ресторане на окнах — не сосчитать!

Днём 9 января репетируем с симфоническим оркестром вторую программу с дирижёром Марком Израилевичем Паверманом. Концерт транслируется по радио, я — во втором отделении.

Утром 10 января выехали на поезде в Улан-Удэ. Сначала вдоль незамёрзшей Ангары, потом вдоль всего Байкала, через десятки туннелей. Странно, но после Байкала почти нет снега. Красота — необычайная! В столицу Бурят-Монголии прибыли в час ночи на 11 января. Разместились в гостинице и в полдень уже репетировали с оркестром программу из произведений советских композиторов, а в четыре дня на машине поехали за 110 километров в центр шахтёрских поселений Гусиноозёрск, где вечером мой сольный концерт. Клуб на 320 мест был переполнен. Ночью возвращались обратно. Такая метель, что наша «Победа» должна была останавливаться на каждом шагу — дороги не видно даже за метр.

12 января концерт в Театре оперы и балета в Улан-Удэ прошёл с большим успехом и транслировался по радио, я исполнял популярный советский репертуар. После концерта на целые сутки сели в вагон. 14-го вместо Домны прибыли в Читу, проехав сорок лишних километров. Днём должны возвращаться обратно на симфонический концерт в Домнинский Дом офицеров. На станции нет даже чая! Пьём в вагоне домашние запасы. 45 градусов мороза. На другой день концерт в Чите, но без меня.

Потом поехали дальше: оркестр в Свободный, а я через Свободный в Куйбышевку, где в Доме офицеров 19-го вечером мой сольный концерт. Ночью после концерта уехал в Благовещенск, где 20 января пел в симфоническом концерте уже привычную программу, а 21-го — концерт для партконференции. С мрачным видом мне было сказано, что все вещи надо петь, не уходя со сцены, потому что публика «ничего не принимает». Как и просили, я спел всё подряд и ушёл, но пришлось много раз выходить кланяться и в конце концов повторить песенку Герцога.

22 января на сольном концерте в Свободном нижние ноты совсем не звучали. Далее наш маршрут лежал в Ворошилов-Уссурийский, а 27-го мы добрались до Владивостока. Удивительно, но природа здесь напомнила мне о Белграде. Во Владивостоке спел в четырёх концертах, один из которых был в ТЮЗе, 30-го записывался на радио («Средь шумного бала», «Ноченька», «Рассвет», «Родина», серенада Смита, «Песня моряка», ариозо Вертера, Серенада Шуберта) — голос звучал хорошо. Вечером 30-го был симфонический концерт в шахтёрском дворце культуры в городе Артём, 31-го — концерт «напополам» с Грачом в доме офицеров в Смоляниновке. Верха ещё звучат, а середина и особенно нижние ноты — скверно, подустал. Нельзя же петь пять дней подряд, да ещё по два раза в день!

Транзит: Польша — ГДР

Путевой дневник

Май-июнь 1956 года

6 мая в 16.30 выехали поездом Москва — Берлин с пересадкой в Бресте. Голоса ещё нет — хриплю не только в распевках, но даже в разговоре. Особенно скверно piano. Везём с собой массу продуктов — не съесть вовек! Рано ложусь спать, сплю отлично.

Утром проснулся — уже за Минском, за Барановичами. Погода хорошая, тепло — почти жарко. В Брест приезжаем в 11.40, идо отправки в Польшу ждать надо до 18.15. Дальше поедем через всю Польшу на северо-запад в Легницу. Брожу по городу, сдаю деньги на сберкнижку — с собой везти нельзя. Зашёл в церковь — много народу. Около церкви слепой играет на гармони совсем не духовные стихи. Народу в городе мало — всё больше военные. До границы всего семь километров.

Садимся в польский поезд, едем. Граница. Соха, полоски земли, частные земледельцы. Живут ничего, одеты просто. Положение дурацкое: советские деньги сдали, а польских не получили. За постель в поезде заплатить нечем, спим на собственном кулаке. Даже чаю купить не на что. На следующее утро приезжаем в Легницу (ночью сквозь сон слышал — «Варшава»).

Разместились в гостинице. Получили аванс по 300 злотых, из которых 100 у меня не взяли даже в столовой — оторван уголок с номером. Придётся завтра менять у начфина. Завтрак стоит 7 злотых. Дальше обещают давать по 160 злотых в сутки. Магазины очень дорогие, ботинки, например, стоят 500–600 злотых. Пока что купил эту тетрадку с изображением Болеслава Пруса на обложке за 90 грошей (1 злотый — 100 грошей), три мотка бельгийской шерсти по 76 злотых и эмалированную кружку за 5 злотых. Голос уже лучше. Надеюсь, к завтрашнему дню пройдёт почти совсем, петь собираюсь в любом случае.

9 мая пел в клубе в Свентоше. Первая вещь — где-то «далеко-далеко», у меня почти паника. Потом получше, но свободы в звуке ещё нет. Что-то будет завтра?

10 мая. Распеваюсь. Звучит грубо, но всё же лучше. Концерт пел очень сипатым голосом. Попробую завтра совсем не распеваться — дам покой голосу, может, сохраню какой-нибудь металл в тембре.

11 мая. Сегодня большой клуб — около 2 тысяч человек в зале. Голос звучал лучше: первые две вещи прозвучали чисто, с тембром, а в третьей немножко покрикивал.

12 мая. С утра в горле очень хорошо. Чувствую, что намечается перелом к лучшему. Авось, бог даст, запою хорошо.

С утра возвращаемся в Легницу, где вечером концерт. Пел его средне, но на серединке появляется тембр.

13 мая. Днём снова едем в Свентошу — концерт для солдат. Усиливаем микрофоном. Успех хороший. Но не «кроется» соль в «Рафаэле». Надел джемпер и понял, что у меня застужена грудь. Надо бы показаться терапевту и поставить банки. Вечером концерт

14, 15 и 16 мая не пел. «Больному» дали возможность помолчать. За эти дни были в городе Болеславец, где умер Кутузов — посетили его Дом-музей.

17 мая приехали во Вроцлав (бывший Бреслау) — огромные, невиданные разрушения. Вечером концерт в спортзале нашей военной части моряков-понтонников. Голос по тембру звучал хорошо, а верха в Арлекине не дотягивались чуть ли не на полтона. Это же ля в «Песне моряка» — хорошо. Попробую больше распеваться.

18 мая два концерта в Доме офицеров — один для наших воинов, другой для польских. Всё благополучно. Но втором концерте голос сипел больше.

19 мая концерт в городе Бжег-на-Одере («бжег» по-польски, «бриг» по-немецки — бережок). Я впервые спел Каварадосси, хотя верхнее ля и было туговато.

20 мая два концерта: один для лётчиков в Бжеге, другой для общества польско-советской дружбы во Вроцлаве.

21 мая снова Легница. Вечером концерт для офицеров — Каварадосси пел уже хорошо.

22 мая днём концерт для солдат. Снова пел неплохо, хотя ещё и не очень долго держал верхние ноты. Зато спел Застольную. Вечером выездной концерт у лётчиков в городе Кшива.

23 мая на три дня выезжаем в Варшаву, куда добрались к вечеру.

24 мая концерт для Советской колонии в школе.

25 мая вечером уехали на север и утром 26-го прибыли в Штецинек, а вечером пели концерт в воинской части. 27-го утром — выездной концерт, вечером — для генералитета, где из трёх отделений (самодеятельность и духовой оркестр) одно наше, причём пела только одна Янковская. 28-го днём концерт в лесу у понтонников и прогулка по озеру на амфибиях. 29-го переезд в Бялоград и вечером концерт. 30-го переезд в Штаргардт, вечером концерт у лётчиков. Голос уже звучит так, что бригада довольна. Все говорят: «Химия-то звучит!»

31 мая днём концерт для солдат. Жара, 35 градусов на самом солнцепёке. Пел очень хорошо, с большим успехом, на бис — Арлекина (первое ля взялось форсированно и низковато, а два остальные неплохо). После обеда 40-километровый переезд до станции Щецин в открытом грузовике (это лучше, чем в душном маленьком автобусе), откуда три часа поездом до станции Одер-порт. Там уже ждали моряки, которых будем обслуживать. У моря погода влажная, прохладная, облака. Давление в воздухе такое, что сердце как бабочка. Пульс после концерта 108. Пошёл к морю, подышал полчасика — стало хорошо. Шесть дней будем жить здесь на острове Узедом в городе Свиноуйсьце — это на самой границе с Германией, перешеек между Щецинским заливом и Балтийским морем.

1 июня находимся на распутьи. Привезли нас к морякам. А они не могут нас «поделить»: польские моряки хотят оставить у себя, а моряки из ГДР — у себя. Пока сидим в нашем гарнизоне и ждём решения чуть ли не из Москвы.

2 июня два концерта: один для матросов на открытой эстраде, другой — для окончивших университет марксизма-ленинизма. Голос звучит всё лучше, хотя физически устал от пути.

3 июня два концерта в Одер-порте. Начинаю филировать, хотя и робко. Успех.

6 июня на пароходе переезжаем в ГДР и даём концерты в Заснице, 7-го оказываемся в Пенемюнде, 10-го — в Гарце. 11 июня едем 250 километров в Варнемюнде, 12-го и 13-го концерты в Ростоке, после чего обратный путь.

15 июня садимся в поезд до Варшавы и 16-го уже поём концерт для студентов в Варшаве. 17-го днём концерт на тракторном заводе «Урсус», вечером идём в Театр «Буфф». 18 июня концерт для Общества польско-советской дружбы в зале Министерства культуры.

Китайские письма

Декабрь 1957 года

Дорогие мои Нина, Вадя, Мила и Люба!

Приехав в Пекин, посылал вам телеграмму, ждал звонка, но почему-то никаких известий до сих пор нет. Первое письмо получил от Лены 17 декабря (шло пять дней) — адрес она придумала сама довольно точный: Пекин, Радио, Орфёнову (советскому специалисту). Пожалуй, можно писать и по такому адресу. Принимают нас здесь очень хорошо. Вчера переселили в гостиницу «Пекин». Занят я ежедневно по 6–7 часов. Прослушали 68 певцов, составили план дальнейшей работы. Было сказано, что меня ждали на полгода — меньше их не устраивает. Обещали послать в Москву официальное письмо на Радио, и я прошу тебя, мамочка, тоже сходить на Радио на площадь Пушкина к Саркисову Христофору Ариевичу, предварительно позвонив ему. Мне необходимо, чтобы они документально подтвердили продление моей командировки и, главное, выслали мне чек на суточные, учтя надбавку за звание в 15 %. Без денег мне никак здесь нельзя. Телеграмма в Москву стоила 12 юаней, а мне их дают по 4 юаня в день. Во-вторых, надо попытаться найти в детском отделе Радио редактора Добротворцева Петра Васильевича, который, говорят, поедет к нам в Пекин 3 января, и упросить его взять с собой моё демисезонное пальто. Пока ещё можно ходить в шубе, но скоро будет жарко.

Русского радио нет, газеты читаем с опозданием в пять дней. Сказать, что скучаю, не могу, потому что совсем нет времени на это, кроме как вечером, но душа болит за всех вас. Питаюсь отлично — мои огромные запасы остаются нетронутыми. Внимание такое, что когда я прихожу заниматься, то меня ждут леденцы (узнали, что я иногда сосу) и жасминовый чай. Пешком никуда не ходим — всюду подают автомобиль. Все ходят в стёганых ватных тёмно-синих или чёрных коротких пиджаках и брюках. Ребятишки в таких же одеждах, но с широкими разрезами посреди штанов (для удобства). Был на балете «Белый лотос» и на «Травиате». В зале сидят в шубах, иногда раздеваются тут же, хотя я, среди десятка других, раздевался на вешалке. Кругом старина. Народ целомудренный, цельный. Хочется как можно больше сделать хорошего этим чистым и сердечным людям.

Предстоят мои певческие выступления — как по радио, так и в концертах. Пока я ещё не хочу петь — насморк, и губы немного обметало. В посольство заходил — они даже не спросили фамилию, а узнав, что приехал на 45 дней, попросили зайти перед отъездом. Город пока ещё производит впечатление будущей стройки. Машин мало — всё больше грузовики. Дома — редкие, одноэтажные, хотя новый Пекин застраивается пяти-шестиэтажными кварталами. Света пока не хватает, мало энергии, фонари тускловатые. Снега нет, а много пыли — как если бы Москву осенью в мороз не поливали. Толпа велосипедистов мчится по улицам без всяких правил (вернее, по правилам правостороннего движения, но не обращая внимания на милиционера-регулировщика).

Здесь всё другое. Другое и время — в пять вечера ещё светло, и нет самого короткого дня 22 декабря. Месяц у них лунный. В этом году они не ждут холодной зимы, потому что в каждом году у них лунный месяц повторяется. В этом году было 2 августа — значит, зима будет хорошая, тёплая, а вот когда 2 января или февраля, то тогда холодная зима. Тёплая обувь есть, но она не для масс — таких бешеных денег они не получают. Местные жители живут скромно. Хлеба не едят, а овощи и рис недорогие. Народ здоровый. Животов ни у кого нет, фигуры стройные. Из десятка прослушанных китайских песен, наверное, в восьми упоминался Председатель Мао. На прилавках лежат художественные литографии наших вождей — главным образом Сталина, Ворошилова и Маленкова (других пока не видел). Вот пока и все новости.

Слушайтесь маму и старайтесь вести себя так, чтобы у меня сердце не болело, а когда меня увидите, то чтобы взглянуть мне в лицо со спокойной совестью. Как Милин голос и Любашина игра на фортепиано?

Всех целую. Папа — Толя.

13 января 1958 года

Здравствуйте, мои дорогие!

Вчера наконец-то разрешился сольным концертом из 20 вещей для работников Китайского радио — пел в зале Политического консультативного совета (вроде нашего Верховного совета). Это один из лучших залов Пекина, на 1 300 мест. После приезда я всё никак не мог наладить свой певческий режим. Сначала из-за большой сухости воздуха у меня было что-то вроде гайморита, потом начался обычный насморк, и наконец я захрипел. Был у докторов. У них здесь очень много своих травяных средств, которые, вероятно, мне и помогли.

15 января

Здравствуй, моя дорогая Мила! Поздравляю тебя с днём рождения! С совершеннолетием! Ведь теперь тебе 18 лет, ты имеешь право выбирать в Советы, ты совсем взрослая!

Я жив и здоров. Вчера вторично выступал в Пекине — пел в нашем посольстве для очень узкой аудитории. Были послы иностранных держав с жёнами. Я пел не один, а был одним из трёх участников. Когда я спел официальную программу («Россию», «Средь шумного бала», «Я помню чудное мгновенье», арии Каварадосси и Арлекина и на бис «Песенку моряка»), гости стали лично благодарить меня, а супруга индийского посла пригласила меня в свою страну, сказав, что уверена в самом большом моём успехе у индийского народа. По её просьбе я спел ещё песенку Герцога.

Работаю ежедневно по 5–6 часов. Сколько ещё здесь пробуду, неизвестно. Это решает Москва. Поблагодари Александра Акимовича [Погорельского] за занятия с тобой.

19 января

Здравствуйте, мои дорогие! Поздравляю Нинусю с Днём Ангела. Мысленно я буду с вами и за здоровье именинницы выпью рюмочку Тунхуа (что-то вроде Хванчкары). Вчера мне сообщили, что был звонок из Москвы — я могу остаться на полгода. Из посольства, правда, ещё нет вестей, но они обещали выхлопотать разрешение на приезд моей жены. Китай надо посмотреть. Деньги из «Известий» за ненапечатанную статью об «Аиде» с Узу новым прислали.

Мила спрашивает, что я здесь делаю. Встаю в восемь, бреюсь, умываюсь, завтракаю. К девяти приходит машина — еду на работу. С 9.30 до 12.30 занимаюсь с певцами как с учениками — почти всё поётся на китайском языке. С 12.30 до 13.30 уезжаю обедать, после чего до половины пятого вновь работаю с певцами. В понедельник и среду с восьми до десяти вечера провожу беседу с будущими педагогами вокала, которых я должен оставить после себя. На уроках присутствуют

15-20 человек из других ансамблей, завидующих Радио, что у них появился специалист.

Многое здесь непонятно. Так, например, единственный дирижёр ансамбля, весь оркестр и лучшие певцы едут на два года в деревню, чтобы их идеология стала «красной», чтобы быть не просто специалистами, а «красными специалистами». Там они будут петь и играть только в свободное от полевых работ время.

18 февраля будем справлять китайский Новый год — весенний праздник, который они отмечают трёхдневным гуляньем.

В институт и училище я напишу сам, как только получу официальное извещение о том, что остаюсь. Сам не вмешиваюсь ни во что, чтобы не подумали, что я заинтересован в чём-нибудь материально. Это здесь неприлично. Идёт большая борьба с расточительством, и если человек может принести экономию государству, он должен это сделать по собственной инициативе, сознательно.

Я всё время помню и думаю о вас. Милуша меня в письмах упрекает, что я мало о ней спрашиваю. Я всё время помню, и китайские товарищи знают вас всех, на банкетах провозглашают тосты за ваше здоровье, хотя пьют вообще очень-очень мало. Пьют чай — совсем не такой, как мы, а цветочный. Без сахара. Очень вкусно.

29 января

Посылаю вам с Юрием Сергеевичем Хариным гостинцы и письма. Кому что — разберитесь сами. Китайское лекарство посылаю сейчас: 2–3 больших ягодки и 5–6 маленьких заваривай в термосе, дай постоять, потом пей, как чай, а в термос доливай; дня через два, когда жидкость потеряет цвет, выбрасывай и заваривай вновь. Вылечишься и надолго.

Мамочка! Что-то в твоём письме элементы грусти. Не надо! Ещё всё впереди — буквально! И срок ещё большой моей разлуки с Москвой (хотя до сих пор и нет подтверждающих документов). И нам с тобой предстоит ещё немало испытаний — особенно с нашими детьми. Надейся на лучшее.

Любаня — молодец! Верю в её музыкальную одарённость. Милушу поздравляю с повышением в чине — с тебя причитается!

Если у меня будет всё благополучно, то в феврале я должен три раза выступать: 2-го и 13-го с отделением на 40–50 минут, а 16–17 февраля — с сольным концертом. Голос звучит хорошо. Переписал на плёнку всю программу спетого мною сольного концерта. Денег никаких ни за что не дают. Посольство говорит, что как только Москва подтвердит документально моё продление, так мне установят оклад, а пока в кармане 5 юаней. Делаю весёлое лицо, потому что деньги потратил на гостинцы.

Китайские товарищи говорят, что было бы прекрасно приехать тебе на 1 мая: постоять в громадной толпе на площади Тяньаньмынь с Мао Цзэдуном и т. д.

Надо получить за меня деньги — посмотри в моих записных книжках: в Областной филармонии за концерт 4 октября, в Московской филармонии за октябрьский концерт в Клубе Горького, в Доме звукозаписи за две песни с Ансамблем песни («Отъезд партизан» и дуэт с Розумом[12], не помню какой).

Почему Вадим не пишет? Неужели нет желания хоть в чём-нибудь посоветоваться с отцом? Или уж очень скрытный стал? Милуша говорит, что я сына люблю больше? Не знаю, душа болит за всех, но когда у кого-либо из детей что-нибудь не ладится, за этого именно ребёнка и тревоги больше.

В Китае говорят: вы, русские, когда прощаетесь, то говорите «не забывай обо мне», а мы, китайцы, говорим «не скучай по мне».

10 февраля

Что-то все меня забыли. Уж давно нет никаких писем. Здесь хорошая погода. Каждый день солнце, ясное небо — хоть бы одна тучка показалась. Китайцы, которые согласились привезти мне из Москвы вещи, потребовали от меня официального письма, без которого отказывались идти к тебе на квартиру. Не удивляйся их официальному тону. Ах, как я хочу, чтобы ты приехала! Хотелось бы на старости лет побыть месячишко здесь одним. 10-го и 16-го два моих сольных открытых концерта. В бухгалтерии Радио должны решить, как мне жить дальше. Чтобы перевести меня здесь на зарплату, необходимо решение Государственного совета — это вряд ли будет. Если я не буду получать от китайских товарищей зарплату, то Москва должна прислать мне мои 30 % суточных +15 % за звание и тебе платить полный мой оклад. Пока денег ни гроша.

Большим праздником для меня было приглашение на сессию Всекитайского совета — я видел (правда, в бинокль) Мао Цзэдуна и других знаменитых коммунистов. В посольстве очень удивились, что меня позвали — их самих не всех пригласили. Володе скажи, что пионерских значков в Китае пока нет. Они очень экономны, а выпустить 30 000 000 значков (по числу пионеров) — надо слишком много металла.

Сейчас вернулся с концерта, всё прошло хорошо, была трансляция по радио. Устало немного дыхание, и то, вероятно, потому, что прибавил 3 кило, и живот лезет на лоб. Все до одной пуговицы у жилета лопнули, когда садился в машину после концерта — хорошо, что не до.

13 февраля

Посылаю это письмо в пространство, «на авось» — во-первых, потому что оно без марки (даже на них пока нет денег), а во-вторых, даю его в руки совершенно незнакомому человеку, который завтра утром улетает в Москву. Вчера возили меня смотреть моё будущее жильё в гостиницу «Дружба».

Это целый отдельный городок, и хотя мы можем ходить куда угодно и к кому угодно, китайским товарищам к нам ходить нельзя — лишь по специальным пропускам. Выбрал я себе небольшую комнату на 4-м этаже в первом корпусе, где живут все одиночки. В остальных корпусах семейные с детьми. Хотел было залезть на последний, 6-й этаж, но его занимают иностранные специалисты других стран. Телефона в номере нет, но в коридоре один на несколько комнат. Как вы там разделили мои гостинцы: что кому полезло и кому что мало? Буду приставать к посольству с вызовом Нины Сергеевны. Надеюсь, разрешат. Если поедешь, бери одежду как можно скромнее и темнее.

12 марта

Здравствуйте! Не понял, почему мою мамочку не хотят ко мне пустить, кому и какие деньги за это надо платить. Я получаю здесь 100 юаней на «мелкие расходы» и 200 — на еду.

Милуша! Я не отговариваю тебя — я просто не знаю, в каком ты вокальном состоянии и есть ли надежда на поступление. Боюсь потерять лишний год. Вообще же я поддерживаю увлечение искусством и пением, но только чтобы быть очень хорошей певицей.

Любаша! А что, не кажется ли тебе, что техника (гаммы, упражнения) всегда выручит при отборе? Не почивай на лаврах.

Вава! Написал ли ты мне свои «думки»? Какие у тебя планы на лето, куда думаешь поступать учиться, насколько эти мечты реальны? Спорт — хорошее дело, но только тогда, когда тебе ежедневно не набивают морду в синяки.

Ну, дорогие, будем надеяться на хорошее. Что ни делается — всё к лучшему. Вероятно, 15-го уедем в Дайрен (Дальний), потом — Шанхай. Это хорошо. Вот бы тебе в Шанхай приехать прямо к 25–27 апреля!

13 марта

Я живу хорошо. Всё ожидаю к себе мамочку. Надеюсь, что она в первых числах апреля уже будет в Пекине. Здесь тепло, хорошо.

Хотел нагрузить вас одной работой. Надо бы сходить в «Музыкальную жизнь» (если туда уже отдали рукопись моей статьи) и исправить там название одной площади, на которой я выступал: вместо Мен-Тоу-коу (это название шахты) надо Му Сю-ань. Мой ансамбль планирует гастроли по побережью Китайского моря и берёт меня с собой в качестве художественного руководителя. Я буду учить их там и сам петь концерты. Ботвинник — молодец. Я за него болею — 3:0 в его пользу в матче со Смысловым.

19 марта

Здравствуйте, мои дорогие.

Царского — нашего профорга на Радио — я знаю как очень болтливого и не совсем чистоплотного человека. Может, он по злобе сам что-нибудь треплет? Когда я уезжал, у Галины [Черняк] дела были хорошие. Позвони куда надо, спроси, в чём дело. Не сводят ли наши вокалисты со мною счёты? Пусть до меня не решают вообще дела молодёжи, а то они разгонят их всех, и я останусь опять с Градовыми и Муратовыми.

Как дела с очередной отметкой на машину?

30 марта

Здравствуйте, мои дорогие. Я жив и здоров. Похолодание заставило снова влезть в шубу. Мои бедные пианисты-аккомпаниаторы греют руки между двумя тёплыми грелками. Репетирую свою программу с новой пианисткой, потому что моя Чжу Шань-шань в пятницу едет рожать. После всех ваших писем мне теперь совсем непонятно, приедешь ли ты ко мне. Почему-то думаю, что нет. Но — надо действительно быть благоразумными и о детях подумать. Только оценят ли они, что ради них приходится от многого отказываться.

9 апреля

Дорогие мои! Вот я и уезжаю из Пекина. А уже через два месяца должен увидеться с вами — мы снова будем вместе. Я насытился работой в столице и уезжаю с удовольствием — посмотрю страну. Маршрут наш такой. До 24 апреля Тяньцзинь, с 25 апреля по 5 мая — Дайрен (Дальний), с 6-го по 10-е — города около Шаньдуня (Мукдена), с 10-го по 30-е — Шанхай, с 1 по 6 июня — Нанкин и потом снова переезд в Пекин, где завершение всех дел, оформление багажа и 11–12 июня улетаю в Москву. Один чемодан, наполнив его «трофеями», оставляю в Шебей Хутуне вместе с шубой, переложенной нафталином. (Шебей Хутун — переулок, где делали каменные могильные плиты, «переулок каменщиков».) Трофеи — от нот и книг на китайском языке, глиняных масок китайского театра, двух замечательных бутылок сычуаньского виноградного уксуса до жёлтых зимних ботинок. Думаю, что всё это будет забито в ящик и отправлено малой скоростью по железной дороге, что идёт от одного до трёх месяцев. Но мы наберемся терпения и рассмотрим всё это осенью.

С международным отделом Китайского радио договорились, что если ты приедешь, тебя обязательно встретит моя переводчица Линь Пинь. Она покажет тебе в течение 3–4 дней Пекин и направит ко мне. Но если сердце твоё подсказывает необходимость остаться в Москве — оставайся. Хотелось бы только показать тебе чудеса Востока. Кстати, если ехать из Москвы до Шанхая через Пекин, то никуда даже переезжать не надо, даже платформа та же — здесь всего один вокзал.

Как экзамен нашего боксёра? Почему Милуша перестала мне писать? Неужели обиделась на критику? Это не по-китайски — здесь всех критикуют.

10 апреля

Сегодня мы переехали в Тяньцзинь. Это приморский город, и хотя море за 30 километров, по реке сюда приходят суда, идёт разгрузка товаров, город живёт большой производственной жизнью. Сильный ветер несёт морскую влагу, но в то же время поднимает большую пыль. Очень много домов, напоминающих скорее о Европе, чем об Азии. Висят жёлтые афиши с чёрными червячками — привезу с собой.

В Пекине меня трогательно провожали. Над некоторыми письмами моих учеников, написанных при прощании, и я поплакал.

17 апреля

19-го выезжаем в Шеньян. В консерватории идёт новое движение, которое называется «Открываем свои сердца перед партией». И пока не закончатся партсобрания по этому поводу, времени ни для чего другого не останется. Будет много концертов: одно отделение поют мои ученики, одно — я один. Параллельно будут выступления ансамбля на предприятиях и в учреждениях с другими солистами. В Дайрене я приглашён принять участие в первомайской демонстрации.

Поздравляю всех нас с годовщиной нашей свадьбы. Желаю хотя бы ещё столько! Судя по развитию событий, надоесть друг другу мы никак не сумеем.

24 апреля

Здравствуй, дорогая моя Нинуля! Этот день такой же светлый, солнечный, как тогда, 22 года тому назад. Помнишь, как на Полянке мы искали во дворе со Спасоналивковского переулка вход в ЗАГС? Много лет прошло, много было трудного в жизни, и когда гляжу на себя в зеркало, невольно замечаю перемены, но в мыслях я кажусь себе всё тем же, с такими же подчас сумасбродными надеждами на что-то светлое в будущем, на какие-то, пусть маленькие, но радости. Если бы вернуть всё вспять и начать сначала, то, вероятно, были бы другие ошибки, кое-что исправил бы наш жизненный опыт, но в общем и целом мы жизнь свою прожили правильно. Вадим пишет: «Хоть мама и говорит, что я большой дурак, но я думаю, что есть и большие». В данном случае мне, пожалуй, приходится повторить его фразу. Многие прожили хуже, чем мы.

3 мая

О переменах на Радио ничего не знаю. Но если бы меня пальцем поманили на телевидение, убежал бы бегом. Ну, это дело будущего. Во всяком случае, сейчас я в себя и как в певца, и как в педагога, и как в администратора очень крепко верю.

Здесь у меня такие успехи, что передать трудно. Вчера выпустили «Кармен». Сила!!!

9 мая

Здравствуйте, мои дорогие Нинуля, Вадя, Мила и Любаша! Я жив и здоров. Ноги, видимо, немного поболели в Дайрене в связи с переменой погоды. Сейчас мы в Гирине, на северо-востоке Китая. Весна у меня в этом году очень длинная. Уезжал из Пекина, когда красивым сиреневорозовым цветом нас провожали персики, и куда бы ни приехал, всюду цветут фруктовые деревья, потому что мы вместе с весной движемся на север. Возможно, поедем в Харбин. Думаю о шубе для Ниночки. Все покупки я предполагаю делать в Шанхае, где буду в конце мая. Не знаю, что покупать в подарок родным. Если покупать, то надо поровну. Если поровну, то получается десять самых близких женщин — сестёр, матерей и т. д. плюс шесть мужчин да Куропатка[13], Нина Петровна[14] и тётя Саша (Сахарок)[15]. Денег пока никаких не получал, кроме зарплаты. Самое главное, о том, что получу, я узнаю, по-видимому, буквально за день-два до отъезда.

Поём почти ежедневно, а иногда и два раза в день. С момента выезда из Пекина за месяц я спел три сольных концерта и десять половинных, выступил в концертах ансамбля с несколькими вещами семь раз. За месяц мы побывали в семи городах. Принимают очень хорошо. Когда я пою Вашека по-китайски, зал стонет, прерывая каждую фразу аплодисментами.

Это последняя поездка по северу, потому что 15–17 мая мы должны быть в курортной местности Циндао на берегу Жёлтого моря, где 18-го мой сольный концерт. Потом — Нанкин, Шанхай, Ухань и домой — через Пекин. Уже давно пора. Через месяц увидимся.

15 мая

За 17 дней гастролей по стране я пел 24 раза! Вот как здесь работают. Материально это не даёт нам ничего — наоборот, ансамбль несёт тяжёлые расходы по переездам, гостинице, рекламе и пока что никак не окупает своей и моей зарплаты. Ну, да это не главное. Наверняка подарят что-нибудь в конце поездки. Осталось уже полтора месяца. Повидал я очень много — рассказывать и описывать можно годами. Расставание с коллективом будет очень грустным. Они ко мне привыкли, некоторые прибегают и говорят, что во сне плакали оттого, что приснилось, как я уезжаю! Это не просто вежливость — это влюблённость, причём чаще всего мужская! Во сне видел, что в день приезда в Москву меня отправляют с концертами в Германию.

На голове у меня, к сожалению, «редька кверху» — иначе совсем блестит. Но я не унываю и искусно укладываю причёску. 10 мая пел концерт на открытом стадионе, было 8 000 человек, которые впервые в жизни видели советского артиста. Если б вы слышали гром, каким меня встречают! Приходят в кассу и спрашивают, будет ли петь советский специалист. И только потом покупают билет. Слушаю трансляционные записи и удивляюсь, как молодо звучит голос.

26 мая

Здравствуйте, мои дорогие! Пишу из Нанкина. В переводе это «Южная столица» (Наньдин): Нань — юг, дин — столица. Сегодня были на могиле Сунь Ятсена (Сунь Чжунь-шаня по-китайски), возложили венок (ох!). Днём — беседа-лекция с педагогами и студентами Художественного института, вечером банкет. Завтра утром едем дальше. В Нанкине наконец-то тепло. В комнате +27 °C, спим с открытыми окнами. Вчера пробовал клубнику, а в Шанхае, говорят, есть уже и арбузы. От сольных концертов отказываюсь — боюсь, что голос устанет и произведу не в должной степени хорошее впечатление. А «половинки» проходят хорошо. Есть много хороших рецензий. Хотя я чувствую, что европейскую классику они плохо понимают и слушают внимательно больше из почтения.

1 июня

Здравствуйте, дорогие мои! Не знаю, что нас ждёт впереди, но сейчас решается вопрос о продлении моего пребывания в Пекине ещё на два месяца. Посольство обещало подтвердить вызов. Я должен сидеть в Пекине и готовить певцов к участию в международном конкурсе не то в Швеции, не то в Швейцарии, который будет в сентябре. Снова надо просить перевести мне мои 30 % суточных на посольство. Послезавтра я уезжаю из Шанхая и с 9 июня буду в Пекине.

Очень прошу детей взяться за ум. У каждого своя судьба, своя дорога. Старайтесь выбирать не ту дорогу, которая лёгкая, а ту, которая ведёт к хорошему. Иногда сначала надо и покарабкаться в гору, зато какой на горе хороший воздух, пыли меньше, солнца больше.

11 июня

Здравствуйте, мои дорогие! Вот я уже и в Пекине. Снова живу в гостинице «Пекин» в № 642. О нашей дальнейшей судьбе ничего пока не известно. Государственный Совет КНР вынес своё решение и послал его в Москву. Если до 15-го ответа не последует, то я вынужден буду уехать. Мой приятель из посольства Николай Георгиевич в командировке, когда вернётся, неизвестно, без него мне плохо. В Пекине хорошая погода, но на юге, в Шанхае, Ханчжоу, было жарче. Концерты наши закончились, ансамбль вернулся в Пекин, и только одна группа солистов поехала на 15 концертов без меня. Это их и мой экзамен, ведь до этого они вообще не имели солистов. Сам я спел 38 концертов, побывал в 18 городах. Деньги не все потратил — всё ещё жду тебя, вдруг приедешь.

Как результат Любашиных экзаменов? Как педпрактика Милуши? Как Вадимов диплом? Купил в Шанхае материи на летнее пальто тебе и на зимнее девочкам. Меховую шубу пока не покупаю. Очень хорошая стоит безумно дорого, а плохих брать не хочу. Зато купил две такие «кошачьи» шкуры, что вы все из-за них передерётесь. Хватит и на воротники, и на манжеты, и на шапки. Обувь пока попадается плохая. Потратился на чемоданы — дорого! Посылки обе получил — спасибо.

15 июня

Вот уже почти целую неделю я бездельничаю в Пекине. Ответ о моей задержке в Китае ещё не получен. Надеюсь, что это продление будет последним. С понедельника снова хочу начать работу на Шебей Хутуне.

За ребят не знаю, как решать. «У детей своя судьба», — говорит китайский революционер Чжу Шоу-чжи, девять лет не видевший своих родителей. Увы, чувствую себя как наблюдатель на фронте: хочу победы своим близким, а помочь ничем не могу. Конечно, вечернее обучение очень трудно, но других-то вариантов не светит. Если Вадим захочет, то уж способностей у него хватит, лишь бы не помешали некоторые «обстоятельства»: ох, орфёновская порода! Милуша, конечно, увлечена театром. Я бы ей так сказал: если чувствуешь, что хватит сил, голоса и смелости, иди в музыкальный вуз. Если же нужна ещё подготовка год-два, то в училище не советую. Лучше без экзамена в вечерний вуз по своей специальности учиться три раза в неделю, а остальное время работать над голосом. Потом можно на дневное отделение перевестись, это разрешено. За Любашу счастлив — молодец она! Думайте, дети, вы уже не маленькие. Жизнь становится всё сложней. Нечасто мы выигрываем по лотерейным билетам. А хочется счастья, хорошей судьбы, а не скитания по жизненным путям. Я думаю о вас и прошу кого надо.

Чтобы не очень скучать, докончил вторую пару шерстяных носков[16]. Делаю русские тексты к китайским песням. Хочу в Пекине, а потом и в Москве дать концерт китайской музыки. Шесть песен я уже пел — публика довольна. Но как же трудно, когда в стихах!

* * *

40 лет спустя

Письмо, полученное Любовью Орфёновой во время гастролей в Пекине от бывшего ученика Анатолия Орфёнова — китайского певца Цай Гуо-Пина

Уважаемая Любовь Анатольевна Орфёнова!

Не могу выразить всю свою взволнованность и радость после вашего успешного концерта в Пекинском Доме музыки 16 апреля сего года. Именно в этот момент у меня вспыхнуло глубокое чувство тоски по Вашему отцу — Анатолию Орфёнову. И поэтому я пришёл за кулисы, чтобы встретиться с Вами и выразить своё глубокое чувство моему преподавателю и всей Вашей семье. Я очень рад, узнав, что Ваша мама и доныне здравствует.

К великому сожалению, после возвращения моего учителя на родину из-за всем известной причины с 1958 года у меня не было никакой возможности связаться с ним. Не говоря уже о том, чтобы открыто выразить ему нашу благодарность за то, что он иссушил свой ум и сердце для воспитания китайских студентов. И когда мы достигли успехов в искусстве, мы очень часто вспоминали о нём, очень хотели доложить ему о наших успехах. А когда мы встречались с трудностями, мы мечтали, чтобы наш преподаватель был вместе с нами!

Да, всё это осталось только воспоминанием и сожалением. Но наш преподаватель навсегда живёт у нас в сердцах. Благодаря ему развивается дружба между народами наших двух стран.

Пока я пишу это письмо, сердце моё всё ещё не успокоилось. Известие о Вашем концерте в Пекине быстро распространилось среди всех студентов, которые раньше учились у Вашего отца. Они очень просили меня передать от них большой привет и уважение Вам и Вашей матери.

Всего Вам наилучшего!

От китайского ученика Анатолия Орфёнова Цай Гуо-Пина

27 августа 1998 года

Молодая семья в ожидании пополнения

В день присвоения звания заслуженного артиста РСФСР, с мамой на Полянке. 1941 год

Два пианиста и певец. Святослав Рихтер, Анатолий Орфёнов, Анатолий Ведерников. 1941 год. Фотография с памятным автографом С. Т. Рихтера

Советская концертная бригада во время Тегеранской конференции. Иран, 1943 год. Анатолий Орфёнов второй справа в верхнем ряду

Дома. 1948 год

Анатолий Орфёнов. 1947 год

С Ниной Сергеевной в Кисловодске. 1947 год

Анатолий Орфёнов, Валерия Барсова, Суламифь Мессерер и другие советские артисты в Белграде на вручении им югославских орденов Братства и Единства. 1945 год

Анатолий Орфёнов. 1949 год

Анатолий Орфёнов. 1950 год

Анатолий Орфёнов. 1950 год

С Ниной Сергеевной в Томилино. 1950 год

В Швейцарии. 1950‑е годы

В агитпункте Центрального Дома работников искусств (ЦДРИ)

В раздумье. 1952 год

Первомай. 1952 год

У рояля. 1952 год

С Ниной Сергеевной дома. 1952 год

На пароходе по дороге в Плёс. 1954 год

По дороге в Плёс с Ниной Сергеевной. 1954 год

Купание в Плёсе. 1954 год

С ветерком. 1955 год

Долгожданный новенький «Москвич». 1955 год

Анатолий Орфёнов. 1956 год

С Ниной Сергеевной

С Ниной Сергеевной

На даче в Фирсановке

«Серенада Дон Жуана». Фирсановка. 1950‑е годы

Фирсановка. 1950‑е годы

В Софии (Болгария). 1957 год

С учениками. Китай. 1958 год

Китай. 1958 год

Художественный руководитель вокального ансамбля. Китай. 1958 год

С китайскими детьми. 1958 год

Китайский ученик А. И. Орфёнова Цай Гуо-Пин и Л. А. Орфёнова. Пекин, 1998 год

Второе пришествие в Большой

Рассказ о том, как я вторично пришёл на работу в Большой театр.

Когда я ещё в первый раз работал в Большом театре в качестве певца-солиста, я всегда болтался около репертуарной части. С самого детства у меня была страсть к замечаниям, поправкам, иногда, если видел, что в этом есть нужда, я подсказывал людям, забывшим, что им надо сказать. Поэтому вполне закономерным стало предложение новоиспечённого заместителя директора Сергея Владимировича Шашкина сменить его на посту заведующего оперной труппой, сделанное мне при моём переходе на творческую пенсию в 1955 году. Но я был горд, немного обижен на слишком ранний, как мне тогда казалось, уход из театра (46 лет!) и думал, что мне будет легко прожить без театра. Тем более что я уже работал художественным руководителем вокальной группы Всесоюзного радио, часто пел в концертах и по радио, много участвовал в записях и монтажах опер и оперетт, ездил на гастроли с концертами, преподавал в Институте имени Гнесиных, где меня оформляли на учёное звание доцента — словом, работы и заработка было более чем достаточно. Но время шло. Было запрещено совмещение — нельзя уже стало работать в штате одновременно в двух местах. Вставал вопрос: работать ли на Радио в штате и немного преподавать на почасовой основе, либо полностью уходить в институт на педагогическую работу.

Вторично меня звали на работу в Большой театр Г. А. Орвид[17] и Б. А. Покровский (в те дни главный режиссёр и даже кандидат в худруки Большого театра). Мы долго «торговались». Мне хотелось получить какие-то права и полномочия, возможность хотя бы себе и своим близким доказать, что можно всё бросить и пойти на эту безусловно неблагодарную и труднейшую работу. Мы почти обо всём договорились. Но… На это место назначили бывшего солиста Тихона Леонтьевича Чернякова, а я остался преподавать — мне уже присвоили звание доцента кафедры сольного пения.

Так бы я, может быть, и оставался педагогом, но однажды меня заставили провести открытый урок перед конференцией преподавателей-вокалистов. Присутствовали делегаты от всех консерваторий России. Ученики мои испугались. Часть не пришла, часть заболела, а те, что пришли, так плохо себя (и меня) показали, что мне пришлось выслушать немало замечаний, многие из которых были уничтожающе обидны и незаслуженны. Именно в тот день я решил, что целиком и полностью посвятить себя педагогической работе не могу и не хочу. Я твёрдо решил оставить педагогику.

Весной 1963 года я в составе большой комиссии (Барсова, Рейзен, Гайдай, Благовидова, Лаптев, Иванов[18], Чайковский[19], Анастасьев) ездил по Союзу для отбора певцов на конкурс в Болгарию. В этой поездке мы познакомились с Михаилом Николаевичем Анастасьевым, который был тогда почти уже назначен замдиректором Большого театра по творческим вопросам. Главным дирижёром был утверждён Е. Ф. Светланов. Директором в театр вторично назначили композитора Михаила Ивановича Чулаки. 1 апреля 1963 года внезапно умер Т. Л. Черняков, и я твёрдо решил пойти на работу в театр. Мне казалось, что в Большом театре начинается какое-то новое движение вперёд. Хотелось принять участие в этих переменах к лучшему. Я чувствовал, что эта работа меня интересует, что я смогу быть полезным театру. Вот так я и был назначен 28 мая 1963 года заведующим оперной труппой ГАБТа СССР и Кремлёвского Дворца съездов.

До того как я приступил к обязанностям завтруппой Большого театра, их временно исполнял Николай Алексеевич Дугин. Его я знал более двадцати лет. Когда-то мы вместе работали в Ансамбле советской оперы ВТО под руководством Константина Попова. Певец он был средний, с уклоном в характерное звучание, но в ВТО пел и ряд ведущих партий лирического тенора: в частности, в очередь со мной Алёшу Поповича в опере «Добрыня Никитич» А. Гречанинова и Олега Кошевого в «Молодой гвардии» А. Пащенко. В Большой театр он поступил в 1950 году суфлёром и всё время стремился на сцену — один раз даже исполнил в порядке экстренной замены Ерошку в «Князе Игоре», но дальше этого дело не пошло. При моём назначении его отблагодарили, дали 100 рублей премии. Почему — не знаю, но он успел восстановить против себя многих певцов. Возможно, что как секретарь парторганизации оперы он был недостаточно дипломатичен и не без злорадства прямо говорил певцам: тебя с партии, скажем, Малюты, сняли. Коммунисты тоже его невзлюбили и при перевыборах не избрали вновь. У нас с ним отношения оставались удовлетворительными, хотя многие меня и предупреждали, чтобы я «остерегался» его.

Переступая порог театра, я даже не предполагал, сколь волнительной будет моя работа. Я не подозревал, насколько сложен характер у Евения Фёдоровича Светланова. Он — разносторонне талантливый человек и великолепный дирижёр — часто находился под влиянием разных случайных лиц, друзей по оркестру и т. п. Много (и не всегда объективно) влияла, а иногда и просто вмешивалась в его дела его жена, наша солистка Лариса Ивановна Авдеева, которую он почему-то боялся. Когда же Светланов был со мной один, он был ласков и внимателен. С первых же дней моей работы он искал возможности установить со мной контакт и полное понимание по всем вопросам, хотя бывали дни, когда мне казалось, что он настроен, чтобы я ушёл из театра. Однажды я имел с ним предельно откровенный разговор, в ходе которого выяснилось, что он не против меня лично, но против того чудовищного развала дисциплины, в котором погряз театр в те дни.

Художественной жизнью театра фактически ведало «декадное совещание». Ежедекадно созывалось собрание, на котором под председательством главного дирижёра разбиралась афиша на следующую декаду. Вызывались все дирижёры и режиссёры, представители дирекции, профсоюзных и партийных организаций. Очень часто лучшие начинания дирекции и художественного руководства театра бывали погребены декадными совещаниями в «братской могиле». После примерно трёхмесячных мучений М. И. Чулаки распустил декадное совещание, на смену которому к концу сезона приказом нового министра культуры СССР Е. А. Фурцевой был утверждён художественный совет Большого театра. Но в результате этой перемены от участия в решениях творческой жизни театра были отстранены представители цеховых, профсоюзных и партийных организаций — в худсовет вошли только председатель профкома и секретарь парткома всего театра.

В творческом отношении в опере я застал такую картину.

Только что, 14 мая 1963 года, прошла премьера «Летучего голландца» Вагнера. Как говорили в нашей дирекции, премьера была выпущена на втором составе (Голландец — Владимир Валайтис, Сента — Маргарита Миглау, Эрик — Антон Григорьев, Алексей Масленников и Андрей Соколов, Рулевой — Николай Тимченко, Даланд — Александр Ведерников и Марк Решетин, Мэри — Вера Смирнова). И именно мне предстояло бороться за ввод остальных исполнителей и добиваться, чтобы постепенно кто-то из желаемого «первого» состава вводился бы в спектакль. За год был осуществлён ввод Евгения Райкова (Рулевой), Марии Митюковой (Мэри), Михаила Киселёва (Голландец) и Леокадии Масленниковой (Сента). Сразу же со всей остротой передо мной встали текущие вопросы обеспечения спектаклей составами. На «Флорентийский музыкальный май» с группой артистов для участия в опере «Хованщина» был направлен дирижёр Б. Э. Хайкин, руководивший «Голландцем», но не ставить долго в афишу последнюю премьеру театра было невозможно. В Ленинграде находился болгарский дирижёр Асен Яковлевич Найденов, хорошо знавший эту партитуру. Его и пригласили дирижировать оперой Вагнера в Большой театр, и Найденов проработал в Большом целый год — до 1 июля 1964 года. Это в высшей степени профессиональный, опытный дирижёр, который, по моему мнению, лучше знал и проводил оперы западного репертуара, чем русского. А может быть, мы уж очень ревнивы? Кстати, приглашение Найденова весьма устраивало руководство, поскольку сглаживало одну острую ситуацию.

Между А. Ш. Мелик-Пашаевым, к которому во многом примыкал Б. Э. Хайкин, и Е. Ф. Светлановым установились сложные, нехорошие отношения. Всё началось, по-моему, с публикации в центральной печати статьи А. Медведева[20]и Е. Светланова, где были сделаны упрёки по многим творческим позициям прежнему руководству театра (Мелик-Пашаеву и Покровскому). Это вбило такой клин между ними, что они навсегда остались врагами. Мало того, Мелик-Пашаев и мой приход в театр встретил очень настороженно. В первую же встречу в дирижёрской комнате он стал меня упрекать, что, говоря в печати о том, как дирижёры Голованов, Самосуд, Пазовский в прежние времена много работали с певцами, создавали певческую славу Большого, я не упомянул его имени. Я заверил Александра Шамильевича, что очень высоко ценю его, но что в статье писал лишь о тех дирижёрах, которых теперь в театре нет, и что ни об одном действующем дирижёре театра (как и о Хайкине) не говорил. После этого у нас с Мелик-Пашаевым установились отличные отношения, он поверял мне свои горести и обиды и до своей преждевременной кончины ждал дня, когда (как он наделся) уйдёт Светланов. Светланова он ненавидел. Трудно сказать, что было в основе этого. Ходил слух, что эта нелюбовь была взаимной и что источником её было то, что первый муж Л. И. Авдеевой, от которого она имела сына Андрюшу, был армянином. Этот человек однажды выкрал ребёнка, когда мать была в больнице (Авдеева тяжело болела — чуть ли не инфаркт!) — и якобы с тех пор между отцом ребёнка и Мелик-Пашаевым как между армянами был заключён союз против Авдеевой. Где-то в душе мне не хочется этому верить. Но и Светланова, и Авдееву Александр Шамильевич не любил. Её не признавал как певицу. Когда Авдеева после исполнения роли Эболи в «Дон Карлосе» захотела петь Амнерис (рассуждала она, в принципе, верно: «Если я сейчас не спою Амнерис, когда у меня голос от исполнения Эболи пошёл наверх, то я уже не спою её никогда»), Мелик-Пашаев сказал на это: «Зачем мне четвёртая Амнерис, когда спектакль в лучшем случае идёт раз в месяц?» Мелик берёг себя — говорил, что ему трудно дирижировать два спектакля подряд. Когда Светланов как главный дирижёр говорил, что это несправедливо («Если Вы не можете работать, как все, нужно переходить на полставки»), Мелик-Пашаев парировал: «Я вообще могу уйти из театра». Лично от него я не раз слышал: «Жду не дождусь, когда смогу уйти на пенсию». Он ждал 60-летия, чтобы уйти красиво. Но не дождался…

В таких сложных внутренних условиях я и застал театр.

Предполагались новые постановки. Оперная труппа репетировала «Дон Карлоса» и ожидала новую редакцию оперы Вано Мурадели «Октябрь». Музыкальным руководителем «Дон Карлоса» был назначен Светланов, он же должен был готовить и «Октябрь». Но с приходом Найденова решено было «Карлоса» передать ему, а Светланову полностью переключиться на «Октябрь». Положение с дирижёрами осложнялось и тем, что Хайкин должен был на два-три месяца уехать в Лейпциг, где он и Б. А. Покровский выпускали «Пиковую даму», а Мелик-Пашаев одновременно собирался на месяц в Париж, затем на 2–3 недели в Польшу. Оставались Марк Фридрихович Эрмлер и дирижёр-стажёр Геннадий Константинович Черкасов. Принятый без конкурса, по письму ректора Московской консерватории А. В. Свешникова, Черкасов был поставлен в трудные условия. Оркестр его не очень принял. И хотя Черкасов дирижировал при мне «Русалкой», «Фальстафом» и «Онегиным», в театре он не удержался. Таким образом, приход Найденова во многом разрешил дирижёрскую проблему, хотя и не до конца.

С первых же дней работы я столкнулся с бесконечными заменами солистов и необеспеченностью партий двумя-тремя составами. Началась эпопея приглашений солистов из других театров и городов, причём, как правило, совсем не лучших по качеству. За мой первый сезон работы в театре мы вызывали Сенту — Елену Изотову-Перель из Новосибирска, Кармен — киевлянок Галину Туфтину, Валентину Рэку и Элеонору Томм, Татьяну — Тамару Богданову из Малого оперного в Ленинграде, трёх теноров из Кировского театра (Радамеса — Михаила Заику, Собинина — Матвея Гаврилкина, Германа — Всеволода Пучкова), минскую Аиду — Нинель Ткаченко. Дело дошло до того, что однажды пришлось срочно вызвать Фраскиту из Ленинграда (Евгению Перласову), причём певица прилетела прямо ко второму акту «Кармен» (была нелётная погода) и, как выяснилось прямо на сцене, пела не ту партию — дело в том, что в Театре имени Кирова идёт редакция с инструментовкой Д. Рогаль-Левицкого, и в отдельных местах, например, в сцене гадания, Фраскита и Мерседес «меняются» мелодиями. Так что в этот вечер в спектакле было две Мерседес и ни одной Фраскиты!

В конце мая — начале июня на сцене Большого театра выступали артисты, отобранные для участия в международном конкурсе молодых оперных певцов в Болгарии. Это были Зиновий Бабий из Минска, Александр Врабель из Львова, Андрей Федосеев из Новосибирска (кроме них, ещё были посланы Зоя Христич и Ламара Чкония из Киева). Признать удачными все эти «пробные» выступления нельзя, хотя лучше других показался Федосеев в партии Онегина (в 1969 году он окончательно перейдёт в Большой театр). Громадный по объёму тенор Бабия почему-то не прозвучал в акустике Большого театра, что очень огорчило певца — он ещё несколько раз пел в зале Большого театра, но всегда не звучал!..

Из новых значительных вводов на главные партии в конце этого сезона отмечу Лизу Тамары Милашкиной, Хозе Александра Лаптева, Амонасро Владимира Валайтиса.

Отмечался 25-летний юбилей творческой деятельности в Большом театре Алексея Петровича Иванова. Был «Фальстаф» с его участием в титульной партии и банкет в «Праге», на котором присутствовали участники спектакля и дирекция (Чулаки и Светланов с жёнами, из «стариков» — А. С. Пирогов, который провозгласил «Многия лета»). В первых числах июня, кажется, третьего числа, отметили 75-летие Е. К. Катульской. Были у неё дома — снова тосты, пожелания.

Летом я готовил план новых работ и возобновлений. Как я был наивен! Желая сохранить как можно больше хороших спектаклей, ранее шедших в Филиале и на основной сцене, а также стремясь дать как можно больше спектаклей для лирических и колоратурных голосов, я поставил в план возобновлений «Риголетто», «Севильского цирюльника», «Фауста», «Мазепу», «Фиделио», кроме уже намеченных по плану новых постановок «Дон Карлоса», «Октября» и «Дон Жуана». Вот как, например, выглядел мой предварительный вариант распределения партий в так и не состоявшемся «Дон Жуане»:

Дон Жуан — В. Валайтис, Е. Кибкало

Командор — А. Гелева, А. Локшин, В. Филиппов

Донна Анна — Г. Вишневская, М. Миглау

Донна Эльвира — Т. Милашкина, Т. Тугаринова

Дон Оттавио — А. Лаптев, А. Масленников

Лепорелло — А. Ведерников, М. Решетин, А. Эйзен

Церлина — Г. Деомидова, Г. Олейниченко, С. Чуйко

Мазетто — Г. Панков, Н. Ушаков, А. Эйзен

Любопытно сравнить это с тем, какой состав в итоге был напечатан в Приказе, утверждающем постановочную группу и исполнителей (вот он передо мной, этот машинописный листок):

ПРИКАЗ

ПО ГОСУДАРСТВЕННОМУ ОРДЕНА ЛЕНИНА АКАДЕМИЧЕСКОМУ БОЛЬШОМУ ТЕАТРУ СОЮЗА ССР И КРЕМЛЁВСКОМУ ДВОРЦУ СЪЕЗДОВ

г. Москва №……. от…………… 1965 г.

Для постановки на сцене Большого театра оперы В. А. Моцарта «Дон Жуан» утвердить состав участников спектакля и постановочную группу:

Дирижёр — Нар. арт. РСФСР, лауреат Государственной премии СССР, профессор Б. Э. Хайкин

Режиссёр-постановщик — Нар. арт. СССР, лауреат Государственной премии СССР, профессор Б. А. Покровский

Художник — Нар. худ. СССР, лауреат Государственной премии СССР В. Ф. Рындин

Хормейстер —

Концертмейстеры —

Ведущие режиссёры — Г. Л. Гуркина, В. И. Каптур, И. М. Киселёв, Е. П. Нацкий

Исполнители (по алфавиту):

Дон Жуан — Засл. арт. РСФСР Е. Г. Кибкало

Командор — Нар. арт. СССР, лауреат Государственной премии СССР А. П. Огнивцев

Донна Анна — Нар. арт. РСФСР Г. П. Вишневская, М. А Миглау

Донна Эльвира — Засл. арт. РСФСР Т. А. Милашкина

Дон Оттавио — Д. А. Королёв, Засл. арт. РСФСР А. Д. Масленников

Лепорелло — Засл. арт. РСФСР А. Ф. Ведерников, Засл, арт. РСФСР А. А. Эйзен

Церлина — К. Г. Кадинская, Нар. арт. РСФСР Г. В. Олейниченко

Мазетто — В. И. Романовский

Срок сдачи партий дирижёру……………………….

Выпуск спектакля………………………….

Директор и художественный руководитель ГАБТ СССР и КДС ⁄ М. Чулаки ⁄

Не имея опыта планирования, да и вообще занимаясь не своим делом, я, конечно, переборщил. Из всего намеченного мною на следующий сезон реально были сделаны только оперы Верди и Мурадели, переделан «Риголетто» и возобновлена «Снегурочка». Можно было бы сделать и много больше, но перед нами встали непреодолимые препятствия. Необходимость вести параллельную работу на двух огромных сценических площадках (Большой театр и КДС — Кремлёвский дворец съездов) буквально парализовала всю труппу. С нас всё время строго спрашивали за всю работу Кремля. По распоряжению Министерства в КДС всё время намечались гастроли театров союзных республик. Эти спектакли, как правило, не имели успеха у публики, а весь кассовый недобор относили за счёт плохой работы Большого театра. Бывало и так, что, например, Киргизия просто сообщала, что они не приедут, — за десять дней! Приходилось затыкать эту брешь концертами, а собрать их было очень и очень трудно. Кроме того, когда открывали Дворец, то предполагали, что ежемесячно там будет 8 спектаклей (оперы и балета) Большого театра. В 1963 году их стало 15, а в 1964-м — 20 спектаклей в месяц! Это давало большой доход (13 тысяч рублей за один вечер!), но огромная сцена КДС требовала громадной массы хора, миманса в таком количестве, что параллельно на этот день в Большом театре нечего было ставить. Мы были вынуждены давать на основной сцене «малонаселённые» спектакли, где был занят минимум артистов хора, миманса и балета, в том числе возобновили «Вертера» — более чем средний спектакль и по качеству постановки[21], и по составу исполнителей. Дело дошло до того, что мы не могли ставить одновременно в Большом театре «Онегина», а в КДС — «Бахчисарайский фонтан» — эти два спектакля «не расходились» по артистам миманса, которых не хватало. Постепенно Большой театр стал превращаться в филиал Дворца съездов. Об этом стали говорить вслух — и в министерстве, и на собраниях театра. Обойтись полумерами было уже нельзя. Составили точную смету, где требовали такого увеличения штата, чтобы можно было полностью обслужить спектаклями оперы и балета и КДС, и Большой театр. Предполагалось увеличение штата на 350 человек, с планом постановки в КДС 25 спектаклей Большого театра в месяц. Для этого нужно было увеличить дотацию на 600 тысяч рублей в год, не считая огромных доходов от сбора. В последнее время также возник вопрос более интенсивного культурного обслуживания населения, которому правительство предполагает предоставлять два выходных дня (субботу и воскресенье), а это увеличивает количество утренников до восьми — десяти в месяц в обоих театрах.

В первые же дни моей работы мы с Е. Ф. Светлановым составили список артистов, представляемых к награждению почётными званиями. Предполагалось, что предыдущим руководством уже были посланы все бумаги И. К. Архиповой и Г. П. Вишневской на получение званий народных артистов СССР, Л. И. Авдеевой и Е. Ф. Светланова, а также Г. В. Олейниченко — народных артистов РСФСР, А. Д. Масленникова, А. А. Григорьева, В. Н. Левко, К. В. Леоновой — на звание заслуженных артистов. Мы со Светлановым выдвинули на звание народного артиста СССР В. М. Фирсову, А. П. Огнивцева и 3. И. Анджапаридзе, а Юрия Реентовича и меня (по настоятельному предложению Светланова) — на заслуженного деятеля искусств РСФСР. В списке на звание заслуженного артиста РСФСР значились также Т. А. Милашкина, Т. Ф. Тугаринова, М. А. Миглау, В. Ф. Клепацкая, Л. А. Никитина, М. С. Решетин, Г. Г. Панков, В. А. Валайтис. Кроме того, по предложению Профбюро оперы были добавлены Н. П. Захаров на звание заслуженного и Н. П. Соколова на звание народной артистки РСФСР. В итоге в конце сезона 1963/1964 звания получили только Олейниченко, Леонова, Григорьев, Масленников, Левко, Авдеева и Светланов.

К началу этого сезона по указанию главного дирижёра и в согласии с дирекцией был распределён дирижёрский репертуар:

Найденов — «Борис Годунов», «Пиковая дама», «Дон Карлос» и «Риголетто»;

Мелик-Пашаев— «Аида», «Фальстаф», «Кармен», «Онегин», «Травиата», «Война и мир»;

Светланов — «Снегурочка», «Октябрь», «Чародейка», «Садко», «Князь Игорь»;

Эрмлер — «Сказка о царе Салтане», «Повесть о настоя-щемчеловеке», «Укрощениестроптивой», «Травиата», «Онегин», «Свадьба Фигаро», «Царская невеста»;

Хайкин— «Летучийголландец», «СвадьбаФигаро», «Русалка»;

Черкасов— «Русалка», «Фальстаф», «Онегин».

На такое распределение особенно обижался Мелик-Пашаев и отчасти Хайкин. Но неудобно же было, пригласив маэстро из Болгарии, не нагрузить его работой, благо Госконцерт платил ему 800 рублей в месяц!

Сезон начался активной подготовкой к выпуску «Дон Карлоса», который и вышел точно в срок 26 октября 1963 года. Впервые мы столкнулись здесь с заболеванием Зураба Анджапаридзе. Выучив партию Карлоса, он фактически уклонился от репетиций. Режиссёру-постановщику И. М. Туманову хотелось видеть в первом спектакле такой состав: Анджапаридзе (Карлос), Милашкина (Елизавета), Архипова (Эболи), И. Петров (Филипп), Борис Шапенко (Родриго). Очень обижался Александр Павлович Огнивцев, который при наличии Ивана Ивановича Петрова пратически никогда не попадал в первый состав, хотя часто имел на это все права. Выпуск премьеры лихорадило. Срочно готовили ещё двух Карлосов — Владимира Ивановского и Александра Лаптева. К моменту генеральных репетиций у Киры Васильевны Леоновой умерла в Горьком мать, и таким образом все прогоны пели другие Эболи. Однако на следующий же день по приезде с похорон Леонова пела генеральную. Партия Эболи помогла артистке спеть в этом сезоне Любашу, войти в Кармен. Вообще, голос Леоновой не высшего качества, часто звучит как очень лёгкое, лирическое меццо-сопрано, но её профессионализм, частое недомогание Авдеевой и постоянная нужда в исполнительнице партий высокого меццо дали Леоновой счастливую возможность быть очень полезной театру.

Особенная удача в партии Эболи ждала Ларису Никитину. Только что удачно спев Амнерис, певица плавно переучивала Эболи на русский язык (она приготовила Эболи в Италии, где стажировалась в «Ла Скала»). Когда прошёл премьерный спектакль и нужно было давать второй и третий, стало ясно, что Архипова их петь не будет, а тут ещё заболели Авдеева и Леонова — и спектакль надо было отменять. Нашли Никитину, порепетировали с ней один день, и артистка прочно вошла в партию Эболи.

Большую неприятность принёс театру драматический тенор Николай Тимофеевич Гресь, в самом начале сезона перешедший в Краснознамённый ансамбль песни и пляски Советской армии. Свой уход он объяснял тем, что ему уже много лет (43!) и он может не доработать до пенсии, а в ансамбле, куда его брали на сверхсрочную службу (он бывший мичман Черноморского флота), до пенсии ему оставалось около пяти лет. Кроме того, сильное впечатление на него произвело недавнее увольнение из труппы Валентины Петровой и Галины Белоусовой-Шевченко. Хотя тех и пристроили в театре (Петрову — старшим инспектором оперы, а Белоусову — в хор), Гресь всё твердил, что и его вот так же прогонят. Но я думаю, что в истории с Гресем немалую роль сыграло и то, что в театр пришли сильные молодые тенора, которые в ближайшее время всё равно обогнали бы его. Вернулся из Италии Владимир Петров, из Краснознамённого ансамбля поступил Георгий Андрющенко, расцветал совсем юный выпускник Гнесинки Евгений Райков, в хорошей форме был Лаптев, да и 50-летний Ивановский ещё звучал. Был ещё и Филипп Пархоменко, который не использовал возможностей, предоставляемых ему театром. После ухода Греся фактически был снят с репертуара «Садко», поскольку второй Садко — Георгий Шульпин не удовлетворял по качеству исполнения. Стали готовить Владимира Петрова, а для страховки — Николая Захарова и Пархоменко.

Большой переделке (по сравнению с вариантом, ранее записанным на Радио) подвергся «Октябрь» Мурадели. Новые дополнения В. Винникова к либретто умершего В. Луговского при деятельном участии режиссёра И. Туманова способствовали созданию хорошего спектакля. В составе за время подготовки спектакля изменений почти не произошло, не считая отхода от партии Масальского 3. Анджапаридзе.

Осенью 1963 года продолжал нарастать разлад в высших эшелонах театра между Чулаки и Светлановым. Это двоевластие мешало работе, и был поставлен вопрос о ликвидации института «главных» в Большом театре. Этому было посвящено не одно заседание дирекции и парткома. Дирекция была за ликвидацию главных, Светланов тоже говорил, что он не считает себя вправе делать указания Мелик-Пашаеву и Хайкину (хотя он всё же делал записи в книгах дежурств о спектаклях, на которых присутствовал). Покровский был освобождён от обязанностей главного режиссёра, а новый ещё не был назначен. Вадим Фёдорович Рындин и Александр Васильевич Рыбнов оставались главными художником и хормейстером — это была производственная необходимость. Дело кончилось тем, что Министерство культуры не поддержало этих «нововведений» и оставило всё по-прежнему. Отношения внутри театра настолько испортились, что когда почётные звания народных артистов РСФСР в 1964 году получила супружеская чета — Авдеева и Светланов, то на банкет, организованный в ресторане «Прага», не были приглашены Чулаки и Анастасьев; так получилось, что и я не был (меня искали, но не нашли — я был в «Серебряном бору»). Под конец сезона оба — и Чулаки, и Светланов — официально заявляли, что больше не могут работать вместе, но им было приказано «терпеть» до окончания обменных гастролей Большого театра и «Ла Скала».

Однажды мы сидели у Чулаки в кабинете — это было примерно в ноябре 1963 года. Раздался телефонный звонок: говорит Милан, театр «Ла Скала». Оказывается, уже давно было заключено предварительное соглашение об обмене гастролями, и для переговоров в Москву выезжают директор «Ла Скала» Антонио Гирингелли, художник Николай Бенуа и генеральный секретарь, нечто вроде директора-распорядителя, Луиджи Ольдани. Через несколько дней мы увидели их в стенах Большого театра, этих весёлых жизнерадостных энтузиастов своего дела. Гирингелли более двадцати лет директор «Ла Скала». Он очень заботлив, живёт своим театром, на содержание которого государство не отпускает средств. Но для итальянцев их главный оперный театр — национальная гордость, и, чтобы содержать его, они отчисляют 10 % от спортивных соревнований. Это тем более легко, что в итальянском правительстве нет специального министерства культуры, есть только министерство зрелищ и спортивных организаций. Гирингелли был на наших спектаклях. От «Дона Карлоса» в Кремле был в полном восторге. Вместе со мной сидел на «Хованщине» — почти плакал и непрерывно твердил: buono, magnifico. Он изучил нашу кухню, был в ресторанах и магазинах. Дело в том, что по условиям гастролей итальянские артисты должны были приехать к нам на условиях полного обеспечения: гостиница, проезд, транспорт (автобус, машины), еда и немного денег на карманные расходы. Был небольшой спор. Мы можем платить только столько, сколько положено, а он собирался платить артистам Большого театра в Милане столько, сколько будет достаточно. Поэтому мы должны были обеспечить им суточные по 4 рубля в день, а они — по 2,5 тысячи лир в день. Возник вопрос о вине и макаронах. Без кьянти итальянец за стол не садится. Обеспечить их вином в должном количестве нам было бы очень дорого. Гирингелли договорился, что они привезут с собой 1 500 литров вина и вагон макарон, так как наше вино слишком дорого, а наши макароны приготавливаются не по тому рецепту, как у итальянцев. Но не только о кьянти и спагетти была договорённость. Итальянцы требовали, чтобы это был обмен национальными операми: они привезут к нам итальянскую оперу, а мы к ним — русскую. Они даже предлагали показать нам свою оперную школу в историческом развитии — от Чимарозы и Паизиелло до Масканьи и Пуччини. Но мы спорили. Нам совсем не хотелось слушать «Тайный брак» и «Сельскую честь». Мы бы хотели больше «Отелло» с самыми лучшими певцами. Долго торговались. Кончилось тем, что сошлись на «Севильском цирюльнике», «Лючии», «Трубадуре», «Богеме» и «Турандот». Мы же должны были готовить к гастролям «Бориса», «Садко», «Князя Игоря», «Войну и мир» и «Пиковую даму». Особенно волнительно было за «Пиковую даму», которая в Милане недавно с треском провалилась в исполнении итальянских артистов. В связи с этим решено было подстраховаться и полностью «переставить» старый спектакль Баратова — поручено это было Б. А. Покровскому, который только что поставил её в Лейпциге вместе с Хайкиным, но в Милане дирижировать должен был Мелик-Пашаев.

С осени 1963 года борьба группировок в театре всё больше и больше обострялась. Напомню, что началась эта междоусобица в начале года, когда Светланова назначили главным дирижёром. Группа ведущих солистов оперы — Лисициан, Вишневская, И. Петров — были у министра культуры Е. А. Фурцевой и возражали против этого назначения. Со стороны Светланова также были ошибки — в частности, на собрании коллектива театра он заявил, что есть такие солисты (намёк на Вишневскую и Петрова), которые охотнее поют за валюту, а за наши рубли петь не хотят. Фурцева в приватной беседе со Светлановым поправила его, сказав, что от гастрольных поездок за рубеж наших солистов государство имеет огромные доходы. Были названы цифры — на выручку от гастролей балета ГАБТа в 1963 году купили оборудование для трёх заводов! В то же время в глубине души Светланов понимал, что ему интересно видеть в своих спектаклях ту же Вишневскую. Отсюда — правдой или неправдой, но она была введена в состав исполнителей оперы «Октябрь» и пела Марину в премьере.

Музыка Вано Мурадели для таких передовых музыкантов своего времени, как Рихтер или Ростропович (а к ним так или иначе примыкала и Вишневская), была по сравнению с Прокофьевым и Шостаковичем если не устаревшей, то во всяком случае не новаторской. Естественно, шли разговоры о том, что эта опера — «музыка второго сорта», «шаг назад». Хотя в «Октябре», как и в «Великой дружбе» (причём я считаю «Великую дружбу» намного выше по музыке), много красивых напевных мелодий. Эту музыку хорошо петь, она вокальна. Переработав либретто, Винников привнёс в оперу-плакат много человечного, углубил личную драму действующих лиц, показал в развитии судьбу сестры милосердия Марины, которая в начале оперы находится на распутье, не зная, куда и за кем идти, а в конце концов понимает, что правда у рабочих на Путиловском заводе, у их вожака, подпольщика Андрея, за которого она — пусть даже несколько по-театральному (случайно), но жертвует своей жизнью.

А сколько волнений и переживаний было с изображением В. И. Ленина! По голосу партия Ленина — нечто промежуточное: бас-баритон или центральный лирический бас. Сначала наметили четырёх исполнителей этой роли: Алексей Большаков, Леонид Маслов, Георгий Панков и Артур Эйзен. Внешне больше других подходил Леонид Сергеевич Маслов, но всё же как актёр на первое место сразу же был поставлен Артур Артурович Эйзен. Когда я сказал ему об этом, он слегка даже опешил — и радостно, и очень ответственно. Он записал на магнитофон выступления Ленина. Изучил и, конечно, подражал каждой интонации. Специально был приглашён с «Мосфильма» маститый гримёр Антон Иосифович Анджан, который готовил грим для исполнителей роли Ленина во многих фильмах. И наконец настал момент, когда мы произвели фотографирование претендентов в гриме Ленина. Победа Эйзена оказалась столь полной, что все остальные исполнители роли Владимира Ильича сами собой отпали. Когда очередь дошла до Г. Панкова, он уже видел Эйзена в гриме и сказал, что «в лучшем случае из меня получится Сталин с прищуренными хитрыми глазками».

Хочу дать характеристику составу оперной труппы на момент своего «второго пришествия» в театр. Прежде всего о тех, кто утратил вокальную форму. А таких было, к сожалению, много. Только что закончился конкурс, после которого уволили Дину Дян и Владимира Отделёнова. Дян пришла в театр в середине 50-х и была очень приятной певицей. Пела Керубино, Маргариту, Наташу в «Русалке», Катарину в «Укрощении строптивой», Веру Шелогу, Енуфу в «Её падчерице», но почему-то потеряла вокальную форму при исполнении Франчески да Римини в опере Рахманинова. После увольнения стала работать в гастрольно-концертном объединении (ВГКО). А Отделёнов пошёл на Радио, но очень хотел вернуться в театр. Его перестройка из баритонов в тенора, которую он проводил в течение двух лет по настоянию и под руководством болгарского педагога Христо Брымбарова, себя не оправдала. Из театра его — уже как тенора — неизбежно уволили. Он решил возвратиться к баритоновым партиям. Но, увы, голос не выдержал — потускнел, утерял звонкость и экспрессию. К тому же пришла молодёжь нового поколения, в том числе Юрий Мазурок, и бедный Отделёнов «не прошёл».

Была уволена по конкурсу исполнительница вторых и характерных партий меццо-сопрано Елена Ивановна Грибова, в прошлом изредка получавшая и главные роли (вплоть до Амнерис). Когда она узнала, что после двадцати лет преданной работы в театре её выгоняют на улицу, с ней случился нервный припадок — она полезла в петлю, откуда её успели вовремя вынуть, и отправили в больницу. Мы с её устройством возились больше полугода, и лишь в мае 1964 года она получила небольшую персональную пенсию местного значения (60 рублей) и ушла из театра.

Защитить свои места в ходе конкурса сумели висевшие на волоске Юрий Иосифович Галкин и Филипп Васильевич Пархоменко. К тому времени Галкин значительно утерял красоту тембра — его баритон стал каким-то глуховатым, и от исполнения ответственных партий князя Игоря, Мизгиря, Грязного, Эскамильо, Альберта в «Вертере» его отстранили. Он остался в труппе как исполнитель партий второго и третьего положения. Кроме «хоровых» партий Калики перехожего в «Садко», одного из возглашающих бояр и иезуитов в «Борисе Годунове», одного из фламандских депутатов в «Дон Карлосе», Галкин появлялся в мелких партиях Офицера в «Риголетто», Маркиза в «Травиате», Нарумовав «Пиковой даме» — не больше.

Пархоменко имел от природы выдающийся драматический тенор. Но, не получив систематического профессионального образования и придя из художественной самодеятельности, он очень медленно учил партии. На разучивание Князя в «Русалке» Пархоменко взял более 70 уроков. Мне он всегда нравился, и я целый год пытался ставить его на роли Князя, Самозванца и Хозе, но к концу сезона убедился, что это бесцельная трата времени. Правда, он выучил Садко, но Светланов упорно не хотел принимать у него этой партии. Да, у Пархоменко при красивой баритональной середине были очень затруднённые верха, но ведь в «Садко» и нет нот выше ля второй октавы, так что он вполне бы мог петь эту былинную оперу, но… Ещё мешали ему ужасное произношение и неясная дикция. В «Русалке» он пел примерно так: «Нет, не рассеит дум тизолых, не облегтит крутины серца висёлый хоровод». Это лишало его обаяния на сцене. Пока суд да дело, но после конкурса было решено оставить его только на вторых ролях.

Совсем потеряли вокальную форму Валентина Петрова и Галина Белоусова-Шевченко. У Петровой было по сути сопрано, но она, как и многие меццо-сопрано высокого, почти сопранового типа, была очень полезна на возрастных игровых партиях — Шинкарки, Хиври, Бобылихи, Лариной, Марцелины, Домны Сабуровой. И вот этот голос всё больше и больше стал хрипнуть. Белоусова-Шевченко поздно начала работать и в свои 50 с лишним ещё не имела пенсионного стажа, так что ей предстояла работа до достижения пенсионного возраста, то есть 55 лет. Перейти на возрастные роли она не могла — нет таких партий для колоратурного сопрано. В итоге и Петрову, и Белоусову из труппы убрали, но трудоустроили в театре (Петрова стала инспектором оперы, Белоусова — артисткой хора).

Кроме перечисленных певцов, были, конечно, и ещё некоторые, звучание голосов которых не удовлетворяло, но сразу разрубить весь этот гордиев узел было нельзя — пришлось отложить «чистку» труппы ещё на год.

За несколько месяцев до меня в театр пришли Глафира Серафимовна Королёва и Юрий Антонович Мазурок. Мазурок казался скорее тенором, чем баритоном. Он пел Онегина, Елецкого, Андрея Болконского, Веденецкого гостя, затем Жермона, Щелкалова и Альберта в «Вертере». Голос его за этот год сильно укрепился, стал звучать красивее, наполняя зал и неизменно вызывая овации. Королёва, наоборот, не всегда находила себя, показывая, что ещё не владеет своим хорошим контральто в полной мере. Нельзя было признать удачным её выступление в «Снегурочке», особенно не получалась вторая песня Леля «Как по лесу лес шумит». Были даже сомнения, стоит ли ей оставаться в театре. Но потом всё образовалось, и Королёва стала незаменимой травести на такие партии, как Ваня и Фёдор.

При мне оформили поступление в труппу Георгий Яковлевич Андрющенко и Арнольд Исаакович Локшин и в стажёры — Владислав Иванович Романовский. Андрющенко перешёл, как я уже говорил, из Краснознамённого ансамбля, где работал солистом, получив звание заслуженного артиста. Вёл себя в театре скромно, отказывался петь в концертах. Начал с маленьких партий — пел Русского воина в «Сусанине», Запевалу в «Онегине», портного в «Укрощении строптивой», всяких Волхов и стрелецких начальников. Из ответственных партий спел Самозванца и Масальского в «Октябре», приготовил Хозе, но спеть его в этом сезоне не успел. Локшин — выпускник Гнесинки, характерный бас, перевёлся к нам из Свердловского театра, намечался на роли Кончака, Мал юты, Морского царя, Великого инквизитора. Однако в первом сезоне своей работы часто болел и был выставлен на конкурс, в ходе которого своё место защитил, хотя на ведущие партии характерного баса его уже не стали назначать. Романовский за первый сезон никак себя не выявил и был оставлен в группе стажёров ещё на один сезон.

Итак, начался сезон 1963/1964. Трудный, ответственный сезон. Без конца замены солистов в афише. Мы подсчитали, что лишь в 35–40 % спектаклей удавалось сохранить состав солистов, объявленный в афише. Увеличилась нагрузка на певцов. Но из 72 штатных единиц солистов 8-10 человек были очень мало заняты в репертуаре. Виноваты ли они были в этом? Мало стали петь героини прежних лет — Наталья Петровна Соколова, Евгения Фёдоровна Смоленская, Леокадия Игнатьевна Масленникова, совсем не пела Е. И. Грибова, хотя и занимала место до марта месяца. Крайне мало пели ведущие солисты — Анджапаридзе, Архипова, Вишневская. Отчасти в этом повинна была глупая система неучёта в норму репетиционной работы. С одной стороны, при подготовке премьер их освобождали от текущего репертуара. С другой — они были желанными участниками любого рядового спектакля, превращая его в праздник, но их не ставили в афишу, желая обеспечить репетициями новую постановку. Очень сложную роль играла в этом Ирина Константиновна Архипова. Певицу выдвинули тогда на соискание Ленинской премии, что ей во многом повредило. Все вокруг стали завидовать, говорить, что она недостойна (как будто это она сама себя выдвинула!). И вот её дотравмировали до того, что она стала недопевать или вовсе отказываться от спектаклей. Первый раз это было с Кармен. Она плохо почувствовала себя ещё днём, но решила, что спектакль допоёт. Придя в театр, стала распеваться, а голос всё хуже и хуже звучит! И вот без четверти шесть (а спектакли в этом сезоне мы начинали в половине седьмого) доктор В. П. Борисовский констатирует, что Архипова петь не может! Вторая исполнительница Кармен Л. И. Авдеева больна и тоже не может. В театре находился директор М. И. Чулаки. Я сразу же предложил взять Зинаиду Тахтарову, которая в дни своей работы в театре в 1957-58 годах часто пела Кармен. После своего скандального увольнения (конфликт с Лемешевым) она всё ещё претендовала на возвращение в труппу Большого театра. Оставалось только найти её и успеть загримировать. Срочно бегу к телефону — она снимала комнату, и номера её телефона в театре нет. Звоню Марии Петровне Максаковой, с которой Тахтарова занималась в то время, беру у неё номер и звоню. Говорю: «Зина, нужно сейчас петь Кармен». Она отвечает «хорошо» и летит в театр на такси. Спектакль задержали на 20 минут, и он прошёл с большим успехом. Но в театр Тахтарову так и не вернули — считали её пение и сценическое поведение вульгарным, не соответствующим высоким академическим требованиям Большого театра.

С приходом в труппу А. Локшина встал вопрос о его жене — народной артистке РСФСР Евгении Васильевне Алтуховой, до этого, как и Архипова, работавшей в Свердловске. Красивая и ещё довольно молодая женщина, она напористо добивалась спектакля в Большом театре. Два или три раза такая возможность появлялась, но всё время что-то мешало. Она репетировала «Кармен» два дня, но в день спектакля на нервной почве заболела (декрет). То же повторилось и с Мариной Мнишек.

В другой раз Архипова не допела Марфу в «Хованщине» — допевала больная Авдеева. Все эти чрезвычайные ситуации настраивали меня на то, чтобы осуществить за первый свой сезон максимальное количество новых вводов, обеспечивающих дублирующий состав всех без исключения сольных партий. Боже мой! Чего здесь только не было. Новых вводов в текущий репертуар в сезоне было около 160. Для истории я позволю себе перечислить некоторые. В сезоне 1963/64 Вишневская впервые исполнила Виолетту, Деомидова — Джильду, пажа Тибо в «Дон Карлосе» и Софи в «Вертере», Звездина — Тибо и Фраскиту, Косицына — Тибо, Ларину и Перонскую в «Войне и мире», Л. Масленникова — Сенту, Тугаринова — Елизавету в «Дон Карлосе», Смоленская — Ларину, Домну Сабурову и Шинкарку, Сорокина — Снегурочку, Микаэлу, Сюзанну, Царевну Лебедь и первую актрису в «Войне и мире», Миглау — Микаэлу и Волхову, Клепацкая — Керубино, Леонова — Любашу и Кармен, Никитина — Эболи, Полину-Миловзора, Маддалену, Корнеева — Бабариху и Ненилу в «Чародейке», Митюкова — Графиню в «Пиковой даме», Захаров — Садко и Шуйского, Лаптев — Дон Карлоса и Хозе, Масленников — Индийского гостя, Гвидона, Шуйского, Тимченко — Лыкова, В. Петров — Садко, Власов — Мисаила и Овлура, Райков — Ленского, Валайтис — Елецкого, Родриго и Амонасро.

Самыми неровными были вводы Виктора Нечипайло, поэтому о них стоит рассказать отдельно. С отличным голосом — бас-баритон — он великолепно берёт верхнее сольв партии Фальстафа, что можно услышать в полной записи оперы под управлением Мелик-Пашаева. Но когда я буквально силой заставлял его ввестись на роль Томского, к которой его мощная красивая фигура гвардейского офицера очень подходила (а Томского держал на себе один М. Г. Киселёв), Нечипайло со скрипом согласился, с грехом пополам взял сакраментальное сольна фразе «три карты», но выдержал только два спектакля, после чего прибежал и сказал, что больше петь эту партию не будет. Мы его, однако, «принудили» всем синклитом (тогда ещё существовало декадное совещание), но он «победил» и действительно к Томскому больше никогда не возвращался. Зато спел Грязного, Амонасро, Андрея в «Октябре». В роль Грязного он входил как-то по-самодеятельному: с режиссёром не работал, а просил исполнителя партии Грязного Михаила Григорьевича Киселёва показать ему мизансцены, откуда выйти, куда уйти. В результате и ввод в «Царскую невесту» не стал победой Нечипайло.

Продолжал перестраиваться из баса-буфф в баритоны Георгий Геннадьевич Панков. Я всячески поддерживал этого талантливого артиста[22]. Он уже вполне убеждал в Петруччио и моцартовском Фигаро, был великолепным Долоховым в «Войне и мире», продолжал исполнять некоторые басовые партии характерного плана типа Цуниги, Ротного, но категорически отказывался от Пестеля в «Декабристах» и Пистоля в «Фальстафе». Однако опыт перестройки не был вполне удачен. После отказа Нечипайло от Томского мы решили попробовать Панкова, но и он не справился с этой партией до конца — высокое соль по-прежнему оставалось камнем преткновения. Взявши это соль на генеральной репетиции хорошо, на первом спектакле хуже, а на втором — совсем неважно, Панков больше не появлялся в составах «Пиковой дамы». Думаю, что этот певец в конце концов останется хорошим характерным исполнителем промежуточного басовобаритонального плана, но не героем.

Много интересных вводов было в басовой группе: Эйзен появился в роли Варлаама, которая стала его коронной, Ведерников и Ярославцев спели Великого инквизитора. Иван Иванович Петров впервые выступил в партии Кончака. В самых первых выступлениях в его Кончаке не хватало азиатской дикости, он был слишком лиричен, интеллигентен, больше походя на героев типа Бориса Годунова. Однако роль росла, и к концу сезона Петров стал впечатляющим ханом Кончаком.

Июль-август 1964 г.

Комментарий более позднего времени

1964-й начался как год подготовки к обменным гастролям Большого и театра «Ла Скала». Постоянно приезжали в Москву итальянцы. Выезжали в Милан и наши — руководители постановочной части, дирекция. Решали, что брать с собой и без чего можно обойтись. В Москве происходила лихорадочная работа всего коллектива — как втиснуть в это прокрустово ложе наш крошечный репертуар.

Если проследить за названиями оперной афиши 1964 года, можно увидеть, что, с одной стороны, вне всякого плана в репертуаре в качестве возобновления возник очень слабый спектакль «Вертер». Слабый он и по сценическому решению, слабый и по составу. Если бы иметь Вертером хотя бы таких теноров, как Атлантов, Райков, Пьявко, Денис Королёв или Александр Архипов, которые пришли в театр чуть позднее, то это было бы «на месте». Мы же возобновили «Вертера» с Сергеем Яковлевичем Лемешевым в главной партии — режиссёром-постановщиком спектакля, но как певцом, уже сходящим со сцены. На Шарлотту назначили Киру Леонову и Ренату Бабак, а если бы это была Образцова?!. Словом, состав «Вертера» был слаб. Возобновили мы его лишь потому, что надо было иметь в репертуаре хотя бы пару «лёгких» спектаклей, а «Севильского цирюльника» и «Чио-Чио-сан» тогда не было.

Активно обсуждались составы для участия в итальянских гастролях. Предполагалось 48 солистов оперы. В дальнейшем мы увеличили это число до 50 человек. Однако история показала, что ехать в дальние края, как поехали мы, с одним Садко, с одной Ярославной, с одним Нежатой — по меньшей мере несерьёзно. Очень много при формировании составов было субъективного. Одному из руководителей хотелось одного, другому — другого. Из тех, кто был в первоначальном списке, выпали: Надежда Косицына, сопрано на вторые-третьи роли (без неё обошлись спокойно), и Пархоменко — хотя он вполне мог быть и Пьером Безуховым, и Садко, и даже Самозванцем. По болезни выпал Эйзен, однако его вполне заменили Решетин, Ведерников и Алексей Павлович Гелева из «старой гвардии». Митюкова была заменена безболезненно. Увы, не дожили до поездки в Италию Л. В. Баратов и А. Ш. Мелик-Пашаев. Несправедливо был отстранён от поездки концертмейстер Всеволод Дмитриевич Васильев. Причина была озвучена совершенно нелепая: якобы в Италии должно быть много концертов, а Васильев якобы избегает играть в концертах, поэтому вместо него поедет Владимир Викторов (Шписс). Суфлёр М. И. Смирнов по врачебному заключению был отведён от поездки, и поехал Н. А. Дугин.

Ещё в январе афиша пестрела названиями, которые стремительно стали исчезать из репертуара. С завистью вспоминаю такие названия, как «Летучий голландец», «Фальстаф», «Снегурочка», «Русалка», «Чародейка», «Укрощение строптивой», «Повесть о настоящем человеке».

«Летучего голландца» упрекали в том, что он очень труден для постановочной части: корабль монтировался на сцене целый день, и в театре нельзя было ничего репетировать.

Несмотря на предложение сделать новый, более лёгкий корабль, спектакль всё равно сняли. «Снегурочка» была, конечно, тоже очень громоздкой. Говорили также, что это всё-таки совсем не детская тема, хотели перенести спектакль в КДС, определяли затраты на переделку, но вместо этого в качестве детского утренника в конце концов поставили более камерную двухактную «Снежную королеву» Михаила Раухвергера с гораздо более примитивной музыкой, чем в «Снегурочке», но зато «оперу-балет» — и ребятишки повалили гурьбой.

«Фальстафа» пытались возобновить почти ежегодно. Но здесь дело было прежде всего в солистах. Архипова, Вишневская, Милашкина говорили, что в этом спектакле одни ансамбли и что они это делали только ради Мелик-Пашаева. Кроме того, с уходом А. П. Иванова и П. Г. Лисициана нужно было искать новых исполнителей на роли Фальстафа и Форда. Был определён новый состав:

Фальстаф — В. Нечипайло, А. Эйзен

Форд — В. Валайтис, Е. Кибкало

Алиса — Э. Андреева, Т. Тугаринова

Мэг — Р. Бабак, К. Леонова

Но до настоящего разучивания партий дело не дошло. Кроме того, Геннадий Николаевич Рождественский, которому предполагалось передать этот спектакль, не учёл, что А. Ш. Мелик-Пашаев сделал сотню спевок по этой ансамблевой опере и что теперь с новым составом начинать всё сначала — это надо на полгода остановить всю остальную работу театра.

«Русалку» уж очень бранили за режиссёрскую работу[23]. Всё в ней было каким-то нерусским. Да и в составах было не всё хорошо. Средние певцы, слабая постановка — вот и сошёл спектакль на нет. А снять оперу гораздо легче, чем сохранить её в репертуаре, разрушать — не строить. То же относится и к баратовской «Чародейке» — ушли исполнители кое-каких маленьких партий, лишь одна Татьяна Фёдоровна Тугаринова отлично справлялась с ролью Кумы. Злые языки поговаривали, что спектакли Л. В. Баратова в театре не в почёте, но тогда уж нужно было говорить и о спектаклях Ф. Ф. Федоровского, к которому тоже было не совсем хорошее отношение (причём здесь уже винили главного художника).

«Повесть о настоящем человеке» Прокофьева перестала делать сборы. Для Большого театра всё было благопристойно, но, конечно, наш отдел реализации не очень активно пропагандировал этот спектакль. И когда в конце концов на один из последних спектаклей «Повести» было продано 8 билетов, оперу заменили и больше никогда не ставили в афишу.

Долгие годы любители оперы хлопотали, чтобы такой популярный певец, как Георг Отс, пел в Большом театре. И вот наконец 10 января 1964 года Г. Отс — Онегин! Конечно, он был хорош. Звука у него не хватало для огромной кубатуры Большого театра, но это был настоящий Онегин, напоминающий П. М. Норцова. Однако, по-видимому, сам Георг Карлович не был удовлетворён спектаклем, и когда я ему в дальнейшем предлагал ещё раз выступить в роли Онегина, он отказывался, говоря, что не совсем соответствует образу юноши, который дожил «до двадцати шести годов».

Из дневника заведующего оперой 1964 год

7 февраля

В спектакле «Декабристы» исполняющий партию Каховского Ф. В. Пархоменко смотрел во время спектакля хоккей и не вышел на сцену. Вместо него в Генерал-губернатора Милорадовича молча стрелял артист миманса Б. А. Клейман

15 февраля

Распределение на «Вертера»:

Вертер — А. Григорьев, А. Масленников

Шарлотта — И. Архипова, К. Леонова, Л. Никитина (?)

Софи — М. Звездина, Г. Деомидова (?), Г. Олейниченко (?) Альберт — Е. Белов, А. Большаков, Е. Кибкало (?), Ю. Мазурок (?)

Судья — В. Ярославцев, В. Филиппов

20 февраля

«Царская невеста» — Тамара Сорокина (1-е выступление) В этом сезоне активно входила в репертуар Тамара Сорокина. К ней хорошо относились в руководстве театра. Полгода назад она родила сына[24], после родов несколько окрепла и вышла в партиях Марфы, Эммы, Лебеди, Микаэлы и Сюзанны. Правильно ли поступило руководство, вводя эту певицу в столь ответственный репертуар? В то время — правильно! Если бы мы не сделали этого тогда, то не имели бы Чио-Чио-сан, дублировавшую Г. П. Вишневскую в премьере двумя годами позже. У каждого певца должен быть свой взлёт. Вот у Сорокиной такой взлёт и был. Не от хорошей жизни, быть может, делались многие вводы. Но если вспомнить, что в театре в те годы многие спектакли были без дублёров, если мы систематически теряли то одного, то другого певца, если уже стоял вопрос о конкурсе на пригодность для Нины Гусельниковой, Надежды Клягиной и стремительно сдавала свои позиции Мария Николаевна Звездина, то кто же должен был петь спектакли?

25 февраля

КДС. «Садко» — Владимир Петров (1-е выступление)

Осенью 1963-го из театра в Краснознамённый ансамбль ушёл Николай Гресь — единственный на то время исполнитель партии Садко. Кроме того, он пел Собинина, княжича Юрия в «Чародейке», Платона Каратаева. «Садко» предполагался к гастролям в Италии. Мы лихорадочно искали в труппе исполнителя титульной партии. Мог бы быть хорошим Садко Пархоменко, но его не очень признавал Светланов, да и сам Филипп Васильевич частенько своими малоудачными выступлениями в других спектаклях («Кармен», «Борис Годунов») не давал большой надежды, что не подведёт театр. И вот выбор пал на Владимира Петрова, хотя Б. А. Покровский считал, что Петров чересчур интеллигентен для Садко. Петров только что вернулся из Милана, где стажировался. Театр решил организовать прослушивание: а с чем же приехал певец? Петров на такое прослушивание пошёл, пел отрывки из партии Радамеса, произвёл не бог весть какое впечатление, однако партию Садко решено было дать ему. И вот — первое выступление.

Это было всё-таки вполне убедительно. Мы были успокоены — у нас есть Садко!

Что касается Андрея Александровича Соколова в партии 1-го Настоятеля, то здесь было две задачи. Во-первых, у артиста был такой период, когда ему перестали давать первые партии молодых героев и хотели нагрузить вторыми, о чём ему было заявлено. Во-вторых, это была очередная страховка — 1-й Настоятель был один — Николай Павлович Захаров, которому в порядке эксперимента разрешили приготовить партию Садко как запасному. Соколов же вполне справился и потом долгие годы очень ярко пел Настоятеля.

28 февраля

«Князь Игорь» — Элеонора Андреева (1-е выступление)

В партии Ярославны дебютировала Элеонора Евгеньевна Андреева, пришедшая в Большой из Музыкального театра имени Станиславского и Немировича-Данченко, где воспринималась примой № 1. Там она была Катериной Измайловой, Тоской, Татьяной, Луизой («Обручение в монастыре»), Натальей («В бурю») и т. д. Здесь же её ждал исключительно русский репертуар, причём с некоторым углублением и во вторые партии: Ларина, Домна Сабурова, Мерседес в «Кармен», хотя она мечтала об Аиде. Если бы сохранились в репертуаре «Русалка» и «Чародейка», Андреева стала бы чудесной Наташей и Кумой. Однако в Ярославне крайние верхние ноты, особенно до в первом акте («Прощай!»), были неприемлемы для главной сцены страны.

1 апреля

«Евгений Онегин» — Евгений Райков (1-е выступление)

Этого певца я очень давно наблюдаю. В Училище имени Гнесиных его всегда упрекали, что он «кричит», а не поёт. Я был в числе тех, кто считал, что ему не надо мешать. Голос у Жени с юности был большой, организм здоровый, и уложить его в рамки лирического тенора, каким он был в 20-летнем возрасте, не представлялось возможным. Когда он учился на 3-м курсе училища, его прослушали в Большом театре. Архипова сказала, что «вот пришёл мой дель Монако». Райкова взяли сверх всяких норм в стажёрскую группу на 100 рублей. Ему давали и запевал в «Онегине» и «Русалке», и Русского воина в «Сусанине», и Распорядителя в «Пиковой даме». Одной из первых крупных партий у Райкова был Фентон в опере «Фальстаф», где успех был настолько большим, что он принял участие в записи. Далее был Рулевой в «Летучем голландце», затем Князь в «Русалке» и, наконец, Ленский. Для Ленского Райков несколько громоздок, однако эту роль нужно было спеть прежде других. Затем последовали Владимир Игоревич, Собинин, княжич Всеволод, Пинкертон, Радамес, Алексей («Оптимистическая трагедия»).

5 марта

«Чародейка»

Светланов и Авдеева 1-й раз на афише народные артисты РСФСР.

6 марта

«Иван Сусанин»

Чтобы предотвратить отмену спектакля, мы были вынуждены пригласить на партию Вани пенсионерку Ирину Николаевну Соколову. Но, как почти во всех случаях приглашения пенсионеров, это был только «выход из положения». Хотя внешне И. Соколова и напоминала мальчишку, голос не звучал так, как нужно для театра — по-видимому, сказывалось отсутствие тренажа, постоянного выступления в спектаклях.

12 марта

«Пиковая дама»

Полина/Миловзор — Елена Образцова (1-е выступление) Лиза — Наталья Соколова

Томский — Николай Ушаков (все наши 7 баритонов больны!!!)

В порядке замены Томского вышел петь Николай Иванович Ушаков, ранее певший этот спектакль в Новосибирском оперном театре. Конечно, Большой сделал всё, чтобы он этот спектакль спел плохо. Сначала артист повторил партию с концертмейстером, потом пел её дирижёру А. Я. Найденову (аккомпанировал Е. Ф. Светланов, которому я сказал, что тотчас готов взять его на ставку концертмейстера оперы) — и вечером спектакль. 3 раза в деле — кто бы ни пел спектакль, он должен был устать!

Образцова спела Полину удачно, но даже и много лет спустя эта роль у неё не удавалась так, как, скажем, Амнерис, Графиня или Марина Мнишек.

14 марта

«Травиата» — вместо «Повести о настоящем человеке»

А. Большаков не допел спектакля (по замене — Е. Белов)

Произошёл конфузный случай. Алексей Алексеевич Большаков, по-видимому, думая, что он свободен, выпил (с ним это было в то время), а тут — замена спектакля, и его вызывают на партию Жермона! Скажи он мне, что «не готов, не в форме», я бы назначил другого. А он пришёл петь спектакль и никому ничего не сказал. Я сижу в ложе с заместителем директора (А. М. Лев). Выходит Жермон — Большаков и начинает петь что-то совсем неуверенно, мизансцен не соблюдает, в глазах испуг. Я бегу к телефону и вызываю страхующего Евгения Семёновича Белова — благо он жил в доме 3/5 по Копьёвскому переулку, напротив театра. Тот пришёл и начал гримироваться. А Большаков что-то лепечет совсем не на тех нотах и не в лад с оркестром. Дуэт длиннющий, даже публика заметила и начала шептаться. Я всё думал — что же делать? Ждать конца дуэта, а потом выпустить Белова — неудобно перед публикой. Наконец я распорядился дать занавес. Публике объявили о внезапной болезни Большакова, и с третьего акта допевал Белов. Вызвали врача, который констатировал приступ гипертонической болезни, но по настоянию театра обследовали и с точки зрения «нет ли запаха алкоголя». Когда обнаружили запах, понизили Большакова в окладе на 100 рублей до конца сезона и в результате исключили его из списка на поездку в Италию. Это больно отразилось на самолюбии Большакова, но научило его никогда не появляться в нетрезвом виде — он лечился и пить перестал.

В дальнейшем стал любимым и уважаемым всеми академическим певцом, получил оклад 400 рублей и звание народного артиста РСФСР.

18 марта

КДС. «Садко»

Садко — Николай Захаров (1-е выступление)

Волхова — Маргарита Миглау (1-е выступление)

Наш голод в драматических тенорах и поиск дублёра на партию Садко привели театр к тому, что 18 марта Садко пел Н. П. Захаров. Спектакль прошёл удачно. Дебютантов отметил в книге дежурств дирижёр спектакля Е. Ф. Светланов. Тем не менее после этого успеха петь спектакль Захарову почти не давали, а когда в Милане стоял вопрос о том, что В. Н. Петрову в связи с болезнью А. А. Григорьева (Пьера Безухова) нужно петь два дня подряд — Безухова и Садко, — всё-таки к Захарову не обратились, а просили оба спектакля петь Петрова. М. А. Миглау, исполнявшая прежде репертуар преимущественно второго положения, с лёгкой руки Светланова (и моей) стала решительно входить в первый репертуар и в дальнейшем исполняла в театре Микаэлу, Лебедь, Чио-сан, Леонору, Татьяну и все другие ведущие партии.

21 марта

«Хованщина». 125-летний юбилей Мусоргского

Эмма — Тамара Сорокина (1-е выступление)

Марфа — Лидия Мясникова (Новосибирск)

Одно время на партию Марфы, кроме Авдеевой, в театре исполнительниц не было. В 1963 году после ухода на пенсию Вероники Борисенко (через несколько лет она вернётся — уже на возрастной характерный репертуар) была введена Архипова, но, по-видимому, этого оказалось мало. 21 марта Марфу пела известная солистка Новосибирского театра Лидия Владимировна Мясникова. Она была уже на закате и погоды в театре не сделала. В дальнейшем, несмотря на вводы Ларисы Никитиной, Валентины Левко и Елены Образцовой, петь Марфу на разовых началах иногда всё-таки приглашали Евгению Алтухову, артистку из Москонцерта, в прошлом ведущее меццо Свердловской оперы.

4 апреля

«Борис Годунов»

Пимен — Александр Батурин

Многие партии не были обеспечены вторым составом, поэтому и в этот спектакль был приглашён пенсионер (60 лет) Александр Иосифович Батурин.

5 апреля

«Кармен»

Хозе — Альбер Ланс

Альбер Ланс исполнял партию Хозе в «Гранд Опера» в Париже, когда на спектакле присутствовал Н. С. Хрущёв. Он пришёл за кулисы, благодарил артистов и пригласил Ланса в Москву на гастроли. Когда «люди сверху» многозначительно показали в театре фотографию А. Ланса и Н. С. Хрущёва, нам ничего не оставалось, как принять этого певца на гастроли в Большой театр.

7 апреля

«Пиковая дама»

Томский — Георгий Панков (1-е выступление)

Графиня — Мария Митюкова (1-е выступление)

Трудная работа по обеспечению вторым составом спектаклей текущего репертуара продолжалась. Томского пел один М. Г. Киселёв (В. Т. Нечипайло в то время, спевши два раза Томского, от дальнейших выступлений отказался), а Графиню — одна В. Н. Левко. Вводя Г. Г. Панкова и М. Г. Митюкову, мы надеялись обеспечить страховку спектаклей. Однако если Митюкова в дальнейшем иногда выступала в партии Графини, то Панков больше в этом спектакле не участвовал.

8 апреля

«Царская невеста»

Марфа — Клара Кадинская

Лыков — Николай Тимченко

Собакин — Владимир Филиппов

Недавно принятая в театр бывшая солистка Всесоюзного радио Клара Григорьевна Кадинская удачно исполнила Марфу. Голос у неё очень небольшой по силе, но красивого тембра, и в дальнейшем она исполняла партии Джильды, Виолетты, Розины, Людмилы, Лены в «Октябре», Прилепы, Герды в «Снежной королеве».

Николай Николаевич Тимченко — певец с исключительным по красоте тембром. Пел в театре Ленского, Альмавиву, Альфреда, Герцога, Лыкова, Синодала. В 1968 году получил звание заслуженного артиста РСФСР, двухкомнатную квартиру на Малой Грузинской улице и… сразу же перешёл на работу в Москонцерт. Он обижался, что его не брали на зарубежные гастроли Большого театра. Режиссёрская сторона руководства театра всегда отрицательно относилась к Тимченко как к артисту — на сцене он почему-то не соответствовал исполняемым ролям, как правило, героя-любовника. Отсутствие «комплекса», который всё больше требовался от солиста Большого театра, лишало Н. Тимченко возможности отвечать уровню Большого театра.

10 апреля

Художественный совет

Наконец состоялось заседание Художественного совета театра, где были определены солисты, выставляемые на конкурс и на пенсию.

Конкурс: Евгений Белов, Нина Гусельникова, Анатолий Мишутин, Надежда Клягина, Вера Смирнова, Арнольд Локшин (против — Е. Ф. Светланов, воздержались — И. И. Петров, И. М. Туманов).

Пенсия: Ольга Инсарова, Иван Сипаев.

Дирижёры: Роман Алтаев, Альгис Жюрайтис.

Вечер. КДС. «Дон Карлос»

Карлос — Александр Лаптев

Елизавета — Юлия Винер (Болгария; 14 апреля — Аида) Лерма — Николай Захаров (1-е выступление)

Лаптев — певец с очень нервным характером. Его повышенная возбудимость, а также мания преследования привели к крайне неустойчивому поведению на сцене. На протяжении пяти с лишним лет моей работы в качестве зав. оперной труппой никто так не поддерживал Лаптева, как я. Он пел при мне свои первые спектакли Хозе, Карлоса, Германа, Собинина, Гришки Кутерьмы. Но в большинстве спектаклей верхние ноты си и до были или с петухом, или на грани срыва.

Георгий Дмитриевич Шульпин прежде был баритоном. Я с ним работал ещё в Оперном театре имени Станиславского. Однако со временем он перестроился в тенора, пел в других оперных театрах — в последнее время в Горьком. Перешёл в Большой театр — пел Садко, Гвидона, Шуйского. Последнее время стал петь партии второго положения, в том числе графа ди Лерму. Везло же мне как руководителю оперной труппы на пьяниц! Только что случай с Большаковым. И вдруг присылают извещение, что солист Большого театра Г. Д. Шульпин подобран в невменяемом состоянии и направлен в вытрезвитель. Делать было нечего, пришлось расстаться с хорошим ещё артистом и перевести Шульпина на пенсию. Поэтому на партию Лермы в спектакле 10 апреля и был введён Н. П. Захаров.

14, 16 апреля — прогоны «Октября» Мурадели. 18-го — генеральная репетиция. 22-го — закрытый спектакль в КДС.

19 апреля

«Евгений Онегин»

Ленский — Сергей Яковлевич Лемешев

Татьяна — Тамара Богданова (МАЛЕГОТ)

21 апреля

«Кармен»

Микаэла — Божана Продаева

Б. Продаева стажировалась в театре весь этот сезон. В Болгарии она была опереточной певицей, но здесь пробовала свои силы в опере. Очень сценичная, с хорошим голосом, несколько вибрирующим. Исполняла также Прилепу.

2 мая

Ох уж эта «Снегурочка»! Единственная Купава — Т. Ф. Тугаринова — больна! Накануне я ездил к ней домой. Мы с ней вдвоём сидели на кухне — мне даже не предложили раздеться — в разговоре оба плакали, но «уговор» кончился тем, что Тугаринова пела-таки Купаву. В дальнейшем мы были большими друзьями. Татьяна Фёдоровна исполняла весь ведущий репертуар драматического сопрано, русский и зарубежный — Аиду, Елизавету, Ярославну, Наташу, Лизу, Марию в «Мазепе», Милитрису, Февронию.

10 мая (утро)

«Евгений Онегин»

Татьяна — Людмила Васильченко (стажёр, 1-е выступление)

Людмила Васильченко была принята стажёром в оперную труппу. При мне было только два случая, когда сопрано-стажёров не оставили в труппе — это Васильченко и Билаонова. Васильченко внешне была какая-то мелкая для оперы. Удивительно, что, уйдя из Большого театра, она так и не стала оперной певицей. А ведь до этого получала премии на международных конкурсах. Осетинка Долорес Билаонова имела отличный голос, но её слабая музыкальная подготовка также не дала ей возможности стать большой оперной певицей. Я даже не говорю о партии Марии в «Мазепе», на разучивание которой ей понадобилась сотня уроков. Исполняя партию Пажа в «Риголетто», она спела всё подряд, не ожидая реплик партнёров. И когда я с ней после спектакля об этом заговорил, выяснилось, что она даже ничего не заметила!

24 мая

«Травиата»

Виолетта — Галина Вишневская (1-е выступление)

Альфред — Сергей Яковлевич Лемешев

Жермон — Юрий Мазурок

Дирижёр — Борис Хайкин (вместо А. Ш. Мелик-Пашаева) Первый раз собиралась петь Виолетту Галина Павловна Вишневская. Было много споров и сомнений. В частности, она хотела петь арию на полтона ниже! Мелик-Пашаев на это не соглашался. Накануне была спевка по «Травиате». Присутствовавшие видят, что у Александра Шамильевича из глаз льются слёзы. Возможно, что он эмоционально сопереживал исполнителям «Травиаты», но я думаю, что он уже был тяжело болен. После этой спевки он уехал домой, оттуда в больницу, где и скончался. Спектаклем 24 мая дирижировал Б. Э. Хайкин.

27 мая

Худсовет обсуждает оперу «Борис Годунов»

Об опере «Борис Годунов» всегда было много споров. В данном случае спор шёл между руководством театра, композиторами и музыковедами о том, чем кончать оперу.

Представители одной группы считали, что раз это народная музыкальная драма, то и кончать её надо сценой под Кромами, где народ, а не персона. Другие же говорили, что поскольку собираемся ехать в Европу, в Милан, где живы шаляпинские традиции, надо кончать оперу сценой смерти Бориса. В результате решили кончать смертью Бориса, открыли сцену Марины и Рангони, уничтожили сцену игры в хлёст, отрезали половину у «Василия Блаженного», чтобы Юродивый не пел сцену «Лейтесь, лейтесь» два раза, а только в сцене под Кромами. Это в известной мере решило вопрос об участии в итальянской поездке Алексея Петровича Иванова — Рангони.

29 мая

Леонид Васильевич Баратов тяжело болен (инфаркт) — вопрос о его поездке в Милан был решён отрицательно. Решено было, что за «Игоря» и «Бориса» будет персонально отвечать главный режиссёр И. М. Туманов.

Составы на Италию! Сколько раз их переделывали. То, что мы утвердили 29 мая 1964 года, уже осенью было переделано. Е. А. Фурцева возложила персональную ответственность за составы на Е. Ф. Светланова. У него в сентябре — возможно, под впечатлением составов театра «Ла Скала», приехавшего к нам в довольно ровном исполнительском строе, а возможно, ещё под чьим-нибудь влияньем — произошли значительные изменения. Много мне пришлось хлебнуть горя с этими составами.

31 мая

«Сказка о царе Салтане»

Царевна-Лебедь — Тамара Сорокина (1-е выступление)

Конкурс — новые «жертвы» и «защитившиеся»

Нас обязывали проводить конкурс для солистов оперы по защите их мест. Рассуждали мы так: пока есть голоса у Евгения Семёновича Белова и Нины Ивановны Гусельниковой, они должны уйти, так как в театре не годятся, а в концертах ещё могут работать хорошо. Так и вышло: Белов стал работать в филармонии и преподавать, а Гусельникова пела в Москонцерте. Мишутин и Локшин защитили свои места. Мишутин в характерных партиях своё дело делал и объективно был нужен в поездке в Милан. А о Локшине вдруг изменил своё мнение Е. Ф. Светланов — он сказал, что на партии уходящего на пенсию Сипаева годится Локшин. Из членов худсовета только один Иван Иванович Петров голосовал против конкурсной системы. Были уволены по конкурсу, но трудоустроены в театре Клягина — в хор (заведующей), Смирнова — в репертуарную часть (инспектором).

5 июня

«Аида»

Радамес — Никола Николов (Болгария)

Болгарские артисты в СССР! Сколько интересных воспоминаний, сколько выдающихся свершений проходит перед глазами! Никола Николов впервые приехал на стажировку не в Большой театр, а в Музыкальный имени Станиславского и Немировича-Данченко — там шли «Тоска», «Сицилийская вечерня». В дальнейшем Николов много раз приезжал в Большой театр на гастроли. Его голос, в первые годы работы в оперном театре более лирический, с годами стал мужать и вполне справляться с такими партиями, как Радамес, Отелло, Калаф.

7 июня

«Травиата» — вместо премьеры «Пиковой дамы»

Вишневская — Лемешев

С одной стороны, не готов спектакль, переделываемый Покровским для Италии (премьера состоялась 23 июня), с другой — огромный успех только что прошедшей премьеры «Травиаты» с участием Вишневской и Лемешева. Интересно, что юный и голосистый Ю. Мазурок уже не был желанным Жермоном для этой пары, и по их просьбе пел А. Большаков.

13 июня

«Аида» вместо «Пиковой дамы»

Радамес — Нодар Андгуладзе

Нодар Давидович Андгуладзе — сын и ученик знаменитого Давида Насоновича Андгуладзе — возвратился из Милана, где стажировался в театре «Ла Скала». Лично я по качеству звучания предпочитал всегда нашего любимого Зураба Анджапаридзе. Голос Андгуладзе менее приятного тембра. Однако солидная подготовка и полный диапазон делали участие Андгуладзе в спектаклях Большого театра всегда желанным.

14 июня

Утро — «Евгений Онегин» (конкурс В. Смирновой и А. Локшина)

Дирижёр — Геннадий Проваторов

Вечер — «Травиата» (конкурс Н. Гусельниковой и Е. Белова)

Геннадий Пантелеймонович Проваторов работал в Музыкальном театре имени Станиславского и Немировича-Данченко, где с огромным резонансом поставил вторую редакцию оперы Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда» — «Катерину Измайлову». По рекомендации Е. Ф. Светланова он и Эмин Левонович Хачатурян были зачислены дирижёрами-стажёрами в Большой театр. Г. Проваторов очень талантлив, но не без странностей. В одном из спектаклей (кажется, «Травиата») после третьего акта он ушёл домой. Его поймал рабочий сцены и вернул обратно!

16 июня

Галина Олейниченко — народная артистка РСФСР

Валентина Левко и Алексей Масленников — заслуженные артисты РСФСР Галина Васильевна Олейниченко по окончании Одесской консерватории (1953) дебютировала в Большом театре, но не была принята. Комиссия посчитала, что её голос недостаточен по силе для Большого театра. Она продолжила работать в Одесском театре, откуда её позвали в Киевский театр оперы и балета имени Т. Г. Шевченко. В 1957 году получила Золотую медаль и первую премию на международном конкурсе в Тулузе (Франция) и сразу же перешла в Большой театр. Однако акустика в Большом требовала большей звучности, чем обладала Олейниченко — она расширила свой голос, который в результате стал утрачивать красоту тембра, и часто бывали спектакли, где звучание голоса не удовлетворяло руководство театра.

Валентина Николаевна Левко — выдающаяся концертная певица. Там она «царица бала». А в опере — чаще всего горечь неудовлетворённости у руководства, у публики, у дирижёров. Так она перестала постепенно петь Кончаковну, Ваню, из контральто ей всё более хотелось стать высоким меццо. За Любашей последовала Марфа. За заслуженной она стала народной артисткой республики (надеюсь, пока!). Но она так и не стала ведущей солисткой театра. Её голос по-прежнему разбивался на различные регистры.

Алексей (Альберт) Дмитриевич Масленников — очень талантливый человек, его всегда спасал «комплекс» данных. Не его вина, что от природы он обладал, в общем-то, характерным тенором. Ведь практика оперного исполнительства говорит нам, что и у Козловского, в общем-то, был характерный тенор, пожалуй, и у Нэлеппа был или характерный, или лирический тенор — это неважно. Важно, как они справлялись с порученным им материалом. Масленников пел все партии лирического тенора не по блату, а потому, что никто из теноров его времени не мог обойти его по «комплексу». Там, где не требовалось блистать крайними верхами — Юродивый, Анатоль Курагин, Лизандр («Сон в летнюю ночь» Бриттена), Берендей, Ленский и даже Альфред, — это удовлетворяло; но там, где нужен был чистый, ясный тембр и верхние ноты — Герцог, Фауст, — это было слабее. Масленников пробовал свои силы и в более драматических партиях. Он пел Щепин-Ростовского в опере Шапорина «Декабристы» и у Караяна в Зальцбурге — Самозванца. Пел Гришку Кутерьму, несколько раз даже Германа, позднее Алексея в «Игроке».

17 июня

«Русалка»

Наташа — Наталья Соколова (20 лет работы в Большом театре)

Наталья Петровна Соколова пришла в Большой театр из художественной самодеятельности в 1944 году и дебютировала именно в «Русалке» — только тогда в партии Ольги. Она обладала голосом тёплым и глубоким, исполняла партии лирико-драматического сопрано, была чудесной драматической артисткой. Аида, Купава, Кума, Лиза, Галька, Наташа в «Русалке» — о каждой из этих ролей в исполнении Соколовой можно писать отдельно. Керубино, а позднее Графиня в «Свадьбе Фигаро», Даша во «Вражьей силе», Елена в «Декабристах», Груня в «От всего сердца» Г. Жуковского, позднее Сантуцца, Енуфа, Домна Сабурова. Последняя работа — Женщина в «Неизвестном солдате» К. Молчанова.

20 июня

Похороны А. Ш. Мелик-Пашаева

Отношения с театром у Мелика и его семьи были сложные. Они считали, что театр, и в частности Е. Ф. Светланов, виновны в преждевременной гибели Александра Шамильевича. Когда он скончался, Минна Соломоновна поставила условие, что она не даст поставить гроб в театре, если на похоронах будет Светланов. Ей обещали, что не будет. Но кто ему скажет, что не нужно приходить?! Жребий пал на меня. Мне было поручено — через 3. Г. Вартаняна[25] — передать Евгению Фёдоровичу не приходить в театр. Я стоял «на часах» около 16-го подъезда Большого театра и ждал, чтобы сказать. Но время шло, а Светланова всё нет и нет. Тогда я позвонил ему по телефону и сказал о просьбе семьи. Он меня спросил, а каково мнение министерства? Основываясь на словах Вартаняна, я сказал, что и министерство с этим согласно. Тогда Светланов добился разговора с А. Н. Кузнецовым (заместителем Е. А. Фурцевой), а тот от всего отказался, сказав, что ничего не знает и ничего мне не поручал. Так я стал виноватым в том, что передал слова министерства Светланову. После этого мои дела о присвоении звания заслуженного деятеля искусств из Президиума Верховного Совета РСФСР вернули обратно в театр.

26 июня

Премьера «Бориса Годунова»

В 17.00 в деревне под Рязанью скончался А. С. Пирогов

За такой короткий срок умерло столько выдающихся людей! Как нам нужно беречь здоровье, не обращать внимания на временные неудачи. Анализируя, почему же сильный, здоровый Александр Пирогов скончался в 60 с небольшим, а товарищи пережили его на 15–20 лет, я вспоминаю один случай.

В 1940 году впервые были присуждены Сталинские премии за выдающиеся заслуги в оперном искусстве, в том числе за оперу М. И. Глинки «Иван Сусанин». Дали двум Сусаниным — Рейзену и Михайлову, а Пирогову не дали. Через три года Александру Степановичу индивидуально дали 160 тысяч рублей — и он тоже стал лауреатом, но вот эти три года переживаний, что «они лауреаты, а я — нет», и вообще подобное отношение к жизни свели его в могилу раньше срока.

Когда позвонили из Рязани, я был в Дирекции. Я не поверил ушам. И мне (о судьба!) пришлось сообщать семье о смерти Александра Степановича. Звоню на его квартиру и сообщаю, а мне кто-то из родственников, находящихся в доме, отвечает: «Чёрт возьми, какая неприятность!» Я был убит.

28 июня

Утро — «Евгений Онегин». Дирижёр — Арнольд Кац (Новосибирск)

Вечер — «Риголетто» (последний спектакль под управлением А. Я. Найденова)

Народный артист Болгарской Народной Республики, лауреат Димитровской премии Асен Яковлевич Найденов был приглашён в Большой театр на целый год. До этого он работал в Малом оперном театре в Ленинграде. Ему были поручены самостоятельные работы — постановка «Дон Карлоса» и «Риголетто», также под его управлением шли «Свадьба Фигаро», «Пиковая дама» и «Борис Годунов» — но это эпизодически. Музыкант огромного опыта, он был очень полезен в этот сезон, позднее несколько раз приезжал в Советский Союз дирижировать в спектаклях Большого театра и КДС.

30 июня

Похороны А. С. Пирогова

«Царская невеста»

Дирижёр — Эмин Хачатурян (проба)

Бомелий — Геннадий Ефимов (1-е выступление в театре)

Геннадий Алексеевич Ефимов до Большого театра был в Театре имени Станиславского и Немировича-Данченко. Пел там партии Ленского, Париса, Сергея в «Катерине Измайловой». По рекомендации Е. Ф. Светланова был взят в труппу на вторые партии. Исполнял Бомелия, Трике, Шуйского, Подьячего, Овлура, Гастона, Борсу, Горо, Сиплого в «Оптимистичекой трагедии». Но всё время вёл настойчивые переговоры, прося Ленского, Курагина, Юродивого.

1 июня

КДС. «Кармен»

Эскамильо — Валентин Анисимов (Свердловск)

ГАБТ. Концерт молодых советских певцов, стажирующихся в Италии

(Ян Забер, Муслим Магомаев, Владимир Атлантов, Николай Кондратюк, Анатолий Соловьяненко, с участием Ларисы Никитиной)

Дефицит драматического баритона становился всё ощутимей. Алексей Иванов и Павел Лисициан в предпенсионном возрасте. Валентин Анисимов — солист Свердловского оперного театра — пел Эскамильо, но, к сожалению, в КДС, где судить о вокальных данных певца трудно. Да и руководство редко туда ходит. Так и на сей раз его почти никто не слушал. Потом этого певца много раз прослушивали, но в театр так и не взяли.

Из стажирующихся в Италии пятерых певцов самым перспективным оказался Владимир Атлантов. Остальные как-то первое время себя не зарекомендовали. Забер на этом концерте пел неудачно — «петушил», Магомаев ещё долгие годы вызывал самые разноречивые толки. Безусловно, очень талантливый человек, но в его творчестве линия эстраднопесенная явно мешала оперной. В опере по-настоящему он так и не работал. А жаль! Его приглашали в Театр Станиславского и Немировича-Данченко, но он ставил условия регулярных (и продолжительных!) гастролей по Союзу, на что театр не согласился. Кондратюк в дальнейшем оставил оперную сцену и стал хорошим концертным певцом.

2 июня

«Пиковая дама»

Дирижёр — Израиль Гусман (болен Хайкин)

Израиль Борисович Гусман — главный дирижёр симфонического оркестра г. Горького. Всё время стремился к оперной деятельности. Он несколько раз выручал Большой театр, всегда профессионально выходя из положения. Много дирижировал в эти годы в концертах И. С. Козловского и на записи.

3 июля

«Риголетто»

Дирижёр — Израиль Чудновский[26] (Новосибирск)

В это время наряду с конкурсом певцов и пианистов в театре был и конкурс для дирижёров-стажёров. В результате были отобраны Геннадий Проваторов, Эмин Хачатурян и Камилла Кольчинская[27]. Примерно год они пробыли стажёрами, после чего все были освобождены. Проваторов работал в Одессе, затем в Ленинградском Малом оперном театре и в женщинах-дирижёрах (режиссёр Кристина Улофсон) (ред.).

Минске, Хачатурян — в Оркестре кинематографии, Кольчинская — в Ярославской филармонии.

4 июля

«Садко» 1-й раз в ГАБТе (после КДС)

«Садко» перенесли в Большой театр в связи с подготовкой спектакля к поездке в Италию. После Италии он снова вернулся в КДС.

6 июля

Вано Ильич Мурадели широко отметил в гостинице «Москва» оперу «Октябрь»

8 июля

«Свадьба Фигаро»

Сюзанна — Тамара Сорокина (1-е выступление)

Граф — Владимир Отделёнов

С Отделёновым много раз пытались возобновить отношения. Испортили ему голос — послали в Болгарию, куда его увёз Христо Брымбаров переделывать в тенора. Теперь он снова возвращается в баритоны, но в Большой театр не взяли — он остался солистом филармонии.

9 июля

«Садко»

Индийский гость — Алексей Масленников (1-е выступление)

Он чище всех пел Индийского гостя.

10 июля

КДС. «Кармен»

Микаэла — Тамара Сорокина (1-е выступление)

16 июля

Закрытие сезона. «Князь Игорь» (1-й спектакль в ГАБТе после КДС)

Кончаковна — Нина Аксючиц (Ленинград, Театр им. С. М. Кирова)

С Кончаковнами в этот переходный период было плохо. Л. Авдеева, В. Левко, М. Митюкова вскоре уступили место Е. Образцовой, Т. Синявской и Г. Королёвой.

22 июля

Скончался Л. В. Баратов

Я был в отпуске — плыл на пароходе «Сергей Есенин» с дочкой Любой. Умер Баратов от инфаркта. Помогали мы ему, как могли, материально — заплатили за перенос «Князя Игоря» из КДС в Большой театр…

1 сентября

Прибытие в Москву театра «Ла Скала» во главе с Антонио Гирингелли

3 сентября

Генеральная репетиция «Турандот»

Биргит Нильсон, Бруно Преведи, Мирелла Френи, Николай Заккариа

4 сентября

Генеральная репетиция «Лючии ди Ламмермур» (Рената Скотто)

Спектакли театра «Ла Скала»:

сентябрь

5, 8 (ГАБТ); 11, 14 (КДС) — «Турандот»

6, 9, 12, 16 — «Лючия»

10, 13 (ГАБТ); 18, 21, 25, 28 (КДС) — «Трубадур»

17, 19, 27 — «Севильский цирюльник»

20, 22, 24, 26 — «Богема»

23, 25 (утро) — Реквием

15 сентября

Открытие сезона. «Борис Годунов»

25 сентября

«Евгений Онегин»

Ленский — Сергей Яковлевич Лемешев

4 октября

Утро — «Пиковая дама». Дирижёр Константин Симеонов (Киев)

Вечер — «Травиата»

Альфред — Владимир Атлантов (Ленинград; 1-е выступление)

Виолетта — Бэла Руденко (Киев)

Константин Арсеньевич Симеонов был приглашён из Киева, где был в то время главным дирижёром. Впоследствии главный дирижёр и художественный руководитель Ленинградского театра оперы и балета имени С. М. Кирова.

Альфред — Атлантов в этих спектаклях был ещё далеко не тот Атлантов, каким он стал позднее в дни работы в Большом театре. Очень много было вольностей, портаменто, ad libitum. Путал слова и мизансцены. Но московская публика его полюбила сразу.

7 октября

«Евгений Онегин»

Ленский — Владимир Атлантов (Ленинград; 1-е выступление)

Обоими дебютными спектаклями Атлантова дирижировал Б. Э. Хайкин.

8 октября

«Русалка» — последний спектакль постановки Г. Ансимова и Б. Хайкина

Ольга — Клара Кадинская (1-е выступление)

«Русалка» была снята из-за плохой постановки. Из русской оперы сделали какую-то среднеевропейскую, всю — от костюмов, скорее польских, чем русских, до декораций. Да ещё и состав очень слабый — лучшие силы не пели, а «середняк» не тянул спектакля.

11 октября

«Риголетто»

Герцог — Анатолий Соловьяненко (Киев; на итальянском языке)

Вернувшийся из Италии Соловьяненко был временно прикомандирован к оперной труппе Большого театра. В порядке экстренной замены он и пел Герцога в этом спектакле на итальянском языке. Голос певца, не получившего профессионального образования, часто подводил Соловьяненко. Не всегда чистой была интонация, плюс мелкая некрасивая вибрация («барашек») — не привлекли внимания руководства Большого театра, и он не остался в труппе.

12 октября

«Травиата»

Виолетта — Глафира Деомидова

С этой певицей почему-то всегда было трудно. С одной стороны, очень профессиональная артистка, она могла выручить театр когда угодно, как было при мне с Антонидой в «Сусанине». Спела много первых партий — Людмилу, Марфу, Волхову, Лебедь, Виолетту, Джильду. С другой стороны, брали её дирижёры в свои спектакли неохотно, и судьба её в театре при мне качалась на волоске.

22 октября

Отлёт оперной труппы в Милан

С этого момента работа театра раздваивается — 50 певцов уехали в Милан, человек 25 осталось в Москве. Но оставшиеся не могли целиком обеспечить спектакли — приглашались гастролёры из других театров.

27 октября

«Травиата»

Виолетта — Эрна Спооренберг (Нидерланды)

Спектакли Большого театра в Милане:

27, 29 октября, 1, 11, 16 ноября — «Борис Годунов»

28, 30 октября, 8, 15 ноября — «Пиковая дама»

31 октября, 4, 10, 17 ноября — «Война и мир»

3, 5, 9, 14, 19 ноября — «Князь Игорь»

6, 8 ноября — Симфонический концерт

7, 12, 18 ноября — «Садко»

13 ноября — Концерт Ансамбля скрипачей

27 ноября

КДС. «Кармен»

Кармен — Галина Туфтина (Киев)

Хозе — Георгий Андрющенко ⁄ Филипп Пархоменко (замена по ходу спектакля)

«Ла Скала» в Москве, наши — в Милане

Первый опыт обменных гастролей

Следующий сезон — 1964/1965 — начался с гастролей в Москве миланского театра «Ла Скала». Если бы нашему «богатому» государству захотелось пригласить труппу этого прославленного театра в Москву на коммерческих началах, то у нас не хватило бы никакой валюты — артисты там получали очень высокие гонорары, некоторые до 2 500 долларов за спектакль. Поэтому гастроли носили обменный характер — они сохраняли в Италии свою зарплату, а наши артисты — свою в СССР. Принимая итальянцев, мы обеспечивали их гостиницей, питанием, медицинским обслуживанием, экскурсионной программой и давали суточные несколько рублей в день. На тех же условиях должны были принимать советских певцов в Милане. К нам приехали 405 человек, и мы тоже должны были ехать в таком же количественном составе. В труппе «Ла Скала» в штате работают хор, оркестр, балет и дирекция, а солисты, что для нас очень непривычно, — на контрактной основе, контракты они заключают обычно на один год. Неудивительно, что наряду с итальянцами среди солистов были шведы, негры, болгары. Выдающиеся итальянские певцы современности — ди Стефано, Корелли, Тебальди — не приехали. Но приехал великолепный, ровный ансамбль певцов, хорошо, без всяких «итальянизмов» и отсебятины исполнивший итальянскую оперу — строго по клавиру, открывши большинство купюр, несколько, быть может, желавший нас поучить, как надо это петь.

Отлично была исполнена «Турандот», открывавшая гастроли. Всех поразил феноменальный голос Биргит Нильсон, огромный успех имела нежная Мирелла Френи (рабыня Лиу), филигранен был комический ансамбль министров с очень хорошими голосами. Тенор Бруно Преведи, певший Калафа вместо объявленного Корелли, так же как Френи и Скотто, многим обязан московской публике. Их буквально носили на руках. Рената Скотто — лирико-колоратурное сопрано, трогательная и академичная, несмотря на некоторую резковатую звонкость своего тембра, пела Лючию очень мягко, с отменным колоратурным блеском. Последний сезон выступавшая на сцене Джульетта Симионато появилась в роли Азучены, а молодая Фьоренца Коссотто пела Розину и Реквием Верди. Карло Бергонци пел всё, что мог: Манрико и Эдгара, Реквием и Калафа. Откровенно слабым был граф Альмавива — Ренцо Казеллато, так же плохо, почти без успеха у публики, пела Мюзетту Эдда Винченци. Из дирижёров наибольшее впечатление производил Герберт фон Караян.

Не буду здесь подробно говорить об итальянских спектаклях (о них рассказано в других статьях и книгах), скажу лишь, что организационно наш театр допустил ошибку — нельзя было одновременно давать в Москве и миланские спектакли, и наши, чередуя их. Лучше было бы Большому театру куда-нибудь уехать, чтобы не мешать гостям, а то получилось «два медведя в одной берлоге».

Наша поездка в Милан была задумана лучше, чем проведена. Сначала Светланов, которому вместе с И. М. Тумановым, назначенным с июля 1964 года главным режиссёром, поручили быть ответственным за составы солистов, принципиально подготовил распределение: кто, какие партии и когда будет петь в Милане. Отобрана была часть труппы и для продолжавшихся в Москве спектаклей текущего репертуара. Всё было утверждено. И всё-таки вдруг, внезапно, без каких-либо объяснений стали производиться замены. Так А. П. Иванов, П. Г. Лисициан и В. В. Ивановский первоначально не были включены в поездку. Потом решили, что как-то неудобно не брать на гастроли наших ведущих народных артистов перед их уходом на пенсию. А затем вдруг и вовсе Ивановский был назначен Самозванцем на первые два спектакля «Бориса Годунова». По первоначальному плану Авдеева должна была разделить с Никитиной — Любаву, с Образцовой и Архиповой — Марину Мнишек, но в конечном распределении на партию Любавы жена Светланова осталась одна. Образцова, лишившись Марины, осталась только на партиях Гувернантки в «Пиковой даме» и княжны Марьи в «Войне и мире». И так далее.

В конце сезона 1963/1964 один за другим скоропостижно скончались А. Ш. Мелик-Пашаев, А. С. Пирогов и Л. В. Баратов. Для поддержки в итальянскую поездку были приглашены дирижёры: на «Пиковую даму» К. А. Симеонов из Киева и для «Войны и мира» — Г. Н. Рождественский. Это отняло много времени на дополнительные репетиции и частично помешало вводам дублёров, что нам впоследствии аукнулось в Милане. Мы не успели ввести Ивановского в Садко, Королёву — в Нежату, Левко — в Шинкарку, Клепацкую — в Кончаковну. Но главное, что было совсем нам не понятно, Е. Ф. Светланов в эти лихорадочные дни подготовки к гастролям взял себе несколько симфонических концертов в Филармонии, а театральными делами занимался мало.

И вот мы в Милане! Всё необычно, всё ново для глаза. Очень яркая зелень перемежается с оранжевыми апельсинами, которыми осыпаны придорожные деревья. Лазурный берег Генуи, каналы, фрески и дворцы Венеции, уютность маленького Рапалло. Платное шоссе и строгий кордон заграждения для вносящих плату за проезд автомобилей. Небольшое снаружи трёхэтажное здание театра «Ла Скала» на площади, где памятник Леонардо да Винчи. Красавец Домский собор — кружевной снаружи и тёмный внутри. Но не всё гладко было организационно. Железная дисциплина итальянского театра заключалась лишь в распорядке дня: по расписанию с 12 до 14 и с 18 до 20.30 рабочие обедали и ужинали. Репетировать мы могли так, чтобы уложиться в этот регламент. Часть декораций где-то потеряли и долго не могли найти. А тут ещё ушёл с поста премьер-министра Н. С. Хрущёв — посыпались вопросы, высказывания, комментарии.

Но самое главное — это внутренний мир гастролей. Ответственность была огромная, работали все отлично, хотя раскол театра на группировки продолжался и там. Светланов был окружён группой близких к нему людей, хотя Л. И. Авдеева и старалась оградить его от всех людей вообще. Нагрузку он взял себе невероятную — за 23 дня им было сыграно 8 оркестровых репетиций, 13 спектаклей и 2 симфонических концерта. Он нигде не бывал, только репетировал и дирижировал. Иногда я водил его в зоопарк, где мы вместе кормили жирафа жёлтыми листочками, а М. И. Чулаки снимал нас на киноплёнку. Если кто-либо из участников спектаклей Светланова заболевал или пел плохо, он становился личным врагом. Так было с Антоном Григорьевым, который, спев Пьера Безухова, на другой день не допел Юродивого, — его чуть не уволили из театра. Не слишком удачно в первых спектаклях спел Пимена и князя Игоря Нечипайло, и до конца гастролей ему больше не дали выйти на сцену. Огнивцев без особого успеха спел Варяжского гостя — и его сняли с этой роли. И всё же главная трудность была с самим Евгением Фёдоровичем, с его характером. Он вдруг заболевал, отказывался дирижировать, его всем миром уговаривали, даже вызвали из Москвы второго врача — С. Л. Рогачевского. В этом отношении М. И. Чулаки, И. М. Туманов и я пережили немало мрачных дней. Особенно плохо пришлось, когда заболела Валентина Николаевна Левко — наш единственный Нежата в «Садко», заявив об этом за три часа до начала спектакля. Врач В. П. Борисовский подтвердил кровоизлияние в связку. На предложение рискнуть и выпустить в этой сравнительно небольшой, но ответственной роли Глафиру Королёву Евгений Фёдорович ответил категорическим отказом дирижировать. За пульт готов был встать главный хормейстер А. В. Рыбнов. Я в панике бегал между гостиницей и театром, но все от меня отмахивались, а я был совсем-совсем один. Трудно было очень. В конце концов Королёва таки спела Нежату (хотя в афише, по-моему, продолжала стоять Левко), но из-за этого отношения между Чулаки и Светлановым испортились вконец.

Тем не менее успех гастролей был ошеломляющим. После каждого акта овации длились до 10–15 минут. Удивительно, но, например, в «Борисе» успех Марка Решетина в партии Пимена был куда больше, чем успех «Корчмы». Дуэт Лизы и Полины воспринимался с большим воодушевлением, чем ария Елецкого. Споры вызывал вопрос, кому петь миланскую премьеру Лизы и Наташи Ростовой. Необходимо было поддержать Милашкину (да и миланцы помнили её выступление в «Ла Скала» в «Битве при Леньяно»), хотя Вишневская также заслуживала к себе большого внимания. Решили поделить поровну — Вишневская первой пела Лизу, Милашкина — Наташу. В результате Галину Павловну пригласили остаться в Милане для исполнения партии Лиу в «Турандот» в декабре 1964 года.

Гастроли прошли в целом удачно, ни один спектакль не был отменён или сорван, отдельные солисты, как, например, Виталий Власов или Юрий Дементьев, успели спеть по 18–19 спектаклей за 21 день! А Иван Петров в трёх из пяти спектаклей «Князя Игоря» одновременно (в один вечер!) пел роли Галицкого и Кончака.

И вот мы вернулись в Москву, где оставшаяся часть труппы тоже геройски себя проявила, играя оперные и балетные спектакли совместно с приглашёнными со стороны солистами. В Москве всё это время шли «Риголетто», «Травиата», «Царская невеста» и «Евгений Онегин».

По возвращении домой сразу начались, с одной стороны, разговоры о награждении наиболее отличившихся в Италии работников театра, а с другой — жалобы в ЦК и Минкульт, разговоры в театре, что больше так работать нельзя. Е. Ф. Светланов снова допустил ряд тактических ошибок по отношению к труппе: Леокадии Масленниковой, готовящей Елизавету в «Дон Карлосе», и Пархоменко, разучивающему Садко, он заявил, что даже слушать их не будет, поскольку необходимость в их вводах в эти оперы якобы отпала. М. И. Чулаки хватало сил держаться дипломатично, он нигде публично не высказывался против совместной работы со Светлановым. Состоялось закрытое собрание солистов оперы, где коммунисты единогласно осудили поведение главного дирижёра. Александр Филиппович Ведерников заявил: «Что же это такое, что весь коллектив не может призвать к порядку одного человека?!» Светланов об этом, конечно, узнал. Авдеева страшно ругалась, обвиняя всех коммунистов, что никто не встал на защиту Светланова. Но это была неправда — на общетеатральном партсобрании многие коммунисты (Киселёв, Туманов) говорили, что как музыкант Светланов очень нужен театру и что он должен продолжать работать. (А я лично до сих пор грущу, что за пультом Большого театра не стоит этот выдающийся дирижёр — особенно это большая потеря для русского репертуара, в котором Светланов был особенно силён.) Все эти передряги сильно повлияли на и без того нервную натуру Светланова, и он подал заявление в Правительство с просьбой об отставке. Его освободили и назначили главным дирижёром в Госоркестр СССР. А в Большой театр главным дирижёром был назначен Г. Н. Рождественский, который первый сезон работал мало, выполняя свои гастрольные обязательства за рубежом.

В конце прошлого сезона, ещё до миланской поездки, был проведён новый конкурс среди утративших форму солистов оперы. Свои места защитили только А. И. Локшин и А. С. Мишутин, а остальных освободили от работы. Е. С. Белов перешёл в Филармонию, Н. И. Гусельникова — в Москонцерт. Н. И. Клягина стала инспектором, а позже заведующей хора, В. Д. Смирнова — инспектором репертуарной части, хотя постоянный недостаток в меццо-сопрано на возрастные и характерные роли часто заставлял нас прибегать к её услугам и впредь. На освободившиеся ставки были приняты в штат колоратурное сопрано Клара Кадинская с Радио и драматическое сопрано Элеонора Андреева из Музыкального театра имени Станиславского и Немировича-Данченко. В группу стажёров вошли Людмила Васильченко, Светлана Чуйко, Тамара Синявская, Геннадий Ефимов и Юрий Королёв. Принятая в мае 1964 года Елена Образцова за этот год спела Марину Мнишек, Графиню, Полину и Гувернантку. Но особенно удачно она развернулась в роли Амнерис в «Аиде». Сразу стало ясно, что перед нами большое и интересное явление искусства. Тамара Синявская очень удачно исполнила ряд скромных ролей вроде пажа в «Риголетто» и выросла до Ольги в «Онегине» и Ратмира. Много раз выручала театр Рената Бабак[28], на редкость профессиональный человек, — она пела огромное количество маленьких партий, но по экстренной замене изредка и Шарлотту, и Эболи, и Амнерис, и Кармен, и Марину Мнишек, и Любашу. С Козловским пела Ортруду в «Лоэнгрине». Много болела И. К. Архипова (сердце). А весной и летом 1965 года мы одного за другим хоронили Евгению Матвеевну Вербицкую, Ивана Даниловича Хапова, Елену Павловну Корнееву и Михаила Марковича Габовича.

Проведённый той же весной конкурс в труппу дал Большому театру новых теноров — Дениса Королёва, Константина Баскова и Владислава Пьявко, баритонов Владислава Пашинского и Виталия Нартова и двух сопрано — Лебедеву Нину и Лебедеву Нелю.

Сезон 1964/1965 не дал оперной труппе возможность выпустить полноценную премьеру. Мы перенесли в КДС «Риголетто» и возобновили там «Руслана и Людмилу». Экспромтом выпустили несколько самодеятельный спектакль — монооперу Франсиса Пуленка по пьесе Жана Кокто «Человеческий голос» с Вишневской и под управлением Рождественского. Закрыли сезон новой постановкой «Севильского цирюльника» (режиссёр Н. Ю. Никифоров, дирижёр Б. Э. Хайкин, руководитель постановки И. М. Туманов, художник Н. Н. Золотарёв). Декорации были рассчитаны на игру света, оформлены легко, с учётом современности и без пышного блеска, обычного для Большого театра. Из интересных вводов (а их за сезон, как обычно, было более 120) отмечу Германа — Лаптева, Радамеса — Андрющенко, Садко — Пархоменко, Собинина — Райкова, Кончака и Филиппа II — Ведерникова, Елизавету — Л. Масленникову, Гориславу — Э. Андрееву. Хорошо спела Керубино талантливая Нина Исакова из Театра Станиславского и Немировича-Данченко, специально приготовив эту партию для Большого театра. Ибрагим Джафаров из того же театра дважды спел у нас Вертера. Удачным Русланом оказался Валерий Ярославцев, Томским — Владислав Романовский, Ленским и Герцогом — Денис Королёв. Дебютировали в «Онегине» Андрей Федосеев и Галина Писаренко (из Музыкального театра), хотя большого энтузиазма ни у кого не вызвали. Дважды в оперу «Октябрь» к нам приезжали Марины из Новосибирска — Нина Афанасьева и Анна Лебедева, а также Михаил Довенман из МАЛЕГОТа (Дон Карлос), Нинель Ткаченко и Жермена Гейне-Вагнер (Аида).

По-прежнему много болели Анджапаридзе и Андрющенко, так что «Аида» часто бывала под угрозой. В связи с этим гастролировал Николай Богуцкий из Горького, но его Радамес был крайне неудачен.

В конце этого сезона был уничтожен институт стажёров-дирижёров. Освободили Э. Хачатуряна, К. Кольчинскую и Г. Проваторова. С уходом Е. Ф. Светланова и учитывая частые разъезды Г. Н. Рождественского, фронт дирижёров в опере не был защищен как следует. Приезжал Одиссей Ахиллесович Димитриади из Тбилиси, в перспективе маячил его переход в штат с сентября 1965 года. Для выпуска «Китежа» пригасили Рихарда Петровича Глазупа из Риги. Но эту постановку всё более и более откладывали — по разным причинам.

Август 1965 г.

Из дневника заведующего оперой

1967 год

5 января

«Война и мир»

Балага — Михаил Шкапцов (1-е выступление)

Миша Шкапцов пришёл в театр из Хора имени Пятницкого, где работал солистом. Стал нужным Большому театру как исполнитель партий характерного баса второго положения, хотя иногда пел Варлаама и даже Ивана Хованского, заслужив в печати хороший отзыв Б. Э. Хайкина

6 января

«Дон Карлос»

Милашкина поёт второй день подряд

10 января

«Укрощение строптивой»

11 января

«Пиковая дама»

И опять Милашкина два дня подряд. Какая выносливость! Но кому это нужно?..

15 января

«Травиата»

Виолетта — Бэла Руденко (Киев)

Бэла Андреевна специально для Большого театра переучила Виолетту с украинского на русский. В начале 70-х перешла на постоянную работу в Москву, с огромным успехом дебютировав в новой постановке «Руслана и Людмилы».

20 января

«Аида». Дирижёр — Неэме Ярви (Таллин)

25 января

«Свадьба Фигаро»

Графиня — Маквала Касрашвили (1-е выступление)

Одна из моих любимых певиц нового поколения, талантливейшая Маквала Касрашвили, несмотря на сопротивление многих деятелей театра (М. Г. Киселёв и другие), заняла в нём ведущее положение, стала лауреатом многих конкурсов и международным гастролёром.

26 января

«Кармен»

Дирижёр — Геннадий Рождественский

29 января

«Чио-Чио-сан»

Начала спектакль Т. Сорокина, а заканчивала М. Миглау.

31 января

«Декабристы»

Рылеев — Михаил Киселёв (1-е выступление)

7 февраля

КДС. «Садко»

Любава — Валентина Клепацкая (1-е выступление)

8 февраля

«Пиковая дама»

Прилепа — Клара Кадинская (1-е выступление)

16 февраля

«Садко»

Владимир Петров (Садко) опоздал на выход в четвёртой картине с иноземными гостями.

17 февраля

«Кармен»

Хозе — Владимир Атлантов (Ленинград, Театр имени С. М. Кирова)

22 февраля

«Чио-Чио-сан»

Баттерфляй — Ламара Чкония (Киев)

28 февраля

«Борис Годунов»

Борис — Александр Ведерников (1-е выступление)

Шуйский — Владимир Ивановский (1-е выступление)

В этот день была беседа с Алексеем Петровичем Ивановым. Он согласен перейти на персональную пенсию союзного значения (250 рублей) при условии заключения с театром договора на два года на выступление в двух спектаклях в месяц по 125 рублей за спектакль. Я передал Иванову согласие М. И. Чулаки на эти условия.

1 марта

«Чио-Чио-сан»

Баттерфляй — Мария Биешу (Кишинёв)

Я не один раз предлагал талантливейшей Марии Биешу поступить в Большой театр, но она, чувствуя сильную оппозицию в лице Вишневской, не решалась. Осталась в Молдавии, стала народной артисткой СССР, лауреатом Госпремии и международным гастролёром (пела Недду в «Метрополитен Опера» и т. д.).

2 марта

«Аида»

Рамфис — Николай Киришев (Горький)

Хороший бас из оперного театра имени А. С. Пушкина.

В дальнейшем перешёл в Киев, заняв там прочное ведущее положение.

3 марта

«Хованщина»

Марфа — Евгения Алтухова (Москонцерт)

4 марта

Концерт в КДС

Галина Олейниченко, Нина Лебедева, Николай Тимченко, Евгений Райков.

Ученица Е. В. Шумской Нина Александровна Лебедева пришла в театр в 1964 году, стала лауреатом международного конкурса имени Э. Вилла-Лобоса в Бразилии, впоследствии пела многие партии лирико-драматического сопрано, включая Аиду, Леонору, Лизу, Ярославну и Полину в «Игроке».

5 марта

«Дон Карлос»

Филипп — Никола Гюзелев (Болгария)

Эболи — Евгения Родионова (Саратов)

16 марта

«Иван Сусанин»

Ваня — Тамара Синявская (1-е выступление)

21 марта

«Свадьба Фигаро»

Сюзанна — Галина Олейниченко (1-е выступление)

26 марта

КДС. «Октябрь» Мурадели

Графиня — Нина Новосёлова (1-е выступление)

28 марта

«Кармен»

Хозе — Лютфияр Иманов (Баку)

Микаэла — Нина Лебедева (1-е выступление)

7 апреля

«Евгений Онегин»

Онегин — Лев Морозов (Ленинград, Театр им. С. М. Кирова)

Выпускник Московской консерватории по классу Гуго Тица, талантливый баритон Лев Морозов, к сожалению, выпивал. Я не один раз стремился дать ему хороший дебют, но, как правило, из этого ничего не получалось. Рано умер, в 40 лет.

9 апреля

«Дон Карлос»

Дон Карлос — Л. Ильвохин (Саратов)

Эболи — Александра Рудес (Саратов)

Филипп — Стефан Цыганчев (Болгария)

Тибо — Светлана Чуйко

Конечно, такие составы в Большом театре или КДС нежелательны. Что же здесь от Большого театра? Цыганчев — зарубежный гастролёр, это понятно. Но зачем пара из Саратова? Тенор — очень средний певец, Рудес более профессиональна. Чуйко — ученица Донец-Тессейр и жена нашего тенора Райкова, в труппе не удержалась и возвратилась в Киев.

14 апреля

«Кармен»

Кармен — Рената Бабак (1-е выступление)

17 апреля

Генеральная репетиция балета «Кармен-сюита» Бизе — Щедрина

25 апреля

«Евгений Онегин»

Няня — Нина Новосёлова (1-е выступление)

30 апреля

«Китеж»

Птица Сирин — Тамара Сорокина (1-е выступление)

4 мая

«Травиата»

Виолетта — Нателла Тугуши (Тбилиси)

5 мая

«Борис Годунов»

Марина Мнишек — Лариса Никитина (1-е выступление)

6 мая

«Садко»

Варяжский гость — Тенгиз Мушкудиани (Тбилиси)

Индийский гость — Виргилиус Норейка (Вильнюс)

Норейка — очень хороший тенор. Стажировался в Италии, часто выступал в Большом театре. Однако в таких партиях, как Герцог, имел затруднения в верхнем регистре. Рано начал административно-общественную деятельность. Директор и художественный руководитель Литовской оперы. Жаль!

8 мая

Утро — «Севильский цирюльник»

Виталий Нартов (Бартоло) сломал ногу.

Вечер — «Князь Игорь»

Ярославна — Ханифа Мавлянова (Душанбе)

10 мая

«Чио-Чио-сан»

Баттерфляй — Роза Джаманова (Алма-Ата)

11 мая

«Война и мир»

Соня — Тамара Синявская (1-е выступление)

Николай Болконский — Юрий Королёв (1-е выступление)

Метивье — Владимир Валайтис (1-е выступление)

12 мая

«Евгений Онегин»

Онегин — Ермек Серкебаев (Алма-Ата)

Один из лучших баритонов национальных театров. Прекрасно владеет голосом и хороший актёр.

14 мая (утро)

Большой театр. «Свадьба Фигаро»

Керубино — Нина Глазырина (1-е выступление)

КДС. «Сказка о царе Салтане»

Ткачиха — Рената Бабак (1-е выступление)

Бабариха — Нина Новосёлова (1-е выступление)

19 мая

«Дон Карлос»

Эболи — Рита Горр (Бельгия)

31 мая

«Князь Игорь»

Иван Петров опять спел две роли (Галицкого вместо А. Эйзена и Кончака за себя).

9 июня

«Травиата»

Виолетта — Вирджиния Дзеани (Румыния)

10 июня

«Борис Годунов»

Борис — Никола Росси-Лемени (Италия)

13 июня

«Борис Годунов»

Борис — Николай Гяуров (Болгария)

25 июня (утро)

«Царская невеста»

Любаша — Елена Образцова (1-е выступление)

2 июля

«Чио-Чио-сан»

Сузуки — Валентина Клепацкая (1-е выступление)

9 сентября

«Аида»

Радамес — Нодар Андгуладзе (Тбилиси)

14 сентября

«Мазепа»

Любовь — Евгения Родионова (Саратов)

16 сентября

«Царская невеста»

Малюта — Станислав Фролов (1-е выступление; болен А. П. Гелева). Молодой бас из Белоруссии мечтал стать баритоном, и это ему в театре вредило. И хотя он пел некоторые ответственные партии (Царь Египта, Малюта, Галицкий, Собакин и даже Базилио), но всё же в середине 70-х из театра ушёл в Краснознамённый ансамбль, где также погоды не сделал.

21 сентября

«Аида»

Радамес — Василий Третьяк (Киев)

28 сентября

«Хованщина»

Досифей — Марк Решетин (1-е выступление)

6 октября

«Дон Карлос»

Елизавета — Раиса Бобринёва (1-е выступление)

Солистка Московской филармонии, жена скрипача Валерия Климова, Раиса Бобринёва, в 1963 году стажировалась в «Ла Скала», а потом некоторое время проходила в Большом театре несколько партий, в том числе Елизавету, чем вызывала крайнее раздражение Вишневской, которая была председателем Цехкома оперы и всяких комиссий. После двух-трёх удачных спектаклей в театр Бобринёву всё же не приняли.

21 октября

«Севильский цирюльник»

Розина — Вера Фирсова (20-летие творческой деятельности)

27 октября

Премьера «Оптимистической трагедии» Александра Холминова

31 октября

«Хованщина»

Шакловитый — Владислав Романовский

6 ноября

«Князь Игорь»

Галицкий — Станислав Фролов (1-е выступление)

8 ноября

«Риголетто»

Герцог — Ибрагим Джафаров (Театр Станиславского и Немировича-Данченко)

Паж — Галина Борисова (1-е выступление)

Джафаров часто выручал Большой театр, готовил для нас Вертера и даже Германа, но в труппу всё же так и не поступил. Наверное, это правильно.

15 ноября

«Борис Годунов»

Варлаам — Алексей Кривченя

Мне стоило громадного труда доказать, что Алексей Филиппович Кривченя очень нужен Большому театру (официально он с 1962 года числился на пенсии). И я счастлив, что удалось вернуть театру и искусству этого талантливейшего артиста. Кроме эталонных Фарлафа, Мельника, Хованского, Кончака, он создал Вожака в «Оптимистической трагедии» и кулака Ткаченко в «Семёне Котко». Умер рано после неудачной операции в 1974 году.

20 ноября

Умер уникальный концертмейстер Соломон Григорьевич Бриккер — выдающийся музыкант, хранитель традиций Н. С. Голованова, мой личный друг.

22 ноября

«Хованщина»

Марфа — Валентина Левко (1-е выступление)

23 ноября

«Кармен»

Хозе — Владимир Атлантов (1-е выступление в качестве штатного солиста Большого театра)

28 ноября

«Травиата»

Виолетта — Ламара Чкония (Киев)

3 декабря

«Дон Карлос»

Эболи — Александра Рудес (Саратов)

В Большом почему-то по-прежнему некому петь Эболи! Хотя есть и Архипова, и молодая Образцова, и такая «рабочая лошадка», как Никитина…

Экспо-67. Гастроли в Канаде

За 192 года своего существования опера Большого театра в первый раз выехала на зарубежные гастроли в 1964 году в Италию — в театр «Ла Скала». Вторые западные гастроли состоялись в Торонто и в Монреале в рамках Всемирной выставки ЭКСПО-67.

Была проведена большая подготовительная работа: в Москву неоднократно приезжали руководители выставки, а в Канаду выезжали специалисты из Большого театра. К началу гастролей мы детально знали все параметры сценических площадок, размещение коллектива за кулисами и оркестрантов в яме. Ширина зеркала сцены в Монреале такая же, как в Большом театре, однако глубина сцены на целых десять метров меньше, поэтому перед выездом мы сыграли все спектакли в «канадских» сценических размерах. Мало кто знает, что поездка в Канаду была проведена театром вместо отпуска — 429 участников гастролей безвозмездно отказались от отдыха в этом году.

Большой театр пересёк океан и впервые выступил на американском материке. Вылетев из Москвы в 11 утра и совершив посадку в Мурманске, мы пролетели над территорией Исландии и Гренландии и около часа ночи были в Монреале, который встретил нас проливным дождём. Монреаль — город особый, со своими странностями. Машины мчатся с громадной скоростью — здесь иногда встречаются запретительные знаки ехать со скоростью ниже 60-ТО миль в час. Это город, в котором нет цифры «13» в нумерации комнат, домов, этажей и т. д. Не хотят люди жить на «несчастливом» этаже — и за двенадцатым этажом следует четырнадцатый!

В Монреаль мы привезли пять спектаклей: «Борис Годунов», «Пиковая дама», «Сказание о невидимом граде Китеже», «Князь Игорь» и «Война и мир». Канадская публика тоже специфическая. До наших гастролей в воздухе носились слухи, что оперу в Канаде не любят, публика на спектакли ходит плохо — у оперных театров, игравших на ЭКСПО до нас, сбор не превышал 60–70 процентов.

Зал Уильфрида Пелетье — совсем новое здание, открывшееся три года назад, и больше похоже на концертный зал, чем на оперный театр. Снаружи всё кажется нескладным и напоминает подкову. Для приёма Большого театра Пелетье был специально переоборудован. Их оркестровая яма не могла вместить наш оркестр в сто человек и потому была расширена, но всё равно часть инструментов пришлось размещать под сценой. Нужно было оборудовать новый вход для дирижёра — до нас он входил здесь через зрительный зал. Все 3000 мест в театре удобные, с каждого отлично видно и слышно. На спектаклях Большого театра все они были заполнены. Оказалось, что местные жители за полгода записывались в очередь за билетами и получали всего на один-два спектакля. Несмотря на высокие по их меркам цены до 25 долларов за билет, перекупщики поднимали цены ещё выше — мы сами не могли помочь достать билеты нашим друзьям из советского павильона на выставке.

И вот 10 августа 1967 года — открытие гастролей. Сердце неспокойно. Как-то примут здесь русскую оперу? Но надо отдать должное канадской публике. Редко когда приходилось слышать такую мёртвую тишину перед началом спектакля. Затаив дыхание, канадцы слушали пролог «Бориса Годунова», в котором нет ни грамма обычной оперной помпезности. Андрея Щелкалова пел Юрий Мазурок, хорошо известный местной публике по международному конкурсу вокалистов в Монреале, — в мае этого года он разделил первую премию с одной румынской певицей. И в прессе с гордостью пишут, что не ошиблись, выделив именно его. В сцене коронации мы использовали магнитофонную запись колоколов — не могли же мы тащить через океан всю звонницу, имеющуюся в арсенале театра! А то, что звон у нас в Большом исключительно красив, это точно.

Главный герой Мусоргского — народ, и самой большой похвалой канадцев, привыкших к хорам в 30–40 голосов, была высокая оценка нашего хора. Критика отмечала различный подход к раскрытию замысла Мусоргского у двух разных дирижёров: Геннадия Рождественского и Бориса Хайкина. Все наперебой хвалили двух Борисов: Ивана Петрова и Александра Огнивцева. Но, откровенно говоря, нам не пришлось прочесть ни одной серьёзной статьи с разбором — всё это были, как говорит директор Большого театра М. И. Чулаки, краткие репортажи об успехе спекталей.

О «Войне и мире», в которой пели Вишневская, Кибкало и Ведерников, писали: «Где ещё, кроме Советского Союза, композитор мог бы написать оперу с шестьюдесятью сольными партиями и быть совершенно уверенным, что будут найдены певцы, чтобы справиться с ними?» Вот как стали говорить люди, которые раньше нас, возможно, и признавать не хотели.

«Китежа» в Канаде не знали и называли «русским Парсифалем». Этот спектакль развеял ложные стереотипы, что у «советских коммунистов ничего святого за душой» — оказалось, что есть и душа, и вера. Один рецензент написал тогда: «Если бы кто-то сказал мне, что предстоит пережить такой глубокий момент религиозной экзальтации на спектакле советского театра, я ещё вчера счел бы его ненормальным». В «Китеже» выделяли Тамару Милашкину и Марка Решетина.

В «Пиковой даме» публика в первую очередь была вновь обрадована встречей с Юрием Мазуроком, а про Вишневскую написали, что в настоящее время она, пожалуй, является крупнейшей певицей в Советском Союзе. Хорошо принимали и Зураба Анджапаридзе — Германа, Валентину Левко — Графиню, Михаила Киселёва — Томского, дирижёра Бориса Хайкина.

Последним шёл «Князь Игорь», в котором отмечали мощное сопрано Татьяны Тугариновой, приятный тенор Евгения Райкова. Игоря пел Киселёв, Кончака — Ведерников, Кончаковну — Авдеева.

Огромную нагрузку принял на себя Владимир Петров, исполнявший на гастролях труднейшие роли Пьера Безухова и Гришки Кутерьмы. Были моменты, когда испытанию подвергались профессиональные качества солистов. В опере Прокофьева, где шестьдесят ролей исполняются сорока четырьмя певцами, есть небольшая партия адъютанта Мюрата. Обычно эту партию исполняет мальчик из хора. Специально для этого готовили канадского подростка, но на генеральной репетиции он так испугался сцены, что не смог ничего спеть. Пришлось просить нашу Тамару Сорокину за несколько часов выучить эту роль — и нужно сказать, превосходный мальчишка получился! Всё же канадские ребятишки участвовали в наших спектаклях — они пели на русском языке детский хор в начале «Пиковой дамы» и в сцене Юродивого с мальчишками в «Борисе».

Рецензии на спектакли Большого театра почти ежедневно помещались в «Нью-Йорк Таймс». И если в начале гастролей знаменитый критик Гарольд Шонберг упрекал наши спектакли в излишнем консерватизме, то к концу «перестроился» и писал уже по-другому: «В постановке Большого театра опера получает ещё больший смысл, ибо здесь главную роль играет пламенная вера. Все участники постановки показывают нам отрывок из своей собственной истории, и никакая западная труппа не в состоянии приблизиться к этому типу достоверности. Те, кто имел возможность увидеть этот тип постановки, познакомились с традицией, последний бастион которой находится в СССР».

Удачно показалась во время канадских гастролей наша молодёжь. И на нашей сцене малоопытным певцам выходить в главных ролях страшно. Каково же выступать за океаном, где много не только знатоков, но и недоброжелателей! Это был риск, но он себя оправдал. Тамара Синявская, несмотря на болезнь, хорошо спела Кончаковну сперва в Торонто, а её выступление в Монреале было уже маленькой победой всего театра. Елена Образцова и Георгий Андрющенко блистали в Сцене у фонтана. Баритон Владислав Романовский впервые исполнял ответственный репертуар и оркестровую репетицию «Князя Игоря» спел просто плохо. Он оробел, голос звучал слабо, сценически был невыразителен. Пришлось много с ним говорить, объяснять, репетировать. И наконец — удачное выступление. Это говорит о том, что певцы, особенно молодые, нуждаются в повышенном внимании.

Дальние странствия

Каир

Письма в Москву

15 декабря 1971 года, 8.30 утра

Долетел хорошо, на аэродроме целый час искал кого-нибудь из встречающих. После телефонных звонков нашли переводчицу — оказывается, как и в Шереметьево, никого из встречающих за кордон здесь не пускают. Меня уже давно вызывали по радио, но то ли арабский язык не воспринимает фамилию Орфёнов, то ли я не разобрал. Привезли меня в пансион мадам Белецкой с питанием, квартиру буду подыскивать к твоему приезду. Хожу в общий туалет и умывальник, без радио и телевидения. Стоит вместе с едой около 40 фунтов в месяц. Но говорят, что пансион — единственная возможность прожить в Каире, не зная языка. Полы здесь каменные — очень холодно ногам. Надо привезти тёплое бельё (китайское), все шерстяные носки, хорошо бы и валенки для дома, но это невозможно. Пока ещё ничего не видел и денег не имею. Меня встречал и водит по всем моим делам будущий ученик — баритон. Он уже учился в Италии, в январе у него контракт в Венеции на Марселя в «Богеме» — вероятно, хороший голос, раз так.

Кругом Восток со всеми его контрастами. Огромное количество автомобилей, есть ослики, мужчины в длинных халатах, а некоторые одеты так, что не разберёшь: дама или кавалер.

15 декабря 1971 года, после обеда

Спешу отправить второе письмо. Говорят, что почта приходит один раз в месяц. Говорят также, что арабская сторона будет выдавать мне деньги ежемесячно, но не всегда аккуратно. Ректор предупредил, что снимать надо хорошую, дорогую квартиру, потому что мне дадут на неё 60 фунтов, и надо, чтобы я их тратил только на квартиру полностью, а не на мелкие личные нужды. Холод в квартирах и в консерватории страшный. Люди выходят погреться на улицу, где + 18 °. Выпросил ещё два шерстяных одеяла — буду спать под тремя. О ценах ничего сказать не могу — всюду арабские цифры-червячки, и что они означают, не знаю. Говорят, мандарины, апельсины и ананасы в несколько раз дешевле яблок.

17 декабря 1971 года

Мы живём на острове, который называется Замалек, каждый раз проезжаем по мосту через Нил — он чуть больше нашей Москвы-реки, но это не весь Нил, а только часть. Ничего ещё не видел, потому что фактически транспорта нет. Ехать на общественном транспорте нереально — всё забито. Такси недорого, но до консерватории 12 километров, а это около 40 пиастров, то есть два десятка яиц или восемь кило мандаринов. Мы на работу ездим в микроавтобусе, который подают в определённый час в одно и то же место. Шофёру платят 50 пиастров в месяц с человека. Успел отдать дань местной воде. За обедом в бутылке подали воду. Я решил, что это какая-нибудь миндальная вода, и только попробовал, как через несколько часов уже побежал… Сульгин всё исправил.

20 декабря 1971 года

Сегодня в Николин день, на шестой день пребывания в Каире, я наконец-то перебираюсь в самостоятельную квартиру. Мы с моим студентом и концертмейстером И. А.Чаклиной исходили и изъездили на её «Москвиче» весь остров Замалек и ничего лучше не нашли. Сняли довольно чистую квартиру на втором этаже на тихой улице Мансура Мохаммеда у молодого арабского офицера (ровесник нашей Любаши) за 40 фунтов в месяц, пока на три месяца. Газ как на даче, только баллон побольше. Плита без духовки, хотя хозяин за 5 фунтов согласен поставить большую плиту с духовкой. Покупать я ещё не умею — арабы разные, есть и жулики (а где их нет?).

17 марта 1972 года

Здравствуйте, дорогие!

Пишу вам я, так как сейчас мамина очередь болеть. По-прежнему мёрзнем и ждем тёпла. Думаем отбыть домой в отпуск 4 июля на прямом самолёте. Купили мальчикам по паре выходных ботинок и шерсти — на память о Каире свяжу им носки.

Люба, ты волнуешься по поводу конкурса в стажёрскую группу Большого театра. Всё зависит от самого стажёра. Когда стажёром был у нас один молодой пианист, быть может, и неплохо играющий, то не было места, куда его принимать, никто не уходил из стариков, а теперь на примете, вероятно, пара концертмейстеров пенсионного возраста. Во-вторых, в таком сложном коллективе, как Большой театр, надо рисковать. Хотя бы для укрепления своей нервной системы и творческого тонуса стоит попробовать. Советую сходить в Большой театр на консультацию к начальнику отдела кадров Дмитрию Николаевичу Александрову, передать ему мой привет. Он юрист и хорошо ко мне относится. Поделись с ним своими сомнениями, что ты, мол, на хорошем счету у себя в Театре Станиславского, но что всё же Большой театр манит к себе, как магнит — совсем не деньгами, а серьёзной творческой работой. Он может дать дельный совет. А в остальном ты уже взрослый человек, так что и решай сама, не полагаясь особо на советы. Вспомни, как я «рискнул», поступив в хор Театра Станиславского, и видишь, выбился в люди. А ты музыкант, у тебя хороший опыт, умение быть концертмейстером. Остаётся научиться быть дипломатом, никогда никому не говорить то, что думаешь, а говорить то, что полагается в данный момент по ситуации. Большой театр — организм сложный, но интрига в нём та же, что и в других театрах. С волками жить — по-волчьи выть. На чьём возу едешь, того и песенку пой. Вот сколько мудрости в народных поговорках. А там вспоминай и бабушку Александру Ивановну: «Иде тебе быть, там ты и будешь».

Меня здесь предполагают использовать как лектора-искусствоведа и, возможно, повезут в разные города страны. Так я посмотрю хоть что-нибудь.

Получили ли где надо мои четыре договора на книгу, и какова вообще её судьба? Я волнуюсь. Почему не пишет мой Юрочка Сперанский? Посылал ему открытку на институт — не отвечает. Пусть он поговорит со Шпиллер — здесь был наш ректор Минин и может рассказать о нашей жизни. Для ребят-краснознамёнцев посылаю наш адрес: Замалек, улица Мансура Мохаммеда, д. 31. кв. 7

14 января 1973 года

Дорогие Люба и Эдик[29]! Мы с мамой были очень рады письмам и честно разделились, кому на какие отвечать, ведь их с последней почтой пришло 38 штук! Я выбрал вас, чтобы письменно поговорить и поздравить с Новым годом уже в новом году и с концертом. Откровенно говоря, я не ожидал его в столь большом объёме. Тебе, Любаша, досталось пробыть на сцене два отделения, исполнить множество сложных произведений не только вокальных, но и камерноинструментальных, в том числе современных авторов. Молодец! Есть от чего устать. Что касается Эдика, то поздравляю вдвойне — труднейшие басовые арии и романсы. Петь Кутузова в том театре после Александра Пирогова не так-то просто. А Алеко и Мельник — почти баритональные, шаляпинские. В программе явно не хватало тенора, но по голосу и репертуару его явно заменил ваш Ян Кратов.

У нас сейчас студенческие каникулы по случаю мусульманского праздника Байрама. На улицах висят огромные бараны и говяжьи туши, флажки и фонарики. Я усиленно занимаюсь французским — и не без успеха. Трачу деньги, а в оперной труппе не работаю — мама говорит, что слава богу, а мне и хочется попробовать, и боязно, потому что деньги какие-то полуофициальные. Можно или нельзя работать, до сих пор никто не сказал. Соблазнов много, расходов не меньше, а конца желаниям не бывает. Были бы живы, а шея хомут найдёт.

Ваш папа.

20 января 1973 года

Дорогие Люба, Эдик и Костик! Я работаю много. И то, что я оставил оперную труппу, не говорит о том, что я стал свободным (свинья грязь найдёт). Просто спектаклей до марта-апреля не будет. А я ведь гордый и задаром деньги получать не умею и не хочу. Поэтому, как всегда, сам ухожу отовсюду, не жду, пока попросят. Новый наш шеф привыкает понемногу, хотя ему трудно, ведь обязанности руководителя группы никем не определены. Многие по привычке обращаются ко мне. Но он не ревнует, шутя, что он президент, а я вице. Учу французский, по обязанности говорю по-арабски, хотя нужда заставляет познавать и некоторые английские слова — есть ученики, которые не могут говорить по-французски.

Служебная записка заведующего вокальной кафедрой Каирской консерватории в Арабской республике Египет Орфёнова А. И. (фрагмент)

Свидетельствую своё уважение Художественному совету консерватории, обратиться в который меня побудило желание высказать своё первое впечатление о состоянии вокального факультета Каирской консерватории, работу которой я наблюдаю в течение месяца со дня своего прибытия в Египет. Я неоднократно посетил занятия всех вокальных классов, постарался вникнуть в процесс занятий всех профессоров, что не могло не навести меня на некоторые размышления.

Каирская консерватория существует сравнительно недавно. Должно пройти некоторое время, прежде чем обнаружатся определённые успехи в области вокального искусства. Становление национальной певческой школы, утверждение определённых принципов звукообразования и манеры пения, которую в будущем станут считать классической не только в Египте, но, будем надеяться, и в других республиках Арабского Востока, требуют времени. И быть может, лишь через 15–20 лет с благодарностью будут вспоминать добрым словом тех профессоров, которые в первые годы консерватории закладывали основы вокального преподавания в Египте. Имена профессоров м-м Ратл, Кармен-Заки, Набиллы, Амиры и советских специалистов, начиная с Давида Бадридзе, наши молодые коллеги вокалисты, будущие педагоги, надеюсь, будут произносить с уважением и развивать их традиции. Но традиции, повторяю, не родятся сразу.

Многие страны с исторически сложившимися вокальными школами имеют высшие музыкальные заведения, существующие сто и более лет. Но если прежде разграничивали итальянскую, немецкую, французскую, русскую и другие школы пения, то теперь, в век радио и телевидения и международной интеграции, большинство вокалистов пришли к единому методу преподавания, к общей вокальной культуре. В этом едином методе сочетаются лучшие черты всех национальных школ: итальянская эмоциональность и правдивость, немецкий способ прямого, почти безвибратного пения, так необходимого нам, педагогам, в борьбе с расшатанными, качающимися голосами, мягкий французский лиризм и традиции русской оперы, которую прославили имена Шаляпина, Собинова, Неждановой. Шаляпин, в сущности, был не просто выдающимся певцом-артистом. Он был порождён требованиями русской оперной мысли конца 19 века, когда на оперную сцену пришли такие реалистически мыслящие композиторы, как Мусоргский, Бородин, Римский-Корсаков, Чайковский. Шаляпин был и чрезвычайно самобытным интерпретатором французской и итальянской оперы — достаточно вспомнить двух его Мефистофелей в операх Гуно и Бойто, Массне написал для него своего «Дон Кихота».

За свою долгую жизнь в искусстве я видел оперные спектакли в самых разных театрах мира: в миланском «Ла Скала», в Софии, Белграде, Бухаресте, Варшаве, слышал оперы современного английского композитора и дирижёра Бенджамина Бриттена, видел постановки Вальтера Фельзенштейна, слушал спектакли выдающегося дирижёра Герберта фон Караяна. И всюду я видел, что прошло время голого, чистого вокала. Современный оперный театр требует от певца быть артистом. В 1936 году я слышал, как Мариан Андерсон пела Станиславскому романс Шуберта «Смерть и девушка», много раз слышал Луиз Маршалл, Николая Гяурова, Бориса Христова — все эти певцы даже на концертной эстраде несли в своём пении драматическое содержание, вокальный образ, который нельзя создать только правильной работой гортани и диафрагмы. Нужен комплекс качеств, куда входят общая интеллигентность, культура, музыкальность. Раньше певцу за голос прощали всё, лишь бы он взял коронную высокую ноту. Теперь не то время — никто не потерпит безобразно толстую Джульетту и Виолетту.

Основной методической задачей для вокальной кафедры Каирской консерватории на данном этапе является выработка чётко сформулированной программы, которую должен детально обсудить и одобрить преподавательский состав. Кроме программы, должен быть утверждён рекомендуемый репертуар, определяющий, какие именно произведения рекомендуются на том или ином курсе. До конца 1972 года я гарантирую составить полную программу, используя программу, любезно предоставленную мне профессором м-м Ратл, и опыт программы советских музыкальных вузов, но учитывая специфические условия Каирской консерватории. Программа м-м Ратл составлена с высшей степенью трудности. Она была бы идеальной, если бы мы располагали студенческим составом, подготовленным в детских музыкальных школах, музыкально грамотным и не допускающим никаких скидок на малый интеллект или медленное вокальное развитие. Но нам необходимо исходить из реальных условий и индивидуальности каждого студента.

Братислава

Если человек прожил за границей пять лет и не оставил о себе какого-то воспоминания, не приобрёл друзей и единомышленников, то можно считать, что это время у него пропало.

В 1971–1973 годах я преподавал в Каирской консерватории в Египте. Когда я вернулся, Министерство культуры СССР сразу же предложило мне на пять лет поехать в столицу социалистической Словакии Братиславу преподавателем пения в Музыкальный институт. Необходимость в моей работе возникла потому, что старейшие педагоги Братиславы, профессора Анна Коринска, Имрих Годин и Ян Благо, воспитавшие большинство местных певцов и создавшие традицию словацкого вокального искусства, перешли на заслуженный отдых. Недолго думая, я с радостью согласился. Ещё бы, я был почти во всех странах народной демократии, пел на сценах Софии и Белграда, Варшавы и Берлина, но никогда ещё не был в Чехословакии! А ведь мой Вашек в «Проданной невесте» тесно связал меня с культурой этой страны.

Многое оказалось для меня интересным и даже новым, незнакомым. Мне довелось исполнять не только Вашека, но и Принца в «Русалке» Дворжака на Радио, но такие оперные спектакли, как «Якобинцы» Дворжака, «Чёртова стена» и «Тайна» Сметаны, стали для меня приятным сюрпризом. Чудесная музыка — на уровне мировых стандартов, но в мире не исполняется. Кроме того, в Праге, Братиславе, Кошице, Банской Быстрице я услышал немало отличных профессиональных певцов. О некоторых я слышал раньше, с некоторыми познакомился впервые. Из современных композиторов Словакии в Советском Союзе чаще других исполняется музыка Эугена Сухоня. Его «Крутнява» (в русском переводе «Водоворот») шла в Театре Станиславского и Немировича-Данченко, «Святоплук» — в Саратовском театре имени Н. Г. Чернышевского. Музыку Бартоломея Урбанца я по-настоящему узнал только здесь, хотя сборники, составленные им, выпускались нашим издательством «Музыка». Оперы Яна Циккера, циклы Александра Мойзеса — всё было интересно. Я был рад побывать на вокальных конкурсах, проводящихся в ЧССР: в Трнаве на внутригосударственном чехословацком конкурсе имени Микулаша Шнайдер-Трнавского и в Карловых Варах на международном конкурсе имени Антонина Дворжака.

Братислава… Почти в самом центре Европы на берегу Дуная раскинулся этот небольшой красивый город. Здесь веет стариной от каждого дома, от каждой улочки. Дунай бурно несёт свои тёмно-голубые воды с такой скоростью, что плывущий по течению пароход легко обгоняет городской автобус, идущий по набережной. Здесь имеются прекрасные музыкальные традиции, основанные на территориальной близости Братиславы и Вены, между которыми всего 40 километров. Раньше, когда Словакия входила в состав Австро-Венгерской империи, из Братиславы в Вену ходили трамваи, и до сих пор сохранились ещё трамвайные рельсы. В Братиславском «Доме» (так называется старинное здание собора Святого Мартина в центре города) венчались на царство австрийские императоры. В Зеркальном зале городского совета экскурсоводы рассказывают о том, что в этом зале был заключён мир между генералами Наполеона и Австрией. Братиславу часто навещали великие музыканты, жившие в Вене, — здесь много памятных мест, связанных с посещением Братиславы Моцартом и Бетховеном, здесь же произошла историческая встреча Ференца Листа и Антона Рубинштейна, которые стали после этого друзьями на всю жизнь. На многих домах бережно хранятся мемориальные надписи о пребывании этих великих людей. Музыкальные традиции Вены до сих пор живы среди музыкантов Братиславы. И когда педагоги Братиславского музыкального института говорят с гордостью, что они получили образование в Вене или Будапеште, то эту гордость можно понять.

За эти годы я побывал в трёх оперных театрах Словакии — в Братиславе, Банской Быстрице и Кошице. Каждый театр имеет свои особенности и довольно интересный репертуар. Хорошо представлена чешская оперная классика: идут оперы Дворжака, Сметаны, Яначека. Часто в афише оперы словацких композиторов: «Воскресение» Циккера по роману Л. Толстого, «Мартин и солнце» Тибора Фрешо, «Пани Усвиту» и «Танец над плачем» Урбанца, «Святоплук» и «Крутнява» Сухоня, готовится его новая опера «Рассудок». Роскошно представлена зарубежная классика: из опер Верди идут «Аида», «Трубадур», «Риголетто», «Травиата», «Набукко», «Бал-маскарад» и «Отелло»; два «Севильских цирюльника» — Паизиелло и Россини; «Саломея» и «Электра» Рихарда Штрауса; «Дон Паскуале» и «Лючия ди Ламмермур» Доницетти; «Порги и Бесс» Гершвина. Русский оперный театр представлен «Онегиным», «Пиковой дамой» и «Борисом Годуновым». Большую работу проводит Словацкая филармония, здесь имеется отличный симфонический оркестр и большой хор. Несколько оркестров имеет Братиславское радио. Много камерных ансамблей и народных коллективов, некоторые из них широко известны за пределами республики («Слук», «Лучница», «МузыкаАэтерна»).

Итак, с 25 ноября 1974 года я — консультант по воспитанию мужских голосов в Высокой школе музыцких умений (ВШМУ). В Словакии всего 4 миллиона жителей, а музыкантов-исполнителей готовят целых три консерватории в Братиславе, Жилине и Кошице (консерваториями здесь называют среднее учебное заведение по программе наших музыкальных училищ) и единственный музыкальный институт — ВШМУ, существующий в Братиславе с 1949 года. За те почти 25 выпусков (курс обучения четырёхлетний) из стен института вышло немало певцов, украсивших сцены самых разных театров Европы, а в республиканских театрах работают главным образом выпускники Братиславского института. Несмотря на уход старшего поколения преподавательского состава, в школе оставались работать профессора Мария Губова-Кишонева (народная артистка ЧССР), Анна Грушовска, Мария Влкова-Смутна, Люба Маковицка, Виктория Страцинска.

До меня в институте не было ещё советских специалистов, поэтому влиться в коллектив и завоевать признание и доверие коллег было нелёгкой задачей. И хотя интерес ко всему русскому заметно проявляется в республике, при первых встречах с моими коллегами по вокальной кафедре я ощущал некоторую взаимную настороженность. Да это и понятно. Приехал в Братиславу певец, выступавший ранее на сценах московских театров, воспитанный в традициях русско-советской вокальной школы, и собирается прививать этот метод преподавания словацким студентам и аспирантам! Но это было только в первый момент общения, а потом педагогический коллектив, который возглавлял завкафедрой, доктор Юрай Гомузицкий, принял меня в свою семью, как родного — на постоянных заседаниях кафедры все вопросы воспитания студентов и педагогического процесса решались коллегиально. Началась повседневная кропотливая работа. С самого начала в мой класс по своей инициативе пришёл в качестве концертмейстера прекрасный музыкант, руководитель класса камерного пения доцент Людовит Марцингер, с которым мы и работали все пять лет. Когда мы расставались, он горячо благодарил меня за то, что глубже проник в традиции русской музыки и исполнительства. А я в свою очередь в общении с Марцингером стал лучше разбираться в строгих законах исполнения музыки Моцарта и Бетховена, Генделя и Гайдна, Шуберта и Шумана.

В моём классе занимались студенты Милан Ягелка, Ян Гадроба, Ладислав Несгиба, Еуген Филло, Анна Иванкова, Дануша Лукнишова, Андреа Кухарска, Петер Коппал, Иван Ожват, а также участники ансамблей песни Народной армии. Иногда по поручению ректора мне приходилось выполнять специальные задания, когда я как бы исправлял работу других вокальных педагогов, у которых по тем или иным причинам не получалось хорошего результата по воспитанию певца. Так, например, было со студентом Мартином Данко, которому ректор не соглашался дать диплома об окончании института до тех пор, пока он не будет приведён в состояние, необходимое для нормального оперного артиста. Через полгода занятий в моём классе Данко стал работать в Братиславской оперетте. Не скажу, что всё это было просто по дипломатической линии. Приходилось постоянно искать контакты, чтобы на меня не обижались местные педагоги и чтобы самому быть на высоте уважения как к местным условиям, так и к поддержанию авторитета русской вокальной школы. Консультировал я и педагогов других классов, главным образом оказывая им помощь в правильном исполнении русской и советской музыки.

Кроме того, руководители Братиславской Высокой школы поставили передо мной задачу не только преподавать пение, но и приготовить из числа выпускников будущих педагогов. Первый год я читал полный курс вокальной педагогики, принятый в советских институтах, молодым солистам Братиславской оперы — Магдалене Хайошийовой, Любе Барицовой, Юраю Грубанту и Йозефу Шпачеку. Это была нелёгкая задача. Солисты Словацкого Народного Дивадло (SND — Словацкая Народная Опера) в расцвете сил слишком загружены работой, чтобы целиком отдаться педагогической практике. В дальнейшем Хайошийова и Барицова, у которых началась международная карьера, из этой группы вышли, и вместо них пришла заслуженная артистка, колоратурное меццо-сопрано Нина Газухова. На второй год моего пребывания в Братиславе Газухова, Грубант и Шпачек стали уже работать практически самостоятельно как преподаватели под моим наблюдением, и я начал консультировать уже их собственных студентов. В результате пяти лет моей работы в институте я сделал два выпуска студентов. Мои выпускники работают в оперных театрах Братиславы и Кошиц, в театрах немецких городов Штендаль и Зайтц (ГДР), в военном ансамбле Народной армии, на радио.

Я стремился прививать своим студентам любовь к общеизвестной манере пения, которую часто называют итальянской, но которая оказала влияние на все певческие школы мира. Как известно, давние связи русской и итальянской школ пения породили новую — «русско-советскую» школу пения. На протяжении веков складывалась традиция русской манеры пения — протяжной, напевной, выразительной, но если мы говорим о современном русском оперном исполнительстве, то нужно рассматривать сплав естественного русского пения (как говорят на Руси, «от души») с техническим совершенством итальянского бельканто. В качестве примера того, как воспринимают на Западе советских теноров, можно привести высказывания французской и американской прессы о гастрольных выступлениях Владимира Атлантова и Владислава Пьявко. Об Атлантове в Париже было написано: «Он обладает всеми качествами итальянского и в то же время славянского тенора, то есть мужеством, звучностью, нежным тембром, поразительной гибкостью, удивительной у такого молодого артиста». О Пьявко американская газета писала: «Воспитанный на лучших традициях итальянской вокальной школы, он взял оттуда только блеск верхних нот, избегнув стандартов и быстропреходящих эффектов. Он демонстрирует противоположную школу, которую характеризует не только славянское понимание бельканто, но и цельное, современное толкование оперных образов».

Любому современному певцу необходимо оглядываться на традиции той певческой школы, в которой написано исполняемое произведение. Педагог должен научить студента таким, казалось бы, простым, но на самом деле очень сложным вещам, как петь немецкую музыку в немецком стиле, а русскую — в русских традициях, приспосабливать свою вокальную технику к манере пения, свойственной той эпохе, в которую творил автор музыки.

Кроме педагогической и консультационной работы, я вёл научно-методическую работу, написал два учебных пособия «Некоторые особенности русской-советской вокальной школы» и «Воспитание мужских голосов в консерваториях и музыкальных институтах Советского Союза». Русская музыка в программах института была представлена очень мало — пели главным образом популярные арии, а, скажем, романсы русских композиторов исполнялись вообще очень редко. За это время провёл для студентов и педагогов несколько семинаров: пел и рассказывал об особенностях исполнения романсов Глинки, Даргомыжского, Варламова, Гурилёва, Римского-Корсакова и Чайковского, о современных певцах Большого театра. Постоянно выступал с самыми различными сообщениями о советской культуре, публиковался в словацкой печати. По радио были переданы циклы моих передач в связи с 200-летием Большого театра, а также очерки о творчестве Архиповой, Образцовой, об операх «Хованщина», «Каменный гость», «Воевода» и «Алеко». Активно помогал Словацкому Народному Дивадло в постановке «Бориса Годунова» — занимался правильным русским произношением, чистотой интонации с хором и отдельными солистами. При постановке телефильма-оперы «Сказание о невидимом граде Китеже» активно помогал режиссёру Юлиусу

Гермеку в создании словацкого варианта либретто. Для фирмы грампластинок OPUS написал аннотации к пластинке «Певцы Большого театра в Москве». Ездил по стране с лекциями, встречался с людьми, проводил открытые уроки. К своему 70-летию был награждён Золотой медалью ВШМУ, а министр культуры Словацкой Социалистической республики г-н Валек присвоил мне почётное звание заслуженного работника культуры Словакии за «выдающуюся культурно-политическую деятельность и педагогическую помощь в области вокального искусства». Что ж, если моя деятельность в Братиславе принесла свои определённые плоды и оставит после моего отъезда некоторый след, я буду считать свою миссию выполненной.

Но до конца своих дней я останусь верным Большому театру. В Словакии слово «большой» означает «великий». И мне хочется, чтобы наш Большой театр всегда оставался великим театром, а люди, работающие в нём, — достойными этого величия. В дни, когда вся мировая общественность праздновала 200-летие со дня основания Большого театра, я начал писать для словацкого журнала «Гудобный живот» («Музыкальная жизнь») развёрнутую историю Большого театра. Материала оказалось так много, что он едва поместился в шестнадцать объёмистых глав. Так зародилась идея книги. Отмечая вместе со всеми, кому дорого искусство Большого театра, этот праздник искусства, я чувствовал себя маленькой частицей огромного родного коллектива.

Третий раз в Большом театре

Пришло время изложить на бумаге жизнь оперной труппы Большого театра за те четыре с небольшим года, что я работал в свой третий приход сюда, с 1980 по 1984 год.

Когда я поступил в театр 3 мая 1980 года, для меня придумали должность консультанта репертуарно-творческого отдела Большого театра. Работа моя заключалась в том, что я отвечал на все запросы о гастролях солистов оперы и балета, как по Советскому Союзу, так и за рубежом. Для этого я завёл на каждого гастролирующего солиста отдельную папку, куда вкладывались копии ответов дирекции Большого театра — разрешающие или по каким-либо причинам отказывающие в гастролях. Чаще всего эта переписка касалась певцов, так как таковых было больше. В те годы очень активно гастролировали Архипова, Образцова, Атлантов, Нестеренко, Мазурок, реже Соткилава, Пьявко, Милашкина, Касрашвили. Из солистов балета — Плисецкая, Тимофеева, Павлова, Гордеев.

Через год — с 10 апреля 1981 года — я стал заведующим оперной труппой, а Кира Васильевна Леонова, бывшая до этого завтруппой, перешла на должность консультанта репертуарно-творческого отдела, которую занимал я. Мы поменялись. Трудно сказать, кто был инициатором моего приглашения в театр. Думаю всё же, что инициатива исходила от генерального директора Станислава Александровича Лушина, всегда ко мне расположенного, но беседовали со мной его заместители — Венедикт Александрович Бони и Леонид Александрович Заславский, под непосредственным руководством которого я и начал работать. Я очень ценю Заславского, который отлично знал театр, и считаю, что его уход не был полезен для дела. Правда, он хотел по-настоящему заставить работать всех работников репертуарной части. Но сам стиль работы этого подразделения был как-то не определён.

Больше всех работал сам Заславский, остальные же исполняли «отдельные поручения».

В мае 1980-го театр выезжал на гастроли в ГДР и Западный Берлин. Затем состоялись концертные выступления в Кузбассе — Кемерово и т. д. А летом, в дни Олимпиады, шли спектакли. Труппа работала много, полноценно, напряжённо. Летом же в Хоровом зале Б. А. Покровский широко отметил получение Ленинской премии. Это, кстати сказать, единственный из Ленинских лауреатов, который счёл нужным пригласить своих товарищей к столу. Традиция эта была прервана, и, кто бы ни получал премии, почётные звания, никто уже не делил свою радость с коллективом.

Трудные времена

Характерная особенность 1982 года — гастроли в Закавказье, Греции и Югославии. И новый заместитель директора — Владимир Михайлович Коконин, ведающий вопросами репертуара, однако часто принимающий на себя и многие чисто художественные функции, особенно в оперном репертуаре. Я долго привыкал к своеобразию его деятельности, часто у нас не было взаимопонимания. Видимо, мне хотелось вернуть те счастливые 60-е, когда у меня с дирекцией — особенно с М. Н. Анастасьевым — были самые лучшие отношения. Почти всегда меня поддерживал и М. И. Чулаки. Тогда моё слово по коллективу оперы часто было решающим. Но вот в 1982 году ушёл из театра В. А. Бони (главный дирижёр Юрий Иванович Симонов публично и даже не без гордости признавал, что это он «убрал» из театра Бони и Заславского). В том же 1982-м группа ведущих солистов — членов Художественного совета — «убрали» из театра Б. А. Покровского, но об этом позднее.

Премьеры 1982 года — «Кармен» и «Катерина Измайлова» — вызвали противоречивую реакцию.

На премьере «Кармен» с галёрки на сцену был брошен веник, на котором было написано — Г. П. Ансимову. А Ю. И. Симонов в газете «Советский артист» в то же время написал, что самое сильное впечатление от 1981 года — это режиссёрская работа Г. П. Ансимова над оперой «Кармен». Думаю, что основной причиной неудачи «Кармен» были декорации Валерия Левенталя. Говорят, что сначала Левенталь создал декорации, которые не понравились режиссёру, и тогда он быстренько переделал сценографию, в которой спектакль и вышел к зрителю. Жёлтый фон выгоревшего песка. Какая-то коробка с пчелиными сотами, служащая то воротами табачной фабрики, из которых откуда-то снизу выскакивают работницы. Из этого же подземелья — совсем неэффектно — выбегает Кармен петь свою Хабанеру. Время от времени опускаются какие-то — не хочу так сказать, а само получается — тряпки, расшитые в цыганском духе, при помощи которых намекается на таверну, цирк или что-то другое по ходу действия. «Катерина Измайлова» почти не имела критики, так же, впрочем, как и «Кармен». Архипова с Пьявко не пели. Вообще ведущие солисты, кроме Атлантова — Хозе, Милашкиной — Микаэлы и Нестеренко — Эскамильо, в спектакле или не участвовали, или же участвовали, но пели по-французски, а хор и исполнители других партий — по-русски.

Много волнений и неприятностей доставило и исполнение Реквиема Верди в марте-апреле 1982 года. Все хотели быть хорошими, но предстояло решить, кто же будет первым, и не только при исполнении Реквиема. Архипова, быть может, и по праву, и по старшинству претендовала на первенство. Но Образцова, уже привыкшая к успеху, в том числе и за рубежом, считала, что она будет петь либо все спектакли Реквиема, либо большинство, но во всяком случае уж первый-то обязательно. Мне не хватало собственных сил и авторитета у руководства, чтобы решать самому. Симонов от этого решения уходил в сторону, дирекция тем более. Состоялась генеральная репетиция, на которой и разразился скандал. Я предпочёл пойти в поликлинику. Далее события развивались следующим образом.

Обычно дирижёр и режиссёр перед генеральной репетицией ставят около фамилии того певца, который будет репетировать, букву «Р». Режиссёра у Реквиема не было, а Симонов не стал утруждать себя подобной мелочью, думая, что это могу сделать и я как завтруппой. Архипова, которую оповестили, что завтра у неё репетиция Реквиема с хором и оркестром, пришла в театр, разделась и прошла прямо на сцену. Дирижёр был смущён, но не сказал народной артистке СССР, лауреату Ленинской премии, что на самом деле репетирует не она, а другая, более молодая, но отмеченная такими же званиями певица. Однако, чтобы выйти из взрывоопасного положения, Архиповой предложили спеть её основные места — арию и дуэт с сопрано (на первые три исполнения планировалась одна Касрашвили, в апреле один Реквием дали Калининой). А затем взяли Реквием целиком с Образцовой. Скандал был невероятный. Архипова и Образцова кричали друг на друга…

В результате все Реквиемы пела Образцова, а когда она не могла — Шемчук. Архипова спела Реквием лишь на гастролях Большого театра в Югославии осенью 1982 года.

Это событие стало началом того эксперимента, который закончился вводом в президиум Художественного совета шестерых народных артистов СССР из оперы. Видимо, балет не нуждался в такой «поддержке», так как Григорович все дела по балету решал сам единолично, и если советовался с кем, то не выносил этого вопроса на коллективное обсуждение.

За четыре года моего директорства в оперной труппе на творческую пенсию было выведено целое поколение замечательных артистов, заменить которых очень трудно. Это Татьяна Тугаринова, Тамара Сорокина, Галина Олейниченко, Лариса Авдеева, Валентина Левко, Валентина Клепацкая, Виталий Власов, Андрей Соколов, Владимир Петров, Анатолий Мишутин, Андрей Федосеев, Владимир Валайтис, Владимир Филиппов. Урон труппе был нанесён ощутимый. Одни уходили нормально, понимая, что «приспело время», другие — с болью в сердце, думая, что они ещё многое могут, хотя вокальная форма, а у некоторых и внешний вид говорили о том, что «давно пора». Но уходили все с трудом. Некоторые стремились остаться при театре в каком-то другом качестве: Власов стал помощником режиссёра, Валайтис — заведующим стажёрской группой. Левко перешла в Московскую филармонию, Сорокина стала заместителем директора «Союзконцерта». Астрономическое число настоящих и бывших солистов оперы пошло на педагогическую работу. В Консерватории стали преподавать Нестеренко (заведующий вокальной кафедрой), Ирина Масленникова, Бэла Руденко, Атлантов, Милашкина (очень ненадолго), Архипова, Кибкало, Соткилава, Юрий Григорьев. В Институте имени Гнесиных — Левко, Миглау, Олейниченко, Тугаринова, Кадинская. Целая армия педагогов собралась в ГИТИСе: Огнивцев, Пьявко, Ведерников, Сорокина, Леокадия Масленникова, Лидия Ковалёва, Антон Григорьев, Владимир Петров, Юрий Галкин, Марк Решетин, Георгий Панков.

18-летним пареньком Владимир Валайтис ушёл на Отечественную войну. После войны был солистом разных армейских ансамблей. В 1957 году окончил Харьковскую консерваторию у Павла Васильевича Голубева (воспитанник легендарного Федерико Бугамелли сам впоследствии выучил таких певцов, как Борис Гмыря, Николая Манойло) и сразу же поступил в Большой театр как высокий бас. Однако вскоре понял, что у него драматический баритон, и за четверть века исполнил в театре большинство партий баритона — как драматического, так и лирического. Владимир Антонович перепел всё, что мог: Томский и Елецкий, Шакловитый и Онегин, маркиз ди Поза и граф Альмавива, Мазепа, Грязной и князь Игорь, Яго, Амонасро, Риголетто и Скарпиа, Андрей в «Октябре» и Беринг в «Оптимистической трагедии», и продолжать этот список можно ещё долго.

Галина Васильевна Олейниченко дебютировала на сцене Филиала в роли Джильды ещё в 1955 году, и мне довелось быть её Герцогом в том спектакле — тогда она перешла из Одессы в Киев, а через два года стала солисткой Большого театра и пела до 1981 года. Золотая медалистка фестиваля молодёжи и студентов в Бухаресте и международного конкурса в Тулузе (первая из советских певцов), она сразу же вошла в весь колоратурный репертуар. Но, как и большинство колоратурных голосов, придя в Большой театр, Олейниченко старалась увеличить по силе своё лёгкое сопрано, вследствие чего со временем её голос перестал «лететь» через оркестр.

Татьяна Фёдоровна Тугаринова окончила Московскую консерваторию у Н. Л. Дорлиак и с 1956 года всю жизнь пела в Большом театре, ведя весь репертуар драматического сопрано. За лирический репертуар она никогда не бралась. Долгое время оставалась единственной нашей Кумой, Купавой, Ярославной, которую с успехом пела в Милане в 1964 году. Из зарубежного репертуара пела Аиду, Елизавету в «Дон Карлосе» и Сантуццу. В последние годы стала незаменимой Мерседес в «Кармен» и Лариной в «Евгении Онегине»; уйдя в 1980-м на творческую пенсию, до самой своей смерти в 1983 году продолжала петь по разовым приглашениям.

Лирическое сопрано Тамара Афанасьевна Сорокина за свою почти 30-летнюю деятельность в Большом театре (1954–1982) исполнила большинство партий сопранового репертуара, очень разных, в том числе драматических и колоратурных. Начав со Снегурочки, Марфы, Царевны-Лебедь, Наташи Ростовой, Сюзанны и Мими, продолжила Маргаритой в «Фаусте», Виолеттой, Иолантой, Татьяной и дошла до Баттерфляй, Франчески да Римини и Леоноры в «Трубадуре». В последние годы незаменимая Прилепа и Эмма в «Хованщине».

Лариса Ивановна Авдеева блестяще начала свою карьеру в конце 40-х годов в Музыкальном театре имени Станиславского и Немировича-Данченко и в 1952 году перешла в Большой театр. Кроме Кармен, в её огромном репертуаре выделялись преимущественно русские партии: Ольга, Лель, Любаша, Любава, Любовь, Марфа, Марина Мнишек, даже Кончаковна. В 60-е годы, во время моего «второго пришествия», не всегда к месту на первый план выходило её амплуа «жены Светланова». Со временем чрезвычайно удачно перешла на возрастные роли и стала отличной Графиней, Няней, Бабуленькой, Ахросимовой, Коробочкой.

Выпускница Свердловской консерватории, заслуженная артистка Валентина Фёдоровна Клепацкая пришла в театр незадолго до Архиповой в период дефицита меццо-сопрано, но для первого репертуара не подошла. Пела такие партии, как Любава и Княгиня в «Русалке», Ольга и Полина, Ваня, Керубино и Лель, Варвара в опере Щедрина «Не только любовь», никогда не занимая заметного положения, а в последние годы почти не появлялась на сцене.

Валентина Николаевна Левко — одарённая концертная певица, мастерски исполняла старинные романсы и народные песни. В Большом театре пела главным образом русский контральтовый репертуар — Ратмира, Ваню, Нежату, Княгиню в «Русалке», Кончаковну, а когда внешний вид не позволил больше выступать в ролях мальчиков, то вместе с Марфой и Любашей, Графиней и Элен Безуховой стала петь Няню в «Онегине» или Марту в «Иоланте».

Антон Алексеевич Григорьев — лирический тенор с очень красивым тембром, но очень уязвимый в отношении вкуса, в труппе Большого театра пел с 1953 по 1983 год. Консерваторию он окончил в Киеве у тенора М. В. Микиши, который в 20-е годы и сам был солистом Большого театра. С молодых ролей Ленского, Альфреда, Фауста и Вертера в конце перешёл на Юродивого, Пьера Безухова, Вайнонена в «Оптимистической трагедии», Нигилиста в «Катерине Измайловой», готовил Жерома в «Дуэнье» Прокофьева. Преподаёт в ГИТИСе, имеет много учеников. Последние годы не был нужен театру.

Лирический тенор Виталий Никитич Власов также работал в Большом театре свыше 30 лет. Начал в 1951 году с Грицко в «Сорочинской ярмарке», затем пел Вашека, Альмавиву, Ленского, Синодала, Юродивого, Берендея, в более поздние годы стал незаменим в характерном репертуаре второго положения. В его репертуаре были Трике, Овлур, Подьячий, Мисаил, Гастон. Если бы в своё время спектакль по опере Бриттена «Сон в летнюю ночь» получал Госпремию, то первым среди исполнителей следовало бы выдвигать Власова — Свистка (Фисбу). В другой современной опере — «Мёртвых душах» Щедрина — он создал запоминающийся образ Манилова.

Андрей Александрович Соколов очень профессиональный певец, лирический тенор, воевал в Отечественную, был ранен. В молодые годы пел Альфреда, Водемона, Владимира Игоревича, Гвидона, Лоренцо во «Фра-Дьяволо» и даже Собинина и Пинкертона, а потом огромное количество партий второго положения от Бомелия и Шуйского до Альмерика и Трике. Был в театре с 1953 по 1983 год, ушёл вследствие нервного заболевания.

Низкий бас Владимир Николаевич Филиппов исполнял многие вторые партии басового репертуара, но как-то не очень дружил с крайними верхними нотами. Так, например, в Собакине получалось всё, кроме фразы «И сердце надрывай». Был отличным Бедяем в «Китеже», Фараоном в «Аиде», Спарафучиле, Цунигой, Светозаром, Вторым настоятелем в «Садко», Приставом и Никитичем в «Борисе Годунове».

Андрей Александрович Федосеев — лирический баритон, перешедший в Большой театр из Новосибирска в 1969 году. По первому образованию архитектор. В прошлом был ярким исполнителем таких фрачных ролей, как Онегин, Елецкий, Роберт, Болконский, Жермон, выступал также в «Севильском цирюльнике». В последние годы пел Шарплеса, Юлия Цезаря, Стрешнева в «Хованщине». На редкость интеллигентный артист и певец. Отверг предложение работать заведующим оперной труппой после меня.

Труппа стареет, почти нет молодых лиц. Профессионализм падает — даже Прокофьев, который стал теперь классикой, разучивается так медленно, что опера выходит на премьеру с недоученными партиями. Даже очень способный Алексей Масленников после 80 уроков по «Дуэнье» ещё не знает партии дон Жерома, а Антон Григорьев взял 93 урока по той же партии — и знает ещё хуже! За два с половиной года моей работы в труппу не взяли ни одного певца! Нет страховки — более 50 ролей текущего репертуара не обеспечены даже вторым составом. Необходимо срочно сделать до 250 вводов, а за сезон делается не более 120–150. Несмотря на это, по странному положению, когда в общегосударственном масштабе проводилось сокращение штатов, мы тоже вынуждены были сокращать труппу. В книге-справочнике за 1981 год числилось 94 солиста, а к 1984 году в штатном расписании было утверждено лишь 84 солиста. Некуда было переводить достойных кандидатов из стажёрской группы. Причём многие из оставшихся 84 певцов, что никак не достаточно, чтобы обеспечивать спектакли, количество которых на двух сценах (КДС и Большой театр) доходило до 32–33 в месяц, уже достигли пенсионного стажа и даже преклонного возраста, но никак не хотели воспользоваться своим правом на заслуженный отдых. Эта неразрешимая проблема и после моего ухода продолжала вносить напряжение в жизнь театра.

10 ноября в 8 часов утра скончался Л. И. Брежнев.

P. S.: Позже я подсчитал, что к 1985 году из работающих имели право на пенсию 29 человек певцов (даю по алфавиту): Андреева, Архипова, Атлантов, Ведерников, Вернигора, Гуляев, Кадинская, Касрашвили, все наши Королёвы — Глафира, Денис и Юрий, Нина и Неля Лебедевы, Мазурок, Масленников, Миглау, Милашкина, Никитина, Новосёлова, Образцова, Нашинский, Пьявко, Райков, Романовский, Руденко, Синявская, Шкапцов, Эйзен, Ярославцев — то есть весь цвет труппы. На них в прямом смысле ещё долгие годы держался репертуар. Кроме того, ещё дирижёры, режиссёры, суфлёры и концертмейстеры!.. Что делать?!

Начало конца

Сейчас, когда прошло 4 года, хочу констатировать, что в целом театр не сделал каких-либо выдающихся сдвигов вперёд. И это я объясняю многими причинами. Во-первых, очень редко поют в спектаклях Большого театра (тем более во Дворце съездов) ведущие солисты театра. Даже тогда, когда их имена появляются — с их согласия — на афише, они берут бюллетени и не поют. Были случаи, когда певец пел за год 5–6 спектаклей. Во-вторых, за эти 4 года ни одна премьера театра не вошла в «золотой фонд» репертуара. К этому было много причин. Одна из них — случайный подбор художников-декораторов. «Снегурочка» в постановке Бориса Равенских, Александра Лазарева и художника Александра Васильева[30] была сделана так громоздко, что театр заставил сценографа переделывать и облегчать «Терем Беренедея». «Война и мир», перенесённая во Дворец съездов, тоже стала тяжёлым и громоздким спектаклем, колонны, каждая по тонне весом, сделали этот спектакль невыездным и т. д. Некоторые спектакли были «капитально возобновлены», что, собственно говоря, сводилось к изготовлению новых декораций по старым эскизам («Князь Игорь», «Хованщина», «Пиковая дама»). Тяжёлыми, неудобными для постановочной части оказались декорации и в «Катерине Измайловой».

Что касается постановки этой оперы Шостаковича, то она не оправдала ожиданий, как и прокофьевская «Дуэнья». Причин было много. Одна из первых — когда шли только ещё разговоры о постановке «Катерины Измайловой» в Большом театре, то предполагалось, что дирижировать будет сын композитора — Максим. Он даже начал первые корректурные репетиции с оркестром. И вдруг — Максим остаётся за границей. Тогда дирижировать поручили Г. Н. Рождественскому. Когда состоялась премьера, многие были разочарованы. Вдова композитора вместе со Святославом Рихтером ушла после спектакля, не зайдя за кулисы. Многие считали, что это признак того, что спектакль им не понравился.

Премьера «Дуэньи» (у нас она называлась «Обручение в монастыре») была встречена в штыки группой ведущих солистов оперы. На двух заседаниях Художественного совета театра шли резкие выступления народных артистов СССР А. Ведерникова, Е. Образцовой, Т. Милашкиной и В. Атлантова, осуждавших всю постановку в целом. Возможно, на эмоциональном уровне эти выступления были продиктованы тем, что основная исполнительница роли Катерины — Тамара Андреевна Милашкина— вошла в конфликт с Геннадием Николаевичем Рождественским, сделавшим ей резкое замечание во время репетиций. Милашкина отказалась участвовать в премьере. Что же касается «Дуэньи», то Покровского обвиняли в том, что он сделал из этого спектакля капустник и оперетту. Режиссёру ставилось в вину, что за последние годы он не занял в своих новых постановках ни одного народного артиста СССР. Покровский ушёл из театра и после этого, примерно с 1983 года, в Большом театре нет главного режиссёра. Художественное руководство целиком перешло в руки главного дирижёра. Желая обеспечить себе всю полноту власти, Юрий Иванович Симонов добился того, что шесть ведущих народных СССР (Атлантов, Милашкина, Образцова, Ведерников, Нестеренко, Мазурок) и дирижёр А. М. Жюрайтис вошли в состав президиума Художественного совета и фактически распоряжались всеми делами оперной труппы. Так, они резко критиковали включение в репертуар оперы Глюка «Ифигения в Авлиде», которую осуществили М. Эрмлер, В. Милков и В. Вольский. Действительно, в пятилетием плане, который был утверждён для Большого театра Министерством культуры СССР, стояли полномасштабные постановки опер «Золотой петушок» и «Мазепа», а «Ифигения», «Дон Паскуале» и другие оперы предназначались для гастролей по небольшим городам России. Отчасти здесь была ревность к тому, что в «Ифигении» Клитемнестру блестяще спела И. К. Архипова, которая была главным вокальным консультантом Большого театра, чего не могли ей простить все народные. Почему? Отчасти потому, что Архипова почти в 60-летнем возрасте (и потом долго ещё) сохраняла отличную вокальную форму. Ей в качестве председателя жюри доверяли проведение многих международных и всесоюзных конкурсов. А большинство наших ведущих солистов уже преподавали в Консерватории, ГИТИСе, Институте Гнесиных и сердились, что их ученикам не даётся предпочтения на этих конкурсах.

Президиум Художественного совета изменил план новых постановок оперной труппы. Предполагались постановки «Китежа» и «Лоэнгрина», азатем «Паяцев» и «Сельской чести». Оперы Масканьи и Леонкавалло сначала были исполнены в концертном варианте на сцене Большого театра и в Большом зале Консерватории — впервые на языке оригинала. И это вызвало большую дискуссию. Началась практика, когда часть ведущих солистов стала петь свои партии на языке оригинала. Так, премьеру «Кармен» по-русски пели Нина Терентьева, Атлантов, Милашкина и Нестеренко. А через два года после премьеры Образцова, Атлантов и Мазурок запели по-французски (остальные артисты и хор продолжали петь по-русски). Многие возражали против такой мешанины. Образцова делала публичные заявления, чтобы петь на языке оригинала. Многие ей подражали (Мария Биешу и др.). Некоторым было безразлично. На премьере «Кармен» я впервые в жизни своими глазами видел, как вместо цветов с галёрки был брошен веник с надписью «Г. П. АНСИМОВУ». Многие приписывали это поклонницам С. Я. Лемешева, о котором без должного поклонения написал в своей книге Ансимов, режиссёр-постановщик «Кармен». Спектакль держится в репертуаре, но в число любимых публикой не вошёл — было немало писем зрителей, отмечающих, что новые постановки театра часто хуже предыдущих.

В 1982 году состоялся творческий вечер, посвящённый 70-летию Б. А. Покровского. На этом вечере оркестром театра под управлением Е. Ф. Светланова среди многих других произведений исполнялась «Сеча при Керженце». После огромного успеха и обмена поздравлениями между Покровским и Светлановым — в присутствии всего зрительного зала — произошёл разговор о том, что они мечтают полностью поставить «Китеж». Многие посчитали, что это решённый факт, хотя в планах театра эту постановку должны были осуществлять Ю. И. Симонов и Г. П. Ансимов. Больше всех была уязвлена Дирекция, которую вроде бы задним числом поставили в известность перед свершившимся фактом. Я как челнок мотался от квартиры Покровского к квартире Светланова. По многим вопросам не было единомыслия.

Первым и самым спорным был образ Февронии. Кто сможет спеть и главное — сыграть девочку Февронию? У Покровского была мечта: Феврония — это дикий ребёнок, который ещё играет в куклы. Только куклами для неё, живущей в лесу, являются медведи, птицы, журавли и т. д. Среди певиц театра таких «девочек» с киношной фигурой и внешностью не было. Да и драматическое сопрано, для которого предназначена партия Февронии, созревает от силы к тридцати годам. Решено было искать «на стороне». Прослушали двух певиц из Театра Станиславского и Немировича-Данченко Лидию Черных и Любовь Казарновскую. Из Ленинградского Малого оперного театра — не слушая, по желанию Светланова, пригласили Инессу Просаловскую, которой было обещано участие в спектакле после предварительного прослушивания самостоятельно разученной партии. Но это ставило театр в трудные условия. Как готовить спектакль, не имея своих штатных солистов, которые могли бы ежедневно репетировать? В условиях сокращения штатов нет дополнительных средств, чтобы на протяжении двух лет оплачивать зарплату, переезды, гостиницу и суточные приглашённым артисткам. В конце концов была утверждена Галина Калинина, и мы в Бетховенском зале театра вчетвером — я, Калинина, Светланов и Покровский — беседовали. Говорилось о том, что Светланов ради этого спектакля отменяет свои зарубежные поездки и требует, чтобы Калинина также отменила все свои выезды за рубеж.

Надо сказать, что Светланов в то время очень доверял одному из самых опытных концертмейстеров оперной труппы Лие Абрамовне Могилевской, которую ещё я и он в 60-е годы пригласили в Большой из Малого оперного в Ленинграде. И нам предстояло сформировать состав исполнителей. У Светланова был свой взгляд — он уже не знал театра, отвык от него за те 20 лет, что не работал в нём, и забыл, что многие артисты за эти годы известным образом деградировали. Так, на татар Бедяя и Бурундая он хотел назначить Владимира Филиппова и Валерия Ярославцева. После долгих споров он понял, что 63-летний Филиппов уже не тот, что был раньше, и от этой кандидатуры отказался. Я хотел, чтобы Гришку Кутерьму пели Евгений Райков и Владислав Пьявко. Светланов же считал, что оба они скорее Всеволоды, а не Гришки. Он видел в Гришке только Алексея Масленникова. В конце концов было решено, что Масленников будет Кутерьмой, Райков — Всеволодом, а Пьявко — и Гришкой, и Всеволодом. Ну а раз уж сошлись на том, что «девочкой, играющей в куклы» будет Калинина, то — по звучанию голоса — самое лучшее было бы назначить на роль Февронии ещё и Маквалу Касрашвили с Людмилой Сергиенко. Но, как говорят, «человек предполагает, а Бог располагает» — жизнь внесла свои коррективы.

Самое трудное для меня было найти по этому вопросу приемлемое решение в Дирекции и Министерстве культуры. С. А. Лушин ни со Светлановым, ни с Покровским о постановке спектакля не беседовал, приказа по составу постановочной группы не издавал, и на мою бедную голову падала задача привлечь Светланова на работу в театр. Светланов ждал, когда его пригласит директор, а директор — Генеральный директор Большого театра и Кремлёвского Дворца съездов — не хотел проявлять инициативу. Что оставалось делать мне? Я хитрил, тянул, говорил С. А. Лушину, что с ним хочет повидаться Светланов, а Светланову — что его хочет видеть Лушин. В конце концов Лушин согласился принять Светланова «по его просьбе», а Светланов согласился пойти к Лушину только в моём присутствии. И я на этом свидании присутствовал. Это было уже после того, как мы обо всём договорились с Покровским. Светланову было предложено работать в Большом театре на полставки, освободившейся после ухода Рождественского. На мой вопрос, не хотел ли бы он взять что-нибудь из текущего репертуара, Светланов сказал мне и Лушину, что хотел бы продирижировать балетом «Спящая красавица», который должен быть в 50-й раз в феврале 1982 года. Правда, Светланов настаивал на полном исполнении музыки Чайковского, и балетная труппа должна была дополнительно поставить танцы на ту музыку, которая ранее купировалась. Григорович на это согласился, и «Спящая красавица» под управлением Светланова состоялась 15 февраля 1982 года.

Так шло до тех пор, пока в январе 1983 года не ушёл из театра Покровский. Сразу возник вопрос о том, кто же будет ставить спектакли как режиссёр. В сентябре вышел приказ, где дирижёром «Китежа» назначался Светланов, режиссёром — Покровский, художником — Илья Глазунов. Думали-гадали, спросили Светланова — он предложил режиссёра «со стороны» — Романа Иринарховича Тихомирова из Ленинграда…

Картины, нарисованные мной, не преувеличение. И весь этот водоворот противоречий и проблем падал на голову несчастного человека, которого называли заведующим оперой. В общем, я созрел, чтобы уйти.

Переписка с Еленой Образцовой

Письмо Елены Образцовой

Мой дорогой и любимый Анатолий Иванович!

Узнала всю ситуацию о театре (от Симонова Юры) и пишу Вам эту писулечку — пыталась дозвониться, но увы! Умоляю! Умоляем! (люди, что любят Вас и театр). Заберите, пожалуйста, своё заявление. Нельзя, чтобы Вы сейчас ушли из театра, нельзя!

Мы просим Вас! Ваш уход из театра невозможен сейчас! Это повлечёт ужасные последствия, и Вы, как никто, знаете это. Пожалуйста, Анатолий Иванович, заберите обратно своё заявление, а мы поможем Вам во всех ситуациях, если Вы не будете их скрывать.

Я очень, очень Вас люблю с первого своего шага в Большом театре. Подумайте, мой хороший, вернитесь, ну, хотя бы ради театра! Нельзя сейчас Вам уходить. Сделайте этот шаг для нас. Позвоните в театр, что Вы передумали.

Я целую Вас, дай Бог Вам здоровья и терпения.

Ваша Елена Образцова

15. VII.1982

Ответ

Дорогая Елена Васильевна! Милая Леночка!

Спасибо за письмо!

Уж коли пришлось нам с Вами говорить на эту далеко не безразличную для меня тему, так я Вам выскажу всё, но прошу держать это в секрете, иначе я испорчу отношения — нет, не бойтесь, не с Дирекцией театра, а с Большим театром, который я очень люблю.

Мое заявление было продиктовано многими соображениями — и прежде всего, сугубо личными. Я не боюсь смерти — как говорит Кочубей, «что смерть — давно желанный миг». Но мой возраст и состояние моего здоровья внушают опасения не только мне, но и моей многочисленной семье. В мае месяце этого года я перенёс гипертонический криз. Ну, это ещё ничего. Но когда появился диагноз «астматический бронхит», это уже хуже. Умереть нормально, тихо и спокойно, как подобает старому человеку, — хорошо, но задохнуться в удушье не хочу. Глаза мои, оба оперированные по поводу глаукомы, видят всё хуже и хуже — врачи говорят, что на нервной почве. Мой правый глаз практически не видит.

Но не только это побудило меня написать заявление. Поговорим о работе заведующего оперной труппой. Дирекция рассматривает каждого заведующего — хором, оркестром, балетом, постановочной частью — как человека, головой отвечающего за коллектив, и спрашивает с него за всё. Тогда как в хоре есть главный хормейстер, который даёт указания, как жить и работать коллективу, в балете — главный балетмейстер, кулак Григорович, который умеет сглаживать или обострять противоречия различных группировок по мере необходимости, в опере «главных» практически нет. Главный режиссёр никогда не бывает на оперных спектаклях, не вмешивается даже в им поставленные спектакли. Главный дирижёр хочет управлять оперой самолично, но в то же время не считает для себя возможным решать вопросы в спектаклях других дирижёров. Дирекция твердит мне: «Вы — исполнитель, а не законодатель. Законы издаём мы, а вы выполняете». Во что же превратился заведующий оперой? В чиновника по особым поручениям, которые дают не всегда компетентные люди? Директор и его замы лично мне говорили, что «передайте вашим солистам, что мы не ходим на оперные спектакли потому, что все певцы поют настолько фальшиво, что мы, люди с абсолютным слухом, не можем слышать это фальшивое пение». Хорошая отговорка!

Это привело к тому, что в театре с каждым днём анархия развивается, как заразная болезнь. Мне делают выговоры за то, что я не обеспечиваю составы спектаклей, что я не так, как хочется руководству, руковожу оперной труппой. А я считаю, что невозможно управлять неуправляемым коллективом. А. Ф. Ведерников требует, чтобы он пел первые спектакли в Греции, Югославии, в Большом театре и т. д. Дирекция меня всерьёз спрашивает: «А почему поёт Нестеренко, а не Ведерников?» «Потому что Нестеренко лучше», — отвечаю я. «А кто сказал, что лучше?» — «Ну, дирижёры, общественность, пресса, наконец». «А Вы поставьте Ведерникова, и вопрос решится», — говорят мне. Есть какие-то принципиальные вещи, которые никто не решает и не хочет решать. Вы, самые ведущие оперные певцы, к сожалению, никогда не собираетесь, не решаете в театре ничего — а должны бы решать и как члены никогда не собирающегося Художественного совета, и просто как авторитетные специалисты в области оперы. Я не хочу дожить до того, когда занавес в театре не поднимется и мы извинимся перед публикой, что спектакля не будет. А к этому идёт дело.

Только два примера за последний сезон. Как же не получить инфаркта? Начался «Трубадур», и вдруг выясняется, что нет исполнителя роли Рюица. Артист хора вынес записку для Манрико, а за это время был вызван исполнитель. Спрашиваю ведущего режиссёра: ты же обязан лично проверить за сорок минут до начала все ли на месте. Да, отвечает, я зашёл в гримёрную, вижу, пальто висит, значит, он здесь. Второй случай. За полчаса до «Севильского цирюльника» нет Фиорелло, который открывает спектакль. Звонок по телефону — он сидит дома. Почему? Оказывается, в месячном плане, что раздаётся заранее, нет этого спектакля. Но ведь есть афиша, где стоит твоя фамилия! И ничего! На мои докладные записки В. А. Бони отвечал: «Сделайте устное внушение». Почему? Да потому, что если объявить выговор, то этот человек не сможет выехать за рубеж на протяжении двух лет, а он нам нужен в возглашающих боярах, стрелецких начальниках, фламандских депутатах. Заколдованный круг! А когда народный артист Ведерников заявляет мне и главному дирижёру: «Если не я первым пою Бориса в Греции, то возьму бюллетень и сорву ближайший спектакль»! Куда же идти дальше?!

Театр неуправляем, и я не могу, не имея никаких прав, нести ответственность за безответственность других. Мне трудно, очень трудно, но иначе я поступить не могу. Простите за откровенность.

Ваш А. Орфёнов

20. VII. 19 82

Шахматный турнир, 1962 год. Анатолий Орфёнов крайний справа

На отдыхе в Швейцарии. 1971 год

Отъезд труппы Большого театра в Монреаль на ЭКСПО, 1967 год. Глафира Королёва, Анатолий Орфёнов, Елена Образцова, Иван Петров

Профессор Каирской консерватории.

Приезд Нины Сергеевны. Египет, 1972 год

С Ниной Сергеевной и студентами Каирской консерватории. Египет, 1972 год

На занятиях в Каирской консерватории.

Египет, 1972 год

С Ниной Сергеевной в Братиславе. Середина 1970‑х годов

В Братиславе

Профессор пения Высокой школы музыцких умений. Братислава, середина 1970‑х годов

В Братиславе с учениками. 1979 год Анатолий Орфёнов, Андреа и Андрей Кухарские

На даче в Шереметьевке. 1976 год

Любимое хобби

Анатолий Иванович Орфёнов. 1980‑е

Братья и сестра: Анатолий Иванович, Юлия Ивановна, Леонид Сергеевич (урожд. Иванович) Орфёновы. 1986 год

Гастроли Большого театра в Греции (1982). Тамара Синявская, Анатолий Орфёнов и режиссёр Ирина Морозова.

Обсуждение постановки оперы «Сказание о невидимом граде Китеже» Н. Римского-Корсакова первоначальным составом постановочной группы.

Евгений Светланов, Галина Калинина, Борис Покровский, Анатолий Орфёнов. Большой театр, 1982 год

Тепло людских сердец

Певец о певцах

Я уже писал о том внимании, ласке и любви, которые в течение своей творческой жизни получал от Станиславского, Собинова, Мейерхольда. Хочу рассказать о внимании и поощрениях, которые были по отношению ко мне у моих старших товарищей.

Очень заботливо относилась ко мне великая Нежданова. Началось это со Всесоюзного конкурса вокалистов в 1938 году, на котором я ничего не получил. Почему — трудно сказать. Конечно, обывательское самолюбие подсказывает каждому конкурсанту, что к нему отнеслись несправедливо. Так ли это? Анализируя прошлое, начинаешь думать, что, возможно, жюри поступило верно, отдав призовые места другим певцам, а не мне. Может быть, играло какую-то роль то, что у некоторых из участников конкурса в составе жюри были педагоги или что у них были дипломы консерваторий, а у меня — всего лишь музыкальный техникум. Но говоря строгим академическим языком, моя программа была перегружена. Там были труднейшие номера: очень сложная, виртуозная ария Зефира из кантаты Баха «Умиротворённый Эол», каватина Берендея из «Снегурочки», ария Белкина из оперы Владимира Крюкова «Станционный смотритель» с финальным верхним «си», большая ария Эрнесто из оперы Доницетти «Дон Паскуале», которая вся построена в очень высокой тесситуре и где 38 раз встречается «ля-бемоль» и 9 раз «си-бемоль». Другие взяли репертуар попроще — например, Георгий Виноградов пел скромный романс Неморино и песню Индийского гостя. Мне ничего не дали, я был огорчён. Но до сих пор благодарю судьбу, что участвовал в этом конкурсе. Меня по-настоящему заметили в Москве.

После моего выступления на первом туре в зале ВТО за кулисы прибежал Иван Семёнович Козловский. Он по-хорошему разобрал моё пение, сказал, что было хорошо, что плохо. А в дальнейшем пригласил меня в свой Ансамбль оперы, где я работал с 1939 по 1941 год по совместительству с Театром Станиславского. Известный баритон Сергей Иванович Мигай, член жюри конкурса, тоже познакомился со мной. Сначала он был строг и даже сказал такую фразу: «Толя! Бог не в силе, а в правде». Видимо, намекал на перегруженность моей программы и, вероятно, несколько форсированное звучание голоса. Но в дальнейшем Мигай пригласил меня спеть в Колонном зале Дома союзов концерт из романсов Чайковского: я пел в первом отделении, он — во втором. Мигай консультировал меня, романсы мы разбирали вместе с ним и Матвеем Ивановичем Сахаровым, который нам аккомпанировал. Этот памятный концерт состоялся 8 мая 1940 года. Примерно через год Мигай возглавил вокальную группу Всесоюзного радиокомитета и руководил ею до самого конца 40-х, а в 1954 году на эту должность позвали меня.

После первого тура конкурса я простудился и заболел трахеитом. Да это было и немудрено. Мы тогда жили на девятом этаже нового дома 5/7 по улице Немировича-Данченко. Отопление плохо поступало на верхние этажи, и в углу комнаты образовалась ледяная корка (на улице стояли страшные морозы). Короче говоря, на втором туре, который проходил в Малом зале консерватории, я выступал совсем больной в самый последний день, утром 31 декабря 1938 года. Конечно, я был сильно огорчён, что не смог спеть так, как было нужно. Но…

В те годы певцы из Театра имени Станиславского не выходили на большие концертные площадки Москвы, а пели только в так называемых сборных концертах. Я не помню, чтобы таких замечательных певцов, как Мельтцер, Гольдина или Панчехин, можно было услышать в отдельном сольном концерте или хотя бы даже в отделении. И когда мне буквально через два-три дня после второго тура предложили спеть целое отделение концерта в Октябрьском зале Дома союзов, я был удивлён и обрадован. Московская филармония предложила мне и своему штатному скрипачу А. Селицкому выступить в этом концерте 11 января 1939 года и повторить мою конкурсную программу. Я с радостью согласился, и выступление прошло с успехом. Но и это ещё не всё.

Антонина Васильевна Нежданова в газете «Советское искусство» написала о тех, кто участвовал в конкурсе, но ничего не получил. Там было написано и обо мне.

Итак, я удачно спел арию Баха. И по цепочке потянулось мнение обо мне как о хорошем исполнителе музыки старых мастеров. Когда дирижёр Григорий Столяров решил исполнить всю кантату Баха «Умиротворенный Эол» по-русски (в переводе Сергея Городецкого), то на партию Зефира пригласил меня. Кантата исполнялась 27 марта 1941 года в Большом зале консерватории во втором отделении абонементного концерта под названием «Монументальные произведения» — Эола пел солист Радио, бас Алексей Королёв, Афину Палладу — Р. А. Богопольская, Помону — замечательное контральто Большого театра Фаина Петрова. А в первомайском номере газеты «Советское искусство» известный музыковед Константин Алексеевич Кузнецов поместил статью под названием «Новые силы», где был дан творческий портрет трёх молодых исполнителей: пианистов Анатолия Ведерникова, Святослава Рихтера и певца Анатолия Орфёнова в связи с их последними концертными выступлениями в Москве.

Так же, как и большинство писем, я бережно хранил все газетные рецензии на мои выступления — не только хвалебные, но и критические. Тот же Кузнецов в дальнейшем не раз критиковал меня, скажем, за роль Баяна в «Руслане и Людмиле» в Большом театре. Но эта критика помогала мне, так как указывала на ошибки, неверную трактовку образа. Поэтому я всегда был очень благодарен моим критикам, что они помогли мне сохранить голос до преклонного возраста. Разве не приятно мне на восьмом десятке жизни показать своим ученикам-тенорам, как надо брать пресловутое теноровое «до» в каватине Фауста или арии Рудольфа из «Богемы»!

Возвращаясь мыслями к А. В. Неждановой, не могу не сказать о том внимании, которое эта певица оказывала мне и далее. Много раз она бывала на моих спектаклях и концертах. Как она заступалась за нас, молодых тогда певцов перед своим мужем — строгим и беспощадным Н. С. Головановым! А в быту, в жизни это была весёлая женщина, учившая меня танцевать вальс на новогоднем вечере у Е. К. Катульской. У меня остались фотографии Неждановой с её трогательными надписями в мой адрес.

Бесконечно могу я говорить о Елене Клементьевне Катульской. Вспомним, какое внимание она оказала мне ещё до поступления в Большой театр. Позднее мы много пели с ней не только в операх, но и в многочисленных концертах. Дуэт Чайковского «Ромео и Джульетта» мы часто исполняли с Большим симфоническим оркестром под управлением Голованова. Давали целый концерт, где в первом отделении исполнялись арии и романсы, а во втором — дуэты из опер. Это было в Москве, в Доме учёных 26 мая 1946 года. Причём такие концерты посещала самая избранная публика — конечно, не из-за моего скромного имени, а потому, что Катульская пела свои последние концерты. Это все знали. Ей тогда было уже 58 лет — редкий для колоратурного сопрано случай, чтобы в таком возрасте выступать с сольными концертами. Очень много мы пели с Еленой Клементьевной дуэтов по радио: «Лакме», «Манон» Массне, «Искатели жемчуга», «Лоэнгрин», «Травиата»… Я счастлив, что и в Большом театре во время войны был постоянным партнёром Катульской в «Севильском цирюльнике» — думаю, что это были её последние выступления в опере. На память о нашей многолетней совместной деятельности Елена Клементьевна подарила мне книгу, написанную большим другом семьи Катульской — музыковедом Еленой Андреевной Грошевой, сделав на ней дорогую моему сердцу надпись. А потом, когда я уже вернулся в Большой театр заведующим оперной труппой, мы не только продолжали дружбу, встречаясь друг у друга в гостях, но я всячески старался поддерживать в театральных трудностях учеников Катульской — Тамару Милашкину и Алексея Масленникова.

С Ксенией Георгиевной Держинской мы постоянно выступали в концертах. Я знал и любил эту выдающуюся русскую певицу, особенно в таких партиях, как Аида, Ярославна, Феврония. И был очень удивлён, когда однажды в 1948 году она позвонила мне по телефону и спросила: «Толечка! А что Вы сейчас поёте в Большом театре?». Я сказал, что недавно участвовал в выпуске оперы «Великая дружба» Мурадели и готовлю роль Вашека в приближающейся премьере «Проданной невесты» Сметаны. Почему же я заинтересовал Держинскую? Оказывается, в тот день, когда она позвонила мне, я пел для Комитета по Сталинским премиям романсы Юрия Шапорина, которого в тот год выдвинули на соискание премии. Держинская и говорит мне: «Вот сегодня Вы пели романсы Шапорина, и мы подумали о Вас, что и Вы могли бы тоже стать лауреатом. Нужно только подумать, за какую работу. Может быть, что-то в новых постановках Большого театра?». И точно — через год я стал лауреатом Сталинской премии за исполнение роли Вашека.

Не могу не вспомнить знатного русского баса — заслуженного артиста Республики с 1925 года Степана Евтропьевича Трезвинского. Оставив сцену, этот колоритный певец, первый исполнитель Кончака на сцене Большого театра в 1898 году, муж именитой меццо-сопрано Елизаветы Азерской, до глубокой старости (а умер он в возрасте 82 лет в 1942 году) не хотел быть вне искусства. Чтобы находиться около театра, он заведовал хозяйством Оперной студии Станиславского в Леонтьевском переулке. В широкой «толстовке», с копной седых кудрей на голове, он походил на былинного старца и очень любил нас, молодых певцов. Постоянно рассказывал о Шаляпине, Собинове, партнёром которых был с молодых лет. Часто брал меня за руку и, глядя куда-то в сторону, говорил:

— Бывало, поём мы в «Князе Игоре» с Фёдором Ивановичем. У меня был не голос — целая лавина звука. Заполняю весь огромный зал Большого театра — и никакого успеха! А Федя с его небольшим голосом поёт князя Галицкого. И почти не слышно его по сравнению со мной — но гром аплодисментов! Видимо, дело не в силе голоса, а в чём-то другом.

Конечно, Степан Евтропьевич говорил всё это не из желания приуменьшить роль и значение великого Шаляпина, которого мы все боготворили — это был совет молодым певцам, чтобы мы шли от звучащего образа, от вокально-сценической правды, которой так идеально владел Шаляпин.

Из старых артистов Большого театра вспоминаю Евгению Ивановну Збруеву, которой я пел и которая меня весьма хвалила. Застал я и легендарного Сергея Ивановича Зимина, который был инспектором сцены в Филиале Большого театра (то есть в своём бывшем театре) и в марте-апреле 1942 года был на моих дебютных спектаклях, одобряя и поддерживая меня.

О работе Мейерхольда по выпуску оперы «Риголетто», которую начинал ставить Станиславский, но не успел закончить, было сказано выше — всем, что делали оба этих великих человека в области оперы, интересовалась вся музыкальная Москва.

Как уже говорилось, я, видимо, хорошо пел и был искренним в актёрском переживании, но никогда не котировался как гениальный актёр. Признание ко мне как к хорошему актёру, а не только вокалисту пришло позднее, в конце 40-х, с ролью Вашека из «Проданной невесты». А в конце 30-х годов всем, кто мной интересовался как певцом, хотелось, чтобы я к тому же был и хорошим актёром. И вот на спектакле «Риголетто» одновременно появляются три таких непохожих друг на друга человека, как артист балета Большого театра Алексей Дмитриевич Булгаков, тенор Сергей Петрович Юдин и артист Малого театра Михаил Францевич Ленин. Эти люди буквально на каждом спектакле «Риголетто» с моим участием приходили за кулисы, и каждый вносил свою лепту в становление моего Герцога. Булгаков был выдающимся мимическим артистом, хорошо знал сцену и театральный жест. Он стал заниматься со мной, желая придать моему Герцогу чисто внешний лоск куртуазного человека, отмечая просчёты в каждом жесте, в каждом движении, поощряя меня в каждой верной находке. Юдин как педагог-вокалист и как большой практик оперного театра отмечал верно спетые фразы, красивое звучание голоса, построение музыкальной фразы. Представитель старой школы Малого театра, Ленин стремился придать образу Герцога черты благородства, увести от бытовизма и натуралистических ошибок, которые имелись тогда в моём скромном актёрском арсенале. Что было нужно этим добрым людям? Где они находили время, силы и возможность, чтобы бескорыстно возиться с каким-то начинающим певцом далеко не первого по значению оперного театра Москвы? С Юдиным мне довелось работать и в Большом театре, где в марте-апреле 1942 года он выступил как режиссёр-постановщик «Севильского цирюльника» в Филиале. Булгаков продолжал посещать мои спектакли и в первые годы моей работы в Большом театре, постоянно давая ценные советы.

Говоря о балетных деятелях, выказавших по отношению ко мне свою ласку и тепло товарищеской взаимопомощи, не могу не сказать о двух замечательных балеринах. Вера Ильинична Мосолова до революции танцевала в Большом и Мариинском театрах, а после преподавала танец в училище при Театре Мейерхольда. В Театре Станиславского она учила нас пластике и танцам. Работала Вера Ильинична самозабвенно, используя буквально каждую свободную минуту моего свободного времени. Надо сказать, что материал ей достался очень неблагодарный — я совсем не умел танцевать. В годы учения в педагогическом техникуме, где я получил своё среднее образование, всякие танцы были вообще запрещены строгими «пуританами». Наши девушки-комсомолки начала 30-х годов ходили в «юнг-штурмовках» защитного цвета с портупеей, и на праздничных вечерах в дни Первомая или Октябрьской годовщины единственным видом танцев были так называемые массовые танцы. Юноши и девушки становились в круг, взявшись за руки, и двигались ритмично сначала направо, а затем налево. Всё это шло под музыку, скажем, «Музыкального момента» Франца Шуберта, который я с тех пор не могу слушать равнодушно. И вот я — артист, и мне нужен вальс — ив «Онегине», и особенно в постановке новой оперы С. Василенко «Суворов», где я готовлю роль блестящего офицера Ершова, суворовского адъютанта. Задача, казалось бы, непосильная! И всё же под руководством Мосоловой я добился успеха. 3 марта 1942 года на премьере «Суворова» в Музыкальном театре Станиславского и Немировича-Данченко я через всю сцену протанцевал вальс с Тамарой Фёдоровной Янко и не вызвал порицания ни у публики, ни у строгой Веры Ильиничны.

Что касается Викторины Владимировны Кригер, то, начиная с моего первого выступления в роли Вашека, она не пропустила ни одной из всех моих многочисленных «Проданных невест». Мы были по-настоящему дружны. Встречались дома и у нас, и у неё. Дружили мы и с её мужьями — чудесным администратором Ильёй Мироновичем Шлуглейтом и отставным полковником Фёдором Богуном, который был самодеятельным композитором — его пушкинские романсы я исполнял и публично, и в Союзе композиторов. В день моего 60-летнего юбилея Викторина Владимировна первая в «день открытых дверей» 29 октября 1968 года пришла меня поздравить, поднявшись на шестой этаж без лифта (так как цыганка предсказала ей смерть в лифте).

Дорогим коллегам

Дорогие! Позвольте мне от имени коллектива солистов оперы приветствовать вас, наших славных юбиляров, всех оптом и каждого по отдельности. Хотелось бы, чтобы приветствие это было не обычным, не стандартным, отчасти самокритичным, а вообще — интимным, чтобы, как раньше говорили, сора из избы не выносить. А изба у нас Большая, одних колонн сколько, да Аполлон на четырёх лошадях по старинке тащит наше искусство медленным шагом к созданию советской оперы. Хорошо бы пересадить его хотя бы на «Москвич», не говоря уже о «Победе» значительно чтимого Александра Иосифовича [Батурина]! Что касается директорского «ЗИМа», то тут я лучше умолчу, чтобы не испортить отношений. Итак, перехожу к чествованию юбиляров. В нашем коллективе, когда я обратился за консультацией в цехком, с кого же начинать, кого поимённо первым среди равных назвать из юбиляров, мне дали твёрдое указание: «Будь культурным, начни с женщин, потом перейди к тенорам, поскольку ты сам всё-таки тенор, и делай коду на низких голосах». Так я и сделал.

Дорогие Елена Дмитриевна [Кругликова] и Елизавета Владимировна [Шумская]!Честь вам и слава! Сколько труда положено, сколько песен перепето, сколько директоров пережито, каких страхов у строгих дирижёров и режиссёров натерпелись — один Голованов чего стоит! А всё-таки поём — и поём отлично, высоко держим знамя советского вокального искусства.

Дорогие мои тенора — Григорий Филиппович [Большаков] и Фёдор Петрович [Федотов]! Амплитуда колебаний в разнообразии репертуара и многостороннее амплуа вашей деятельности так велики, что я не ошибусь, если скажу, что вы оба (и Григорий Филиппович в особенности) пели в театре всё — от Баха до Оффенбаха, как говорит великий конферансье Менделевич. И если вы до сих пор не только не потеряли голосов, а становитесь всё нужнее и нужнее любимому всеми Большому театру, то честь вам и слава!

Милый мой Петя [Селиванов] и глубоко чтимый Александр Иосифович [Батурин]! Боюсь я вас немножко и трепещу — уж очень вы оба близки к начальству и художественному совету! Но всё же дерзну и я подать свой голос в вашу честь. Пойте и дальше так же хорошо, передавайте опыт молодым, украшайте сцену лучшего оперного театра мира.

И наконец, я скажу и от себя. Приятно сознавать при всей моей скромности, что я со всей этой шестёркой юбиляров участвовал в спектаклях, и по многу раз. Люблю моих партнёров, мою Татьяну, Донну Анну, Тамару — Лёлечку Кругликову, мою Виолетту, Маргариту, Джильду, Дуню — Елизавету Владимировну, Самозванца — Гришу, моего Садко и Финна — Фёдора Петровича, Онегина, Фигаро, Валентина, Дон Жуана — Петра Ивановича, Пимена, князя Игоря, Руслана — Александра Иосифовича. Все мы вас любим, ценим, желаем много лет счастья и звучания на сцене.

Друзья, каждому из вас мы преподносим портфель. Пусть он будет наполнен материалами по основам марксизма-ленинизма. Храните в нём клавиры новых опер советских композиторов, которые вы будете разучивать в театре. А когда будете класть туда ноты для концертных выступлений, то не увлекайтесь чересчур!

Козловский

Творческая деятельность этого удивительного человека, его общественное лицо и певческое долголетие являются загадкой для многих. Многие годы я был не только свидетелем его жизни и творчества как товарищ и сослуживец по Большому театру, но и страстным почитателем его таланта. Разменять восьмой десяток и сохранить голос в том виде, о котором мечтают юноши, — разве это не чудо! Более пятидесяти лет звучит голос Ивана Семёновича Козловского, и, несмотря на такой солидный стаж, он поёт и поёт!

Недавно в музыкальной жизни Москвы произошли два события, оставившие глубокий общественный след. Совпали пятидесятилетие со дня смерти великого русского тенора Леонида Витальевича Собинова и перезахоронение великого баса Фёдора Ивановича Шаляпина, прах которого по просьбе его детей был перевезён из Парижа в Москву и покоится отныне на родной земле Новодевичьего кладбища. На вечере воспоминаний выступили два крупнейших наших современника — Иван Семёнович Козловский и Марк Осипович Рейзен. И всех удивило не столько их выступление с речами по ритуалу, сколько их совместное пение — они исполнили дуэтом «Нелюдимо наше море» композитора Вильбоа. Полноценное, без всяких скидок на возраст исполнение, свежий ум мудрых людей, молодо звучащие голоса заставляли ещё и ещё раз задумываться, в чём же секрет подобного долголетия в искусстве. Вместе двум певцам было 175 лет (85 — Козловскому и 90 — Рейзену).

Если говорить о Козловском, то корни этого феномена лежат, судя по всему, в постоянной потребности сохранять связь с родной землей, в постоянном общении с Украиной. Немало первоклассных голосов дала миру щедрая украинская земля. Но Козловский — явление уникальное в своём роде. С детства он был воспитан в любви к народной украинской песне и до сих пор прекрасно поёт эти песни — в альбоме пластинок, вышедшем на фирме «Мелодия», один диск целиком посвящён колядкам! Украинские корни, надо думать, и дали певцу ту необычную, присущую только ему гибкость и красоту голоса, удивительное ощущение свободы и радостного парения в верхнем регистре, свежее очарование тембра. Многим, наверное, известна запись «Севильского цирюльника», где в каватине Альмавивы Иван Семёнович легко берёт заоблачное фа третьей октавы и хроматически спускается на три октавы вниз до басового фа. Больше такого нигде и никогда не было. Впрочем, что тут удивляться — обычно певцы после 70 лет не выступают, а Козловский в 83-летнем возрасте полностью записал на пластинки партию Йонтека в опере Монюшко «Галька». И совсем не удивил меня недавний разговор с Иваном Семёновичем, когда я во второй раз работал заведующим оперной труппой Большого театра. Козловский сказал мне: «В театре ставится „Лоэнгрин“, не забудьте, что я пою эту партию!» Если бы опера Вагнера действительно пошла, то я не исключаю, что этот вечно молодой певец мог бы на удивление всем дерзнуть и спеть Лоэнгрина…

…В первые послереволюционные годы на Украине под Полтавой, в одной из воинских частей служил молодой красноармеец. Он любил петь (причём с детства, когда ему довелось быть певчим в одном из киевских монастырских хоров). В части сочувствовали этому увлечению и частенько отпускали солдата в Полтаву — поначалу послушать спектакли местной оперы, а потом уже и петь в опере. В театре, видимо, услышали одарённого юношу и поверили в него. Однажды во время спектакля «Риголетто» закапризничал премьер-тенор, исполнявший партию Герцога, — таким образом ему хотелось увеличить свой гонорар и получить деньги немедленно. Коллеги возмутились и решили обойтись без «этого нахала». Обратились к красноармейцу Козловскому с просьбой выручить коллектив и допеть спектакль до конца. И вот молодой воин, прискакав верхом на лошади, впервые в жизни участвовал в профессиональном спектакле. И пел не что-нибудь, но одну из самых высоких и трудных в теноровом репертуаре партию Герцога и спел так, что знаменитую песенку «Сердце красавиц» пришлось бисировать семь раз!

Добром вспоминает Иван Семёнович свою военную службу. Вспоминает колядки, которые он любил петь солдатам, вспоминает, как он пел в доме у Владимира Галактионовича Короленко. Все в то время слышавшие певца специалисты и любители оперного искусства горячо советовали ему по-настоящему заняться пением. И вот Козловский — студент Киевского Музыкально-драматического института имени Н. Лысенко («Муздрамина»)[31] в классе у знаменитого педагога — Елены Александровны Муравьёвой, давшей нам многих замечательных певцов (среди её учеников Зоя Гайдай, Лариса Руденко, Милица Корьюс, солисты Большого театра Бронислава Златогорова, Александра Бышевская, Борис Бобков, Илья Богданов).

Окончилась учёба, и Козловский — оперный артист. Полтава, Харьков, Свердловск. Всюду он ведёт репертуар лирического тенора, всюду желанный гость и любимец публики.

Он поёт не только традиционный репертуар — его всегда тянуло к тому, что другие не поют. Сам Иван Семёнович вспоминает: «На уральской сцене я пел в „Лоэнгрине“, „Фаусте“, „Онегине“, „Вертере“, „Тангейзере“, „Сказках Гофмана“, „Трильби“»…

В 1926 году Козловский вступает в труппу Большого театра, чтобы не порывать с ним до самого конца своего творческого пути. 16 апреля 1963 года на сцене только что выстроенного Кремлёвского Дворца съездов он спел Индийского гостя в опере «Садко», а в 1969 году, накануне своего 70-летия, устроил своеобразный творческий отчёт, куда были включены сцены из «Бориса Годунова» и «Лоэнгрина». Он вышел на сцену Большого театра и в 1971 году, когда Полтавский Музыкально-драматический театр имени Н. В. Гоголя привёз на гастроли оперу Николая Лысенко «Наталка-Полтавка» (в этом спектакле Козловский исполнил партию Петра). На своём 80-летнем юбилее он пел первую картину из оперы «Евгений Онегин», третий акт из «Лоэнгрина» и сцену «У Василия Блаженного» из «Бориса Годунова». Когда его «вечный» Ленский по-молодому выбежал на сцену, на голове артиста не было кудрявого парика, но и в этом возрасте, с белыми, седыми волосами — и по голосу, и по драматической выразительности — это был настоящий пылкий поэт «без малого в осьмнадцать лет», как в романе Пушкина. В отношении Козловского всегда казалось, что точку ставить ещё рано!

Московская публика впервые познакомилась с Козловским в партиях Альфреда, Владимира Дубровского и Джеральда в «Лакме». Его полюбили за лиризм и чистоту красивого лирического тенора. Полюбили и привыкли видеть молодого изящного красавца во фраке или модном костюме, в обтягивающем трико или военной форме. И вдруг — что-то совсем новое, необычное.

Когда в Большом театре была осуществлена новая постановка народной музыкальной драмы М. П. Мусоргского «Борис Годунов», вокруг спектакля разгорелись жаркие споры. Одни говорили, что это не подлинный Мусоргский, другие, наоборот, приветствовали введение в спектакль заново оркестрованной М. М. Ипполитовым-Ивановым картины «У Василия Блаженного», где народ требует у царя хлеба. Рецензии того времени противоречили одна другой, но в одном все были единодушны — рождён совершенно новый, самобытный образ Юродивого, которого не было в предыдущих постановках. Раньше спектакль концентрировался на фигуре самого Бориса Годунова, который и был главным действующим лицом оперы. Это было понятно, поскольку играли такие выдающиеся артисты, как Фёдор Шаляпин, Александр Мозжухин и Пётр Оленин. Юродивый был мелким эпизодическим персонажем, появлявшимся только в сцене «Под Кромами», да и то чаще всего эта картина выпускалась, чтобы не отвлекать от развязки личной драмы царя. Теперь же сцены с Юродивым впервые стали откровением: в них раскрывалась душа народа. Народ стал главной движущей силой спектакля (и на афишах того времени на первом месте было написано: Народ — артисты хора Большого театра). Юродивый был сыном народа, выразителем народных дум и чаяний. Он без страха говорил в глаза царю то, что обычный человек никогда не скажет. Именно гениальное исполнение Козловского открыло нам истинное значение образа Юродивого в этой опере. Созданием этой роли он не только прославил своё имя, но и получил за неё в 1949 году свою вторую Сталинскую премию первой степени.

И хотя Козловский был не единственным в театре исполнителем партии Юродивого (кроме него, эту роль исполняли Александр Алексеев, Николай Тимченко, Сергей Юдин и другие), но именно он был для всех подлинным Юродивым. И хотя многие из нас пели эту сложнейшую роль и после Козловского, никому не удавалось создать столь чистый и трагический образ. Эта «копеечка» и этот плач на чередующихся нотах фа-ми, фа-ми, фа-ми, его по-детски доверчивый голос, проникающее в душу мецца воче — всё говорило о том, что мы имеем дело с высшим актёрским и вокальным мастерством. Вместо фрака — рубище нищего, вместо камзола — рваная рубаха в заплатках да надетые поверх неё тяжёлые железные вериги и железный колпак на голове. Как принимала это публика? Тут не подходят такие слова, как «овация» или «аплодисменты». Есть только одно слово — откровение. Если бы я сам не был свидетелем этих первых спектаклей Козловского — Юродивого, если бы всю жизнь не имел перед глазами этот идеально созданный образ, которому мы, другие исполнители Юродивого, были верны всю жизнь, я бы, возможно, и не поверил в это чудесное актёрское свершение. Добавлю ещё, что в первых советских постановках оперы в 1927-м и последующих годах партию Бориса пели баритоны: Леонид Савранский, Владимир Политковский и даже Дмитрий Головин. Но лишь с вводом в спектакль Александра Пирогова и Марка Рейзена партия вновь отошла к басам. В таком спектакле, с такими Борисами роль Юродивого тем более становилась одной из самых заметных.

Козловский никогда не пел второстепенных партий. Кроме Альфреда, Джеральда и Дубровского, в первые годы работы в театре он спел Ромео, Герцога, Рудольфа, Ленского, Фауста и Лоэнгрина. Интересны были и его роли в новых произведениях советских авторов: капризный принц в опере С. Прокофьева по сказке Карло Гоцци «Любовь к трём апельсинам» (этот сюжет подсказал композитору Мейерхольд) и Данило-говорило в «Иване-солдате» К. Корчмарёва (хотя это была, пожалуй, меньше всего опера — скорее, лубочный памфлет на ушедшее русское самодержавие, где были заняты все лучшие силы театра). Но «Любовь к трём апельсинам» была действительно хорошей работой театра, что признавали даже критики, не баловавшие театр «добрыми» рецензиями.

И ещё в одной современной опере участвовал Козловский — я имею в виду оперу «Трильби» советского композитора Александра Юрасовского, сына известной певицы Большого театра Надежды Васильевны Салиной (к сожалению, он очень рано умер от сыпного тифа — в 31 год, и премьера состоялась уже после его смерти). В 30-е годы театр работал непрерывно, каждый день, и поскольку эта опера не имела хоровых мест, она была очень удобна для руководства театра — её можно было давать в выходные дни хора и других массовых коллективов. В «Трильби» Козловский играл Билли Бегота — английского юношу-художника из богатой семьи, полюбившего певицу Трильби. Но Трильби на самом деле вовсе не певица, а поёт под гипнозом своего учителя Свенгали, который каждый раз перед выступлением гипнотизирует её. Свенгали сам тайно влюблён в Трильби, но узнав о взаимной привязанности молодых людей, «разрушает чары» — Трильби теряет голос во время выступления и в конце концов умирает. Партия Билли написана в предельно высокой тесситуре, его романс «Ночь, о, не отгоняй сладких грёз моей любви» заканчивается на ре-бемольтретьей октавы, а Козловский ещё умудрялся филировать эту ноту! Кроме него, прекрасно играли и пели Александр Пирогов, Леонид Савранский (Свенгали) и Глафира Жуковская (Трильби).

В годы первых выступлений Козловского в Большом театре происходила смена поколений. Почти тридцать лет до этого царил культ Собинова. После Шаляпина Собинов вторым выступил в миланском театре «Ла Скала» в итальянском репертуаре и долгие годы был в прекрасной форме. Однако неумолимое время накладывает свой отпечаток и на великих. К концу 20-х годов Леонид Витальевич стал отходить от некоторых партий своего обычного репертуара, и его нужно было постепенно кем-то подменять. Именно Козловский и принимал эту эстафету. Партии Герцога Мантуанского, Ромео, Лоэнгрина, Альфреда постепенно переходили от Собинова к Козловскому. Но певец всегда относился к Леониду Витальевичу с особым уважением. Достаточно сказать, что на 30-летнем юбилее творческой деятельности Л. В. Собинова в сцене Ларинского бала вместе с юбиляром выступили и его товарищи по Большому театру — уже знаменитые певцы, Козловский, Пирогов и Рейзен, пели Трике, Ротного и Зарецкого! Этот исторический момент запечатлён на фотографии. С Собиновым, как и с Антониной Васильевной Неждановой, у Козловского были особые отношения. Сам Козловский рассказывал мне, что когда однажды Собинов по состоянию здоровья не смог довести до конца партию Ромео, то Иван Семёнович допевал этот спектакль. Принимая из рук великого певца ещё влажный парик, Козловский по прямой от Собинова получал лучшие традиции русских лирических теноров.

Репертуар Козловского был огромен, но почти все свои партии он исполнил ещё до Большого театра. В Москве он «повторял» пройденное, постепенно заменяя тех артистов, кто уступал ему дорогу, и тем самым непрерывно совершенствовал своё искусство. Однако не все партии оставались в репертуаре Козловского надолго. Некоторые он просто не любил, некоторые перестал петь потому, что считал их слишком драматическими или не вполне лирическими. Пинкертон в «Чио-Чио-сан» Пуччини или Джеральд в «Лакме» Делиба — слишком крепкие партии для лирического тенора, требующие насыщенности звука и напряжения голоса. Всё это было не свойственно природе Козловского. Быстро отошёл от него и Дубровский, ведь в опере Направника только дуэты с Машей да знаменитый романс написаны для лирического голоса и содержат в себе лиризм, а вся остальная партия героя драматически очень насыщенна. А Козловский не терпел и не принимал никакого насилия над голосом, всю жизнь внимательно следил за состоянием своего вокального аппарата, точно знал, что полезно, а что вредно, пел только то, что не могло бы повредить голосу. Он был умный и дальновидный певец, что для теноров в принципе не типично. Вот ещё одна причина его удивительного вокального долголетия.

Я был многократным свидетелем того, как во время спектаклей Козловский, не желая портить голос и давая понять дирижёру и оркестру, что нельзя аккомпанировать так громко, буквально переставал петь. Были случаи, когда, например, в каватине Владимира Игоревича в опере Бородина «Князь Игорь» Козловский выходил на сцену и почти не пел. Испуганный дирижёр, не слыша певца, «убирал» оркестр, и на фразе «зовёт к свиданью» голос Козловского начинал доходить до слушателя в полном блеске. Так Иван Семёнович заступался за всех других певцов и спорил с симфонизацией оперного оркестра, которой, к сожалению, так увлекаются многие дирижёры. Ведь в Большом театре дело дошло даже до того, что в 1936 году с приходом на должность художественного руководителя С. А. Самосуда пол в оркестровой яме подняли на метр вверх, расширили помещение оркестра за счёт двух первых рядов партера, после чего певцам стало намного труднее доносить звук в зал. Уже при Е. Ф. Светланове мы хотели вернуть всё назад — опустить оркестр до прежнего уровня. Но не тут-то было! Наша техническая часть за эти годы ухитрилась проложить под полом оркестровой ямы все трубы центрального отопления и иные коммуникации, и чтобы вернуть то, что было продумано теми, кто в своё время создавал идеальную акустику Большого театра, нужно было бы закрыть театр на полгода! И Козловский своими «выходками» заставлял оркестр уважать труд певцов. К сожалению, эта проблема и до сих пор не решена.

В зарубежных операх молодой Козловский чаще всего выступал в «Травиате» и «Фаусте», «Риголетто» и «Севильском цирюльнике», реже в «Богеме», и везде весьма самобытно трактовал музыкальный и сценический материал. Очень любил Лоэнгрина и был отличным, особенным Лоэнгрином, но из репертуара Большого театра эта опера Вагнера после 1936 года, к сожалению, выпала.

Очень близок был Козловскому Альфред в «Травиате». Драматические места в сцене ссоры с Виолеттой в третьем акте певец преодолевал с завидной лёгкостью. Вспоминается одна из постановок «Травиаты» в Большом театре с участием Козловского. В начале второго акта счастливый и довольный Альфред-Козловский вбегал на сцену на свою арию «Мир тишины» в спортивном костюме с теннисной ракеткой в руках — выглядело это очень современно. Я уж не говорю о вокальной стороне партии Альфреда. В первом акте за кулисами он всегда брал высокое теноровое до и брал так легко, что не верилось, что для большинства певцов это камень преткновенья. В наши дни боязнь до объяснить легче — неуклонным поднятием оркестрового строя или тем, что часто дирижёры стараются запретить певцу брать так называемые вставные ноты. Сегодня нельзя брать до в «Травиате», завтра — в каватине Альмавивы в «Севильском цирюльнике», а послезавтра эта нота из-за отсутствия тренировки вообще исчезнет из регистра певца. Козловский свои верхние ноты берёт, получая от них удовольствие. Это был победный возглас мастера, преодолевающего трудность радостно и свободно. Почти никогда его высокие ноты не были плоскими и статуарными — чаще всего Козловский филировал их на крещендо, демонстрируя безграничный запас дыхания.

В «Фаусте» Иван Семёнович всегда (кроме записи на пластинки) отказывался от роли старого Фауста, считая, что пролог к опере слишком драматичен и что после него звук утрачивает эластичность. Это был молодой и красивый Фауст, и столь же красивы были все его высокие верхние ноты. Любовь Фауста к Маргарите у Козловского не мимолётное мгновенье, а глубокое чувство, которое в сегодняшних исполнителях мы встречаем крайне редко.

В 1938 году в Москве создаётся Государственный Ансамбль оперы под художественным руководством Козловского, где он становится режиссёром многих спектаклей. Полностью осуществить идею показа редкоидущих опер в полу-концертном исполнении помешала война. В этих спектаклях участвовали певцы из многих театров нашей страны. Существует мнение, что Козловский был исключительным эгоцентристом, но его деятельность в Ансамбле оперы показывает как раз обратное — он был большим другом и тонким наставником молодых певцов, многие из которых стали потом известными. Шли «Вертер», «Паяцы», «Орфей», «Лоэнгрин», «Моцарт и Сальери», «Джанни Скикки», «Катерина» Н. Аркаса. Сам Козловский исполнял партии Вертера, Арлекина, Орфея, готовился выступить в опере-оратории Игоря Стравинского «Царь Эдип». «Вертер» обычно шёл в Большом зале консерватории, и чаще всего Козловский пел с Марией Петровной Максаковой. Особенно удачным было его выступление в третьем акте. Герой вбегает на сцену в состоянии невменяемости — ему было велено не появляться в доме Шарлотты до Рождества. Козловский буквально падал, опираясь на косяк двери, повернувшись спиной к публике. И публика понимала, в каком смятении Вертер, ещё до того, как он начинал петь. Ариозо Вертера «О, не буди меня» (Строфы Оссиана) он исполнял на бис несколько раз. В «Паяцах» Козловский до семи раз бисировал серенаду Арлекина. А его Орфей был проникновением в мир тонкого искусства.

Лучшим Ленским на русской оперной сцене по праву считается Л. В. Собинов, но и Козловскому удалось создать своего неповторимого Ленского. Начиная петь эту партию в Большом театре, когда ещё в полную силу там звучал Собинов, Иван Семёнович понимал, что путь слепого подражания великому певцу ни к чему не приведёт. Да и вообще Козловскому никогда было не свойственно копировать кого-либо. Сравнивая трактовки Собинова и Козловского в партии Ленского, мы увидим скорее различие, нежели сходство. Например, на словах «Забудет мир меня» в вокальной линии Собинова мы слышим тающие, замирающие звуки нежнейшего пиано. У Козловского на этой фразе форте. В партитуре Чайковского под этой фразой также выписан нюанс форте, и лишь на словах «но ты, ты, Ольга» — диминуэндо. Таким образом, мы видим, что Собинов в своей трактовке передвигает это диминуэндо на такт раньше. У Собинова здесь глубокое, почти философское раздумье, у Козловского — гневный протест против несправедливости судьбы. Каждый великий певец имеет право на свои нюансы, если они оправданы драматургически. Или сцена бала у Лариных. Козловский в этой сцене, желая показать юность поэта, непринуждённость его поведения в доме Лариных, где он почти свой, обиженно садится на стул спиной к публике — вернее, становится на колени на стул, спиной к зрительному залу. А в первом акте, когда после ариозо «Я люблю вас» Ларина застаёт Ленского, целующего у Ольги руку, Козловский — Ленский, желая оправдать перед ней своё наклонное положение, делает вид, что его заинтересовало что-то на земле — это его фантазия — букашка, божья коровка или бог весть ещё что.

Редко выступал Козловский в партии Берендея, которую не очень любил, хотя удачно записал её под управлением Евгения Светланова. В русском репертуаре, кроме Юродивого и Ленского, он предпочитал Владимира Игоревича, Синодала и Индийского гостя.

Многие считают, что Козловский — это только классика. Но если проследить его творческий путь, то мы увидим, что ему была очень близка и современность. В 20-е годы, как помним, он пел в новых советских операх, а в своём Ансамбле готовил «Царя Эдипа» Стравинского. В конце 30-х выступал с Джаз-оркестром Виктора Кнушевицкого и исполнял с ним специально созданные для него эстрадные вещи — такие, например, как танго «Беседка» и блюз «Утро и вечер» Матвея Блантера. В годы вражеского нашествия пел военные песни. Много поздней, в конце 60-х, Козловский великолепно записал «Восемь серенад для тенора, валторны и струнного оркестра» английского композитора Бенджамина Бриттена и выступал с этой программой в Большом зале консерватории. Для каждой из серенад певец нашёл свои особые краски, рисуя голосом картины жизни Человека и природы. Особенно запоминались «Гимн» и драматическая «Погребальная песня». А в зрелые годы он стал поклонником дарования талантливого украинского композитора Валерия Кикты и спел немало его сочинений (в том числе вокальный цикл «По ту сторону тьмы» и обработки украинских песен-колядок).

Козловский — замечательный камерный исполнитель. Многие помнят его чудесное исполнение вокального цикла Шумана «Любовь поэта», который певец нередко исполнял вместе с великим русским пианистом Константином Николаевичем Игумновым. Это был великолепный дуэт двух больших музыкантов «на равных правах». Шедеврами камерного искусства были у Козловского «Чёрная шаль» А. Верстовского, романсы Чайковского и Рахманинова. А Вокализ Рахманинова после Козловского мне даже и не представляется в чьём-либо другом исполнении!

За свою долгую творческую жизнь Козловский общался со многими пианистами. Одним из первых его аккомпаниаторов был Матвей Иванович Сахаров — музыкант первой статьи. Он был настолько близок Козловскому, что при создании Ансамбля оперы даже предпочёл уйти из Большого театра, чтобы продолжать сотрудничать с Иваном Семёновичем. Много выступал с Козловским пианист-аккомпаниатор Пётр Павлович Никитин, человек легендарной судьбы и огромного мужества. Во время Великой Отечественной войны на фронте у Никитина оторвало пальцы на руке. Перебитые пальцы ещё как-то держались на кусочках кожи. Следовало ампутировать пальцы, но Никитин сказал: «Я пианист, и без пальцев мне не будет жизни». Врачи грозили, что может начаться гангрена и что уж во всяком случае играть на рояле он никогда не сможет. Но Никитин упросил, чтобы ему как-то пришили эти полуоторванные пальцы. Какова же была сила воли этого человека, что пальцы вопреки прогнозам прижились, а Пётр Павлович заставил их работать и много лет после войны был постоянным аккомпаниатором Ивана Семёновича!

Со старинными романсами и народными песнями Козловский выступал в сопровождении известного гитариста Александра Иванова-Крамского. Он часто выезжал с концертами к воинам, любил выступать в дуэте с Максимом Дормидонтовичем Михайловым. Многие песни военных лет исполнялись им в интимно-доверительной манере, создавая отдыхающим после боя солдатам атмосферу уюта и покоя.

Фонды Радио и пластинки сохранили нам голос Козловского во всех его амплуа. Из оперных записей мне особенно дороги «Риголетто», «Травиата», «Вертер», «Орфей» Глюка и, конечно же, «Лоэнгрин». Интересна запись «Моцарта и Сальери» — эту оперу Козловский сам поставил как режиссёр и выступал в ней в Зале имени Чайковского вместе с Борисом Романовичем Гмырей. А в дни празднования 135-летия со дня первой постановки оперы Лысенко «Наталка-Полтавка» Козловский ставит её в Зале Чайковского и сам исполняет партию Петра — есть запись этой оперы, где он поёт в ансамбле с лучшими украинскими певцами: Гайдай, Литвиненко-Вольгемут, Паторжинским и Гришко.

Козловский снимался и в кино. Он был одним из первых советских певцов, заснятых на плёнку в начале 30-х годов. В первом звуковом киножурнале он исполнял так называемую «Колыбельную Моцарта» (музыку к которой, по некоторым сведениям, на самом деле написал всё тот же Матвей Иванович Сахаров), после чего был постоянным участником подобных киноконцертов. В середине 50-х сенсацией стала экранизация спектакля Большого театра «Борис Годунов» с Козловским в роли Юродивого, а в 1958 году с участием певца на экраны вышел поэтичный фильм Юлии Солнцевой по сценарию Александра Довженко «Поэма о море». И уже в наше время появился документальный фильм «Певец Иван Семёнович Козловский», снятый по сценарию Л. Браславского режиссёром Ириной Венжер.

Многое ещё можно говорить о Козловском. Точку ставить рано. Седовласый юноша с пылким сердцем вечно творит, ищет что-то новое, шагая в ногу со временем.

Лемешев

Людские сердца всегда тянулись к этому человеку. Не знаю, чем это можно объяснить — личным ли обаянием, врождённой внутренней интеллигентностью… Хотя откуда эта интеллигентность могла взяться в генах деревенского парнишки из тверской деревни? Загадка… Нельзя однако исключить и того огромного влияния Московской консерватории на формирование молодого Лемешева, когда его учителем был Назарий Григорьевич Райский — человек высочайшей культуры. Кроме Райского, в Консерватории в те годы работали такие светочи, как К. Игумнов, А. Гольденвейзер, С. Файнберг, Г. Нейгауз. Каждая встреча с любым из них была для всех нас отмечена каким-то особым светом, словно мимо нас проходили маленькие солнца, около которых можно было и погреться, и получить что-то необходимое для своего музыкального развития.

Как молоды мы были!.. Я на несколько лет моложе Лемешева, и в те годы мы ещё не были с ним знакомы. Пока я учился в музыкальном техникуме, он уже пробовал свои силы на оперном поприще. Все мы, студенты-вокалисты, живо интересовались теми старшими товарищами, в ком видели перспективу для оперной сцены. Естественно, что в сферу наших обсуждений и споров о вокальном искусстве постоянно вторгалось имя Лемешева. Тем более что его путь в оперное искусство не был лёгким. Мы знали, что Лемешев учился у Райского, что проходил партии с известным музыкантом Иваном Николаевичем Соколовым, что поступал в Оперную студию Станиславского. Но у Станиславского Лемешев не задержался, решив попробовать свои силы в других театрах — в Харбине, Свердловске, наконец, в Тбилиси. Там, как говорят, на периферии он на деле познал, что такое творческая смелость, когда в иную довольно сложную теноровую партию приходилось входить с одной спевки или вообще без репетиций. Там Лемешев овладел большим репертуаром, пригодившимся ему впоследствии. Многое удавалось, но были и сомнения. Была настоящая творческая жизнь. Позже, когда мы уже были знакомы и очень дружны, Сергей Яковлевич не раз говорил мне и о своих радостях, и об огорчениях. Некоторые случаи стоит вспомнить и нам с вами, дорогой читатель.

Однажды Лемешев рассказал мне о том, как, приехав на гастроли в Тбилиси, где, как известно, одна из самых строгих и требовательных аудиторий, он засомневался: как-то пройдёт его первое выступление в «Фаусте».

— Пою, сидя у себя в номере, всё кажется хорошо, а вот пресловутое до в конце арии не получается так, как хочу! Выхожу из гостиницы на спектакль, а маляр, красящий лестничную клетку, говорит мне вслед: «Вот жизнь! Попоёт немножко и такие деньги загребает, а я вот целый день крашу стены за гроши!». С каким удовольствием в тот миг я бы поменялся местами с этим маляром, такой был страх перед грузинской публикой! Ведь если «пройдёшь» в Тбилиси — перед тобой откроются все театральные двери нашей страны.

Другой случай поведали мне очевидцы из Саратова, куда молодой Лемешев заезжал на гастроли. Так велико было желание победить, спеть хорошо, что он дал зарок: «Если спою хорошо, пройду до гостиницы на руках!» И, говорят, прошёл под аплодисменты толпы поклонников.

Шли годы. И вот в 1931 году был объявлен дебют молодого Лемешева в Большом театре. Нам, студентам, всегда было нелегко попадать на спектакли в Большой театр, и мне не удалось услышать лемешевский дебют в «Снегурочке», где он пел царя Берендея. Но на его первый «Онегин» в Филиале Большого театра я уже прорвался. Нужно сказать, что в те годы в Большом театре был выдающийся состав исполнителей на партии лирического тенора. Допевал последнее Леонид Витальевич Собинов. И хотя голос великого певца, быть может, и звучал более напряжённо, чем раньше, всё же обаяние личности и неповторимый собиновский тембр заставляли трепетать сердечные струны слушателей, пленяя верностью трактовки романтических образов, вокальной культурой, верностью сценического воплощения. Ярко расцветало своеобразное искусство Ивана Семёновича Козловского. Отличными исполнителями лирического репертуара были Сергей Петрович Юдин и Александр Иванович Алексеев (с которым Лемешев подружился ещё у Станиславского). Приезжал из Ленинграда Николай Константинович Печковский и чаще всего пел Ленского, Германа, иногда Хозе.

И вот начался «Онегин». В главных партиях — молодые, голосистые певцы. Всеобщий любимец, красавец Пантелеймон Маркович Норцов и выглядел, и звучал как подлинный Онегин. Татьяна — Мария Викторовна Баратова, Ольга — Бронислава Яковлевна Златогорова. Какие имена! Мы, студенты, заполнившие галёрку, гудели и делились впечатлениями от каждой ноты, каждого звука. Но прежде всего нас увлекал новый Ленский — Лемешев. Некоторые из нас, особенно поклонники других кумиров, пытались критиковать, говоря: «Ну что ж, в Большой театр пришёл пятый Ленский». И не поймёшь, что же за этим скрывалось. То ли пятый по счёту, то ли пятый по качеству? Когда я задумываюсь об этом теперь, то невольно говорю себе: сколько же надо было терпения, труда и таланта, чтобы из «пятого» Ленского превратиться в одного из самых лучших, а в чем-то даже неповторимого!

Ну а что же тогда думал я? Какое впечатление производило выступление Лемешева в партии Ленского? Трудно сказать, особенно теперь, после пятидесяти лет, проведённых вместе с Сергеем Яковлевичем в оперном искусстве, где мы были исполнителями одного и того же репертуара, постоянно общались в любимом Большом театре. Сколько вместе пережито взлётов и падений, сколько спето партий в самых различных операх! Сколько ласки и дружеских приветов получил я от него и сколько раз выручал его из самых сложных ситуаций! Говорят, что «жизнь прожить — не поле перейти», и мы с Лемешевым прошли своё поле честно, не кривя душой и не подделываясь ни под какую моду.

Как же пел Лемешев в те годы? Звучание его голоса, с каким он пришёл в Большой театр, было не совсем привычным для тогдашнего слуха. Голос Собинова был лиричный и светлый, но имел мужественную окраску, властно наполняя зал свежестью красивого звука в любой партии. К сожалению, старые пластинки не доносят до нас вполне точно индивидуальности звука Собинова, искажая красоту тембра. Козловский пел более ярким, более светлым приёмом звучания голоса, а в некоторых партиях подчас почти по-детски раскрывал слушателям точность ясного звучания. Юдин несколько драматизировал свой лирический голос, иногда прибегая к звучному фальцету, особенно на крайних верхних нотах. Лемешев никогда не бравировал крайними верхними нотами. Однако он выработал в своём голосе «микст» бесподобной красоты, который давал ему возможность брать самые высокие ноты столь красивой и наполненной манерой, что часто даже специалисты терялись в догадках, как это делается технически. Такими нотами были «верха» в «Снегурочке», во «Фра-Дьяволо», в «Трильби» А. Юрасовского. Такое же очарование звука было и в «Дубровском», и в «Князе Игоре». Словом, Сергей Яковлевич с первых же спектаклей в Большом предстал как подлинный мастер вокального искусства, владеющий своим голосом по-особому, по-лемешевски.

Помню, что на первых спектаклях в его голосе ещё была заметна небольшая вибрация, от которой в дальнейшем Лемешев избавился, выровняв свои регистры. Очень своеобразной манерой брал Сергей Яковлевич ноты среднего, так называемого переходного регистра: фа-диез, соль, ля-бемоль. Они казались нам тогда какими-то меняющимися по сравнению с чистой и яркой серединой голоса и наполненными «верхами». Иногда Лемешев говорил, что он по-хорошему завидует Козловскому, так легко взлетающему на верхнее до и даже ре. Но у Лемешева, если уж он брал все эти пресловутые до, в чём мы можем убедиться, слушая его оперные записи, эти ноты звучали по-мужски смело и насыщенно. С первых же шагов в Большом театре Лемешев подкупал искренностью переживания, сценической правдивостью, проникновением в самую сущность роли. А его манера несколько понижать гортань на верхних тонах давала ему возможность исполнять такие партии, которые нам, обычным лирическим тенорам, петь не приходилось. Таковы его Рудольф в «Богеме», Левко в «Майской ночи», Дубровский, благородный разбойник Фра-Дьяволо и многие другие. А когда после «Музыкальной истории» мы увидели Сергея Яковлевича в фильме «Большой концерт», то первое ощущение было: как же это Лемешев поёт Германа из «Пиковой дамы», когда это совсем не для лирического тенора? А в записи мы слышим и Васко да Гама из «Африканки», и Рауля из «Гугенотов» Мейербера, и многое такое, на что лирические тенора обычно не решаются, боясь потерять голос.

Я продолжал работать в Оперном театре Станиславского, Лемешев — в Большом театре. Я ходил на спектакли Большого театра, а он часто посещал спектакли Станиславского, и мы всегда волновались, зная, что в зрительном зале Лемешев. Но лично познакомиться всё никак не приходилось.

Познакомились мы при довольно грустных обстоятельствах. Перед своей внезапной кончиной Леонид Витальевич Собинов работал в Оперном театре Станиславского, замещая уехавшего за границу на лечение Константина Сергеевича. Счастливое для меня время! Я был замечен Собиновым среди других молодых певцов и назначен на партию Ленского, постоянно не только общался с Леонидом Витальевичем, но и готовил с ним Ленского и Эрнесто в «Доне Паскуале». И вот он внезапно умирает в Риге. Вся театральная общественность глубоко скорбила об этой потере. Всесоюзное радио организовало в выходной день (тогда мы жили и работали по шестидневной неделе, и 18-е число каждого месяца было общим днём отдыха) День памяти Собинова. 18 октября по первой программе передавался большой концерт, где исполнялись арии из репертуара Собинова. Каждый тенор пел по одной арии. Здесь-то мы впервые встретились и познакомились с Сергеем Яковлевичем. В концерте также участвовали И. С. Козловский, А. М. Лабинский, Б. М. Евлахов, А. И. Алексеев, С. П. Юдин. Сергей Яковлевич пел каватину Берендея, я — арию Эрнесто из «Дона Паскуале». До этого я много раз слышал Лемешева в партии Берендея и, пожалуй, в чём-то подражал ему. Я не уставал поражаться не только красоте его голоса или умению так легко и красиво взять высокую ноту в каватине, но и той трепетности, с которой артист подходил к свершению своего «подвига» — обожествить природу, преклониться перед дивным чудом могучей природы Снегурочкой. Искусство перевоплощения самого голоса в партии старика Берендея у Лемешева было каким-то особенным. Забегая вперёд, надо сказать, что через много лет незабываемым явлением в «Снегурочке» станет ансамбль Лемешева и Ирины Масленниковой.

30-е годы в искусстве Советского Союза были особыми. Только что партия и правительство осудили «левацкие» группы и направления в области искусства. «Вульгарное» увлечение «модернизмом» было завершено. Понемногу стали восстанавливать прежние традиции исполнения русских песен. Появились и сразу же полюбились публике неаполитанские песни, многие из которых теперь увековечены в великолепном исполнении Лемешева. Но, конечно, основным в творчестве Лемешева всегда оставался оперный жанр. В первой половине 30-х годов в Большом театре и его Филиале Лемешев пел такие ответственные партии, как Ленский, Джеральд, Альфред, Индийский гость, Фауст, Герцог, граф Альмавива, Рудольф в «Богеме», Звездочёт в «Золотом петушке», Владимир Игоревич, Владимир Дубровский, Билли Бегот в опере «Трильби». Тем не менее в Большом театре для лирических теноров иногда выпадали и периоды творческого «застоя».

Очередной такой «застой» был связан с приходом нового руководства (художественным руководителем и главным дирижёром в 1936 году был назначен Самуил Самосуд). Перед Большим театром встали вопросы создания советского оперного репертуара, где, увы, лирическим тенорам делать было особенно нечего, и Лемешев не то чтобы попал в творческий «простой», но поневоле стал больше интересоваться концертами, съёмками в кино, гастролями. Именно в то время ему пришла в голову счастливая мысль исполнить все романсы Чайковского. Эти циклы вокальных концертов Лемешева имели громадное культурное значение. Поколениям будущих вокалистов был дан высокий урок камерного искусства. До Лемешева, пожалуй, никто и не думал о таком музыкальном просветительстве, как исполнение всех романсов какого-то одного композитора. Представьте себе, что до этого никто из мужчин не исполнял романсы, написанные для женского голоса, тем более женщины (за исключением некоторых меццо-сопрано) не пели романсов и песен, предназначенных для мужского голоса. А Лемешев спел, и сила его исполнения была в том, что он пел от имени композитора. Никого не шокировало, что он пел «в няньки я тебе взяла» или «он так меня любил».

Он пел музыкальную эмоцию композитора, заложенную в произведении.

В те годы из более чем ста романсов П. И. Чайковского наши вокалисты пели только определённую обойму в пять-шесть произведений, притом не всегда лучших. Но именно благодаря Лемешеву многие забытые романсы Петра Ильича получили своё второе рождение и стали популярными. Сам Сергей Яковлевич вспоминает: «Романсы Чайковского занимают первое место в моём классическом репертуаре. Быть может, потому, что они сродни лирике Ленского — моего первого и самого любимого героя». И вот целый сезон Лемешев посвящает камерной лирике Чайковского. В каждый романс Лемешев вносит своё собственное, неповторимое «лемешевское» — как в звучании голоса, так и в трактовке произведения. В зависимости от замысла композитора он поёт то задушевно-тепло, то надрывно-драматично, где надо — гневно или любовно-ласково. Вероятно, эта музыка настолько глубоко проникла в сердце артиста, что на склоне лет, работая вокальным консультантом на Всесоюзном радио, он повторил этот опыт уже в качестве ведущего передач, комментируя романсы Чайковского в исполнении других певцов, хотя некоторые шли и в его собственном.

Но не только исполнением романсов Чайковского были заполнены для Лемешева 30-е годы. Первым из наших исполнителей он выступил с сольным концертом, целиком составленным из произведений советских авторов — мало кто решался на подобный риск. Некоторые композиторы посвящали свои песни и романсы Сергею Яковлевичу, рассчитывая на его первое исполнение в концерте. Так было со многими песнями Анатолия Новикова, Тихона Хренникова, Матвея Блантера, Исаака Дунаевского, Юрия Милютина, романсами Юрия Шапорина и Георгия Свиридова.

Но время шло, а в Большом театре почти все оперные спектакли, поставленные в конце 30-х годов, по-прежнему не давали работы лирическим тенорам. «Иван Сусанин», «Черевички», «Броненосец „Потёмкин“», «Мать» Желобинского — всё это были очень нужные и по-своему интересные спектакли, но не для Сергея Яковлевича и всех других лирических голосов. И наконец — творческая радость! «Ромео и Джульетта» Ш. Гуно с Лемешевым в главной роли! Событие! Премьера состоялась 22 июня 1941 года — в этот же день началась война. А с ней — воздушные тревоги, налёты вражеской авиации, эвакуация Большого театра в Куйбышев. Лемешев заболевает. Настолько серьёзно, что приходится лечиться от туберкулёза, применять пневматоракс. Когда лёгкое фактически выключено из работы и певцу приходится дышать только одним лёгким — это значит не полностью владеть своим дыханием при пении. Но он поёт, упорно преодолевая недуг, — Лемешев не мог не петь. В тот момент мы особенно сдружились. Мы жили тогда в одном доме на улице Немировича-Данченко, часто встречались в тёмные и тревожные осенние вечера.

Большой театр выехал на эвакуацию в Куйбышев. Одна из вражеских бомб попала в основное здание театра, повредив вход и часть фойе, так что играть спектакли было уже нельзя. Оставшаяся в Москве часть труппы (Е. Катульская, Ф. Петрова, И. Бурлак, В. Малышев, М. Соловьёв, В. Политковский, Ф. Фокин и некоторые другие) начала играть спектакли в Филиале на Пушкинской улице. Шли «Онегин», «Севильский цирюльник», «Риголетто», «Травиата». Так получилось, что в это время и я начал работать в Филиале Большого театра, совмещая свою работу с Театром Станиславского и Немировича-Данченко. Так мы с Сергеем Яковлевичем стали коллегами. Здесь уже по-настоящему и началась наша творческая дружба. Я никогда не стеснялся заменить Сергея Яковлевича в спектакле, и он это всегда ценил. Иногда это было просто, но чаще всего — трудно.

Всё дело в том, что особенно в те годы в Большом театре (и не только там) был целый культ поклонников Лемешева — «лемешистов», которые насмерть стояли против поклонников Козловского, «козловитян». Они были разных возрастов и различных профессий: от учащейся молодёжи до офицеров и маршалов Советского Союза. И не все и не всегда понимали, что артист, заменяющий того или иного певца, не виноват, что их любимец заболел. Некоторые даже были склонны думать, что это вовсе не болезнь, а просто каприз. Но я иногда был даже рад, что заменяю Лемешева или Козловского. Огорчён в таких случаях я бывал лишь отношением определённой части публики. Так, например, когда спектакль передавался по радио, то благодаря трансляции, в которой был объявлен Лемешев, тебя узнавала самая широкая публика, сыпался поток писем, иногда критических, но чаще благодарственных. Были и грустные моменты. Однажды в январе 1948 года часов в пять вечера раздаётся телефонный звонок, и чей-то очень знакомый, но совершенно изменившийся голос зовёт меня:

— Толя, это ты?

— Конечно, но с кем я говорю?

— Это Серёжа.

— Серёжа, что с тобой, ведь у тебя сегодня Ленский?

— Дав том-то и дело. Сегодня мы хоронили нашего директора Якова Леонтьевича Леонтьева, я стоял в почётном карауле и представил: скоро и меня, наверное, будут вот так хоронить. (Серёжа был особенно тяжело болен в это время.) Пришёл домой, и на нервной почве голос совсем пропал!

Что в таком случае делать? Встаю и иду в театр, где никто ничего не знает… И таких случаев было немало. Ну а публика? Она всегда была разная. Одни всё «прощали», если певец пел достаточно хорошо. Другие, которых, к счастью, было меньше, иногда бросали в «обидчика» своего кумира (а таковым они считали любого, кто «осмеливался» заменить Лемешева) медными пятаками, стараясь попасть в него с верхних ярусов.

Много спектаклей мы репетировали и пели вместе, особенно в конце 40-х-начале 50-х годов. В опере Вано Мурадели «Великая дружба» мы с Сергеем Яковлевичем исполняли партию Джемала. Я пел спектакли для публики 7 и 9 ноября 1947 года, а Сергей Яковлевич — тот самый злополучный показ правительству, за которым последовал несправедливый разгром и Большого театра, и так называемых формалистов — Шостаковича, Прокофьева и некоторых других советских композиторов. Затем «за грехи наши тяжкие» мы вместе посещали Университет марксизма-ленинизма при Центральном Доме работников искусств, где нашим руководителем был талантливый Виктор Константинович Скатерщиков. Но и здесь мы «не сдавались» и спорили, что в музыке Вано Мурадели нет никакого «формализма». На нашу «дерзость» немного ворчали, хотя внутренне понимали, что Мурадели был только поводом для разгрома.

Не могу не вспомнить и о тех двух совместных работах над новыми постановками в Филиале Большого театра, которые для меня стали последними в театре. Я имею в виду «Сорочинскую ярмарку» Мусоргского и «Фра-Дьяволо» Обера.

Вопреки всем ожиданиям, Лемешев, находящийся в те годы в самом расцвете своей деятельности, выбрал для себя не сладко-романтическую партию молодого парубка Грицко, а вокально невыигрышную роль поповича Афанасия Ивановича. Все мы были крайне изумлены, но в дальнейшем поняли, почему Сергея Яковлевича потянуло на характерную роль. У Грицко, кроме прекрасной «Думки», в которой голос певца как бы соревнуется с гобоем и заканчивает на пианиссимо на высокой ноте ля-диез, больше нет ничего, кроме нескольких реплик. Опера не была закончена, и собственно настоящего действия в ней нет. Для придания спектаклю действенной формы чего только не придумывали: то Грицко спал (в это место была вставлена симфоническая картина Мусоргского «Ночь на Лысой горе»), то встречался с Парасей на ярмарке. Нам с Виталием Власовым часто попадало от строгого и требовательного режиссёра — Леонид Васильевич Баратов, не видя в партитуре музыкального материала, который дал бы артисту возможность сыграть настоящую «оперную любовь», как в любой стандартной опере, всю вину возлагал на нас, исполнителей партии Грицко. И мы постоянно получали из зала такие замечания: «Да вам какую бы Парасю ни дай, вы всё равно останетесь холодными, как рыба!» — бушевал этот неукротимый и справедливый, влюблённый в оперу режиссёр.

Что же так привлекало Сергея Яковлевича в роли Поповича? Ну, во-первых, благодатный материал для творчества и импровизации, возможность блеснуть не типичными для своей палитры красками. В Поповиче Лемешев искал вокально-сценической правды, яркой украинской шутки, лёгкой насмешки над незадачливым ухажёром стареющей красавицы Хиври. Я уж не говорю о том, что гоголевский юмор сверкал и в голосе певца, и в его интонациях — словно сам певец смеялся вместе с залом над своим героем. Вот, мол, какие интересные типы бывали в старые годы. Фра-Дьяволо написан для более крепкого тенора, чем обычный лирический, «сладкий» тенор. Но Лемешев смело взялся за эту партию, которую никогда ещё не пел. Интересный творческий коллектив (дирижёр Б. Хайкин, режиссёр Г. Ансимов) работал с увлечением. Я вместе с Андреем Соколовым репетировал командира карабинеров Лоренцо, мою невесту Церлину в разных составах — Нина Гусельникова и Мария Звездина, очень колоритны были бродяги Беппо и Джакомо — Юрий Филин и Игорь Михайлов (сын Максима Дормидонтовича). Напыщенную пару англичан, милорда и леди Памелу, пели Павел Воловов, Кира Леонова и Елена Грибова. Лемешев и играл, и пел прекрасно. Как всегда, имел огромный и заслуженный успех. Его баркарола и особенно ария из последнего действия, в которой он, изображая испуганную девушку и подражая женскому плачу, взбирался на высочайшие ноты, всегда покрывались громом аплодисментов. Это была наша с ним последняя совместная работа в театре.

Но и после того, как в 1955 году я ушёл из театра, вернее, перестал петь в театре, я внимательно следил за творчеством Сергея Яковлевича и общался с ним по самым различным поводам. Видел его постановку «Вертера» в Филиале, где Сергей Яковлевич пел заглавную роль. А когда с 1963 по 1969 год я был заведующим оперной труппой Большого театра, то много раз приглашал Лемешева для выступления в спектаклях театра. Запомнился его «Онегин», когда Лемешев пел вместе с элегантным Георгом Карловичем Отсом. До сих пор с волнением вспоминаю его 500-й спектакль Ленского и храню программку, на которой рукой певца написано: «Дорогому моему другу, милому товарищу по совместной работе в нашем Большом театре Толе Орфёнову. С. Лемешев. 13 ноября 1965 года». Часто мы встречались и на Радио, где Сергей Яковлевич в последние годы своей жизни руководил певцами как вокальный консультант. Помню, как Анатолий Липовецкий, режиссёр многих радиопостановок, начинавший у Таирова в Камерном театре, говорил: смотрите, мимо нас ходит живой Берендей, и как было бы здорово, если бы Лемешев сыграл Берендея в драматическом спектакле! И это свершилось. Сергей Яковлевич сыграл Берендея в «Весенней сказке» А. Н. Островского в Колонном зале Дома Союзов и был прекрасным Берендеем, о чём свидетельствует сохранившаяся запись. На счастье нам в фонотеке Радио осталось достаточное количество записей великого тенора. Здесь и отдельные арии, и целые оперы, среди которых я особенно ценю русские, а также «Лакме», «Искатели жемчуга». Среди романсов — конечно, Чайковский, Рахманинов, старинные романсы Варламова, Гурилёва, Булахова. Да разве можно перечислить всё, что сделано Лемешевым в звукозаписи!

Бышевская

После Великого Октября в Большом театре на партиях драматического сопрано были такие ведущие певицы, как Ксения Держинская, Александра Матова и Анна Соловьёва. Держинская — целая эпоха русской оперы, Соловьёва — первая русская Турандот, Матова — также профессионал высокого класса. Все трое вели репертуар от Бориславы в «Руслане и Людмиле» и Наташи в «Русалке» до Ярославны и Лизы, Февронии и Аиды. Но время шло, и постепенная смена поколений заставила руководство театра искать молодых певиц, которые могли бы наследовать когорте великих мастеров прошлого. Кроме того, Большой давал спектакли на двух площадках (на основной сцене и в здании Филиала), практиковалась выездные спектакли в рабочие районы. Предстояли постановки «Турандот» и «Тоски», «Леди Макбет Мценского уезда» и «Трубадура», «Мазепы» и «Китежа», «Князя Игоря» и «Сказки о царе Салтане». Нужно было много драматических голосов, и в труппу взяли Елену Сливинскую и Ольгу Леонтьеву. Наконец, в 1934 году на крепкие партии была приглашена Александра Бышевская[32].

Александра Андреевна Бышевская родилась на Украине и окончила Музыкально-драматический институт в Киеве по классу вокального искусства у замечательного педагога Елены Александровны Муравьёвой, которой мы уже отдавали дань в главе об И. С. Козловском. С 1929 по 1934 год она работала в Киевской опере, выступая в самых ответственных партиях. В Москве Бышевскую заметили незадолго до её поступления в Большой театр — она участвовала в Первом Всесоюзном конкурсе музыкантов-исполнителей в 1933 году и получила звание лауреата третьей премии.

На моей памяти приход Александры Андреевны в Большой театр, её становление в репертуаре. Если её коллеги — Ольга Леонтьева, Стефания Зорич и Надежда Чубенко — часто выступали и в лирических партиях, то Бышевская пела только драматические партии. Свой первый сезон она сразу же начала с таких ответственных ролей, как Аида и Леонора. Каждая певица испытывает те или иные трудности в этих операх, но Бышевской они давались легко. Её голос — настоящее драматическое сопрано с бесконечно свободными нотами верхнего регистра. В то же время её голос обладал редкой технической подвижностью, и в «Трубадуре» она блестяще пела многочисленные колоратурные пассажи, с лёгкостью птицы взлетая на верхнее ре-бемоль. Вспоминаю её в «Аиде» и отдаю дань уважения мастерству певицы (и её педагога). В Большом театре даже в рядовых спектаклях Бышевская всегда была окружена мастерами высшего ранга.

Её Германами в «Пиковой даме» были Печковский, Евлахов, Ханаев и Озеров, а после дуэта с Полиной — Обуховой в зале долго не умолкали аплодисменты. В самом начале 1936 года на премьере «Тоски» партнёром Бышевской был один из лучших Скарпиа того времени Леонид Савранский. И снова Бышевская с завидной естественностью преодолевает все трудности уникальной партии Флории Тоски. А в конце 1936-го она — Ярославна в «Князе Игоре», причём вместе с Батуриным, Михайловым, Козловским, Пироговым. Дирижировал Голованов, а уж в его спектакли допускались только сливки вокального общества, самые выдающиеся певцы своего времени.

Постановка «Мазепы» Чайковского была для Большого театра этапной — впервые на этой сцене были воплощены идеи и принципы Московского Художественного театра, впервые Л. В. Баратов привнёс в оперу дыхание системы Станиславского. Сцена казни Кочубея происходила за кулисами, но благодаря хору мы, как в античной трагедии, видели эту страшную картину. И в этом спектакле Александра Андреевна была выразительной и скорбной Марией, потерявшей рассудок.

И наконец, Наташа в «Русалке» Даргомыжского. Голос Бышевской был разным в первом и последнем действиях. Ласковая, лиричная, любящая в самом начале оперы, она была обезумевшей от горя в финале первого акта в сцене с отцом перед тем, как броситься в воды Днепра. И вот ария в подводном царстве, где певица по воле композитора берёт грудное низкое ля не хуже меццо-сопрано. «Русалка» была тогда одним из любимых спектаклей у публики и всегда давалась в «праздничном» составе: с Пироговым — Мельником, Алексеевым — Князем, Антоновой — Княгиней. Вспоминая 30-е годы, слышу слова: «Вы — счастливец, Вы застали „золотой век“, были его участником». И правда, я горжусь тем, что был современником, коллегой и партнёром Барсовой, Катульской, Рейзена, Михайлова. И Бышевской…

Появление партии Гориславы в репертуаре Бышевской было связано с переменами в Большом театре в конце 30-х годов. На должность художественного руководителя и главного дирижёра был переведён из Ленинграда народный артист СССР Самуил Абрамович Самосуд, и «Руслан и Людмила» была его первой постановкой. Пресса восторженно встретила новый спектакль и новое направление театра на восстановление русского классического репертуара. В качестве режиссёра был приглашён балетмейстер Ростислав Захаров, и на сцене происходили действительно волшебные превращения: сами по себе по сцене бегали цветы, столы, скатерти-самобранки, возникала шапка-невидимка. Руслана пел Рейзен, Фарлафа — Лубенцов, Людмилу — Барсова, Ратмира — Златогорова и Антонова, Финна — Ханаев и Федотов, Светозара — Максим Михайлов и Сергей Красовский.

В годы войны репертуар певицы пополнился новыми партиями русского репертуара — она спела Домну Сабурову в «Царской невесте» и Милитрису в «Сказке о царе Салтане». Обе партии требуют распевности, широкой русской кантилены, свободы звучания в верхнем регистре и крепкой середины. Она по-прежнему вела весь драматический репертуар, и голос её всегда отвечал высоким требованиям академического вокала.

Сцену Бышевская покинула очень рано — в 1948 году, когда ей было немногим больше сорока. Мы были хорошими друзьями и добрыми соседями — вместе со своим мужем, тенором Большого театра Борисом Бобковым, Александра Андреевна была нашей соседкой по шестому этажу в доме Большого театра на улице Горького, 25/9.

Прошли годы. Пришло новое поколение певцов. Драматические партии часто стали поручать лирическим голосам, а природа этого не прощает. Такие же голоса, как драматическое сопрано Бышевской, сегодня встречаются всё реже и реже.

Лубенцов

Изучая творчество Василия Никитича Лубенцова, можно изучить историю Большого театра, начиная с 20-х годов вплоть до середины столетия. Его театральное амплуа трудно поддаётся определению. Долгое время в его репертуаре числились главным образом партии первого положения для так называемых героических басов. Затем он стал исполнять самые разные партии, в том числе комические и бытовые, которые в оперном театре называют характерными. Он никогда не пел маленьких партий второго положения, исключая эпизодическое исполнение роли старика Дубровского в опере Направника и отца Лорана в опере Гуно «Ромео и Джульетта». Он пел Гремина и Собакина, Мельника и Мефистофеля, причём под управлением таких придирчивых дирижёров, как Голованов, Коутс, Штейнберг, Мелик-Пашаев, и это говорит о том, что его искусство отвечало высочайшим требованиям этих больших музыкантов, не допускавших никаких компромиссов в своих спектаклях.

Постепенно определилось главное направление творческого пути артиста. Он стал незаменим в ролях, требующих отличной актёрской игры. Одним из его шедевров, запечатлённых, кстати, и в записи, стал Варлаам в «Борисе Годунове» — роль характерная, небольшая, но роль шаляпинского размаха. Этот спектакль в начале 30-х годов Лубенцов часто пел с английским маэстро Альбертом Коутсом, несколько лет работавшим в России. С ним же Лубенцов постоянно исполнял другую свою коронную роль — царя Додона в «Золотом петушке». На протяжении четверти века я с интересом и любовью следил за творчеством выдающегося певца-актёра: сначала в студенческие времена как зритель, а затем и как партнёр Василия Никитича по многим спектаклям.

В. Н. Лубенцов начинал свой путь на Украине. В 1910 году молодым человеком он поступает в Одесское музыкальное училище, где занимается у знаменитого итальянского педагога Максимилиана Полли. Природная музыкальная одарённость студента, видимо, была настолько высока, что уже через год его принимают солистом в Одесскую оперу, которая до революции по праву числилась третьим театром России после московского Большого и петербургского Мариинского. А с 1913-го по 1923-й Лубенцов — ведущий солист Киевского оперного театра. Так что в Большой театр Василий Никитич поступил опытным мастером.

Придя в Большой, Лубенцов много выступает в советских операх, зачастую становясь первым исполнителем той или иной партии — он был первым в Москве королём Трефом в опере Прокофьева «Любовь к трём апельсинам» и Борисом Тимофеевичем в «Леди Макбет Мценского уезда» Шостаковича. Каждый дирижёр и режиссёр стремились занять талантливого артиста в своих спектаклях. Он играет Раевского в опере В. А. Золотарёва «Декабристы», Сашку и Половцева в операх И. И. Дзержинского «Тихий Дон» и «Поднятая целина». Трудно было поверить, что и ярого врага революционных преобразований в советской деревне Половцева, и завравшегося кучера Сашку играет один и тот же человек — столь разными выходили эти персонажи у Лубенцова на сцене.

А вот его шедевр — Варлаам. Известный музыковед Елена Грошева в книге «Большой театр» даёт такую характеристику Варлааму — Лубенцову: «Лучшим Варлаамом того времени был Лубенцов. Остро характерный актёр, превосходно ощущавший широту русской натуры и в веселье, и в мятежном разгуле. Лубенцов лепил своего Варлаама крупными мазками. Большой, толстый, с брюхом, едва сдерживаемым пестрядинными штанами, с всклокоченной седой бородой, его Варлаам казался богатырём». Его Варлаам был разным в каждой ситуации роли. Разгульный, почти пляшущий при виде вина — и беспощадный народный бунтарь в сцене «Под Кромами». «Как во городе было во Казани» у него резко отличается от протяжного, пьяненького «Как едет ён» и тем более от песни о горьком житье монаха-бродяги («Ходишь, ходишь, молишь, молишь»). И как торжествует в конце картины в корчме в верхнем регистре на словах «одна рука короче другой» — пять раз подряд высокое верхнее фа\ Одна из предельных нот басового репертуара. И рядом с этим стабильные нижние фа, как в Кончаке («Ужас смерти сеял мой булат»), так и в конце рассказа Головы из «Майской ночи» («Таков пан Голова») или в арии Собакина из «Царской невесты» («Помочь не зная чем»). Казалось, что Лубенцову петь легко. В любом регистре.

Кроме этих, основными партиями Лубенцова, выделявшими его из группы басов такого же плана, были Голова в «Черевичках» и, конечно, богатырь с заячьей душой Фарлаф и Иван Хованский — роль, за которую артист был удостоен Сталинской премии. Изредка пел Лубенцов Спарафучиле в «Риголетто» и Варяжского гостя в «Садко».

Я был счастлив участвовать с Василием Никитичем во многих спектаклях Большого театра и Филиала. Я пел Лыкова — он Собакина, я Берендея — он Мороза, я Владимира Игоревича — он Кончака. Наше первое совместное выступление было в концерте в Большом зале консерватории в юбилейные дни М. П. Мусоргского в 1939 году.

Особо надо сказать о работах Лубенцова в спектаклях Н. С. Голованова. Николай Семёнович отличался принципиальным постоянством в отношении составов исполнителей в своих спектаклях и свято верил, что не ошибся, раз и навсегда выбрав себе именно тот, а не иной состав. И уж если певец «прошёл» в спектакли Голованова, дирижёр старался занимать его во всех своих последующих постановках. Поэтому Лубенцов, блистательно начав с неудачливого ухажёра Ганны, кичливого Головы в «Майской ночи» в 1928 году, участвовал и в последних спектаклях Голованова — «Борисе» и «Хованщине». И после этой «лебединой песни» закончил свой творческий путь в Большом театре в возрасте 65 лет (редкий тогда случай).

Но не только Голованов выделял Лубенцова. Василий Никитич успел с десяток лет пропеть под управлением знаменитого Сука — крупнейшего авторитета в оперном искусстве. Чех по национальности, но русский душой, Вячеслав Иванович был музыкальной совестью Большого театра, хотя и не был его главным дирижёром. Я присутствовал на юбилейном спектакле Сука в 1932 году, когда отмечалось его 70-летие. Шла «Аида» с роскошным составом: Держинская, Обухова, Озеров, Савранский. Рамфиса пел Лубенцов. Партия не бог весть какая трудная и большая, но очень ответственная как в сценическом, так и в вокальном отношении. И Сук всегда требовал в свою «Аиду» именно Рамфиса — Лубенцова.

Лубенцов всегда был в форме. Всегда красиво и полноценно звучал его огромный по диапазону голос. И мы, более молодое поколение, которое теперь само перешло в разряд ветеранов, гордимся тем, что имели счастье работать в Большом театре в то время, когда там работал Василий Никитич Лубенцов. А мне ещё повезло и жить с этим выдающимся артистом в одном доме на улице Горького. Он был нашим соседом снизу.

Алексей Иванов

Моё знакомство с Алексеем Петровичем Ивановым состоялось очень давно. Я был немного моложе его, но оба мы были в то время очень молоды, стремились стать оперными артистами, искали своего пути в жизни. Случай свёл нас в 1936 году. В то время я делал свои первые шаги в Оперном театре имени Станиславского. Был жив и в полную силу работал сам Константин Сергеевич. Вся молодёжь стремилась к встрече с этим исполином, делавшим замечательные для того времени спектакли, многие из которых, к сожалению, канули в Лету. А Алексей Иванов работал в Ленинградском Малом оперном театре, но, бросив всё, приехал искать счастья в Москве. Приехал он не один, а вместе со своей первой женой, сопрано Галиной Бенеманской[33], так же как и он, уроженкой тверской земли. После предварительного прослушивания их обоих взяли на работу в Театр Станиславского.

Константин Сергеевич серьёзно работал над постановкой «Риголетто». В труппе было немало хороших баритонов, которые могли бы претендовать на исполнение заглавной партии, но, увы, всё это были баритоны лирические. А Иванов сразу же заявил о себе как о баритоне драматическом, которому по плечу такие партии, как Томский, Грязной, Эскамильо (я перечисляю те партии драматического баритона, которые были в репертуаре театра). А тут ещё Риголетто! Всё вроде бы складывалось удачно, но Алексей Петрович почему-то предпочёл предложение Саратовского оперного театра и уехал из Москвы. Однако наша первая встреча надолго запомнилась обоим и в дальнейшем сделала нас не только товарищами по работе и сцене, но и друзьями на всю жизнь.

Совсем скоро А. П. Иванов был принят в труппу Большого театра и занял там ведущее положение драматического баритона. Мы часто встречались с ним и на концертной эстраде по линии Московской филармонии. Алексей Петрович часто выступал в «сборных солянках», пел и сольные концерты. Его постоянным аккомпаниатором на долгие годы стал замечательный музыкант Алексей Лукич Зыбцев.

Но вот настало и моё время прийти в Большой театр. Наша первая встреча на сцене произошла 25 декабря 1942 года в не совсем обычном для его голоса спектакле — на сцене Филиала шёл «Севильский цирюльник». К счастью, я сохранил программки всех спектаклей, спетых мной в Большом театре (а их было свыше 650). И в этих программках я насчитал 12 опер, в которых мы регулярно участвовали вместе с Ивановым.

«Севильский цирюльник» в годы войны был возобновлён певцом-режиссёром Сергеем Петровичем Юдиным, который только пробовал свои силы на поприще режиссуры. Премьерой дирижировал С. А. Самосуд. Спектакли всегда носили праздничный характер — во многом по причине всегда праздничного состава. Конечно, я не ожидал, что Алексей Петрович с его полновесным драматическим баритоном сумеет спеть почти колоратурную партию Фигаро, до предела насыщенную технически подвижными пассажами. Но Иванову, видимо, нравились выступления в этой роли, потому как за два сезона (1942–1944) он довольно часто пел Фигаро. Только со мной за это время он успел выступить шесть раз, а ведь партию Альмавивы в то время пели ещё и Козловский, и Лемешев, и Хромченко, и Чекин, и, может быть, кто-то ещё. Розину пели Барсова, Катульская и очень талантливая Лариса Алексеева из Белоруссии, Базилио — Рейзен, Пирогов, Батурин и молодой Иван Петров, тогда ещё носивший фамилию Краузе. Главным Бартоло считался острохарактерный бас Владимир Малышев, хотя были и другие хорошие исполнители — например, Иван Скобцов. Я хорошо помню Малышева в опере Пуччини «Турандот», где в трио министров-масок он с Николаем Тимченко и Илларионом Коваленко пел Пинга. Баритоновая группа исполнителей Фигаро тоже была очень сильная: Иван Бурлак, Дмитрий Головин, Пётр Селиванов, Павел Воловов. На равных вошёл в эту когорту и Фигаро Иванова. Петь «Севильский цирюльник» с ним доставляло удовольствие. Лёгкий, молодой, подвижный внешне и вокально, он, как и в других спектаклях, имел какой-то особенный, я бы сказал, «ивановский» успех. И всё же Фигаро Иванов пел недолго — его всё больше нагружали крепким драматическим репертуаром, и времени на Россини просто не осталось.

Следующая моя встреча с Алексеем Петровичем была в опере Кабалевского «В огне» (первые пять или шесть спектаклей давали с названием «Под Москвой»). В военные годы Большой театр стремился как можно скорее показать сегодняшний день Красной армии, битву за Москву, разгром фашистских захватчиков. Дмитрий Кабалевский и поэт Цезарь Солодарь создали патриотический спектакль, где были показаны наши современники: комиссар, бойцы, подпольщики, партизаны-колхозники. Главными героями оперы были Алексей и Елена — воины-артиллеристы, героически погибающие в финале спектакля, но не отдавшие врагу последнего опорного пункта, вызвав огонь на себя. Иванов играл роль Комиссара. Дирижировал С. А. Самосуд, режиссёрами были Михаил Габович и Борис Покровский, для которого это была первая работа в Большом театре.

Начиная с 1940 года лучшим достижениям в области искусства начали присуждать Сталинские премии. Первыми оперными спектаклями, удостоенными этих премий, стали «Иван Сусанин» на основной сцене Большого театра и «Черевички» в Филиале. И хотя Бес Алексея Иванова был выдающимся явлением в этом спектакле, Сталинская премия его почему-то тогда обошла. Но зато в 1946 году Иванов получил-таки свою законную Сталинскую премию единолично и по совокупности — за выдающиеся достижения в оперном искусстве и за исполнение ролей Демона, Риголетто, Комиссара и Беса. Следовательно, исполнение этих ролей было признано эталонным для того времени. А актёр он был совсем не простой, каждую роль создавал трудно. Редко случалось, чтобы он беспрекословно выполнял волю режиссёра. Его истина познавалась в споре. Но спор этот всегда был принципиальным и обычно убеждал режиссёра в том, что Иванову надо играть именно так, а не иначе.

Я постоянно участвовал с А. П. Ивановым в «Демоне» и «Риголетто». Иванов — Демон! До сих пор слышу шипящий голос Демона — Иванова над моим Синодалом: «Его я во время молитвы мечтою сладкой усыплял». И зловещее: «Не видать тебе Тамары, ночная тьма бедой чревата, и враг твой тут как тут». А когда он вихрем вылетал откуда-то сверху с фразой «К тебе я стану прилетать», заставляя всю сцену и людей как бы окаменеть, как заколдованных, а несчастную Тамару замереть от чего-то неизведанного, страшного, но бесконечно заманчивого. В каждом спектакле у него был особый грим. Чаще всего он гримировался сам. Демон Иванова был дьявольски красив какой-то неземной красотой. Чёрные длинные кудри, высокие раскидистые брови, глаза с какими-то сверкающими бликами. А голос! Я до сих пор считаю Иванова последним подлинно драматическим баритоном. Было много баритонов после Савранского и Политковского, которые стремились петь и Бориса Годунова, и Мефистофеля, Скарпиа и Руслана, Шакловитого и Риголетто. Но это было до Иванова. А он последний на моей памяти, у которого наполненность звука сочеталась с отчётливой, иногда даже утрированной дикцией, выразительным словом, убедительной фразировкой.

Бес в «Черевичках» — тоже вроде бы представитель тёмных сил, но какой смешной получался образ у Иванова! Он вспоминал, что работа над комической оперой Чайковского дала ему возможность найти новые краски как в вокальном, так и в сценическом исполнении, что Пётр Ильич буквально заставил его полюбить юмор, которого ему не хватало в творчестве.

Что же касается «Риголетто», то в этом спектакле я встречался с Алексеем Петровичем чаще, чем в других операх. Здесь нужно сказать несколько слов о судьбе этого спектакля в Большом театре. «Риголетто» не везло — он ни разу не был поставлен так, чтобы спектакль полностью убеждал и публику, и руководство, и самих артистов. Успех «Риголетто» всегда был чисто вокальным и зависел от певцов, а не от сценической правды. В первую очередь это касалось самого Риголетто. Никогда я не слышал Иванова — Риголетто не в голосе. Это был профессионал высочайшего класса, заслуживший огромное уважение и признательность публики. И это были не традиционные истеричные поклонницы, как у теноров, а взволнованный, доведённый до слёз зрительный зал. И никто не удивился, когда в конце творческого пути Иванову было поручено поставить эту оперу Верди на сцене Кремлёвского Дворца съездов — и это в то время, когда в Большом работали такие режиссёры, как Покровский и Туманов. Спектакль задумывался лёгкий, мобильный, чтобы с ним можно было выезжать в дома культуры и рабочие клубы. Но как мне помнится, «Риголетто» Иванова никуда не выезжал из Кремля и благополучно шёл там около пятнадцати лет, пользуясь огромным успехом у публики. Все мизансцены были удобны певцам, составы соответствовали высоким требованиям Большого театра. Жаль, что это была единственная режиссёрская работа Иванова в оперном театре.

Часто мы встречались в «Царской невесте». Безусловно, над всеми баритонами долгие годы витала славная традиция Леонида Филипповича Савранского, создавшего образ Грязного на сцене Большого в 1916 году. Трудно было отрешиться и от воспоминаний о Дмитрии Головине и Владимире Политковском в этой роли. И перед Ивановым стояла задача убедить публику и режиссёров, что он имеет право на своё собственное прочтение сложного образа не только как продолжатель знаменитых традиций, но и как артист, развивающий роль в современном прочтении. Какие же это были прекрасные спектакли! Какие составы! Премьера была в 1944 году (режиссёр — Борис Покровский, дирижёр — Лев Штейнберг). Марфу пели Барсова, Шпиллер, Шумская, Собакина — Михайлов, Красовский, Лубенцов, Любашу — Максакова, Давыдова, Златогорова. Кульминацией для Иванова был четвёртый акт, и его «Страдалица невинная» поражала не только вокальной смелостью, но и актёрским содержанием.

При постановке в 1946 году «Бориса Годунова», как, впрочем, и на первых гастролях в Италии в 1964 году, была восстановлена картина «Комната Марины», в которой Иванов колоритно исполнял роль иезуита Рангони. Властный, смелый, подавляющий всех, он властью Ватикана требует от Марины Мнишек подчинить Самозванца. Голос Алексея Петровича было не узнать — лишённый эмоций, словно бы высушенный, он звучал сухо и скандированно, что совсем не свойственно артисту. Внешне его Рангони был разный: на премьере 46-го он был одет в красное кардинальское облачение, а на гастролях в Милане было как-то неудобно показывать Рангони в качестве высшего чина католической церкви, поэтому тут Рангони Иванова был одет в более скромную сутану фиолетового цвета, хотя образ остался по-прежнему таким же властным. Его Маринами были все лучшие меццо Большого театра от Максаковой и Давыдовой до Авдеевой и Архиповой. В 1946-м спектаклем дирижировали Арий Моисеевич Пазовский и Александр Шамильевич Мелик-Пашаев, в 1964-м — Евгений Фёдорович Светланов, искренне влюблённый в творчество Иванова и сам предлагавший ему при мне (я тогда заведовал оперной труппой) «под занавес» спеть самого Бориса Годунова. Однако Алексей Петрович на такое не решился, хотя его князь Игорь, Шакловитый и в особенности Руслан звучали по-басовому основательно.

Довольно часто пел Иванов партию Томского в «Пиковой даме», и я не знаю, почему он не был назначен в гастрольный состав этого спектакля в «Ла Скала». Вероятно, искали новых, быть может, более молодых исполнителей. Но как это часто бывает перед ответственными гастролями (а Большой театр впервые ехал в Италию, да и вообще в столь представительный зарубежный тур), оказалось, что у этих молодых что-то не получается. А Иванову в то время было 60. С одним исполнителем партии ехать было невозможно, и пришлось обратиться к Иванову. Времени оставалось мало, не успевали даже сшить военного мундира, и Алексей Петрович выходил в штатском, но, несмотря на это, был прекрасным Томским.

Вспоминаю Иванова в «Садко», где он был Веденецким гостем, а я — Индийским. Очень требовательный Голованов искал такого исполнителя на партию венецианского посланника, чтобы он резко отличался от лирического тенора, только что спевшего свою «сладкую» песню. Иногда он кричал из оркестровой ямы: «Тенор уже спел, дайте мне баритона!» И хотя как драматическому баритону Иванову было не так легко влезать на высокий соль-диез в финале песни, но пел он эту роль часто и имел громадный успех. Мне было радостно слышать его наполненное, смелое звучание, и мы все радовались общему успеху.

Интересным был Иванов и в роли «злодея» Пизарро в опере Бетховена «Фиделио». Я пел Жакино и всегда внимательно слушал монолог и сцену Пизарро. Зловещий тиран, уничтожавший в подземелье своих политических противников, Пизарро — Иванов казался символом зла, средоточием неправды и садизма. Звук голоса становился жёстким, сухим, я бы даже сказал, некрасивым.

Все 29 лет в Большом театре Алексей Петрович был активным участником советских опер. Я уже говорил о его удаче в опере Кабалевского «Под Москвой», где он был Комиссаром. В «Великой дружбе» Вано Мурадели он играл ярого врага советской власти на Кавказе — белого офицера Памазова, в опере Германа Жуковского «От всего сердца» (за которую тоже досталось Большому театру «на орехи» в 1951 году) — колхозного парторга Гордея Ильича, в «Декабристах» Шапорина — Рылеева. Последними работами Иванова в Большом театре стали князь Никита Курлятьев в «Чародейке» Чайковского и Фальстаф в одноимённой опере Верди.

Вспоминая Иванова в роли Князя, я вновь и вновь жалею, что нет сейчас в труппах наших театров настоящих драматических баритонов, не дарит нам их природа. Спектакли идут, но большинство драматических партий поют лирические голоса. На эту тему мне даже пришлось написать в «Советской культуре» статью «Кто споёт „Чародейку“?». А Иванов был настоящим Князем, до сих пор звучит в ушах его голос, особенно в арии «А образ той пригожницы». Спектакль справедливо критиковали — в частности, за неровность вокального исполнения (больше всех досталось Мамыровым и Княжичам), но всё-таки я считаю, что на многие роли у Светланова и Баратова был подобран сильный состав: прежде всего это молодая Т. Тугаринова, наши мастера Н. Соколова и Е. Смоленская — Кума Настасья, В. Ивановский — Княжич Юрий, В. Борисенко, Л. Авдеева и Л. Никитина — Княгиня (кажется, даже И. Архипова спела несколько спектаклей). Но бриллиантом среди них всё равно был Алексей Петрович Иванов.

Самым тщательным образом готовился Большой театр к «Фальстафу» — последней и самой трудной опере Верди. Достаточно сказать, что Мелик-Пашаев взял свыше ста оркестровых репетиций (опера ансамблевая и требовала ювелирной проработки). Режиссура Покровского насытила спектакль интересным действием. Были заняты Г. Вишневская и Т. Милашкина (Алиса), Г. Деомидова и Т. Сорокина (Панетта), В. Левко и М. Митюкова (Квикли), К. Леонова и В. Клепацкая (Мэг), А. Масленников и Е. Райков (Фентон), П. Лисициан и В. Валайтис (Форд), М. Решетин (Пистоль) и другие. И, пожалуй, роль Фальстафа по своему сценическому решению была наиболее сложной из всего, что до сих пор довелось Иванову петь в опере.

Было у Алексея Петровича и ярко выраженное общественное лицо. Он был депутатом Московского Областного совета, художественным руководителем Оперной студии Московской консерватории, и по его рекомендации немало молодых людей пришло в Большой театр в те годы (в частности, Галина Борисова). Очень много гастролировал как по Советскому Союзу, так и за рубежом, даже после ухода на творческую пенсию.

Имя Алексея Иванова вписано золотыми буквами в историю Большого театра, и я рад, что судьба послала мне счастье общения с этим большим артистом.

Сергей Ценин

В 30-е годы театральная жизнь Москвы бурлила интересными свершениями. Это были годы моей юности. Я работал в Оперном театре имени Станиславского, одну сцену с которым на Пушкинской, 17 делил Музыкальный театр имени Немировича-Данченко. Два разных коллектива жили под одной крышей как добрые соседи, но в суровом 1941-м их объединили в один театр, который стал называться Музыкальным театром имени Станиславского и Немировича-Данченко. Сегодня мне хочется вспомнить моего друга и земляка (мы оба рязанцы) — талантливейшего актёра-певца и драматурга этого театра Сергея Александровича Ценина. Вся его жизнь и деятельность прошла на моих глазах.

Разные судьбы у актёров. Одни стремятся стать вокалистами, чтобы красивым пением вызывать восторги слушателей, другие ищут успеха, популярности. Всё это не относится к Сергею Александровичу, хотя природа наградила его необыкновенным голосом. Его лёгкий лирический тенор[34] отличался от всех других прозрачностью тембра, виртуозной колоратурной техникой и беспредельностью диапазона. Достаточно сказать, что когда Ценин в 1929 году по окончании Музыкального техникума имени Гнесиных у профессора Гектора Гандольфи[35] поступил в Театр имени Немировича-Данченко, то ему была поручена роль Пажа в современной опере Марка Лотара «Тиль Уленшпигель», написанная для колоратурного сопрано. И Ценин не только взялся за эту, казалось бы, непосильную задачу, но и блестяще справился с ней. Действительно, не всякая колоратура сумеет делать трель на фа-диез третьей октавы.

Все роли, сыгранные Цениным, — а их было более пятидесяти — не похожи одна на другую. Более того, на первый взгляд почти все они кажутся второстепенными либо характерными. Эпизодический Кукольник в новаторской «Травиате» Немировича или Сумасшедший солдат в «Тихом Доне» И. Дзержинского, гротескный император Франц-Иосиф в «Хари Яноше» 3. Кодаи или Сико в «Кето и Котэ» В. Долидзе и В. Мурадели, Дворецкий в «Донье Жуаните» Ф. Зуппе или солдат Пикалов в «Любови Яровой» В. Энке — всё это не просто перечисление ролей, удачных и запоминающихся, это скульптурная лепка пластики, слова, музыки. Зиновий Борисович в «Катерине Измайловой» и Менелай в «Прекрасной Елене» — два совершенно разных по характеру человека, хотя и тот и другой — типаж обманутого мужа. Но посмотрите, как артист решает эти роли. Зиновий Борисович Измайлов — слабый, безвольный, выродившийся, почти разложившийся человек, только и мечтающий покутить на стороне на отцовские денежки. Менелай — мужчина в расцвете сил, берегущий свою жену Елену Прекрасную как особую драгоценность своей коллекции, но предпочитающий развлекаться с рабынями. Я пел Париса в этом спектакле с Цениным и всегда удивлялся редкой законченности образа античного героя Спарты, с радостью слушая, как на предельно высокой тесситуре Менелай — Ценин уморительно выводил свои звукоподражательные фиоритуры во втором акте, в момент, когда застаёт Париса на ложе Елены.

А как забыть его маленькие шедевры — трогательно-смешного парикмахера Помпоне в «Дочери мадам Анго» или графа Панательяса в «Периколе», о котором Немирович-Данченко говорил: «Ценин очень хорош. Он… не навязывает зрителю юмора, не напрягается, хотя чутко следит за реакцией в зале». Татьяна Львовна Щепкина-Куперник в 50-е-годы писала Ценину, вспоминая его оптика Спаланцани в «Сказках Гофмана»: «Вы были одним из очень ярких впечатлений от театра за последние годы: изящество, лёгкость и стильность Вашей игры остались в памяти, которая теперь редко что-нибудь сохраняет с таким хорошим чувством». За роль Назара в «Семье Тараса» Дм. Кабалевского артист был удостоен Сталинской премии. Среди других его ролей были Кащей Бессмертный, Бомелий в операх Римского-Корсакова, Попович Афанасий Иванович в «Сорочинской ярмарке» Мусоргского, Горо в «Чио-Чио-сан», Дон Жером в «Обручении в монастыре», Платон Каратаев и министр двора де Боссе в «Войне и мире» С. Прокофьева.

Начиная с первого года Великой Отечественной войны Ценин берёт в руки перо и становится известен как либреттист музыкального театра — поэзия, литература, драматургия увлекали его с юных лет. Ещё в 20-е годы у себя на родине он был одним из организаторов Рязанского отделения Всероссийского Союза поэтов. С тех пор Цениным создано около 30 либретто опер, оперетт и балетов. Один из немногих либреттистов он был членом Союза композиторов. Его перу принадлежат тексты таких опер, как «Суворов» С. Василенко, «Никита Вершинин» и «Семья Тараса» Дм. Кабалевского, «Фрол Скобеев» («Безродный зять») Т. Хренникова, «Ценою жизни» А. Николаева, «Хозяйка гостиницы» А. Спадавеккиа, «Пиквикский клуб» и «Два капитана» Г. Шантыря, «Виринея» С. Слонимского, «Улица дель Корно» К. Молчанова, «Три жизни» О. Тактакишвили, «Бахтиёр и Ниссо» С. Баласаняна, русский вариант либретто оперетты «Находчивый флейтист» Ж. Оффенбаха, балетов «Франческа да Римини» Б. Асафьева, «Лейли и Меджнун» С. Баласаняна, «Нунча» В. Юровского…

О творчестве Ценина-либреттиста критики говорят: «Ценин — человек, сохранивший драгоценную способность юношески увлекаться новыми замыслами, идеями, художественными приёмами. Он лишён и тени академического спокойствия: готов придумывать десятки вариантов, разработать и выписать сочным, колоритным языком все подробности той или иной сцены». В своём творчестве либреттиста Ценин стремился нести в зрительный зал прежде всего музыкальную мысль композитора. В его работе над либретто нет равнодушия специалиста. Он всегда до влюблённости увлечён сюжетом, текстом, лексикой героев и писателя, на чей сюжет пишется опера.

С 1961 года Сергей Александрович — заведующий литературно-художественной частью Музыкального театра имени Станиславского и Немировича-Данченко.

У Самуила Яковлевича Маршака есть шутливое стихотворное послание, адресованное дружной семье Сергея Александровича Ценина и Тамары Фёдоровны Янко (будучи однолюбами и в театральной жизни, они всегда работали только в одном театре — Музыкальном на Пушкинской):

Ваш привет мне очень ценен,

Как больному молоко,

Дорогой товарищ Ценин

И прекрасная Янко…

Дмитрий Головин

Дмитрий Головин — Мизгирь («Снегурочка» Н. Римского-Корсакова)

Василий Лубенцов

Василий Лубенцов — Собакин («Царская невеста» Н. Римского-Корсакова)

Дмитрий Головин — Яго («Отелло» Дж. Верди)

Василий Лубенцов — Хундинг («Валькирия» Р.Вагнера)

Александра Бышевская — Тоска («Тоска» Дж. Пуччини)

«Свадьба Фигаро» В. Моцарта. Большой театр: Елена Межерауп (Сюзанна), Александр Волков (Фигаро). Обложка журнала «Театральная декада» № 32, 1936

Любовь Ставровская

Ольга Леонтьева — Тоска («Тоска» Дж. Пуччини)

Маргарита Бутенина — Наташа («Русалка» А. Даргомыжского)

Борис Бобков — Дубровский («Дубровский» Э. Направника)

Борис Бобков — Ленский («Евгений Онегин» П.Чайковского)

Лидия Баклина — Любава («Садко» Н. Римского-Корсакова)

Варвара Гагарина — Княгиня («Русалка» А. Даргомыжского)

Надежда Чубенко — Русалка («Русалка» А. Даргомыжского)

Максим Дормидонтович Михайлов и Ирина Масленникова («Иван Сусанин» М. Глинки)

Алексей Иванов

Алексей Иванов — Мазепа («Мазепа» П. Чайковского)

Алексей Иванов — Бес («Черевички» П. Чайковского)

Алексей Иванов и Мария Звездина («Риголетто» Дж. Верди)

Галина Белоусова-Шевченко и Иван Петров («Руслан и Людмила» М. Глинки)

Александр Алексеев — Ленский («Евгений Онегин» П. Чайковского)

Александр Алексеев («Лоэнгрин» Р. Вагнера)

Александр Алексеев («Ромео и Джульетта» Ш. Гуно)

Иван Козловский («Дубровский» Э. Направника)

Иван Козловский («Дубровский» Э. Направника)

Иван Козловский («Дубровский» Э. Направника)

Иван Козловский — Юродивый («Борис Годунов» М. Мусоргского)

Сергей Лемешев — Альфред («Травиата» Дж. Верди). Большой театр, 1930‑е годы

Сергей Лемешев — шофёр Петя Говорков (кинокомедия «Музыкальная история», 1939)

Сергей Лемешев, 1940‑е годы

Сергей Лемешев, 1950‑е годы

Григорий Большаков

Сергей Лемешев и Нина Гусельникова («Травиата» Дж. Верди). Большой театр, 1950‑е годы

Григорий Большаков — Андрей («Мазепа» П. Чайковского). Большой театр

Григорий Большаков — Молодой Фауст («Фауст» Ш. Гуно). Большой театр

Виталий Кильчевский

Григорий Большаков — Старый Фауст («Фауст» Ш. Гуно). Большой театр

Виталий Кильчевский — Молодой Фауст («Фауст» Ш. Гуно). Большой театр

Виталий Кильчевский — Герцог («Риголетто» Дж. Верди). Большой театр

Соломон Хромченко (1950)

Соломон Хромченко — Юродивый («Борис Годунов» М. Мусоргского)

Павел Чекин — Левко («Майская ночь» Н. Римского-Корсакова). Большой театр

Павел Чекин (Еник) и Николай Щегольков (Кецал) («Проданная невеста» Б. Сметаны). Большой театр

Павел Чекин — Шуйский («Борис Годунов» М. Мусоргского). Большой театр

Павел Лисициан — Валентин («Фауст» Ш. Гуно)

Алексей Большаков — Щелкалов («Борис Годунов» М. Мусоргского)

Павел Лисициан — Веденецкий гость («Садко» Н. Римского-Корсакова)

Елена (Илан) Грибова

Елена Грибова — Ангел («Демон» А. Рубинштейна)

Выступление с Елизаветой Шумской в Концертном зале имени П. И. Чайковского (1951)

С Натальей Петровной Рождественской в Колонном зале Дома Союзов (финал оперы «Фиделио» Л. ван Бетховена), 1952

Сергей Ценин

Нази Ширай, артистка оригинального жанра, жонглёр, член фронтовых бригад

Лариса Авдеева — Кармен

Лариса Авдеева — Гертруда («Банк-бан» Ф. Эркеля)

Николай Гресь

Георгий Андрющенко, до прихода в Большой театр солист Краснознамённого ансамбля песни и пляски имени А. Александрова (1958–1963)

Георгий Андрющенко — Андрей Хованский («Хованщина» М. Мусоргского)

Воспитание певца

Мои педагогические взгляды

Индивидуальные качества педагога хороши только тогда, когда он постоянно «на боевом посту» и внимательно следит за тем, что происходит с учеником, улавливая малейшие отклонения. И как хорошая хозяйка из тех же продуктов на той же плите сумеет приготовить более вкусный обед, чем плохая, так и педагог должен быть мастером своего дела. Нельзя научить петь по учебникам или методическим пособиям других профессоров. Нужно самому глубоко вникать в певческий процесс, иногда рисковать во имя высокой цели, но всегда знать эту цель. И конечно, избегать стандартов. Постановка голоса требует повседневной тренировки. Педагог обязан замечать не только то, чисто или фальшиво поёт студент, но в первую очередь — правильно ли он сегодня формирует звук. Настроение студента, его сегодняшняя нервная система, сон, режим — всё должно приниматься во внимание. Нужно знать все стороны ученика — недостатки по возможности исправлять, а достоинства развивать.

Каждый студент должен верить своему педагогу и считать его школу единственно правильной. В нашем деле вера в педагога и в свои силы, уверенность в том, что ты поёшь правильно, — вопрос первостепенный. В старое время педагоги ревниво внушали эту мысль ученикам с самых первых шагов. Если не веришь, надо уходить в класс другого педагога. Какое направление педагог придаст ученику, в таком тот и будет развиваться всю жизнь, таким он и будет на сцене. Недаром за все ошибки и неудачи певца чаще всего спрашивают с его педагога. Но, к сожалению, теперь почти не спрашивают: чей это ученик поёт? Именем педагога начинают интересоваться, если певец поёт плохо. А если человек поёт хорошо, то все только и говорят о том, как он талантлив и способен.

Путь певца к своей профессии долог и многотруден. Многие дети поют в хорах или, как Робертино Лоретти и наш Женя Таланов, достигают успехов на сольном поприще, но часто они перестают удовлетворять слушателей как певцы, возмужавшие. Кто-то становится хормейстером, другие, как тот же Лоретти, — эстрадным певцом, но далеко не лучшего качества. В этом плане гораздо счастливее инструменталисты, начинающие обучаться своему ремеслу с детских лет. К 18–19 годам они уже более десяти лет занимаются музыкой и, конечно, по музыкальному развитию намного опережают вокалистов, у которых в этом возрасте голос только «прорезается». В 18–19 молодой певец только начинает учиться пению, а учиться надо 7–8 лет, а вместе с музыкальным училищем и все 10 лет. В театр певец зачастую поступает, когда ему уже к тридцати. Поэтому и возрастные лимиты на конкурсах вокалистов совершенно иные, чем, например, у пианистов или скрипачей. В оперном деле мы говорим «молодёжь», имея в виду людей чуть ли не до сорокалетнего возраста.

Рассматривая современное состояние вокального образования, мы с сожалением должны констатировать, что в вопросе воспитания певцов нет должной связи между средним и высшим звеньями обучения. Для ликвидации этого «разнобоя» в воспитании певца в вузах СССР введены подготовительные отделения, куда принимаются молодые люди, не имеющие музыкальной подготовки, не обучавшиеся ранее теории и сольфеджио. На протяжении двух лет эти будущие вокалисты проходят музыкально-теоретические предметы и занимаются специальностью, чтобы педагогический коллектив в конце концов мог определить, следует ли им продолжать дальнейшее образование в вузе или необходимо перейти в музыкальное училище, которое готовит артистов хора и ансамбля.

Консерватории часто не имеют методической связи, а иногда даже находятся в состоянии антагонизма. Почти не встретишь случая, чтобы весь курс обучения по главному предмету — вокальному образованию — студент прошёл у одного педагога. Но, как известно, ничто не приносит такой пользы в обучении пению, как единая певческая установка, единый метод обучения от школьной скамьи до театра. У каждого из педагогов, хотя они и заявляют о едином методе преподавания, имеются свои индивидуальные взгляды на вопросы дыхания, положения гортани, резонации, своим приёмы и своя система обучения в целом. Повседневное воспитание певца, вокальные упражнения часто бывают различными принципиально.

Программа музыкальных училищ и консерваторий исходит из основного положения русской вокальной школы: постепенность и последовательность в вокальном образовании. И эта установка касается не только репертуарной политики педагога, но и развития голоса и певческого дыхания у ученика.

В музыкальном училище первая и основная задача педагога-вокалиста в начале обучения состоит в том, чтобы изучить все качества студента, определить его профессиональные данные, устойчивость его певческого и общего здоровья, установить степень музыкальности, чтобы уже в конце первого года обучения отчислить тех, кто был принят случайно или необоснованно и из кого явно не получится певец-музыкант. На первом году обучения студент должен не менее одного раза выступить на закрытом академическом вечере и спеть в присутствии своих товарищей несложную программу, состоящую из арии, романса или песни. Все выступления первокурсников обязательно записываются на плёнку для последующего контроля. На первом и втором курсах музыкального училища студент работает с педагогом над развитием диапазона голоса, установкой певческого дыхания. К концу первого курса студент должен иметь диапазон:

— у тенора от до первой октавы до фа-диез второй октавы;

— у баритона от си-бемольбольшой октавы до ми первой октавы;

— у баса от ля большой октавы до до первой октавы.

На второй год обучения студент поёт упражнения, включающие мажорные и минорные гаммы, арпеджио трезвучий и доминантсептаккордов, а также проходит 5–6 вокальных этюдов, 6–8 нетрудных вокальных произведений с текстом и не менее двух раз выступает на академических концертах, чтобы постепенно привыкать к сцене и не бояться публичных выступлений. На переходном экзамене на третий курс студент училища уже должен показать хорошо оформленный и интонационной чистый звук, опертый на дыхание при точной атаке, а также владеть основами кантилены, уметь пользоваться нюансами форте и пиано на центре голоса, музыкально и выразительно исполнять простые арии, романсы и этюды. Начиная со второго курса студент дважды в год выступает перед вокальной кафедрой: зимой, посреди года (зачёт без оценки) и в конце года, летом (экзамен с оценкой по пятибалльной системе).

На третьем курсе обучения педагог по специальности продолжает работу со студентом над подвижностью голоса, которая в той или иной степени необходима всем мужским голосам (мажорные и минорные гаммы, хроматические гаммы в пределах квинты в медленном движении, форшлаги, группетто), осваивает элементы филировки звука (крещендо, диминуэндо).

На четвёртом, последнем курсе училища всё внимание педагога должно быть обращено на углубление художественного развития студента, а также на выравнивание звучания регистров с сохранением полного диапазона на всех гласных. В конце обучения проводится собеседование-коллоквиум по специальности, который выявляет общую профессиональную готовность студента и его культурный уровень.

Высшая музыкальная школа является последней ступенью на пути певца к оперной сцене или концертной эстраде. В консерваториях и музыкальных институтах студенты-вокалисты занимаются с педагогом по специальности на первом курсе четыре раза в неделю, затем на всех остальных — по три раза в неделю. На первом курсе консерватории репертуар вокалистов должен состоять из вокальных упражнений, народных песен, несложной в техническом отношении русской арии и зарубежной арии XVI–XVHI века, песен и романсов. Начиная со второго полугодия студенты первого курса должны выступать на закрытых классных вечерах. На втором курсе в вокально-технические задачи педагога входят укрепление певческого дыхания, расширение диапазона, сглаживание регистров, выработка более округлого, близкого, яркого звучания гласных. А в числе задач художественно-исполнительских — развитие фразировки в пении, применение более тонких динамических оттенков, определение кульминации не только фразы, но и всего произведения в целом. Следует постепенно приучать студента к ежедневному самостоятельному распеванию как к насущной потребности. Большая роль отводится началу самостоятельной работы студента над произведениями.

Первые два года обучения являются испытательными, и после второго курса определяется, следует ли продолжать образование в консерватории. Начиная с третьего курса добавляется ещё один час на камерное пение. После третьего курса консерватории совет вокальной кафедры проводит классификацию студентов и определяет, кого из них целенаправленно готовить для оперы, кого — для концертнокамерной сцены, а кого — для преподавательской деятельности. Но независимо от этого все студенты проходят педагогическую практику под руководством своего педагога по специальности.

При переходе на четвёртый курс студент должен уметь исполнить аккомпанемент несложной арии или песни. На четвёртом курсе студент оперного профиля должен выучить две оперные партии, 3–4 вокальных этюда, 6 арий, 12 романсов и 6 народных песен (в том числе без сопровождения). На пятом курсе идёт подготовка к защите дипломной работы. Зимой — экзамен по камерному пению. Дипломная работа состоит из двух частей: оперная партия в спектакле и концертная программа, состоящая из следующих произведений:

— ария из русской классической оперы;

— ария из советской оперы;

— ария из опер или ораторий Баха, Генделя, Глюка, Моцарта, Бетховена и других композиторов XVII–XVIII века;

— ария из зарубежной оперы XIX–XX века;

— три романса (русского, советского и зарубежного композитора);

— одна народная песня (или песня советского композитора).

Студенты оперного профиля резко отличаются от остальных уже по программе — к моменту выпуска они должны иметь полный диапазон, ровное звучание во всех регистрах и репертуар, в который входили бы не менее 20 оперных арий, не менее 30 романсов различных стилей и форм, 18–20 народных песен (мелодичность и напевность народной песни способствует развитию навыков кантилены). Кроме участия в исполнении оперных отрывков, проходимых в оперном и ансамблевом классах, студент должен приготовить с педагогом и концертмейстером не менее трёх полных оперных партий, из которых не менее двух должны быть исполнены в спектаклях оперной студии или в профессиональном оперном театре. Студенты, заканчивающие консерваторию как камерные певцы, должны за время обучения подготовить камерный репертуар, включающий наиболее значительные произведения русской и зарубежной вокальной музыки, в том числе вокальные циклы. Студенты, получающие квалификацию педагогов сольного пения, должны быть прежде всего музыкантами, тонко разбирающимися в трактовке произведений, умеющие руководить самостоятельной работой студента, дающие практические занятия в секторе педагогической практики.

На каждого студента составляется индивидуальный план на каждое полугодие. Педагог, составив план, утверждает его на заседании вокальной кафедры. Однако он обязан вносить в него необходимые коррективы, если студент не справляется с данной программой либо если эта программа «занижена» для успешно развивающегося студента. У нас в СССР руководствуются следующими принципами, обязательными для педагогов всей системы советского вокального образования:

— грудобрюшное (костоабдоминальное) дыхание;

— высокая позиция звучания голоса, обеспечивающая правильное колебание нижней и верхней форманты;

— смешение грудного и головного звучания с преобладанием каждого из них на разной высоте звучания;

— свободное положение гортани;

— освобождение мышц щёк, губ, языка, гортани от излишнего напряжения.

25 лет педагогической работы в Институте имени Гнесиных, в Китае, в консерваториях Каира и Братиславы дают мне право иметь свои установки и методику преподавания пения.

Существует много различных школ пения — различных по певческим традициям, по тому, что считается главным в пении. Русская школа пения имеет свои традиции, и мы привыкли называть их традициями Глинки и Варламова, Осипа Петрова и Воробьёвой-Петровой, Шаляпина, Собинова и Неждановой. Это традиции правдивости, естественности в пении. Традиции простоты исполнения, большой выразительности и искренности. Но у нас разные певцы и педагоги по-разному смотрят на пение. Одни считают, что главное в пении — это горло, гортань, голосовые связки. Другие вслед за Франческо Ламперти основой хорошей вокальной школы полагают дыхание. Третьи всё внимание при воспитании певца уделяют резонаторам. Кто же из них прав?

Думается, что все эти элементы: дыхание, гортань, резонаторы — очень важны в процессе звукообразования, и нельзя развивать одно, пренебрегая другим. Недаром старые педагоги-вокалисты говорили о трёх китах, на которых стоит всё вокальное искусство: глубокое дыхание, высокая позиция, близкий звук.

Дыхание

Для того чтобы запеть, надо вдохнуть, набрать в лёгкие воздуха. В жизни мы обычно не думаем, как нам дышать: носом или ртом, сколько набрать воздуха. Это получается само собой — автоматически. Но при пении мы не только стремимся правильно, сознательно дышать, но и учимся управлять своим певческим дыханием. Есть педагоги, которые вообще не рекомендуют говорить со студентами о дыхании. В защиту своей теории они приводят тот факт, что люди дышат, не думая о процессе дыхания. Другие, наоборот, говорят, что искусство пения есть искусство дыхания. Специалисты спорят между собой и никак не могут найти единого, научного взгляда на певческое дыхание. Я глубоко убеждён, что тот, кто сознательно умеет управлять своим дыханием, обычно поёт лучше того, кто отдаёт своё дыхание на волю случая.

Как же нужно дышать при пении?

Мы не просто дышим во время пения — мы вдыхаем в лёгкие столько воздуха, сколько нам понадобится для того, чтобы протянуть ноту или спеть фразу определённой длительности. Дыхание берётся через нос или через рот. Можно делать вдох одновременно и носом и ртом. Но лучше всего спокойно начинать вдох через нос, постепенно открывая рот, и заканчивать его через рот. Вдох через нос более гигиеничный и глубокий, при этом поднимается вверх грудная клетка поющего человека. Дыхание же через рот охлаждает глотку, сушит слизистую оболочку. А сухость слизистой рта и носоглотки отрицательно влияет на тембр голоса, создаёт дискомфорт в процессе пения. Известный баритон и вокальный педагог Ипполит Петрович Прянишников пишет в своей книге: «Постоянное вдыхание ртом чрезвычайно сушит горло, а потому надо пользоваться всякой продолжительной паузой или молчанием, чтобы дышать носом».

Диафрагма — плотная мышца, которая не только отделяет органы дыхания от брюшной полости (недаром её называют грудобрюшной преградой), но и регулирует наше дыхание при пении. При вдохе диафрагма опускается вниз, освобождая место для расширяющихся в результате вдоха лёгких — рёбра грудной клетки расширяются, грудная клетка поднимается вверх. Иногда вместе с вдохом (чаще всего у неправильно дышащих певцов) поднимаются кверху плечи. При таком неправильном вдохе кверху поднимается только верхняя часть грудной клетки (ключицы), и воздух набирается только в верхушки лёгких. Такое дыхание называют «ключичным». Оно считается не только неправильным, но даже вредным, хотя многие певицы, особенно колоратурные голоса, всё же пользуются им. Звук при ключичном дыхании бывает неустойчивым, сипловатым и, как мы говорим, «не-опёртым».

Кроме ключичного дыхания, есть ещё несколько приёмов, которые мешают правильному звукообразованию, а подчас приводят к профзаболеваниям. В первую очередь это явления «запертого» дыхания и пения на выдохе. Запертым называют такое дыхание, когда певец набирает воздуха много, а расходовать его не умеет. Создаётся впечатление, что такому певцу тяжело петь, он как бы давится, лицо его багровеет, надуваются жилы на шее. Чтобы «разгрузиться» от излишнего напряжения, такому певцу надо как можно мягче произносить согласные звуки, петь более свободно, певуче, кантиленно, избегать пения говорком, не перебирать дыхания. Неправильный выдох — не что иное, как утечка воздуха через не совсем сомкнутые голосовые связки. Чаще всего он наблюдается у певцов, которые вместо пения применяют «напевание», часто вполголоса, поют не на дыхании, «подснимают» звук с опоры. Звук при этом недостаточно активен, плохо произносятся согласные буквы. Чтобы избавиться от этого недостатка, нужно акцентировать своё внимание на согласных, держать более полную диафрагму, прибегать к более плотному вдоху. Из спорных приёмов нужно упомянуть ещё нижне-брюшное дыхание, создающее очень большое напряжение в нижней части живота. Это могут применять иногда басы, баритоны и то очень осторожно, а женские голоса вообще должны избегать нижне-брюшного дыхания, чтобы не получить заболеваний по гинекологической линии.

Надо петь и дышать так, чтобы в результате длительного пения у певца уставали бы не горло, не певческий аппарат, не голосовые связки, а органы дыхания, мускулатура живота и рёбра.

Известны три типа правильного дыхания: грудное, грудобрюшное (или костоабдоминальное) и брюшное (нижнерёберное).

При грудном дыхании всю работу по координации вдоха и выдоха выполняют грудная клетка и отчасти стенки рёбер. При грудо-брюшном типе дыхания, который считается наиболее правильным и общеупотребимым, дыхание регулируется равномерной работой диафрагмы, брюшного пресса, рёбер, а также гладкой мускулатурой бронхов. При брюшном типе дыхания грудь и рёбра остаются без внешних изменений, и всю работу по координации вдоха и выдоха выполняют мышцы живота и диафрагмы.

Все эти приёмы дыхания рекомендуются всем без исключения певцам — в каком бы жанре и в какой бы манере они ни пели. Однако какой тип дыхания соответствует данному певцу — вопрос сугубо индивидуальный. Если певец поёт от природы правильно, на поставленном дыхании — не стоит переделывать то, что уже хорошо. Плохо то, что даёт плохие результаты.

Исполняя партии в опере или оперетте, певец поёт в сопровождении оркестра, следовательно звук здесь требует более плотной опоры и более плотного дыхания, чтобы достигнуть более насыщенного и округлого звучания. При исполнении камерного репертуара в концерте звук должен быть более эластичным, гибким и певучим, дыхание не такое плотное. Но принципы дыхания одинаковы для всех певцов, независимо от того, поют ли они в академической или народной манере.

Чем же всё-таки певческое дыхание отличается от обычного, бытового, жизненного?

Обычный человек вдыхает и выдыхает почти равномерно, свободно, ровно. Периоды вдоха и выдоха обычно совпадают по длительности, хотя вдох всё же чуть-чуть короче. У певца вдох всегда короче выдоха. При пении можно вдохнуть только через рот (быстрый вдох) или через нос (медленный вдох), а выдохом певца является одновременно идущий с воздухом звук. Именно выдох и есть непосредственное пение. Иногда между вдохом и выдохом певец делает задержку дыхания, чтобы звук начался более активно, чтобы достигнуть певческой атаки и хорошей опоры для звука. На этом принципе активного вдоха и построено всё пение.

Чтобы запеть, необходимо под связками (под гортанью, в трахее) создать давление, запас воздуха, который бы стремился вырваться из гортани вместе со звуком. Но мастерство певца должно идти ещё дальше. Нужно так правильно расходовать своё певческое дыхание, чтобы свободно петь всю музыкальную фразу до следующего вдоха, чтобы слушателю казалось, что у певца остаётся ещё много дыхания, что оно безгранично. Так и бывает у настоящих профессионалов. Они расходуют только небольшую часть дыхания, оставляя значительную часть воздуха в лёгких, в то время как медицина всегда настаивает на полном выдохе воздуха из лёгких. В этом и состоит главный парадокс вокального дыхания.

Каким же типом дыхания лучше всего пользоваться мужским голосам? Наиболее старый тип дыхания — грудной. Раньше, до Дюпре, который первым стал «прикрывать» звук на «переходных» нотах диапазона, все певцы пели грудным звуком до тех пор, пока голос не начинал ломаться, после чего переходили на фальцет и высокие ноты брали только «головным» звуком. А Дюпре изобрёл так называемый сомбрированный («крытый» или тёмный) звук, вследствие чего углубилось и дыхание — стали говорить о грудо-брюшном дыхании, следить, чтобы при вдохе у певца несколько раздвигались бы нижние рёбра. О глубоком, нижнем дыхании говорят многие педагоги. Большинство певцов-профессионалов говорят о «воздушном столбе», который якобы создаётся у поющего человека под связками, отчего его иногда называют подсвязочным давлением. И действительно, во время пения под связками возникает как бы воздушный столб, основанием которого является диафрагма, а вершиной — сомкнутые голосовые связки. Леонид Борисович Дмитриев в работе «Голосообразование у певцов» говорит: «С возникновением этого ощущения петь стало легче: звук получается сильный, лёгкий, идущий к верхним нотам. Голос не устаёт. Наоборот, с потерей чувства опоры сейчас же начинают уставать голосовые мышцы, голос теряет в силе, перестаёт нестись в зал, пропадают верхние ноты». Вот это подсвязочное давление или «столб дыхания» лучше ощущают те певцы, которые владеют нижнебрюшным дыханием, которые верно чувствуют брюшной пресс («певческий пояс»). Это ощущение, будто бы вокруг тела, где-то на середине живота надет тесный обруч, не должно покидать певца во время пения никогда. Рёбра и бока корпуса в это время раздвинуты в стороны. Хорошо, если удаётся сохранять эту вдыхательную установку, то есть положение рёбер во время вдоха, не давать рёбрам спадать и во время пения до нового вдоха.

Обучение дыханию певца делится на три этапа. Прежде всего необходимо овладеть брюшным прессом, ощутить дыхание мышцами живота. Для этого нужно произвести вдох так, чтобы мышцы живота сделались упругими. При этом певец должен ощутить во время вдоха тот самый «певческий пояс» вокруг корпуса. Второй этап — научиться при глубоком вдохе приподнимать грудную клетку, ни в коем случае не втягивая в себя живот. Втягивая живот, мы как бы подгоняем идущую вверх диафрагму, стараясь силой вытолкнуть дыхание из лёгких. В таком случае не будет правильной координации между тем дыханием, которое должно было выйти из-под связок во время пения, и тем, которое мы вытолкнули силой из своей грудной клетки. Звук будет неправильный, сиплый, с примесью излишне выпускаемого дыхания. Следует добиваться, чтобы певец, набрав небольшое количество воздуха в лёгкие, мог пропеть на этом коротком дыхании длинную музыкальную фразу. Но так как малоопытный певец волнуется, сердце у него усиленно бьётся, и в процессе обучения на первых порах надо брать глубокое, сильное дыхание, сознательно держать крепкую опору, чтобы застраховать себя от всяческих неожиданностей. Поэтому в помощь любому певцу, особенно начинающему, мы призываем дыхание, дыхание и ещё раз дыхание. Хороший вдох перед началом пения — и сердце начинает биться ровнее, пульс сокращается, диафрагма встаёт на место, и певец готов к творчеству.

Необходимо следить и за верным положением тела во время пения. Корпус певца не должен быть расслабленным, размягчённым. Поёт всё тело певца. Даже положение ног, упруго стоящих на полу или полусогнутых, «отдыхающих», влияет на качество дыхания и, следовательно, звука. Тело певца всегда должно находиться в спортивной форме, как у атлета, готового к прыжку. От того, как певец стоит у рояля, от положения головы, шеи, рук, грудной клетки зависит многое. Некоторые певцы, думая, что они верно переживают музыку, судорожно сжимают руки в замок, подносят их к лицу, вздёргивают плечи, прижимают локти к рёбрам, покачиваются — с этим должно быть покончено ещё в студенческие годы. Нельзя петь, если ноги расслаблены или закинуты одна за другую. Весь корпус певца, подобно птице, готовой к полёту, с поднятой грудной клеткой и широко раздвинутыми плечами, как бы стремится вперёд — таким должен быть певец во время пения. Выражение лица и мимика должны находиться в полном соответствии со смыслом исполняемой музыки.

Только после того как правильное дыхание входит в рефлекс и становится автоматическим, певец уже вправе не думать о диафрагме, рёбрах и т. п. Дыхательный аппарат сам координирует вдох и его остановку, когда нужно, и певец бессознательно посылает звук в нужные резонаторы, лишь изредка контролируя процесс работы органов дыхания. Теперь он управляет не столько дыханием, сколько тембром голоса, который, как краски в палитре художника, меняется в зависимости от стиля музыки или ситуации в оперном спектакле. Вот, например, певец поёт великого Бетховена с его глубоким, наполненным звуком (In questa tomb a oscurd) — и дыхание должно быть плотным, глубоким. А вот лёгкая, воздушная серенада Смита из «Пертской красавицы» Бизе — и дыхание у певца свободное, немного облегчённое, не перегруженное излишним напряжением.

Звук

Но как рождается звук, как устроен аппарат, в котором он образуется?

Формирование певческого звука происходит в «надставной трубке», как учёные называют ротоглоточный канал и верхние головные резонаторы. Звук — это озвученное дыхание, которое, проходя через сомкнутые истинные голосовые связки, зарождает те тоны, которые, как в зеркале, отражаются в гортани и надгортанных полостях. Следует разобраться, как устроена гортань, какое взаимодействие существует между дыханием, звуком, гортанью и резонаторами.

В верхней части шеи мы обычно видим (особенно у мужчин) — кадык или, как его называют иначе, «адамово яблоко». Это и есть гортань, в которой расположены истинные голосовые связки. Под гортанью находятся кольца трахеи. В трахее имеется несколько слоёв мускулатуры, расположенной в продольном и поперечном направлениях. Видимая часть гортани (кадык) может опускаться и подниматься. Многие педагоги придают первенствующее значение тому, в каком положении у певца находится гортань во время пения, хотя к этому вопросу следует подходить сугубо индивидуально. Нельзя заставить всех певцов чуть ли не механически опускать гортань до определённого стандартного уровня и считать, что певец с высоким положением гортани не может петь. Общеизвестно, что Энрико Карузо пел с высоким положением гортани. Да и сейчас немало хороших и выдающихся певцов, у которых от природы гортань поставлена высоко.

В той части гортани, которая обращена к наружной части кадыка, голосовые связки кадыка соединены друг с другом накрепко. А в той части, что обращена к внутренней стороне гортани, прикреплены к так называемым черпаловидным хрящам. Когда певец сделал вдох для пения и задержал дыхание, его голосовые связки сомкнулись в готовности издать звук. Но для того, чтобы звук родился, нужно, чтобы связки много раз подряд сомкнулись и разомкнулись. Эти смыкания и размыкания и создают вибрацию (колебания) голосовых связок. Проследить это быстрое колебание связок без специальных аппаратов невозможно. Вибрация эта различна у разных голосов: у басов — 70–80 колебаний в секунду, у теноров — 125–580, у высоких женских голосов — 1100–1200.

Начало звука, его рождение называют атакой. Существует три общеупотребимых вида атаки. Придыхательной называют атаку, когда сперва идёт дыхание, а связки смыкаются вслед за ним, входят «в строй» постепенно и создают звук, прерывая спокойное течение воздуха. При такой манере связки работают вяло, звук часто понижается в тоне, певец пользуется «подъездами» к верхним нотам. Если смыкание (сближение) связок очень сильное, полное, такую атаку называют жёсткой или твёрдой, а если смыкание не совсем активное, её называют мягкой. Ещё вернее будет сказать, что при жёсткой атаке плотное смыкание связок происходит до начала пения, сомкнутые связки преграждают дорогу дыханию, которое как бы вырывается из-под плотно сомкнутых связок, преодолевая их сопротивление — полученное таким образом подсвязочное давление резким толчком размыкает связки, давая в результате твёрдую атаку звука. При мягкой атаке связки смыкаются синхронно с моментом рождения звука — это даёт самую чистую интонацию, плавное начало звука и красивый тембр. Какой же атакой пользоваться при пении? Это зависит не от школы пения, а от характера, стиля исполняемого произведения. Маршеобразная музыка, бравурные кабалетты, застольные и заздравные, драматические и героические арии требуют более жёсткой атаки, а лирические песни, белькантовая кантилена, вальсы, баркаролы чаще всего поют, применяя мягкую атаку. Лирические, колоратурные и камерные голоса преимущественно пользуются мягкой атакой.

Певцов много, и все поют по-разному, у каждого свои достоинства и недостатки. Наиболее часто встречающиеся отклонения от обычной певческой нормы — «горловые» («зажатые»), а также «далёкие» и «загнанные» («проваленные») голоса. Все эти изъяны голосообразования реально исправить. Зажатые голоса, являющиеся чаще всего результатом слишком твёрдой атаки, нуждаются в том, чтобы их освободили, раскрепостили — певцы с горловым призвуком должны стараться петь более мягкой атакой. Слишком глубокие, «затылочные» или, как мы их ещё называем, «загнанные» голоса — результат чересчур мягкой и придыхательной атаки. Таким певцам надо рекомендовать более полное и плотное смыкание связок в момент рождения звука. Кроме того, певцам с твёрдой атакой нужно стремиться произносить согласные более напевно — это значительно смягчает атаку. Певцам же с мягкой атакой, поющим «проваленными» голосами, нужно более активно артикулировать согласные звуки — это активизирует смыкание связок.

Если у певца правильная, естественная атака звука, то и дыхание у него держится правильно, свободно, и тембр голоса красивый, и нет налёта горловых призвуков, и сила голоса нормальная — словом, очень многое зависит от атаки.

Положение гортани у мужчин более низкое, чем у женщин, и во время пения не должно превышать относительно средней высоты (педагог должен внимательнейшим образом следить, чтобы положение гортани было не очень низким, но и не слишком высоким). Голосовые связки у мужчин чаще всего длиннее, а среди мужских голосов связки баритонов и басов длиннее, чем у теноров. У большинства правильно поющих басов гортань занимает относительно низкое положение, у драматических баритонов и драматических теноров — ниже среднего, а у лирических баритонов и теноров — обычно среднее положение. Лёгкие высокие тенора и тенора типа альтино поют с более высокой позицией гортани, хотя повторяю, что всё это явление сугубо индивидуальное. Я могу привести не один случай из певческой практики, когда тенора, как правило, лёгкие, альтовые, в том случае, если они специально опускали свою гортань до низкого уровня, либо совсем теряли голос, либо у них возникали затруднения с верхними нотами.

Положение гортани у мужских голосов легко наблюдать невооруженным глазом по положению кадыка. Отчего поднимается или опускается гортань? Это происходит от многих причин. Во-первых, от действия произвольных мышц. Кроме того, гортань меняет своё положение при пении. Стоит певцу не поддержать звук голоса на верхней ноте правильным дыханием, и вот уже гортань полезла вверх. Считается, что более правильно поёт тот певец, у которого менее заметно положение гортани, не выделяются шейные мышцы. Как же подчинить гортань и её движения нашей воле? Для этого есть ряд приёмов. Достаточно певцу «зевнуть», и гортань резко опустится вниз. Если певец улыбнётся, подняв при этом уголки губ и «щёчки», сощурит глаза, то гортань тоже опустится вниз. Наконец, гортань соединена с корнем языка: если певец сознательно освободит корень языка, то и вся гортань перейдёт в низкое положение. Упражнения для опускания гортани нужны тем певцам, которые поют зажатыми голосами, с ярко выраженным горловым призвуком. Но эти упражнения не подходят певцам с «далёкими», «загнанными» голосами — им нужно работать над «приближением» звука.

Из звуковых упражнений, которые обычно применяют для правильной установки гортани, певцам с зажатым горловым звуком рекомендуется петь на гласный звук о или у. Певцам же с «далёким» звуком и излишне низким положением гортани советую петь на гласные и или е.

Резонаторы

После того как подсвязочное давление создано и дыхание прошло сквозь колеблющиеся связки, звук родился, произошёл. Из гортани звук поступает в надгортанные резонаторные полости. Здесь же, над гортанью расположены соколеблющиеся резонаторы, покрытые слизистой оболочкой.

Резонаторы и резонация выполняют в пении важнейшую роль. Но что это такое?

Если мы с вами, находясь в пустой комнате с высокими потолками, хлопнем в ладоши, то услышим эхо. Это и есть резонанс данной пустой комнаты. Про такую комнату можно сказать, что здесь хороший резонанс. Если же потолок в комнате низкий, на стенах и на полу ковры, а по стенам мебель, то условий для резонанса нет никаких и про такую комнату говорят, что здесь плохой резонанс. Нетрудно догадаться, что петь легче в большой и пустой комнате. Правда, иногда бывают и такие парадоксальные явления, когда певец со скромным голосом в помещении с хорошим резонансом звучит гораздо лучше, чем громкий, но плохо обработанный голос. Объясняется это не плохим или хорошим резонансом помещения, в котором поют, но индивидуальным строением резонаторов и тем, насколько хорошо умеет тот или иной певец пользоваться ими.

У певца резонируют грудная клетка, лобные кости, челюсть, твёрдое и мягкое нёбо, вся слизистая оболочка рта, носа и гортани. Резонируют трахея и бронхи, а также полости, расположенные выше нёбного свода. Даже хоаны (внутренние носовые отверстия), расположенные над гортанью, и придаточные пазухи носа резонируют! Хороший певец использует для резонации все свои возможности. Строго говоря, петь в нос — не только некрасиво, но и вредно. Но нельзя петь и совершенно изолировав нос как резонатор. Попробуйте заткнуть певцу нос — создастся впечатление, что у певца насморк, ему будет трудно петь. Поэтому надолго выбивают вокалиста из рабочей формы такие заболевания, как гайморит (гайморовы пазухи заполнены слизью, в них не происходит соколебания воздуха). Твёрдое и мягкое нёбо при сокращении маленького язычка и поднятии нёбных занавесок образуют обширную полость — купол, который является хорошим резонатором. У людей с крупными зубами чаще всего большой купол.

Если положить себе руку на грудь во время пения или даже разговора, то легко почувствовать, как гулко колеблется грудная клетка. Певцы в этом случае говорят, что резонирует грудь. Но чем выше мы поднимаемся по мажорной или минорной гамме вверх, тем это грудное колебание уменьшается, тем меньше резонирует грудь. Происходит это оттого, что начинают работать надгортанные полости, верхние резонаторы. На низких нотах певец больше ощущает грудные резонаторы, на высоких — головные. Однако наличие этих двух регистров у большинства певцов не означает, что вот кончается грудной регистр и сразу начинается головной. Нужно петь так, чтобы и на нижних, и на верхних нотах присутствовали оба резонатора. В каждой, даже самой низкой басовой ноте должны в небольшом количестве содержаться головное звучание, высокая форманта. А у хороших высоких теноров есть такое понятие, как взять верхнее до грудью. Конечно, одной грудью это до взять невозможно, но если в этой ноте совсем не будет грудного резонатора, то она прозвучит как бесцветный фальцет. Если на нижних нотах используется только грудной резонатор, чем чаще всего грешат меццо-сопрано и отчасти драматические сопрано, звук будет «проваленным в грудь», а у мужчин (обычно у плохо поющих теноров) голос будет звучать тускло, глухо, без металлически красивого тембра. Если же на верхних нотах совсем нет грудного резонатора, то такой звук называют «снятым» с опоры, то есть лишённым грудной резонации. Чтобы максимально сгладить переход от грудного регистра к головному, надо добиваться того, чтобы в голосе студента была найдена правильная как низкая, так и высокая певческая форманта.

Ещё в 1927 году физики Всеволод Казанский и Сергей Ржевкин открыли в правильно поставленном мужском голосе постоянно присутствующую усиленную частоту, придающую голосу округлость — низкую певческую форманту. Форманта — это своего рода правильная вибрация обертонов как в грудном резонаторе, так и в головном. И если певец ощущает эту округлую вибрацию голоса, объёмность на всём диапазоне, значит, он поёт правильно. И наоборот, если звук голоса певца прямой, плоский, простой, без вибрато, значит, процесс постановки голоса ещё не завершён, и надо работать дальше. Когда правильно звучит верхний, головной резонатор, голос певца наполнен силой, яркостью, звонким металлом. Бывают случаи, когда после удачно взятой высокой ноты у певца кружится голова — так сильна вибрация высокой певческой форманты. Некоторые певцы ощущают вибрацию головного резонатора в той части лицевой кости, на которую надевается карнавальная маска — отсюда возникло понятие пения «в маску». Но если певец чересчур заботится о том, чтобы звучала «маска» (то есть верхний резонатор), этим он сильно обедняет свой голос. У других резонация ощущается у передних зубов или в области мягкого нёба. Я считаю, что наши педагоги да и певцы зачастую придают слишком большое значение мягкому нёбу, слишком втягивают нёбо вовнутрь, так что звук получается загнанным, далёким. Во всём необходимо соблюдать чувство меры.

Резонация — один из кардинальных вопросов постановки голоса. Я придаю большое значение резонации голоса около твёрдого нёба, ближе к передним зубам (так называемая точка Морана). У певцов, которые поднимают мягкое нёбо слишком высоко, втянув вовнутрь маленький язычок, обычно бывает удалённый затылочный звук. Правильнее поднимать нёбо так, как будто вы зеваете на людях и вам неудобно зевать во весь рот — вы сконфуженно прикрываете рот рукой. Вот такой «зевок» не даст вашему мягкому нёбу подняться слишком высоко. Тогда и звук будет округлым, сочным, красивым. Высокая форманта возникает как краевой тон связок. Она возникает как резонанс гортани и не является головным резонатором. Л. Б. Дмитриев считает, что головные резонаторы — это только те полости, которые расположены выше нёбного свода, в лицевой части, в области «маски». Для каждого певца они раз и навсегда неизменны, только ими нужно умело пользоваться, и тогда они помогут хорошему звучанию голоса. Или ими можно пренебречь — и тогда звук будет неправильным, напряжённым. Лицо певца покраснеет, дыхание будет «запертым». Не будет свободы и полётности голоса. Сам по себе голос, рождённый в голосовых связках, не несёт в себе индивидуальных тембральных качеств. Тембр певца — это озвученный в его верхних резонаторах голос. Только верхние головные резонаторы дают нам возможность безошибочно узнавать того или иного певца.

Головные резонаторы резонируют лучше всего тогда, когда в голосе певца много высоких обертонов или, как говорят вокалисты, певец поёт на высокой позиции. Резонанс ротовой и глоточной полости меняется в зависимости от того, как уложен язык у певца. Часто у певцов с большим языком корень языка поднимается кверху, мешая правильному образованию гласных. А в случае если нёбная занавеска приподнимается слишком мало, то появляется неприятный гнусаво-носовой призвук. Но главным источником резонирования всё же является рот, поэтому если мы хотим, чтобы голос студента правильно резонировал и не уставал, мы должны добиваться синхронного резонирования звука и слова. Только верная вокальная дикция правильно решает резонаторную функцию звука и певческой речи в целом. Многие педагоги, чтобы найти правильное головное резонирование заставляют студента «мычать», то есть петь с закрытым ртом. Это полезно и приводит к хорошей резонации, к освоению высокой певческой форманты. Можно добавлять к звучащему а согласные мин, петь ма, на и т. д.

Опора звука

Если дыхание, резонация — явления, в общем-то, достаточно объяснимые, то понятие опоры звука является наиболее сложным в силу своей комплексности и субъективности. Опора дыхания, о которой говорилось выше, и опора звука (голоса) — это не одно и то же. Опора звука — это такое ощущение у певца, что его звук как бы опирается на столб дыхания и что на прочность этого столба можно рассчитывать в самых ответственных местах партии. Опора звука — это умение после хорошо атакированного начала фонации продолжать вести звук так, чтобы не сойти с опёртого звука, чтобы слушатель да и сам певец чувствовали бы устойчивость, надёжность данного голоса. Представьте, что певец поёт кантиленную фразу, в конце которой эффектная высокая нота си или до. Опора голоса, опора звука, эластичное движение всей музыкальной фразы должны подготовить эту ноту. Должно создаваться впечатление, что певец не только с радостью берёт эту трудную ноту, но и как бы бравирует ею перед зрительным залом (из наших теноров этим даром в полной мере обладал Иван Семёнович Козловский). Педагог должен воспитывать в студенте «радость высоких нот».

Каждый ощущает опору звука по-своему. Одни чувствуют её где-то на передних зубах, на твёрдом нёбе, другие — как сопротивление гортани выходящему из лёгких дыханию. Ощущение опоры звука стабилизирует процесс пения, обеспечивает голосу долговечность.

Наблюдая много самых различных певческих школ, я пришёл к выводу, что там, где педагог основное внимание уделяет вопросам дыхания, чувство певческой опоры связывается с явлениями правильного дыхания, а у тех педагогов, которые сосредоточены на верных резонаторах, опорой является правильное, акустически выстроенное ощущение упора звука в нёбный свод. Акцентируя в воспитании ученика активность гортани, педагог передаёт ему тем самым ощущение опоры звука в самой гортани, в сопротивлении связок подсвязочному давлению, причём от несколько горлового призвука в этом случае освободиться не удаётся почти никогда.

Большинство существующих книг по вопросам вокальной анатомии и педагогики написаны научными работниками, разбирающимися в физике, либо врачами-фониатрами. Не будучи ни тем, ни другим, я, чтобы закрыть тему опоры, ограничусь тем, что скажу, что в чувство опоры звука входят три понятия: ощущение повышенного подсвязочного давления, чувство напряжённых дыхательных и гортанных мышц и ощущение правильной вибрации. Наука даёт нам несколько более точное истолкование чувства опоры звука на дыхание. Так профессора Работнов и Аспелунд считали, что чувство опоры — это согласованная работа голосовых мышц и гладкой мускулатуры бронхов. Но в принципе все эти тонкости вокальной техники должны быть предметом разговоров в стенах учебного заведения, а не в театре. Певец, пришедший в театр, должен быть уже в известной мере мастером вокального искусства и умело применять технику, полученную в процессе обучения.

Регистры голоса

В настоящее время всё больше и больше говорят об однорегистровом пении, имея в виду пение без «швов» и незаметный переход из одного регистра в другой. К сожалению, достичь этого удаётся лишь избранным мастерам.

Кроме основных регистров — грудного и головного, у женских голосов, а также у некоторых мужских имеется ещё и «медиум» — переходный участок диапазона между грудным и головным регистрами.

Обычно в голосе любого певца имеются такие ноты, которые не всегда удаётся спеть с теми же свойствами, что и предыдущие, — звук в этих местах диапазона становится более глухим, тусклым по окраске. Это так называемые переходные ноты, требующие «прикрытия» (округления звука, маскировки регистрового шва). Естественный, ровно идущий природный голос обычно кончается, начинает ломаться там, где начинаются переходные ноты. К примеру, тенор не может спеть звук а во второй октаве, не изменив его на о, на нотах фа, соль, ля. У высоких голосов, то есть у сопрано и тенора, переходными нотами мы считаем фа, фа-диез, а у драматических теноров иногда даже ми (условно подразумевая эти ноты во второй октаве), у меццо-сопрано и баритонов — ми-бемоль, ми и у басов — до-диез, ре. Есть ещё группы не полностью переходных нот, когда у того или иного певца имеются отклонения в степени высоты этого барьера — так, например, у теноров-альтино и у высоких лирических теноров микстового плана переходными нотами часто бывают соль и ля-бемоль. Нужно научить певца петь так, чтобы слушатель не замечал резкого изменения в звучании голоса певца на переходных нотах. И это большое искусство — петь, незаметно переходя из одного регистра в другой. Но сохранить полностью светлое, блестящее звучание голоса после «прикрытия» на переходных нотах не удаётся практически никому! Русский баритон и педагог С. И. Мигай говаривал на этот счёт, что лучше загубит переходный ми-бемоль, но зато все остальные тоны будут красивыми и лёгкими.

Известный французский учёный Рауль Юссон считает, что «прикрытие» звука является защитным механизмом голосовых связок во время фонации. Что же происходит при этом с гортанью певца? Юссон свидетельствует, что при «прикрытии» на переходных нотах гортань опускается, задняя часть языка выдвигается вперёд, нёбная занавеска значительно поднимается, глоточная полость увеличивается во всех направлениях. Кроме понижения гортани, наблюдается также наклон (вниз и вперёд) щитовидного хряща, удлинение связок.

Мы уже упоминали, что «крытый», сомбрированный звук в верхнем регистре был впервые применён в начале XIX века, когда Жильбер Дюпре, выехав в Италию на учёбу как лёгкий тенор (tenorino), вернулся обратно во Францию и стал исполнять партии драматического тенора, вплоть до Арнольда в россиниевском «Вильгельме Телле». Прикрытый звук более матовый, тёмный по тембру, и именно поэтому Дюпре назвал его сомбрированным. Дюпре пел до глубокой старости, сохранив голос в целости и сохранности. Даже в возрасте 90 лет он имел, по словам восхищённых критиков, остатки феноменального голоса, заполнявшего самые большие залы Европы.

Лично я воспринимаю «прикрытые тоны» как содержащие больше головного, нежели грудного регистра. Путём многолетней практики певца и педагога я пришёл к выводу, что для того, чтобы переходные ноты были максимально незаметны и сглажены, нужно петь много упражнений, где эти переходные ноты не были бы стабильными, главными, а были бы проходящими.

Артикуляция (слово)

От регистра, в котором произносится данное слово при пении, во многом зависит и артикуляция. Многие выдающиеся певцы, например, Ф. И. Шаляпин, считали, что петь нужно, как говорить. Это выражение можно понимать так: легко петь, как говорить, или же петь, выговаривая все буквы в слове, как при разговоре. В то же время великий трагик итальянского театра Томмазо Сальвини написал, что нужно петь, когда говоришь, и нужно говорить, когда поёшь. Можно ли ставить знак равенства между речевой и певческой функцией голосового аппарата? В истории русского драматического театра было немало артистов, которые имели выдающиеся по красоте тембра голоса, но они не могли профессионально петь. В Московском Художественном театре в весенней сказке А. Н. Островского «Снегурочка» царя Берендея играл знаменитый Качалов, и великий русский тенор Собинов, готовя партию в одноимённой опере Римского-Корсакова, ходил на спектакли МХТ, чтобы слышать, как «говорит-поёт» своего Берендея в драматическом спектакле Качалов.

Особенно остро вопросы артикуляции стоят сейчас, когда в современном музыкальном театре идут оперы не только с мелодическим речитативом, но и со сложной речевой декламацией, а иногда даже с прозаической речью. Кроме того, современным оперным певцам приходится петь в оперетте и мюзикле. Задача сегодняшнего педагога подготовить студента к работе в театре, где идут не только Моцарт, Верди, Чайковский и Мусоргский, но и Стравинский, Прокофьев, Шостакович, Рихард Штраус, Яначек и другие современные авторы.

Артикуляция начинается с работы голосовых связок (специалист по вокальному искусству, профессор Органов справедливо говорит, что тембрирует и артикулирует в основном гортань, рот лишь завершает эту работу). Когда произведена дыхательная установка, она уже нацелена на зарождение в связках определённого гласного звука, а не звука вообще (известный русский фониатр-ларинголог, профессор Работнов говорит, что согласный звук нужно рассматривать как видоизменённую часть гласного). В то же время есть певцы, которые, форсируя дыхание и дикцию при артикуляции, теряют вокальную линию звука. Певческий звук подобен нитке, на которую, как бусинки, нанизаны буквы-слоги. Нитка — это наша вокальная линия, озвученное дыхание, а бусинки — это согласные звуки. Как бы ни были хороши бусы, но если убрать нитку — вокальную линию, которая их держит, они тотчас же распадутся на отдельные составные части, и слоги не дойдут до слушателя.

Для того чтобы звук пропевался, а не проговаривался, нужно стремиться к тому, чтобы и согласные звуки пелись бы, звучали как гласные. Особенно важно сохранить верное звучание согласных б, в, д, ж, з, л, м, н, р. Сочетания м и н, д и л должны пропеваться, будто между ними поставлен некий добавочный гласный полузвук. Не рекомендую «проглатывать» эти звуковые сочетания, как делают некоторые певцы, пропуская их через носоглотку. Такие слова, как мне, для, плач, рекомендую петь плавно, напевно, как бы добавляя к ним гласную ы — мыне, дыля, пылач. Слушая Шаляпина, скажем, в романсе Чайковского «Благословляю вас, леса», мы слышим эти добавочные полузвуки — Былагасылавыляю васы леса. Это даёт великолепную певческую декламацию, а также помогает певцу максимально приблизить звук, достигнуть наибольшей певучести голоса. Фраза получается выпуклой, а слушатель понимает каждое слово. И что самое главное, такое правильное вокальное произношение не утомляет голоса. Особенно голос устаёт, когда певец, желая достичь максимальной декламационной выразительности, начинает излишне драматизировать звук при сухой декламации.

Вспомним также, что пение с правильной артикуляцией излечивает такой недостаток речи, как заикание. Стоит заикающемуся запеть, как снимается внутреннее напряжение мышц, и заикание прекращается.

Особенно важно чётко произносить концы слов и фраз, несколько подчёркивая последнюю согласную. Иначе до слушателя доходят только дру, супру вместо друг или супруг.

Дикция касается не только согласных звуков, но также и гласных. Как часто певцу приходится «бороться» с композитором, если та или иная гласная неудобна для вокала. Либреттисты и переводчики часто не думают о том, что, скажем, гласные и или у не всегда воспроизводимы в высокой тесситуре. В таких случаях применяется некая подмена, которая бывает нужна не только в местах с неудобными гласными, но и при сглаживании головного и грудного регистров. Если произносить все гласные так, как они написаны и произносятся в разговорной речи, пение получится некрасивым, жёстким. Все звуки мы стараемся петь так, чтобы позиционно они были как бы в одном месте, на едином приёме гласных, на плавном пении фразы. Иногда мы поём не «Паду ли я стрелой пронзённый», а нечто вроде «Падо-о ли я стрелой…». Получается нечто среднее между у и о. Особенно это касается тех тонов, которые по законам вокального искусства должны быть взяты так называемым сомбрированным (крытым) звуком. Здесь нужно быть не только внимательным, но подчас даже изобретательным, иначе в голосе могут появиться ненужные горловые призвуки, исчезнет чистота интонации. Следует пользоваться округлым звуком, близкой певческой формантой. Мастера вокального искусства сделают эти подмены столь незаметными, что даже придирчивое ухо критика ничего не заметит. Кроме того, следует всячески избегать пестроты звучания голоса.

Гласных звуков всего пять — а-э-и-о-у, остальные являются производными от них — например, я-е-ё-ю. Для достижения ровности гласных рекомендую при распевании петь а-э-и-о-у на одном дыхании и на одной ноте в медленном темпе, повышая по полтона, не прерывая звука и делая совершенно незаметным переход от одной гласной к другой. Говоря о произношении гласных в пении, я советую гласную а несколько окрашивать призвуком о, дабы избежать плоского звука, гласную и петь смягчённо, как французскую ю. Если звук а произносится жёстко, грубо, то он обязательно будет горловой. Если же мы будем петь звук а так, что он ничем не будет отличаться от о, это приведёт к далёкому, загнанному звуку.

Гласные звуки произносятся обычно в большой зависимости от того языка, на котором исполняется музыка. Так, например, у итальянцев, украинцев звук один, у немцев, французов — другой, у русских — третий. И каждый певец поёт на своём родном языке все те же гласные а-э-и-о-у, но а у итальянца совсем не то, что у русского или китайца. В задачу педагога входит научить певца петь правильно и красиво на любом языке, учитывая национальную специфику произношения гласных. Сегодня интернационализм всё более проникает во все сферы искусства, поэтому зрелый профессиональный певец должен ориентироваться в разных вокальных школах и уметь применять искусство пения в зависимости от стиля музыки той или иной страны. Известный певец и педагог Джордж Лондон, будучи членом жюри конкурса имени Чайковского, заявил в одном из интервью, что в наш век радио и телевидения трудно говорить об узко национальных школах пения. Заявление, возможно, слишком смелое, поскольку вокальная традиция в каждой стране всё же имеет свои особенности, да и национальность певца безусловно накладывает отпечаток на его искусство. Как бы я ни пел с точки зрения мировых стандартов и что бы я ни пел, итальянскую или французскую арию, я пою именно по-русски, потому что я русский. Даже у больших певцов некоторый акцент в «неродной» музыке всё же присутствует. Особенности языка каждой национальности остаются и составляют своеобразие каждой национальной школы пения.

Чтобы достичь «интернационального» вокального мастерства, о котором говорит Лондон, мы должны зарубежную музыку, целые оперы, отдельные арии и романсы петь в подлиннике, на том языке, на котором они написаны автором. Тогда нам не надо будет задаваться вопросом, какое а правильнее: русское или итальянское. Пр, более светлое у русских и так далее. Но в той же итальянскойавильным при этом будет более округлое а у итальянцев вокальной музыке мы будем различать разное произношение того же а: более округлое в миноре и более светлое в мажоре. Хотя там, где имеются виртуозные пассажи, колоратура или хроматическая гамма, как, скажем, в операх Россини, героям нет времени задумываться над тем, какое а круглить, какое петь светлее. Как правило, такие пассажи в оперном спектакле поются единым звуком, в одной позиции. Во время сложных пассажей также нет времени думать и о переходных нотах.

Фразировка. Интерпретация

Мы учимся петь не только и не столько для того, чтобы уметь правильно и красиво брать самые высокие и низкие ноты или поражать исполнением каких-нибудь сложнейших комбинаций. Сила звука, колоратурная техника ставились во главу угла «в давно прошедшие года». Прошли те времена, когда за голос певцу прощали и низкий культурный уровень, и совсем не сценичную внешность, и отсутствие артистизма. Теперь уже не ездят в оперу только для того, чтобы услышать верхнее до Фауста. С появлением опер Верди и Пуччини, Вагнера, Мусоргского, Чайковского и Римского-Корсакова, с вхождением в быт кино и телевидения мы не только ходим слушать, но и смотреть оперный спектакль. Теперь и в музыкальном театре, и на концертной эстраде слушатель ждёт от нас не только верного и красивого звука, но и правдивого воплощения тех мыслей и идеалов, которые вкладывали в свою музыку великие композиторы от Баха и Бетховена до Шостаковича и Бриттена. И конечно, нельзя одинаковым звуком, в одной манере петь Баха и Свиридова — певец, конечно, никуда не уйдёт от своего тембра и других природных свойств своего вокала, но он обязан приспособить голос к характеру исполняемого произведения. Ария из оперы, например, требует более глубокой опоры звука, чем песня лёгкого жанра.

Для русских людей эталоном интерпретации вокальной музыки издавна стали имена Шаляпина, Собинова, Неждановой, Обуховой. Эти четыре певца приобрели международное признание, все много пели за границей. Их объединяет то, что где бы они ни учились, где бы ни выступали, они всегда пели в традициях русской певческой школы, которой, кроме принципа осмысленного пения, свойственны задушевная лирика, простота и непосредственность, глубокое проникновение в мир персонажа. Русские композиторы, начиная с Глинки, часто говорили об огромном значении слова в музыке. Даргомыжский говорил: «Хочу, чтобы звук прямо выражал слово, хочу правды». Мусоргский хотел, «чтобы действующие лица говорили на сцене, как говорят живые люди, но притом так, чтобы характер и сила интонации… прямо достигали цели, то есть моя музыка должна быть художественным воспроизведением человеческой речи во всех тончайших изгибах её».

Что же означает понятие создать вокальный образ? Это необходимость применить все певческие и актёрские выразительные средства с целью заставить поверить зрителя-слушателя, что это поёт не артист Иванов-Петров-Сидоров, а Ленский, Герцог мантуанский или Ромео. Как научить начинающего певца успешно решать такую сложную задачу, как интерпретация романса, песни, арии, партии? С первых шагов обучения надо внушать, что пение — это не механический набор звуков и технических приёмов, не механический процесс оживления нот, а художественное творчество, что за каждым звуком стоят эмоция и мысль, которые композитор зашифровал в нотных знаках. И что ещё важнее — надо, не расплескав, донести эти мысли и чувства до публики.

Создание вокального образа в опере и на концертной эстраде различно по своей специфике, и где требуется больше мастерства, сказать трудно. Если провести параллель с живописью, то оперу можно сравнить с большим полотном, написанным маслом, а романс — с прозрачной акварелью. Камерному певцу, выступающему с романсами, гораздо труднее создавать образ, чем артисту оперного театра, — у него для этого и времени меньше (3–4 минуты), и арсенал средств воздействия беднее, ведь в концерте нет ни грима, ни костюма, ни театрального света, ни декораций, ни оркестра, а есть только музыка и слово. Кроме того, в концерте певца подстерегает другая трудность — после грустной элегической песни бывает необходимо исполнить что-то бравурное, а времени для перестройки совсем мало, тем более если это вокальный цикл, где между частями нет аплодисментов. Но в камерной музыке мы находим так много самых тонких оттенков, что если правильно исполнять волю композитора, то всё получится прекрасно.

Такие современные певцы, солисты Большого театра, как Образцова, Синявская, Атлантов, Мазурок, Нестеренко, получили признание во всём мире не столько за свои выдающиеся вокальные и внешние данные, сколько за глубокую интерпретацию вокального образа. В Барселоне в соревновании на право быть участницей юбилейного спектакля, посвящённого столетию оперы «Кармен», победительницей вышла Елена Образцова. Испанию никак нельзя отнести к числу стран, где очень любят Советский Союз, следовательно, решение жюри можно считать вдвойне объективным. А наш Собинов, с которым мне посчастливилось работать в юные годы, на протяжении пяти лет пел на сцене миланского театра «Ла Скала» труднейшую, очень высокую по тесситуре партию Эрнесто в опере Доницетти «Дон Паскуале». В Италии Леонид Витальевич исполнял также Ромео, Альфреда, Фра-Дьяволо, Надира, кавалера де Грие. Значит, оставаясь русским певцом, он умел убеждать своей интерпретацией ничего не прощающих итальянских меломанов.

Собинов говорил нам, что если в голосе певца только две-три краски — чёрная, белая да красная, то это не художник, а маляр. Краски голоса должны изменяться не только для каждой роли, но и для каждого эпизода оперы в соответствии с драматической ситуацией. Звук Ленского в первом акте «Онегина» должен резко отличаться от того, что мы услышим в сцене ларинского бала или в сцене дуэли. Другие чувства — другой тембр, другой посыл. Или возьмём Герцога в «Риголетто». Вот он обольщает Джильду, и звук голоса ласковый, вкрадчивый, но вот Джильду украли — и он вне себя от огорчения, и арию «Вижу голубку милую» поёт почти как Ромео, страдает и трогательно вздыхает. А в сцене знаменитого квартета из последнего действия он — слегка подвыпивший, уверенный в своей неотразимости покоритель женских сердец, добивающийся Маддалены.

Рождение вокально-сценического образа — вопрос времени. Шаляпин говорил: «Для того чтобы роль родилась здоровой, надо долго-долго проносить её под сердцем (если не в сердце) до тех пор, пока она не заживёт полной жизнью». Развивая эту мысль, я скажу, что не всем и не всегда даётся возможность работать над ролью ровно столько, сколько нужно. Мне довелось репетировать со Станиславским. Мы готовили «Риголетто» с 1934-го по 1938 год! Но это был Станиславский, и ему можно было репетировать так долго. Сейчас, в наш бурный космический век, уже нет возможности так долго работать над одной ролью или одним спектаклем. Теперь опера зачастую ставится за десять-пятнадцать репетиций. Поэтому работать над оперными партиями нужно начинать ещё в годы ученичества.

Слова состоят из гласных и согласных звуков, из слов складываются фразы. В обычной фразе бывает одно смысловое ударение. В музыкальной фразе таких ударений может быть несколько. Ленский перед дуэлью поёт «Что день грядущий мне готовит?». Если читать эту фразу, то логическое ударение в ней можно поставить и на что, и на день грядущий, и на готовит, но у чтеца оно будет одно.

Но Чайковский написал так, что эту фразу вы невольно будете петь с двумя ударениями: на что и на готовит. Бывает, что певцу приходится изменять логические ударения во фразах или менять слова местами, особенно в переводных операх, где мы сталкиваемся с изобилием самых нелепых перлов.

Режим певца

Под режимом певца подразумевается житейское поведение артиста в быту, в повседневной жизни, в дни выступлений или перед выступлениями. Снова повторю, что это тоже вопрос сугубо индивидуальный. Один в день выступления не встаёт с постели до обеда, другой с утра бежит за картошкой. Один никогда не ест острой пищи, а другой привык кушать всё подряд. Один не пьёт спиртного, избегает холодного, другой вовсю ест мороженое в день выступления — и всё проходит благополучно и у того, и у другого. А как, например, обойтись без спиртного во Франции или Италии, где без вина не садятся за стол? А в Болгарии без острого и перчёного? Тем не менее именно эти страны самые певческие. Следовательно, говоря о режиме певца, следует учитывать особенности той страны, в которой он живёт.

Нормальный певец в быту может и должен вести себя обычно, как все другие люди, ему не надо особо задумываться, что вредно, а что полезно. Прогулки, свежий воздух, даже лёгкий вид спорта — гребля, катание на лодках, купание — всё это очень полезно. Но не советую певцам заниматься такими сложными видами спорта, как бег, лёгкая и тяжёлая атлетика. При беге человек дышит совсем не теми приёмами дыхания, которые использует певец. Дыхание бегуна, когда он ждёт, что после предельной усталости к нему придёт «второе дыхание», вредно для вокалистов. При поднятии штанги у спортсменов вырабатывается чересчур плотное дыхание, также не совместимое с певческим дыханием.

В большом количестве вреден и алкоголь — спиртное не только притупляет нервную систему, но и расслабляет мышцы. И хотя говорят, что пьяному море по колено, но те, кто для смелости принимают перед выступлением допинги, делают самую роковую ошибку в своей певческой карьере. Во-первых, постепенно человек становится рабом допинга и без него не может выступать. Во-вторых, допинг — это упование на волю случая, тогда как мы воспитываем сознательное управление своим певческим аппаратом. Кроме того, крепкие спиртные напитки, как и табак, сушат слизистую оболочку, что не может не ухудшить тембральные краски голоса. Хотя повторяю, что итальянцы всегда пили и пьют своё кьянти — лёгкое игристое вино. Я не рекомендую принимать ничего из спиртного в день спектакля, избегать также острой, очень горячей и, наоборот, очень холодной пищи. Не рекомендую принимать пищу перед пением. Многие выдающиеся певцы обедали задолго до спектакля, стараясь не отягощать своего желудка, чтобы свободно двигалась диафрагма. Особенно следует избегать орехов, семечек подсолнуха — в них содержится вредная для слизистой оболочки пыль. Не приносит пользы и проведённая в прокуренном помещении бессонная ночь, когда певец с друзьями сидел за карточным столом.

И в заключение скажу, что искусство пения ревниво. Оно не прощает измен и злоупотреблений. Но если певец верен режиму, бережёт свой дар, тщательно готовится к выступлениям, его искусство сторицей платит ему за некоторые житейские жертвы.

Тренировка певца. Распевание

Но вот, наконец, певец научился, как думает он сам и его педагог, правильно петь, сознательно управлять дыханием, знает, как работают его мышцы, какие резонаторы когда включаются, что надо делать и чего нельзя. Только этого мало! Подобно спортсмену, певец должен постоянно тренировать свой голосовой аппарат, свои мышцы. Техника обеспечивает долголетие певца. Перед выступлением надо проверить, как сегодня звучит голос, разогреть свой аппарат, так настроить голос, чтобы он слушался своего хозяина.

Много знал я таких певцов, которые либо мало распевались, либо совсем не распевались, либо старались узнать, звучит или не звучит сегодня голос, «разговаривая на тембре» со своим соседом.

Большинство начинающих певцов, не успев открыть глаза, ещё в постели сразу же пытаются хотя бы тихо, но пропеть-пропищать свою крайнюю верхнюю ноту, чего делать категорически не стоит. Нужно постепенно, осторожно делать вокальную гимнастику, достигая эластичности звука, ровности тона, гибкости кантилены.

Как же надо распеваться, сколько времени тратить на это?

Если урок (или самостоятельная распевка) проходит рано утром, то в любом случае не следует начинать с нот высокого регистра. С утра ещё возможны хрипы. Ещё отходят от слизистой оболочки накопившиеся на стенках носоглотки и гортани сухие пылинки. Только-только начинают работать в полную силу морганиевы желудочки, расположенные в нашей гортани и выделяющие слизь, смывающую пыль с голосовых связок.

Упражнения-гаммы нужны певцу для правильного развития голосового аппарата, для того, чтобы мышцы, участвующие в голосообразовании, пришли в рабочее (и творческое!) состояние. Если это утро и если ученик дома не распевался, не «пробовал голоса», рекомендую начинать петь «брумендо» — мычать с закрытым ртом. Допустим, на урок пришёл тенор, который раньше пел баритоном. Нижний регистр его голоса, по всей вероятности, более плотный, чем середина и верх. Начинать этому тенору нужно с ми или ми-бемоля и петь-мычать большую секунду вверх. Брумендо нельзя петь на верхнем регистре. Это узит звук, лишает его свободы и резонации на верхних тонах. Начиная с ре или ми-бемоля можно петь брумендо не выше фа второй октавы. В конце гаммы можно от брумендо переходить на звук. После того как ученик ощутил звук при брумендо, услышал резонацию верхних, головных резонаторов, приступаем к пению. Так как при исполнении арии, песни или романса мы не просто поём вокализы и показываем свой голос, но и говорим-поём слова, фразы, то прежде всего следует пропеть все гласные звуки: а, э, и, о, у. Предлагаю петь эти пять звуков, добавляя к ним согласную букву. Будет ли это ба или ма или да — всё равно. Начинать нужно с нот среднего регистра. Для высоких голосов (сопрано или тенора) — с ми, для баса, баритона и меццо-сопрано — с ре и ре-бемоля. Петь постепенно, по полтона повышая звук.

<…>

У тенора, если он увлекается верхними тонами, часто не звучат или плохо звучат нижние тона. В таком случае не следует петь упражнения снизу вверх, а начинать со средних звуков — чаще всего с ля первой октавы — и понижать эти ровные тоны (ма, ме, ми, мо, му) до до первой октавы. Педагог должен следить, чтобы по мере приближения к нижним тонам у тенора постепенно всё более звучал бы грудной регистр, однако не увлекаться этим слишком, чтобы не отяжелить звука. Плохо, когда тенор развивает свой нижний регистр, вызывая почти баритональное звучание таких тонов, как си-бемоль, ля и даже ля-бемоль малой октавы. Бывают, однако, исключения, когда у драматических теноров низы звучат, как у баритонов. Если у певца это от природы, мешать ему не следует.

На занятиях при распевании студенты должны уметь петь все интервалы. Имеется немало книг по вокальному искусству, где указаны самые различные упражнения для правильного развития голоса.

<…>

Колоратурная техника в той или иной степени нужна всем голосам, не говоря уже о колоратурных и лирикоколоратурных сопрано, лирических высоких тенорах, высоких лирических меццо-сопрано, исполняющих старинную музыку, оперы Моцарта и Россини, Беллини и Доницетти. Подвижность нужна и низким мужским голосам (Осмин в «Похищении из сераля» Моцарта, Фигаро в «Севильском цирюльнике», Дандини в «Золушке» Россини, а также многочисленные партии для баса в операх Россини).

Часто (особенно в современной музыке) приходится пользоваться хроматическими интервалами. А петь по полутонам довольно трудно. Рекомендую петь полутона сверху вниз и снизу вверх.

Искусство концертмейстера

Пианист-концертмейстер — одна из ключевых фигур в музыкальном театре и находится на стыке творческих устремлений дирижёра, режиссёра, балетмейстера, артистов. Работа концертмейстера практически никогда не бывает сольной — она ансамблевая по своей природе. До выпуска спектакля на плечи концертмейстера ложится огромная подготовительная работа по выучиванию материала с певцами и танцовщиками. Театр предъявляет к концертмейстеру большие требования: надо «читать с листа» любые клавиры опер и балетов, аккомпанировать в концертах, играть в оркестре соло, написанные для фортепиано, а в операх Моцарта и Россини — речитативы secco, и, наконец, быть своего рода контролёром творческого состояния солистов. Концертмейстер должен глубоко ощущать стиль и музыкальную драматургию произведения. Если необходимо (а такие случаи бывают в театре), концертмейстер должен заменить и дирижёра, встав за пульт в оркестре. Наблюдая спектакль с самого зарождения, разучивая партии с солистами, проводя спевки с дирижёром, концертмейстер как бы со стороны слышит прочтение актёром роли, ловит малейшие отклонения от установленных в репетиционный период нюансов и помогает исправить эти ошибки как исполнителям, так и дирижёру.

Концертмейстер оперы

Концертмейстер оперы — своего рода педагог, ибо волей-неволей передаёт молодым певцам традиции исполнения той или иной партии выдающимися вокалистами прошлого. В настоящее время в большинстве оперных театров нет педагогов-консультантов по вокалу, их функции перешли к концертмейстерам. Прежде, в русских императорских театрах (и ныне на Западе), согласно договору, певцы обязаны были сами готовить партии. При участии концертмейстеров в театре проводились лишь спевки и сценические репетиции. Но в 20-е годы положение изменилось. В государственных театрах солисты стали постоянно работать со штатными концертмейстерами, роль которых значительно выросла. После революции крупнейшими музыкальными авторитетами Большого театра были дирижёры Вячеслав Сук и Николай Голованов. Вместе с ними в разные годы работали такие выдающиеся мастера, как Арий Пазовский, Самуил Самосуд, Лев Штейнберг, Александр Мелик-Пашаев, Василий Небольсин, Александр Чугунов, Кирилл Кондрашин, Семён Сахаров, Михаил Жуков, Владимир Пирадов.

Труд этих мастеров, их прочтение самых разных партитур воплощались в десятках спектаклей при самом непосредственном участии концертмейстеров. Постоянным концертмейстером в спектаклях Сука был Николай Николаевич Краморев. Музыкант высокой культуры, он в работе с певцами как бы дополнял Сука, во всём следуя его творческим принципам. Иногда Краморев дирижировал текущим репертуаром («Евгений Онегин», «Демон», «Лакме», «Травиата»). В последние годы он работал в Институте имени Гнесиных — был дирижёром и руководителем оперного класса. Я неоднократно видел его в работе с певцами. Он никогда не вмешивался в технологию звука — просто делал на редкость точные указания о строении музыкальной фразы, убедительно объяснял, почему тот или иной звук не подходит для верного воплощения вокально-сценического образа.

Сергей Сергеевич Погребов долгие годы работал с Еленой Катульской и Марией Максаковой. Выступал и как дирижёр («Риголетто», «Трубадур», «Севильский цирюльник»). Им сделано немало интересных обработок русских народных песен. После смерти Погребова концертмейстером Катульской, Александра Пирогова и некоторых других солистов стал Борис Михайлович Юртайкин. Этот широко образованный музыкант работал с певцами в спектаклях, которыми руководил В. В. Небольсин.

Отменной музыкальной культурой обладал Матвей Иванович Сахаров. По окончании Московской консерватории в классе К. Н. Игумнова он долгие годы работал в оперной труппе Большого театра. Когда в 1938 году был создан Ансамбль оперы под руководством И. С. Козловского, Сахаров с головой ушёл в это новое интересное дело. Он был постоянным аккомпаниатором Обуховой, Фаины Петровой, Мигая, Сливинского, Козловского, Лисициана. Интересны были занятия Сахарова. Вместе с певцом он искал верный, соответствующий характеру и стилю произведения звук. Глубоко чувствуя вокальный образ, Сахаров как бы сливался с певцом, помогал ему максимально проявлять свои возможности. Его записи с Георгием Нэлеппом, Сергеем Мигаем, Надеждой Андреевной Обуховой до сих пор поражают совершенством музыкальной трактовки.

Евгения Михайловна Славинская была и аккомпаниатором, и дирижёром. Ещё будучи студенткой Московской консерватории, она была зачислена в театр — ассистентом к дирижёру Л. П. Штейнбергу. Когда Лев Петрович заболел, Славинская встала за пульт и уверенно провела одну из самых масштабных опер — «Нюрнбергские майстерзингеры» Вагнера. За это она на год раньше получила диплом об окончании консерватории. Впоследствии Евгения Михайловна самостоятельно вела и некоторые другие спектакли: «Трильби», «Черевички», «Русалка», «Хованщина», «Фауст». Как концертмейстер работала с Самосудом, Пазозским, Мелик-Пашаевым. В концертах выступала с Натальей Шпиллер, Верой Давыдовой и многими другими певцами.

Семёна Клементьевича Стучевского публика знала больше как концертмейстера балета. Но в свои молодые годы он много и успешно выступал с Шаляпиным и Собиновым, Держинской и Барсовой. Позднее Стучевский стал постоянным аккомпаниатором Лемешева, Батурина, Шпиллер, а в последние годы жизни играл певцам нового поколения — Ирине Архиповой и Ивану Петрову. Многим памятны концерты Лемешева в дни 100-летнего юбилея П. И. Чайковского в 1940 году — при участии С. Стучевского певец исполнил тогда все романсы композитора.

Галина Яковлевна Галина была одним из ведущих концертмейстеров Большого театра, много работала с Лазовским, Штейнбергом, Мелик-Пашаевым. Певцам было легко с ней. Всегда спокойная, собранная, глубоко чувствующая музыку, она являла собой образец высокой требовательности к искусству.

В 1936 году вместе с С. А. Самосудом в Большой театр из Ленинграда перешёл Соломон Григорьевич Бриккер — эрудированный и тонкий музыкант, знаток оперной литературы. Бриккер тоже не раз вставал за дирижёрский пульт. Отлично зная партитуру каждого спектакля, над которым работал как концертмейстер, он нередко заменял дирижёров в спектаклях «Поднятая целина» и «Великая дружба» и всегда получал благодарность от участников. В 40-х годах Бриккер был постоянным концертмейстером в спектаклях Н. С. Голованова, работал с ним над постановками «Бориса Годунова», «Хованщины» и «Садко» и потом бережно хранил традиции исполнения этих опер.

Всеволод Дмитриевич Васильев большую часть своей творческой жизни в театре был связан с А. Ш. Мелик-Пашаевым и после его смерти передавал новым исполнителям и дирижёрам традиции спектаклей «Пиковая дама», «Война и мир», «Аида» и «Фальстаф». Васильева дружески величали «ходячей оперной энциклопедией» — он досконально знал все оперные партии, каждую отдельную фразу, каждый нюанс. Не случайно большинство клавиров опер Чайковского в академическом собрании сочинений выходило под его редакцией и наблюдением. Его авторитет был непререкаем. Певцы и музыканты, желая проверить тот или иной штрих в нотном тексте, всегда обращались к нему за советом.

Следует вспомнить добрым словом концертмейстеров, уже не работающих в Большом театре, но оставивших значительный след в оперном искусстве. Это Д. Н. Вейсс, Л. А. Голубкин, Е. С. Розенберг, 3. В. Чернышёва, Т. Б. Бабелянц, В. С. Иванов, Н. С. Сурикова.

За последние годы большими мастерами концертмейстерского дела стали Кирилл Львович Виноградов, Ольга Петровна Томина, Владимир Викторович Викторов (Шписс), Лия Абрамовна Могилевская и некоторые другие. Виноградов окончил Московскую консерваторию по классу профессора Г. Г. Нейгауза и почти 20 лет проработал старшим концертмейстером в Краснознамённом ансамбле Советской армии, а в Большой театр пришёл в 1960 году. Томина также окончила Московскую консерваторию по классу С. Е. Фейнберга и до прихода в 1954 году в Большой театр более 10 лет была концертмейстером вокальной группы Всесоюзного радио.

Огромную работу по разучиванию репертуара с солистами и по вводу новых исполнителей в старые спектакли ведут в Большом театре концертмейстеры С. А. Иванова, И. Л. Виннер, Л. М. Зубравская, А. М. Давидович, А. Б. Басаргина, Т. 3. Мосесова, К. К. Костырев, А. Л. Афанасьева. Наши дирижёры и певцы высоко ценят этих скромных людей, труд которых так необходим в повседневной жизни оперы.

Концертмейстер балета

Не менее значим концертмейстер в балете, однако тут своя специфика. Роль педагога в балете возложена главным образом на балетмейстера-репетитора, а концертмейстер полностью отвечает за музыкальную часть на репетиции и в известной мере должен заменить собой оркестр. В стародавние времена балетная музыка была не столь ответственной. Минкус, Пуни, Дриго писали ритмически и оркестрово несложную танцевальную музыку, не заботясь о развитии музыкальной драматургии спектакля. Симфонизация балетной музыки ведёт своё начало от балетов Чайковского и Глазунова и своё дальнейшее развитие получает у Стравинского, Бартока, Прокофьева, Шостаковича, Хачатуряна и Щедрина. С приходом в балетный театр «серьёзных» композиторов требования к концертмейстерам балета значительно возросли. Чтобы играть музыку «Спящей красавицы» или «Жар-птицы», нужно быть отменным пианистом. Кроме того, балетному концертмейстеру необходимо знать специфику и параметры танца, помнить темпы, установленные дирижёром и балетмейстером для каждого танцовщика, заботиться о синхронности музыки и танца. Особенно сложно (и важно) для концертмейстера балета умение всегда идти немного вперёд, чтобы танцовщик не был скован темпом, танцевал бы, не думая о музыке, а живя в ней.

Прежде занятия в балете шли под скрипку, которая играла какую-нибудь простенькую танцевальную музыку того времени. В Большом театре было всего один-два концертмейстера балета, своего рода тапёры, умеющие «вести класс», то есть подбирать коллаж мелодий в определённом темпоритме для разминки танцоров.

Постепенно положение менялось. В 20-е годы балетным концертмейстером высокого класса был Матвей Осипович Николаевский, в 30-е — Семён Стучевский и Алексей Лукич Зыбцев. Помимо балета, Зыбцев много работал с певцами на концертной эстраде, в частности, был постоянным аккомпаниатором Алексея Иванова, и заведовал в Консерватории кафедрой камерного ансамбля. Свыше 40 лет играла нашему балету опытнейшая Надежда Степановна Клименкова. С середины 20-х работал Александр Давыдович Цейтлин, вставший в 40-е за дирижёрский пульт, в конце своей творческой деятельности он перешёл преподавать в ГИТИС. Многие годы успешно трудились в Большом театре И. Е. Катон и В. А. Суркова.

А сегодня для аккомпанемента репетиций и спектакля «Паганини», который уже много лет идёт на сцене Большого театра на музыку рахманиновской Рапсодии на тему Паганини, требуется не только отличная пианистическая техника, но и мастерство, и артистизм. Однако Ирина Константиновна Зайцева и Ирина Сергеевна Щербина с огромным успехом исполняют это произведение, по праву разделяя успех со всем коллективом балетной труппы. Талантливо проявил себя Владимир Николаевич Кудрявцев в работе по созданию вместе с Юрием Григоровичем новой редакции балета А. Хачатуряна «Спартак». Большой театр воспитал достойную смену балетных концертмейстеров: это Михаил Банк, Эмма Липпа, Валерий Оксер, Павел Сальников, Дмитрий Котов, Александр Хведкевич, Елена Барсанова.

Русская вокальная школа

История и современность

Опера существует уже более четырёхсот лет. Принято считать, что она зародилась во Флоренции в конце XVI века, где в доме графа Барди ставили необычные спектакли, в которых артисты не просто декламировали текст, а на манер греческой трагедии с пафосом произносили слова нараспев. Эти опыты произвели столь сильное впечатление на молодого капельмейстера Мантуанского двора Клаудио Монтеверди, что он сам решил создать нечто подобное. Именно благодаря Монтеверди искусство оперного спектакля быстро завоевало сердца и умы. Наибольшую популярность получила именно итальянская опера, хотя наряду с ней развивались французская и немецкая опера. Каждая оперная школа имела свои исконные особенности и вокально-техническую специфику манеры пения. По каким же признакам мы различаем национальные вокальные школы?

Итальянской манере пения присущи аффектированное произношение фразы, виртуозная вокальная техника, выразительный драматизм. Немецкой школе свойственно ровное, почти совсем без вибрато протяжённое пение, высокая музыкальная культура. Русская, как и многие другие славянские школы пения, родилась хоть и самостоятельно, но испытала (особенно в годы своего становления) большое влияние итальянской и отчасти французской оперы. Размышляя о судьбах оперного театра, невольно удивляешься, как при таких сложных обстоятельствах своего развития ему удалось сохранить целостность и самобытность. Начать хотя бы с того, что в первые годы существования оперы средневековая реакция всячески боролась со светской музыкой, преследуя всякое проявление «развлекательных игрищ» как явление богопротивное и вредное.

Запрет католицизма на участие женщин в публичных представлениях привёл к появлению певцов-кастратов. С медицинской точки зрения это было страшное увечье молодых людей, но у публики кастраты пользовались баснословным успехом, сохраняя детскую чистоту голоса и в то же время феноменально развивая виртуозную технику пения. Особенностью искусства кастратов было феноменальное состояние голоса, яркие пассажи, удивительные трели, огромная протяжённость дыхания и мужская сила звука. Умение владеть голосом доводилось у кастратов до самых высоких степеней совершенства. До сих пор в Италии хранят следы этого бельканто (искусства прекрасного пения), которым владели кастраты. Их имена и сегодня известны во всём мире: Фаринелли, Каффарелли, Сенезино и другие. Особенностью старых итальянских опер было то, что арии и ансамбли в них исполнялись отдельно от речитативов, которые проговаривались прозой на фоне музыкальных аккордов или же пропевались на определённых нотах.

В России прежде всего развивалось хоровое пение. К этому было много причин, и прежде всего православная религия с её культовым песнопением. После крещения Руси вместе с христианской греко-византийской религией к нам пришло хоровое церковное пение. Заново строились храмы, и в каждом создавался хор. Певчих учили в тех же школах, где готовилось духовенство. В русской церкви не применяются ни орган, ни какие-либо другие музыкальные инструменты — всё поётся хором без сопровождения, a cappella. К моменту зарождения в России оперы в конце XVII века искусство церковного пения достигло высочайшего уровня. Культовое пение с его задушевностью и протяжённым дыханием способствовало развитию светского вокального искусства. Настроение экстаза, тихое, плавное, без форсирования звуковедение развивало кантилену, прививало чувство опоры дыхания.

Первые хоры в монастырских церквях не были смешанными, а только мужскими и только женскими. Отсюда знаменитая традиция октавистов — низких профундовых басов, которые дублируют басовые ноты в хорах. Эта традиция нашла своё отражение и в творчестве многих русских композиторов — достаточно вспомнить хор «Ноченька» из оперы Антона Рубинштейна «Демон», где применяются октависты, или сцену «Пушка» в опере Сергея Прокофьева «Семён Котко», или же образ Тихона Щербатого в его же «Войне и мире». В женских церковных хорах особенно хороши были альты, которые успешно заменяли басов. И в русской опере контральто было совершенно особым амплуа: Ваня и Ратмир у Глинки, Кончаковна у Бородина, Нежата, Лель и Бабариха у Римского-Корсакова требуют первоклассного владения очень низким, грудным регистром.

Наряду с культовым пением было и обычное домашнее напевание: свадебные, величальные, трудовые, траурные песни, песни на девичьих посиделках, так называемые пьяные песни, в которых подчас высказывались довольно смелые мысли. Во многом благодаря прославляющим их народным песням всему цивилизованному миру известны имена вождей первых крестьянских восстаний Степана Разина и Емельяна Пугачёва. Многие песни отражают скорбную судьбу русской женщины («Лучинушка», «Пряха»). Типичная картина таких песен — женщина, прядущая в холодный зимний вечер при свете лучины тонкую льняную нить и напевающая о своей горькой доле. Русскими женщинами создано несметное число колыбельных песен, часто это песни над колыбелью больного или умирающего ребёнка — эти трагические мотивы развивали многие русские композиторы, но, пожалуй, самого сильного воздействия сумел добиться Мусоргский в своём вокальном цикле «Песни и пляски смерти».

Бескрайние русские просторы вызвали к жизни так называемую ямщицкую песню — все эти многочисленные «Тройки» и «Бубенцы». Медленно тащились или мчались галопом лошади, запряжённые тройками или парами в повозки, кареты и сани. Ямщики напевали для себя от скуки или пели в угоду барину. А иной впечатлительный пассажир под воздействием тоскливого осеннего пейзажа сам начинал петь грустные песни, иногда вступая в диалог с ямщиком — так появились «Вот мчится тройка почтовая» и, в конце концов, «Ямщик, не гони лошадей». На дуге лошади гремел колокольчик, и все мы знаем такие песни, как «Однозвучно гремит колокольчик», «Под дугой колокольчик поёт» и их многочисленные варианты. Немало вдохновенных страниц о ямщиках и их песнях написано русским писателями. Вечерами после изнурительного труда на барщине у помещика молодёжь всё же находила силы для встреч и пела песни — под покровом темноты можно петь о сокровенных чувствах, а можно вдоволь высмеять злого барина или урядника-полицейского.

Доставалось и купцу, который едет с товаром по полю или гуляет на ярмарке («Коробейники», «Ухарь-купец»). В некоторых песнях и разбойники оказывались добрыми — отнимали товар у купцов, чтобы помочь бедным. Многие помещики, любители пения, всячески заботились о том, чтобы в их церквях были наилучшие хоры, переманивали или перекупали певцов у соседей, а в дни домашних празднеств заставляли певчих петь русские песни для своих гостей.

Параллельно с крестьянскими песнями широко развивался и городской фольклор (старинный русский романс). Некоторые из романсов начала XIX века вошли в историю как выдающиеся шедевры композиторов-«дилетантов» — это песни и романсы Алябьева, Гурилёва, Варламова, Булахова, Титова и других, созданные под большим влиянием народного творчества. Некоторые из этих романсов считаются народными песнями, настолько прочно вошли они в народное сознание.

Русская песня была очень разнообразной — мажорной и минорной, весёлой и грустной. Она не просто пелась, но часто игралась. Играть песню — значит передать в ней настроение, состояние души действующего лица, что очень важно для нас, наблюдающих первые попытки создания русских народных оперных спектаклей. С языческих времён на Руси существовали скоморохи — народные актёры, как бы сейчас сказали, синтетического жанра, которые не только пели, но в ряженом виде изображали: то уходящую Зиму, то приходящую с цветами Весну-красну, то злого богача или удалого разбойника, а то и самих священника-попа и царя-батюшку. Часто скоморохи прославляли того героя, который только что, здесь и сейчас совершил свой героический подвиг. Действуют скоморохи и в русской опере («Садко», «Снегурочка», «Князь Игорь»). Именно у скоморошества русская вокальная школа взяла приём видоизменения голоса и интонаций в зависимости от характера изображаемого персонажа.

Когда мы говорим о той или иной национальной школе пения, это значит, что мы называем специфические певческие навыки, которые не выдуманы каким-то одним человеком, а являются объективной закономерностью, порождением вековых традиций народа, нации, характеризуют особенности языка и многовековой культуры этого народа. У каждой нации определённый тип темперамента, определённые особенности речи, свой жизненный уклад и свои черты характера. Сильно влияет на человека окружающая его природа. Англия, Скандинавия, другие северные страны кажутся нам более умеренными и спокойными по темпераменту, а солнечный юг говорит о более горячем испанском или итальянском, может быть, грузинском темпераменте. Формирующее значение для любой национальной вокальной школы имеет композиторская, оперная школа той или иной страны. Слушая музыку, мы, наряду с общеевропейским, различаем в произведениях Шопена типично польское, у Грига — чисто скандинавское, а у Глинки — русское. Именно с появлением первых профессиональных русских композиторов и первых русских опер связано формирование русской вокальной школы.

Опера в России до Глинки

Академик Борис Асафьев пишет, что ко второй половине XVIII века все важнейшие центры европейской культуры были завоёваны оперой. Опера стала модой в Европе и оттуда пришла в Россию. Однако практика светских музыкально-театральных представлений на Руси зародилась несколько раньше. В дни особых праздников, связанных с восшествием на престол русских царей или с визитами иностранных послов, устраивались феерические зрелища, балетные спектакли, музыкальные игрища. В Россию постоянно приезжали иностранные театральные труппы. Но первой русской оперой, написанной в 1755 году на русский текст, стала сказочно-мифологическая опера «Цефал и Прокрис» испано-итальянского композитора Франческо Арайя, прожившего в России 25 лет, — автором либретто был Александр Сумароков. К моменту создания этой оперы в России уже существовали различные певческие учреждения: придворная капелла певчих дьяков, придворная певческая капелла и Глуховская школа. Участники этих капелл и стали первыми исполнителями в опере Арайи. Незадолго перед этим в певческих школах наряду с пением духовных псалмов преподаватели стали обучать учеников «манерному», то есть светскому пению. На уроках молодые певчие исполняли труднейшие каденции из итальянских оперный арий и добились хорошего владения манерой итальянского и французского оперного пения. Кроме этих государственных школ, многие помещики-меценаты (достаточно вспомнить графа Шереметева с его Парашей Жемчуговой) культивировали в своих имениях крепостные оперные театры, сами пытались создавать первые русские национальные оперы. Эти оперы сперва имели характер дивертисментов и состояли из отдельных песен, связанных в сюжет разговорными диалогами.

Опера в России до Глинки была построена на материале русского фольклора и имела яркий национальный колорит. В первые годы деятельности Большого театра на Знаменке первым оригинальным русским оперным спектаклем стала поставленная 8 (19) января 1777 года опера «Перерождение», полностью составленная композитором Деметрием Зориным из народных песен. Однако это ещё не была профессиональная национальная опера. Национальной оперой принято считать такую, к которой композитор создал партитуру, отвечающую всем законам симфонического развития, законам музыкальной драматургии. Вокальное состояние до-глинкинских певцов было бы совсем примитивным, если бы в силу особенности русского общества той поры им не приходилось бы постоянно выдерживать конкуренцию итальянских и французских гастролёров, постоянно выступавших в Санкт-Петербурге и Москве. Даже в крепостных помещичьих театрах мы видим это соревнование. И большим достоинством сельских меценатов надо признать то, что они не жалели денег, посылая наиболее одарённых крестьян на учёбу в Италию. Первые русские композиторы — Василий Пашкевич, Дмитрий Бортнянский, Евстигней Фомин — тоже обучались в Италии, причём по окончании обучения все были удостоены звания академиков. Один из зачинателей русской оперы, автор мелодрамы «Орфей», оперы «Ямщики на подставе», оперы-балета «Новгородский богатырь Василий Боеславич», Фомин стал членом Болонской филармонической академии. Первые оперы Бортнянского были написаны и поставлены в Италии: «Креонт» и «Алкид» в Венеции, а «Квинт Фабий» в герцогском театре в Модене. Вернувшись на родину, Бортнянский возглавил придворную певческую капеллу, где был вокальным педагогом и управляющим. Академическое образование также имели такие композиторы, как Максим Березовский и Михаил Соколовский. Опера Соколовского «Мельник — колдун, обманщик и сват» шла в России с огромным успехом долгие годы.

Героями первых русских опер были весёлые, жизнерадостные люди, которые высмеивали скупость и несправедливость богатых. Авторы подтрунивали над бытовыми предрассудками и суевериями, идеалами были гуманизм, справедливость и просвещение. В операх часто цитировались народные песни. И хотя в те годы, как и позднее, в России жили и работали иностранные вокальные педагоги, для своих опер русские композиторы предпочитали готовить певцов сами. Известно, что композитор Степан Давыдов, автор оперы ««Песта, или Днепровская русалка», был преподавателем пения и дирижёром в Санкт-Петербургском оперном театре, а его ученица Софья Самойлова была выдающейся певицей своего времени и дебютировала именно в партии «Песты.

В последние десятилетия XVIII века русская вокальная школа испытывала некоторое влияние итальянской вокальной школы. Однако впитав в себя всё лучшее, чем было богато итальянское пение, русские певцы значительно отличались от итальянцев — самобытность и своеобразие их тембров были связаны прежде всего с ярко выраженным в первых русских операх национальным колоритом. Среди лучших педагогов того времени Иван Алексеевич Рупин, который получил образование в Италии и много лет пел там под именем Рупини. А был он крепостным крестьянином костромского помещика и прославился как один из выдающихся исполнителей народных песен (до нас дошли сборники с его обработками). Первыми учениками Рупина были Мария Степанова, Василий Самойлов, Осип Петров.

В XIX веке в России часто исполнялась музыка Александра Верстовского, сделавшего много благотворного для развития русской оперы. До нас дошли его романсы и опера «Аскольдова могила», и поныне идущая в Киеве. В то время в России популярностью пользовались оперы французских композиторов Гретри, Дуни, Монсиньи. Французской опере, которая сформировалась под влиянием классицистских трагедий Корнеля и Расина, свойственна подчёркнутая декламационность. Верстовский счастливо сумел сочетать в своих операх французскую декламацию и чисто русскую напевность, часто встречаются в его партитурах и подлинные народные песни. В «эпоху Верстовского», как называли 30-50-е годы того столетия (Верстовский служил инспектором, а затем управляющим конторой Дирекции императорских театров), в московском Большом театре блистали такие выдающиеся певцы, как Екатерина Михайлова, Екатерина Семёнова, Надежда Репина, Александр Бантышев, Пётр Булахов, Василий Самойлов, Николай Лавров и другие. Многие из них обладали прежде всего феноменальными голосами, владели колоратурной техникой, позволявшей им выступать в самых сложных ролях итальянского репертуара. Периодически выступая по приглашению в спектаклях иностранных трупп, которые подолгу гастролировали в России, русские певцы удивляли не только тем, что успешно соревновались с заграничными звёздами, но и тем, что показывали на сцене жизненно правдивый образ. Особо среди голосов того времени выделяют Елизавету Уранову-Сандунову, сопрано которой простиралось от соль малой октавы до фа третьей, что редко встречается в певческой практике.

Глинка

Первой национальной русской оперой по праву считается «Иван Сусанин» («Жизнь за царя») Глинки. Вокальная школа Глинки — это особый и очень важный этап русской вокальной школы. О Глинке много уже написано как о гениальном композиторе, певце, педагоге. Все, кто имел счастье общения с этим человеком, удивлялись тому, что он отдавался своему занятию до конца. Как педагог Глинка занимался с выдающимися русскими певцами: первым Сусаниным Осипом Петровым, которого иногда называют «дедушкой русской оперы», первой Антонидой и Людмилой Марией Степановой, первым Ваней и Ратмиром Анной Петровой-Воробьёвой. Глинка вывез в Италию тенора Николая Иванова, который остался там и на равных с Джованни Рубини пел в операх Беллини, Россини и Доницетти.

В чём же заключался «концентрический метод» Глинки? Сам он говорил: «По моему методу надобно сперва усовершенствовать натуральные тоны (то есть без всякого усилия берущиеся)». Это значит, что педагог должен у каждого певца найти такой тон, который для данного голоса является самым верным, наиболее свободно и легко берущимся, а уж потом от этих тонов идти дальше. Например, педагог обнаруживает у своего ученика-тенора самый верный тон и самый красивый тембр в среднем участке диапазона на нотах соль или ля малой октавы. Этот педагог поступит правильно, если будет стараться и те тоны, которые расположены рядом (си, до вверху и фа, ми внизу), приравнять к главным, натуральным тонам (в нашем примере соль, ля), пытаясь сохранить в голосе ученика ровность, одинаковое качество звука, одинаковую его окраску, красоту тембра и выразительность. Для того времени метод Глинки был новым, непривычным, да и теперь большинство педагогов стремятся развивать диапазон голоса учеников так же, как это делается у инструменталистов, — снизу вверх, у тенора, например, от до малой октавы и выше.

Как практик лично я никогда не работаю только снизу вверх. Начав упражнения с нижних тонов мужских голосов и доведя голос ученика до высоких тонов, я тотчас же даю им петь упражнения сверху вниз — у тенора, скажем, с верхнего ре иду квинтой вниз до нижнего до. Это я делаю для того, чтобы гортань, несколько поднятая на высоких тонах, возвратилась бы в естественное среднее положение, и чтобы не переутомить диафрагму, которая у неопытных певцов также имеет тенденцию уходить с высокими тонами вверх. При пении же сверху вниз диафрагма должна вернуться в нормально низкое положение. Необходимо также помнить и такое замечание Глинки: «Тянуть гаммы на литеру а (итальянскую)».

В русском языке звук а часто звучит слишком открыто. Итальянское же а несколько более прикрытое, по сравнению с русским. Замечу кстати, что многие выдающиеся отечественные певцы говорили: кто овладел звуком а на всём диапазоне, тот уже певец. И правда — например, звуки е или и, верно направленные в верхние резонаторы, часто сами уравнивают голос на переходных тонах. Звуки о и у часто сами прикрываются даже у неопытных, поэтому многие педагоги пользуются ими, чтобы приучить ученика верно формировать переходные тоны, ощущать головной резонатор. Однако для хорошего певца не должно быть проблемы, на какую гласную приходится в арии высокая нота.

Следующее указание Глинки певцам — «попадать прямо на ноту». Скорее всего, это больше относится к области вкуса, культуры певца и педагога, чем к верности тона. Некоторые певцы слишком злоупотребляют портаменто и часто поют, завывая, как ветер в непогоду, с трудом добираясь до нужного высокого тона. Однако здесь нельзя путать два понятия: портаменто как красивый путь к верному тону на высоких нотах и портаменто как вульгарный «подъезд» к верхним нотам у не умеющих правильно брать высокие ноты (особенно это относится к любителям форсирования). Следует различать портаменто, когда мелодия идёт вверх и когда — вниз. Никогда нельзя пользоваться портаменто на секунду или терцию вниз — прежде всего это дурновкусие и гарантированная интонационная фальшь. Слова Глинки о необходимости попадания «прямо на ноту» имеют прямое отношение к соблюдению верного стиля музыки. Бывают, конечно, моменты, когда певец поёт рубато (вольно), и в финале некоторых арий может быть портаменто, не указанное автором, но по традиции его всегда делают и великие певцы — например, в финале арии Вертера или песенки Герцога из «Риголетто». Прекрасный музыкант, Глинка предупреждает: «Обращать внимание на верность, а потом уже на непринуждённость голоса». То есть точное попадание в нужный тон важнее свободы в обращении с авторским текстом.

Третье требование Глинки — «петь не громко и не тихо, но вольно». Это предупреждение о том, чтобы не петь форсированно и в то же время — не петь без опоры дыхания. Петь с той силой голоса, которая свойственна данному певцу. Не делать крещендо, а напротив — взяв ноту, держать её в равной силе. Это бесконечно ценное указание, путь к высокому мастерству. Здесь я хочу обратить внимание читателя на дыхание как на главную опору звука. Часто певцы не могут или не умеют удержать дыхание. Высокопрофессиональный певец обязан петь фразу не менее полминуты на ровном звучании. Это его профессиональный долг, и этому мы должны учить студентов. Тогда они и не будут стремиться форсировать звук, а смогут легко и свободно выпевать фразу любой длины и сложности.

Последнее методическое указание Глинки-педагога — «уравнять все ноты». Это как раз и есть та самая выровненность регистров, незаметные переходы из одного регистра в другой, к которым мы так стремимся. Петь так, чтобы слушатели совсем не заметили нашей «кухни».

Глинка оставил упражнения, написанные им для баса Осипа Петрова в ладах русской народной песни. Этот с детства знакомый материал помогал русским певцам петь чисто, в верном тоне, правильно передавая идею произведения. Глинка сам прекрасно пел и был выдающимся исполнителем своей музыки. Он умел так передавать содержание музыки, что его ученики как бы заново понимали смысл произведения. Он говорил: «Одно и то же слово можно произнести на тысячу ладов, не переменяя даже интонации, ноты в голосе, а переменяя только акцент, придавая устам то улыбку, то серьёзное, суровое выражение».

Свидетель пения Глинки, известный музыкальный критик и композитор Александр Серов писал: «Сама его метода пения сделала бы честь первым светилам итальянской сцены». Назначенный на должность капельмейстера придворной певческой капеллы в Петербурге Глинка захотел детально изучить итальянский метод пения и поехал для этого в Италию, где многое почерпнул для себя как для композитора и педагога. Однако многое в итальянской манере пения Глинка отрицал. В частности, в то время в Италии некоторые певцы — например, Рубини, доводили технику пения до такого совершенства, что вместо пиано часто пользовались фальцетом, с чем Глинка сразу же начал бороться в своей практике. Он писал: «Образ его пения ещё в Италии я находил изысканным, а в 1843 году преувеличение дошло до нелепой степени. Он пел или чрезвычайно усиленно, или же так, что решительно ничего не было слышно. Ему ревностно аплодировали».

Таким образом, начиная с Глинки в русской вокальной школе ставится на первое место не только правильный и красивый звук, но правдивое воплощение самой идеи произведения. Певец должен правильно понять и раскрыть замысел композитора, угадать его волю и точно выполнить всё это через своё собственное отношение к произведению, к его внутреннему содержанию.

«Хочу правды». Варламов. Даргомыжский

Александр Варламов — композитор, певец и вокальный педагог — оставил нам первый русский учебник по вокальному искусству. Его «Полная школа пения» была издана в России ещё в 1840 году. Варламов — автор многих романсов и песен, которые до сих популярны в народе и среди певцов. Некоторые («Красный сарафан», «Метелица», «Травушка») стали подлинно народными. Водевили и балеты Варламова с успехом шли в Большом театре. Сохранились рецензии на выступления Варламова-певца. «Варламов пел арию своего сочинения: голос у него небольшой, но приятный, манера прекрасна. Это — грудной тенор, который если не по искусству, то по звукам недалеко отстоял от голоса Рубини». Особенное внимание Варламов уделял слову в музыкальной фразе. Он говорил: «Правильный выговор ноты и слова придают пению больше ясности и силы, нежели всевозможные силы. Так же как Глинка, Варламов придаёт огромное значение перевоплощению, психологической настройке певца. «Состояние души, — пишет Варламов, — имеет непосредственное влияние на голосовой орган и есть главная причина голоса. Из этого следует, что пение в благородном значении слова есть язык сердца, чувства и страсти».

Среди русских классиков особое место занимает Александр Сергеевич Даргомыжский, который писал: «Хочу, чтобы звук прямо выражал слово. Хочу правды». Исследуя вокальные приёмы и требования Даргомыжского, мы должны констатировать, что его излюбленный стиль — мелодический речитатив. В таких романсах, как «Титулярный советник», «Червяк» или «Свадьба» мы видим естественное соединение слова и музыки, слышим живую человеческую речь. Но это не означает, что мелодия на втором плане — мелодия Даргомыжского красива и запоминается надолго. Наивысшего воплощения речитативный принцип Даргомыжского достиг в его опере «Каменный гость». Впервые в истории русской музыки композитор взял сочинение Пушкина, не изменив в нём почти ни одного слова. Перед вокалистами того времени была поставлена новая неожиданная задача — уметь петь мелодический речитатив, не прибегая к говорку, а наполняя фразы выразительной кантиленой. Певцы, привыкшие заниматься с Глинкой, прежде чем выступать в операх Даргомыжского, стали проходить с ним партии в его операх. Так Осип Петров стал одним из лучших Мельников и Лепорелло.

Даргомыжский вспоминает: «Могу смело сказать, что не было в петербургском обществе почти ни одной известной и замечательной любительницы пения, которая бы не пользовалась моими уроками или по крайней мере моими советами». В чём же заключались требования Даргомыжского к певцам? Простота, глубина в искусстве, осмысленное произношение слова, верная интонационная настройка.

По пути Даргомыжского пошли Мусоргский, Дебюсси, частично Римский-Корсаков, а в дальнейшем наши современники Прокофьев, Шостакович, Барток, Хиндемит, Щедрин.

Профессиональное образование в России

Появление профессионального музыкального образования в России в 60-х годах XIX века связано прежде всего с именами братьев Антона и Николая Рубинштейн. Антон Григорьевич в Северной столице и Николай Григорьевич в Москве организовали первые в России консерватории и бесплатную музыкальную школу. Эти учебные заведения финансировались Русским музыкальным обществом (РМО). Впервые вместо любительских занятий с педагогами-дилетантами начались систематические занятия по всем правилам современных вузов. Первый выпускник Петербургской консерватории Пётр Ильич Чайковский стал профессором Московской по теории музыки. Когда он писал рецензию на студенческий концерт вокального класса профессора Александры Александровой-Кочетовой, то подчёркивал, что студенты занимаются у хорошего педагога: «Г-жа Александрова не старается, подобно некоторым учителям пения, пускать пыль в глаза плохими трелями и грубыми фиоритурами своих учениц. Она старается стремиться к естественному развитию и укреплению голоса, а также к простому, нормальному издаванию звука (emission), а не в этом ли и состоит всё искусство пения? Ничто так не губит голосов, как насильственное прививание к ним колоратурных украшений, для которых требуется уже окрепший, хорошо поставленный голос».

Вокальный класс Петербургской консерватории возглавила Генриетта Ниссен-Саломан, шведка по национальности, получившая образование в Италии, ученица Мануэля Гарсиа. А среди её собственных учеников — выдающиеся певцы Наталья Ирецкая, Мария Славина, Елизавета Лавровская, Александра Крутикова, Фёдор Стравинский (отец композитора Игоря Стравинского). В своей методике преподавания Ниссен-Саломан сочетала достижения европейской певческой культуры с требованиями русского исполнительского стиля и в конце пути оставила нам «Школу пения».

Второй крупнейший иностранный педагог в России — бельгиец Камилло Эверарди, великолепный певец, окончивший Парижскую консерваторию у Поншара. Среди учеников Эверарди — Дмитрий Усатов (педагог Шаляпина), Мария Дейша-Сионицкая, Варвара Зарудная, Эмилия Павловская, Иоаким Тартаков и тот же Стравинский. Я счастлив, что и мой учитель Александр Акимович Погорельский был одним из последних учеников Эверарди, вся жизнь которого, как у Ниссен-Саломан, прошла в России.

В Москве профессорами пения были, как уже говорилось, Александрова-Кочетова (ученица Тешнера, Ронкони и Лаблаша) и Джакомо Гальвани (ученик Гамберини и Цамбони).

У Кочетовой занимались Павел Хохлов (лучший Онегин своего времени), Евлалия Кадмина, Михаил Корякин; у Гальвани — Михаил Медведев (первый Ленский и Герман в Большом театре), Степан Трезвинский (первый Кончак и король Рене в Большом театре), Аделаида Больска, Степан Власов.

Как видим, большинство первых русских профессиональных педагогов вокала учились у итальянцев, однако новаторские требования русской оперы заставляли их приспосабливать свои педагогические установки. От своих профессоров-иностранцев русские певцы получали метод правильного звукообразования, но научились творчески применять его в зависимости от репертуара — либо русского, либо западно-европейского. Заметим, что уже с конца 1860-х годов в России исполнялись оперы Верди, затем Бизе, Сен-Санса, Гуно, Массне, а стиль опер Моцарта, Бетховена, Вебера, Россини отечественные певцы начали осваивать ещё раньше.

«Могучая кучка». Шаляпин

Появление музыки Мусоргского, Бородина и Римского-Корсакова с их новыми операми заставляло русских певцов вновь и вновь осваивать новый для того времени исполнительский стиль. Удавалось не всё сразу. Некоторые оперы десятилетиями не могли пробиться на казённую сцену Императорских театров.

Это же касалось и певцов — великий Шаляпин многие годы доказывал своё право петь на императорской сцене. Принятый в труппу Мариинского театра, он был поставлен в невыносимые условия: ему не давали петь те партии, которые прославили его в дальнейшем, а если и назначали на новые роли, то с минимальным количеством спевок и репетиций. Немудрено, что первые шаги Шаляпина в Мариинке часто заканчивались провалом, как случилось, например, с партией Руслана в опере Глинки. Выступив в ней два-три раза, Шаляпин был зачислен в число неперспективных артистов, и ему стали давать незначительные партии второго положения вроде Панаса в опере Римского-Корсакова «Ночь перед Рождеством». Пел он и явно не свой репертуар — скажем, графа Робинзона в «Тайном браке» Чимарозы. И если бы не руководитель Московской частной оперы Савва Мамонтов, заметивший и поддержавший талант Шаляпина, неизвестно, узнал бы мир или нет о дивном шаляпинском феномене. Именно у Мамонтова Шаляпин создал большинство своих шедевров. Здесь он был окружён вниманием, здесь начинал свою деятельность в качестве дирижёра молодой Сергей Рахманинов. Сам Шаляпин вспоминает об этом периоде своей жизни: «У Мамонтова я получил тот репертуар, который дал мне возможность разработать все особенные черты моей артистической натуры, моего темперамента. Достаточно сказать, что из девятнадцати ролей, созданных мною в Москве, пятнадцать были роли русского репертуара, к которому я тяготел душой». И действительно, Иван Грозный в «Псковитянке» Римского-Корсакова, Сальери, Борис Годунов, Досифей, Галицкий в «Князе Игоре», Мельник в «Русалке» Даргомыжского, Иван Сусанин. И вместе с тем — гениальный Мефистофель в опере Гуно (в опере Бойто он прославится чуть позже).

Хотя Шаляпин учился у тенора Большого театра Дмитрия Усатова, ученика Эверарди, всё, что он сделал в оперном искусстве или как концертный певец, — исключительно плод его собственного труда и таланта, его глубоких дум о вокальном искусстве. Вспоминая своего учителя, Шаляпин говорил: «Не одной технике кантиленного пения учил Усатов. Ведь всё это хорошо — „держать голос в маске“, „упирать в зубы“, но как овладеть этим грудным, ключичным или брюшным дыханием — диафрагмой, чтобы уметь звуком изобразить ту или иную музыкальную ситуацию, дать правдивую для данного чувства интонацию». Именно интонация — главная вокально-техническая установка Шаляпина. Далее он поясняет: «Я разумею интонацию не музыкальную, а саму окраску голоса. Человек не может сказать одинаковым голосом „Я тебя люблю“ и „Я тебя ненавижу“». И далее он говорит, что «в правильности интонации, в окраске слова и фразы — вся сила пения». Учась у драматических актёров, Шаляпин развил в себе умение перестраивать сам звук (тон) голоса до неузнаваемости. Вот свидетельство заядлого театрала М. Вакарина, слышавшего Шаляпина в двух совершенно разных ролях — князя Владимира в «Рогнеде» А. Серова и Ивана Грозного в «Псковитянке»: «Эти два образа были так различны, что даже сам голос певца в этих партиях звучал по-разному. В партии Князя он имел молодой, бархатный оттенок, а в партии Ивана Грозного он был сухой, старческий».

От природы Шаляпин обладал мягким и очень певучим басом-кантанте, но не имел в диапазоне глубоких нижних нот. Так, например, в граммофонной записи арии Кончака он не берёт знаменитое нижнее фа. Но когда вы слушаете пение Шаляпина, вы следите не только и не столько за звуком, сколько за впечатлением, которое на вас производят вокальный образ, эмоция, темперамент артиста.

Неординарность таланта Шаляпина была замечена сразу же после его первых выступлений в Частной опере Мамонтова, и уже в 1899 году он переходит в Большой театр, где его талант продолжал расти в операх Мусоргского, Бородина и Римского-Корсакова. Новаторский стиль мелодического речитатива был поднят Шаляпиным на недосягаемый качественный уровень. Мелодика Мусоргского насквозь пронизана интонациями настоящего человеческого говора, и Шаляпин был первым, кому удалось раскусить «крепкий орешек» речи Бориса Годунова. Возьмём сцену галлюцинаций. Этот эпизод ни в коем случае нельзя петь. Это говорок на нотах, а в некоторых местах и просто речь без музыки. «Вон… вон там… что это?., там, в углу?!» — вопль, исходящий из больной души страждущего человека. Когда Шаляпин исполнял эту сцену на генеральной репетиции в Париже в дни «Русских сезонов» Сергея Дягилева, публика в страхе вставала со своих мест, чтобы разглядеть, чего так испугался знаменитый артист, куда он смотрит с таким ужасом? А это была первая репетиция, на которую ещё не успели привезти костюмы, и Шаляпин проводил её в обычной повседневной одежде — правда художественного образа не нуждалась у Шаляпина ни в гриме, ни в костюме, ни в декорациях. Недаром «совесть русской критики» Владимир Стасов величал Шаляпина великим учителем музыкальной правды. Такое это было явление, вызванное к жизни музыкой «новой русской школы», как называли «Могучую кучку».

Тем не менее было бы нелепо сводить весь опыт русской вокальной школы рубежа веков к одному лишь Шаляпину, который, безусловно, возвышается в оперном пейзаже своих дней недосягаемой вершиной. Рядом с ним творили такие выдающиеся певцы, как баритоны П. Хохлов, И. Тартаков, Б. Корсов, басы Ф. Стравинский, М. Карякин, С. Трезвинский, сопрано Н. Забела-Врубель, М. Дейша-Сионицкая, а с начала XX века — А. Нежданова, Л. Собинов, Н. Обухова, В. Петров и многие другие.

Музыка композиторов «Могучей кучки» требовала новых певцов не только для оперы. Мусоргский, Бородин, Римский-Корсаков, Балакирев, Кюи создали большое количество романсов, написанных в совершенно особой манере. В вокальных циклах Мусоргского требуется найти верный тон речи: в «Детской» это подражание тому, как говорят дети, в «Песнях и плясках смерти» — страшные картины страданий бедных людей. Смерть то подкрадывается к своим жертвам, заманивает их, то торжествует победу на поле сражения. А как высмеивает композитор в вокальной картине «Раёк» музыкальных критиков-«классиков», поклоняющихся только итальянскому пению и Патти. Мусоргский часто выступал как аккомпаниатор своих вокальных сочинений. Известны его гастроли с певицей-контральто Дарьей Леоновой. Леонова, пожалуй, была первой из русских певиц, овладевших стилем Мусоргского.

Выдающимся интерпретатором камерной музыки русских композиторов была и Мария Оленина д’Альгейм. Ученица Александры Пургольд-Молас и Юлии Платоновой (первой Марины Мнишек на отечественной сцене), она едва ли не первой из русских певиц целиком и полностью посвятила свою жизнь камерному исполнительству. Цезарь Кюи писал о концертах Олениной д’Альгейм: «Оригинальность её заключается в следующем: во-первых, она даёт концерты одна, без пособия пианистов, скрипачей, виолончелистов, и таким образом получаются настоящие романсовые вечера, без посторонних примесей. Во-вторых, на этих вечерах она исполняет целые группы романсов одного и того же автора». В то время, а рецензия относится к 1901 году, в российской концертной практике такие выступления были редкостью.

Увлечение Олениной д’Альгейм камерной музыкой увенчалось созданием в 1908 году «Дома песни».

Значительное влияние на творчество государственных театров оказывала в те годы Частная опера Мамонтова. Большой театр и Мариинка были вынуждены уступить требованиям музыкальной общественности и стали чаще показывать русскую национальную оперу. Кроме Шаляпина, у Мамонтова были и такие козыри, как тенор Антон Секар-Рожанский и сопрано Надежда Забела-Врубель. Высоко ценил своего первого Садко и Римский-Корсаков. А Забела вдохновила композитора на создание его самых поэтичных женских образов — Марфы, Волховы, Царевны-Лебедь, Снегурочки. Она обладала лирическим голосом кристальной чистоты и удивительного тембра, а её искусство вхождения в образ было на уровне художественного дара Шаляпина. Композитор Михаил Гнесин вспоминал: «Хорошо ли она играла, трудно сказать. Она, казалось, совсем не играла. Она была на сцене Снегурочкой, Лебедью, Морской царевной». «Всеволод Мейерхольд, — рассказывает Гнесин дальше, — утверждал, что Забела в роли Марфы в „Царской невесте“ по драматичности исполнения была не ниже Шаляпина, но превосходила его простотой. В её игре совершенно не заметно было ни одного нажима».

Собинов

Великий русский тенор Леонид Собинов первым создал на русской сцене вдохновенные образы молодых героев в партиях лирического тенора. Он не был первым Ленским, но он был идеальным, навсегда лучшим Ленским. До Собинова Ленского пели известные русские драматические тенора Медведев и Фигнер, итальянец Мазини, но это были сугубые вокалисты, стремившиеся в каждой фразе поражать эффектами, силой и красотой звука, почти не думая о воплощении образа пушкинского героя. О синтезе певца и актёра в опере, о драматической стороне образа в те времена никто из них не помышлял. Любопытно высказывание очевидца (того же Вакарина) о том, как выглядели в опере Чайковского Мазини и Баттистини. «Появление Ленского

и Онегина в первой картине было очень комично. В костюме Ленского на сцену вышел морщинистый старик невысокого роста с брюшком и седыми усами. В костюме Онегина его сопровождал пожилой человек очень высокого роста с длинным носом и тоже довольно полный. Если бы не было знакомой музыки Чайковского, если бы на афише не стояло, что это герои пушкинской поэмы, если бы эти две фигуры просто показать публике и спросить „Кто такие? Из какой оперы эти персонажи?", я уверен, что никто бы не ответил». Один из лучших Ленских до Собинова — Николай Фигнер — также пел юного поэта с бородой и в усах.

И вот появляется Собинов, интеллигентный человек, окончивший Московский университет, юрист и в довершение всего выпускник Московского филармонического училища, где учился в классах А. Додонова и А. Сантагано-Горчаковой, и открывает, подобно Шаляпину, новую страницу в истории русского оперного театра. Незабываемы не только его Ленский, но и Левко в «Майской ночи», Владимир Игоревич в «Князе Игоре», премьеру которого Собинов пел на сцене Большого театра в 1898 году. Верхом совершенства были его герои в зарубежных операх: Вертер, Ромео и Лоэнгрин, Герцог в «Риголетто» и Альфред в «Травиате», де Грие в «Манон» Массне и Вильгельм Мейстерв «Миньон» Тома, Эрнестов «ДонПаскуале» Доницетти и Фра-Дьяволо в опере Обера. Создавая все эти образы, Собинов внимательно прислушивался к мнению своих постоянных рецензентов — профессоров Московской консерватории и Филармонического училища Николая Дмитриевича Кашкина и Семёна Николаевича Кругликова. Оба постоянно и настойчиво указывали знаменитому уже певцу его некоторые недостатки в исполнении многих и многих партий. Совершенствуя свои роли, Собинов создал свой собственный стиль и традицию исполнения этих партий. «Проблема собиновского стиля, — писал музыкальный критик Евгений Браудо, — проблема соединения, органического синтеза на первый взгляд не соединимых качеств оперного исполнения с глубокой драматической осмысленностью и полной законченностью вокала». Другой критик пишет: «Здесь сочеталось всё: и красота тембра, и лёгкость в преодолении тесситуры. Чародей, поэт звука, Собинов освобождал аудиторию от малейшего напряжения, без излишней аффектации посылая в зрительный зал фразы, исполненные нежной экспрессии, простоты и ясности. Прекрасная дикция артиста довершала эффект».

Большое значение в становлении Собинова как выдающегося камерного певца имело его участие в кружке Керзиных, который существовал в Москве с 1896 по 1912 год и ставил своей целью пропаганду современной песенно-романсовой лирики. «Я очень высокого мнения о русской романсовой литературе, — писал Собинов, — и, признаюсь, исключительно ей я обязан своим музыкальным развитием. Я того мнения, что только на русских романсах можно развить музыкальную фразу. В них музыкальное изложение и текст идут рука об руку».

Сразу вслед за Шаляпиным Собинов был приглашён петь в «Ла Скала». С 1906 по 1911 год он с успехом пел в Милане в «Дон Паскуале», «Травиате», «Риголетто», «Ромео и Джульетте», а также Фауста в «Мефистофеле» Бойто.

Нежданова. Ершов

Среди высоких женских голосов в начале XX века не было равных Антонине Васильевне Неждановой. Она окончила в 1902 году Московскую консерваторию по классу Умберто Мазетти. Этот видный итальянский педагог всю жизнь прожил в России и воспитал таких русских певцов, как Нина Кошиц, Маргарита Гукова, Валерия Барсова, Надежда Обухова, Мария Максакова, Владимир Политковский. Меткую характеристику дал Неждановой К. С. Станиславский, приветствовавший её в юбилейные дни следующим письмом: «В Вас соединились: серебристый голос удивительной красоты, талант, музыкальность, совершенство техники с вечно молодой, чистой, свежей и наивной душой. Что может быть прекраснее, обаятельнее и неотразимее блестящих природных данных в соединении с совершенством искусства! Искусство и техника стали Вашей второй органической природой!» Нежданова сменила на сцене Большого театра сестёр Габриэль и Эмилию Кристман, дебютировав в партии Антониды в «Жизни за царя» и пропев до 1933 года. В её репертуаре были почти все партии лирико-колоратурного сопрано в русских операх. В западных операх она пела Виолетту, Маргариту в «Гугенотах» и «Фаусте», Филину в «Миньон», Лакме, Царицу ночи, Эльзу в «Лоэнгрине». В 1912 году Нежданова с огромным успехом выступала в Парижской Гранд-опера в партии Джильды — её партнёрами были Энрико Карузо и Титта Руффо. Отметив 30-летний сценический юбилей, она ушла петь на концертную эстраду и преподавать в Московскую консерваторию.

Шаляпин, Собинов и Нежданова были самыми яркими представителями русской вокальной школы в начале XX века. К этой великой троице необходимо прибавить имя другого русского тенора — солиста Мариинского театра Ивана Ершова. Созданные им образы расположены на полюсах тенорового репертуара. С одной стороны, это Берендей и другие лирические роли скорее из собиновского арсенала, а с другой, Собинин в «Жизни за царя», Михайло Туча в «Псковитянке» и наконец — вершина творчества Ершова в русском репертуаре, Гришка Кутерьма в «Сказании о невидимом граде Китеже», предавший родину и приведший татар к озеру Светлояр. Другая вершина Ершова — Вагнер. Зигфрид, Лоэнгрин, Тангейзер давали достаточно оснований считать Ершова выдающимся вагнеровским тенором в европейском масштабе. Ершов в равной степени был и певец, и актёр, настоящий самородок, у которого сила, широта кругозора граничила со страстной убеждённостью пения и слова.

Первая четверть XX века выявила целое поколение русских оперных артистов. Это тенора Дмитрий Смирнов, Александр Давыдов, Иван Алчевский, баритоны Иван Грызунов, Михаил Бочаров, Георгий Бакланов, басы Василий Петров, Владимир Касторский, Лев Сибиряков, Григорий Пирогов. Много было ярких меццо-сопрано: Мария Славина, Евгения Збруева, Вера Петрова-Званцев, Елизавета Петренко. Среди сопрано выделялись Лидия Липковская, Наталия Ермоленко-Южина, Леонида Балановская (две последние пели и меццовые партии).

К началу XX века русские певцы выходят на мировую оперную сцену и завоёвывают всеобщее признание.

Вокальная школа новой России

Несмотря на тяготы Первой мировой войны, во многих крупных культурных центрах Российской империи — Петербурге, Москве, Киеве, Одессе, Екатеринбурге, Перми и других — продолжали работать оперные театры. Русская вокальная школа обрела в эти годы голоса Степановой и Обуховой, Катульской и Держинской, Юдина и Касторского, Савранского и Мигая, Лабинского и Дмитрия Смирнова. Уже через месяц после Октябрьской революции в Москве и Петрограде были возобновлены оперные спектакли, а в театры пришла совершенно иная публика — красноармейцы и моряки, рабочие и крестьяне, впервые столкнувшиеся с классической оперой. Певцы постоянно пели концерты на фабриках и кораблях, в казармах и рабочих клубах. Многое новому зрителю было чуждо и непонятно, поэтому правительство уделяло большое внимание просветительской работе.

После Гражданской войны на сценах советских театров вновь зазвучал Вагнер, оперы которого не исполнялись со времён войны с Германией. В начале 20-х годов стали ставиться «Лоэнгрин», «Золото Рейна», «Валькирия». В когорту знаменитых русских голосов вошли молодые Валерия Барсова, Глафира Жуковская, Александр Пирогов, Марк Рейзен, чуть позже лирические тенора Иван Козловский и Сергей Лемешев. Партии драматического тенора в Большом театре исполняли Николай Озеров и Никандр Ханаев, баритоновые — Владимир Политковский, Дмитрий Головин, Иван Бурлак.

Возобновилась деятельность Московской, Петроградской и Киевской консерваторий, во главе которых встали Ипполитов-Иванов в Москве, Глазунов в Северной столице и Глиэр в Киеве. В качестве профессоров были привлечены выдающиеся музыканты и певцы прошлого. Так, в Московской консерватории стали преподавать Назарий Григорьевич Райский, Николай Иванович Сперанский, Софья Ивановна Друзякина, в Ленинградской — Иван Васильевич Ершов и Софья Владимировна Акимова, в Киевской — Елена Александровна Муравьёва. Возобновились контакты с западным культурным миром, и перспективные молодые вокалисты России были отправлены на стажировку в Италию. Серьёзным достижением советской вокальной школы был выезд Оперной студии Ленинградской консерватории в Зальцбург в 1928 году, где студенты под руководством И. В. Ершова показали оперы Моцарта и Римского-Корсакова.

В середине 20-х годов в Москве был организован ГИМН (Государственный институт музыкальной науки). Эта полу-учебная, полунаучная организация ставила своей целью изучать основы музыкального искусства как науки, чтобы в результате прийти к единому методу преподавания пения в советских музыкальных вузах. И хотя это начинание не было доведено до конца, заслуживает внимания сама попытка объединить разрозненную массу вокальных педагогов России, Украины и Закавказья (я называю те республики, в которых к тому времени уже были профессиональные учебные заведения). Во главе ГИМНа стояли такие специалисты по истории вокальной педагогики, как Всеволод Багадуров и Егор Егоров, в прошлом сами певцы. В работе ГИМНа принимал участие отоларинголог Фёдор Заседателев, изложивший научную обоснованность этого единого метода. Большой интерес представляет выпущенный ГИМНом доклад профессора Егорова «Единая метода преподавания», который в несколько изменённом виде применяется и в наше время. В этом методе выделены шесть основных принципов: костоабдоминальное дыхание, среднее или свободно удерживаемое низкое положение гортани, твёрдая или мягкая атака звука, двухрегистровое построение голоса, сглаживание регистров с преобладанием головного резонирования и прикрытия звука, опора звука на дыхание.

Однако почти каждый пункт «Единого метода» ГИМНа требует комментариев и уточнений либо разъяснений. Так, например, многие педагоги наряду с косто-абдоминальным допускают как брюшное, так и верхнее грудное (ключичное) дыхание, которые отрицаются ГИМНом. По-своему спорным является и двухрегистровое построение голоса. Если у мужских голосов и сегодня применяется двухрегистровое построение голоса (хотя здесь следует уточнить границы переходных тонов), то у женских голосов в настоящее время большинство вокальных педагогов применяют три регистра: грудной, головной и соединяющий эти два регистра переходный «медиум», который является самостоятельным отрезком голоса. Также не были до конца уточнены ГИМНом и вопросы сглаживания регистров. Недостатком работы ГИМНа было то, что его деятельность ограничивалась разбором чисто технических приёмов звукообразования. Не уделялось должного внимания художественной стороне пения, не учитывались индивидуальные особенности каждого певца. В дальнейшем советские педагоги объединились и проводили Всесоюзные конференции по вокальному образованию, на которых заслушивались доклады по самым различным вопросам вокального образования.

В 20-е годы очень интересными опытами в сфере вокального образования оказались реформаторские эксперименты Станиславского и Немировича-Данченко. Крупнейшие деятели русского драматического театра, создатели МХАТа сразу после революции возглавили ту часть артистов Большого театра, которые считали, что в опере, как и в драме, недостаточно только хорошо петь, демонстрируя красивый голос. В свою оперную студию, на основе которой вскоре был создан Оперный театр имени Станиславского, Константин Сергеевич привёл выдающихся музыкантов — дирижёрами стали Вячеслав Сук, Борис Хайкин, Михаил Жуков, вокальными педагогами работали Василий Петров, Маргарита Гукова, Евгения Збруева. В эти же годы Немирович-Данченко создаёт Музыкальную студию МХАТа, в дальнейшем — Музыкальный театр имени Немировича-Данченко. После смерти Станиславского в 1938 году его дело продолжали талантливые ученики — Мельтцер, Туманов, Румянцев, Жуков, а в 1941 году оба театра были объединены. В Ленинграде такую же экспериментальную работу вёл Малый оперный театр, где внимание руководства было сосредоточено на создании современного оперного репертуара и возрождении забытых классических шедевров. Все эти коллективы часто называли «лабораторией советской оперы».

20-е годы в истории русского вокального искусства отмечены преодолением трудностей, поставленных перед певцами новыми советскими операми. Переключиться на разговор с музыкой, на современный речитатив было трудно прежде всего для тех, кто привык видеть в искусстве пения только лишь умение издавать красивые звуки и поражать публику сладкозвучием итальянского бельканто. Много было в этих поисках противоречивого. Первые опыты советской оперы часто оказывались малоудачными. Так в опере Петра Триодина[36] «Степан Разин» москвичи познакомились с новым прекрасным басом Александром Пироговым, но сама опера, написанная в подражание русской народной песне, успеха не имела и канула в Лету. Удачнее вышла опера Василия Золотарёва «Декабристы», поставленная в 1925 году к 100-летию восстания декабристов. Опера Клементия Корчмарёва «Иван-солдат», поставленная в 1927 году, была сатирическим гротеском на царский режим — музыка, написанная на народные мелодии, была примитивна, и, несмотря на участие в спектакле В. Барсовой, И. Козловского и А. Алексеева, спектакль в репертуаре не удержался. Прежде чем появились первые качественные советские оперы, российским театрам, видимо, нужно было методом проб и ошибок поставить много разных оперных спектаклей, из которых особенный интерес представляли «Тихий Дон» и «Поднятая целина» Ивана Дзержинского, «Суворов» Сергея Василенко, «Степан Разин» Александра Касьянова.

Известный музыковед и композитор, академик Борис Асафьев, создавая советскую оперу, словно подсказывал неопытным советским композиторам путь, по которому они должны идти — учиться у Моцарта. Он говорил, что Верди пережил Вагнера, Моцарт переживает Бетховена, а Бах переживёт всех. Эта преемственность традиций чувствуется в творчестве многих советских композиторов. Прокофьев, Шостакович и позднее Родион Щедрин смело продолжали линию Даргомыжского и Мусоргского, а Мясковский, Глиэр, Шапорин, Хачатурян, Хренников — линию Глинки, Чайковского, Римского-Корсакова. Среди побед советской музыки тех лет — творчество Сергея Прокофьева. Первой его оперой, поставленной в 1927 году в Большом театре с лучшими силами, была «Любовь к трём апельсинам». Первой оперой Шостаковича, прорвавшейся в 1935 году на главную сцену страны, была многострадальная «Леди Макбет Мценского уезда». Певцы не любили петь в этих операх — главным образом потому, что это было трудно. Им не нравилась современная модернистская музыка, в которой нет законченных номеров, а есть непривычные для голоса скачки с трудно запоминающимися интервалами. Тем не менее пришлось осваивать этот новый сложный язык. И снова, как при овладении мелодическим речитативом Мусоргского, оперы Прокофьева и Шостаковича выдвинули новое поколение артистов-певцов.

Концертная, камерная деятельность певцов в Советском Союзе началась с обслуживания фронтовыми бригадами частей Красной Армии и флота. В начале 20-х годов во многих городах страны были организованы филармонии. Огромную роль в распространении музыкального искусства стало играть Всесоюзное радио. К 70-м годам Радио имело в своём распоряжении два симфонических оркестра — Большой симфонический (БСО) и эстрадно-симфонический оркестр (под управлением Юрия Силантьева), а также АОРНИ — оркестр русских народных инструментов (под управлением Владимира Федосеева и позже — Николая Некрасова). Также были созданы Большой хор Всесоюзного радио, отдельный оперный хор, Ансамбль советской песни и большая группа солистов-вокалистов. С конца 20-х годов на Радио устраивались оперные спектакли, которыми дирижировали Николай Голованов и Александр Орлов. Заметный след оставили циклы моцартовских опер под управлением знаменитых иностранных дирижёров Георга Себастьяна (который также подготовил «Вольного стрелка» Вебера и «Фиделио» Бетховена) и позже — Курта Зандерлинга. В спектаклях и передачах Всесоюзного радио выросли такие выдающиеся певцы, как Наталья Рождественская, Надежда Казанцева, Дебора Пантофель-Нечецкая, Людмила Легостаева, Георгий Виноградов, Владимир Захаров, Дмитрий Тархов, Георгий Абрамов.

В 30-е годы всё больше творческих кадров выпускают наши консерватории и музыкальные училища. Расцветает искусство таких певцов, как Николай Печковский и Борис Евлахов, Максим Михайлов и Марк Рейзен, Елена Кругликова и Наталья Шпиллер, Вера Давыдова и Мария Максакова. Появляются талантливые камерные исполнители Зоя Лодий, Мария Мирзоева, Анна Малюта, Анатолий Доливо и другие. Прекрасными камерными певцами стали солист МАЛЕГОТа Сергей Шапошников и солист Радио Георгий Виноградов. В их исполнении постоянно звучали сложные вокальные циклы Мусоргского, Шумана и Шуберта. Впервые стали проводиться Всесоюзные конкурсы певцов, открывшие ту же Кругликову, Ольгу Леонтьеву (прекрасную Катерину Измайлову в Большом театре), Зою Гайдай и Ольгу Благовидову.

Во время Второй мировой войны наши музыкальные вузы были эвакуированы вглубь страны и не прекращали своей работы. В 40-е годы из консерваторских стен вышло гораздо больше женских голосов, что вполне закономерно для военного времени, — среди них сопрано Ирина и Леокадия Масленниковы, Наталья Соколова, Евгения Смоленская и Софья Панова, меццо-сопрано Вероника Борисенко и Лариса Авдеева. Однако именно в это время появились тенора Георгий Нэлепп и Григорий Большаков, басы Иван Петров, Алексей Кривченя и Александр Огнивцев. По окончании войны сразу восстановилась в полном объёме деятельность столичных театров, ожила филармоническая жизнь, возникли новые коллективы, более качественно стали записываться на пластинки и магнитную ленту оперные спектакли и отдельные вокальные произведения. Многие записи, сделанные в то время, удостоились высших наград за рубежом, и до сих пор мы имеем счастье слышать эти шедевры исполнительского искусства в исполнении Большого театра, Театра имени Кирова и Киевской оперы под управлением Голованова, Мелик-Пашаева, Самосуда, Пазовского и других.

Развивалось, но непростым путём, классическое музыкальное искусство и во всех национальных республиках. В каждой столице союзной и автономной республики были созданы свои оперные или музыкальные театры, филармонии, национальное радио. В начале 30-х в Москве и Ленинграде при консерваториях были открыты национальные студии, выпустившие первые кадры для национальных оперных театров. Каждая нация хочет слушать оперный спектакль на своём родном языке, но даже в таких крупных и развитых республиках, как Грузия, Армения, Азербайджан, где были замечательные оперные театры, национальные оперы до революции практически не ставились. А в республиках Средней Азии не было даже своей национальной письменности. Не в каждой республике были квалифицированные композиторские кадры, и многие русские композиторы были направлены в эти республики, чтобы помочь молодым национальным талантам создавать свою национальную оперу: в Азербайджане Глиэр написал оперу «Шах-Сэнем», в Узбекистане работал Сергей Василенко, в Киргизии — Владимир Власов и Владимир Фере и так далее. Даже в таких небольших автономиях, как Марий-Эл, Коми, Удмуртия, Карелия, Дагестан, Кара-Калпакия или Осетия, теперь есть свои национальные оперные театры. В республиках СССР выросли выдающиеся голоса, которые стали известны далеко за пределами нашей родины. Это эстонцы Тийт Куузик и Георг Отс, латышка Жермена Гейне-Вагнер, литовец Виргилиюс Норейка, Зиновий Бабий и Нинель Ткаченко из Белоруссии, украинцы Евгения Мирошниченко, Бэла Руденко, Анатолий Соловьяненко, Николай Огренич и Дмитрий Гнатюк, молдаванка Мария Биешу, казахи Бибигуль Тулегенова и Ермек Серкебаев, киргиз Булат Минжилкиев, грузины Медея Амиранашвили, Цисана Татишвили, Нодар Андгуладзе, Маквала Касрашвили и многие-многие другие.

Советские педагоги-вокалисты, объединившись, стремятся от эмпирического метода подражания перейти к научно-обоснованному курсу обучения и периодически обмениваются опытом. Первая такая вокальная конференция состоялась в 1937 году. На Всесоюзной конференции 1940 года было решено организовать при Московской консерватории научно-исследовательский институт по вокальному образованию, впервые были составлены общие программы по сольному пению. Параллельно с учебными заведениями вопросы теории вокального искусства разрабатывались и во Всероссийском Театральном обществе. Перед войной было издано много книг на вокальную тему, некоторые из них были написаны выдающимися певцами прошлого и, помимо мемуарного, носили практический характер: воспоминания Василия Шка-фера (ученика Дарьи Леоновой и Фёдора Комиссаржевского), Надежды Салиной (ученицы Полины Виардо и Эверарди), Эдуарда Старка, теоретические работы Всеволода Багадурова. Впервые увидели свет работы врачей-фониатров Иосифа Левидова, Леонида Работнова, Евгения Малютина, посвящённые вопросам физиологии и гигиены голоса, проблеме воспитания детских голосов. Ведущую роль в подготовке новых вокальных педагогов занял в послевоенные годы Институт имени Гнесиных, учреждённый в 1944 году.

В 40-е годы значительную часть репертуара музыкальных театров составляет советская опера, особенно широко идут произведения Прокофьева, который уже воспринимается как классик. Во всём мире стали известны его балеты «Ромео и Джульетта» и «Золушка», оперы «Игрок», «Огненный ангел», «Любовь к трём апельсинам», «Война и мир». В России шли его «Повесть о настоящем человеке», «Обручение в монастыре» и «Семён Котко», с которым Большой театр блестяще выступал в миланском театре «Ла Скала» в 1973 году. На операх Прокофьева выросло, как уже говорилось, не одно поколение советских певцов, блестяще овладевших методом психологической правды в пении и своеобразной вокально-речевой прокофьевской интонацией — из молодого поколения 50-60-х годов это прежде всего Алексей Кривченя — замечательный Кутузов в «Войне и мире», а в дальнейшем кулак Ткаченко в «Семёне Котко», Тамара Милашкина и Маквала Касрашвили — Наташа Ростова[37], Евгений Кибкало — Андрей Болконский и Алексей Мересьев. Прокофьевские «Войну и мир» и «Игрока» по роману Достоевского, в котором так неожиданно по-новому раскрылись Алексей Масленников и Александр Огнивцев, Большой театр показывал на гастролях в нью-йоркской «Метрополитен-опера» в 1975 году.

Сейчас после всех запретов и гонений огромной популярностью стали пользоваться оперы Шостаковича. Сенсацией стала постановка второй редакции оперы «Леди Макбет Мценского уезда» под названием «Катерина Измайлова», осуществлённая Музыкальным театром имени Станиславского и Немировича-Данченко с Элеонорой Андреевой в главной партии. Не менее значительной оказалась постановка этой оперы в Киеве с Евдокией Колесник и Гизелой Циполой в роли Катерины. Замечательно поставили раннюю оперу «Нос» Борис Покровский и Геннадий Рождественский в Камерном музыкальном театре.

Помогли создать советскую оперную классику произведения Тихона Хренникова, Вано Мурадели, Александра Холминова, Кирилла Молчанова и других композиторов. А романсы и песни Юрия Шапорина, Николая Мясковского, Виссариона Шебалина, Дмитрия Кабалевского, Георгия Свиридова и Родиона Щедрина продолжали элегические традиции русской камерной вокальной лирики. Появились новые замечательные камерные исполнители такой музыки: в 40-50-е годы романсы Шапорина с успехом пели Наталья Шпиллер, Вера Давыдова, Татьяна Талахадзе, отлично записан цикл Шапорина «Далёкая юность» Георгием Виноградовым.

Самой значительной камерной певицей в те годы стала Зара Долуханова. Особенностью её исполнения было то, что каждое, даже традиционно запетое произведение она исполняла точно, строго придерживаясь авторских указаний. Поначалу Долуханова совмещала концертную деятельность с работой на Радио, где ей приходилось выступать в самых разных амплуа. Она была непревзойдённой исполнительницей итальянского оперного репертуара — типично технического, колоратурного. Записи опер Россини «Золушка», «Итальянка в Алжире» и фрагментов из «Семирамиды» и «Севильского цирюльника», так же как моцартовских Cosi fan tutte и произведений старых барочных мастеров, сделаны у Долухановой на самом высоком певческом уровне. Вокальные циклы Шумана, песни и романсы европейских романтиков, многие произведения русских классиков и изобилие сложнейших современных сочинений от Прокофьева и Шостаковича до Щедрина и Гаврилина в её исполнении — яркий пример вокального мастерства.

Отличным камерным певцом был Борис Гмыря. Исполняя ведущий басовый репертуар в Киевском театре имени Т. Г. Шевченко, Гмыря оставил нам записи большинства циклов Шуберта, Шумана, романсов Глинки, Даргомыжского, Чайковского. Интересным камерным артистом, большое внимание уделявшим советской песне, был эстонский баритон Георг Отс. Прекрасной исполнительницей камерноконцертного плана была солистка Радио Надежда Казанцева, первая исполнительница знаменитого Концерта Глиэра для голоса с оркестром. На Радио она исполняла все ведущие партии лирико-колоратурного сопрано — запомнились её Констанца в «Похищении из сераля», Шемаханская царица в «Золотом петушке», Лейла в «Искателях жемчуга» и Лакме.

Определённое влияние на русскую вокальную школу в XX веке оказала советская песня. Революционная романтика слышится в песнях братьев Покрасс и Матвея Блантера, Александра Давиденко и Виктора Белого. С появлением звукового кино в начале 30-х годов безграничную популярность завоевало творчество Исаака Дунаевского, соединившего русскую напевность с ритмами американского джаза. В предвоенные годы стали известны песни Анатолия Новикова, Сигизмунда Каца, Валентина Кручинина и Никиты Богословского. Такие песни, как «Священная война» А. Александрова, «Дороги» и «Смуглянка» Новикова, «Вечер на рейде» Блантера и «Тёмная ночь» Богословского, надолго переживут своих создателей. Пропагандистом советской песни выступал любимый народом Краснознамённый ансамбль песни и пляски Советской Армии имени А. В. Александрова, солисты которого нередко переходили в дальнейшем в оперные театры, но бывало и наоборот — солисты оперы иногда уходили в Ансамбль Александрова. В те времена советская песня исполнялась в концертах без микрофона, профессионально поставленными голосами. Зачастую их пели оперные певцы, солисты Большого театра и Радио. Так Владимир Бунчиков, более десяти лет пропевший в Театре Немировича-Данченко и имевший в репертуаре Эскамильо, Жермона, Скарпиа, Баринкая в «Цыганском бароне», был одним из лучших исполнителей советской песни. Георгий Абрамов сегодня мог блестяще петь Осмина в «Похищении из сераля», а завтра — песни Бориса Мокроусова. Отдельная страница в истории советской песни — вокальный дуэт Владимира Бунчикова и Владимира Нечаева, по образу и подобию которого стали создаваться другие песенные дуэты. Певцы-песенники отличались предельно ясной вокально-речевой интонацией, поскольку в их искусстве слово было главным компонентом.

Особенностью 50-х годов стали первые победы советской вокальной школы на международных конкурсах за рубежом. Причём побеждали не только выпускники Московской или Ленинградской консерваторий. На Международном конкурсе Всемирного фестиваля молодёжи и студентов в Праге в 1947 году золотые и серебряные медали завоевали выпускники Свердловской (Вероника Борисенко), Белорусской (Леокадия Масленникова) и Киевской (Ирина Масленникова) консерваторий. Однако это были, скажем прямо, не специализированные и не очень строгие конкурсы, и проводились они в странах социалистического содружества. А вот уже в 1957 году колоратурное сопрано Галина Олейниченко, окончившая Одесскую консерваторию, впервые завоевала Золотую медаль на очень сложном конкурсе в Тулузе. На следующий год её успех закрепила другая колоратурная певица с Украины — Евгения Мирошниченко, выпускница Киевской консерватории, получившая в Тулузе вторую премию. После этого не было года, чтобы советские вокалисты не собрали бы значительного урожая премий на международных конкурсах. Для начинающих вокалистов выступления на международных конкурсах — хорошая школа профессионального мастерства и мужества. Здесь они слушают других, сравнивают, делают для себя полезные выводы. При неудачных выступлениях задумываются, ищут и исправляют ошибки. При удачных — радуются, больше верят в себя и в свой голос.

Но этих побед нам оказалось мало, и начиная с 1960 года регулярно раз в два года стал проводиться Всесоюзный конкурс имени Глинки (как помним, Глинка был не только композитором, но и певцом, педагогом, теоретиком вокала, знатоком бельканто). Конкурсы Глинки всегда объективно определяли состояние вокальных дел в стране и давали старт тем певцам, которые позже становились выдающимися профессионалами в своём деле. Уже на первом Конкурсе Глинки можно было предсказать большую творческую судьбу таким певицам, как Людмила Филатова, Медея Амиранашвили, Ламара Чкония и Галина Туфтина. Так оно и вышло — все четыре стали в результате народными артистками СССР, ведущими солистками наших оперных театров, гордостью своих республик.

Феноменальное созвездие талантов открыл Второй конкурс Глинки в 1962 году. Первую премию завоевала студентка Ленинградской консерватории Елена Образцова, вторую — также ленинградцы Ирина Богачёва и Владимир Атлантов и выпускники Московской консерватории Юрий Мазурок и Марк Решетин из Большого театра. Четвёртую премию получила Галина Писаренко, а третья досталась Нинель Ткаченко, тогда солистке Львовской оперы. Ткаченко — уникальное по силе и красоте настоящее драматическое сопрано, теперь уже народная артистка СССР, солистка оперных театров в Минске, затем в Одессе, периодически пела в Большом театре по приглашению. Сегодня она может петь Елизавету в «Дон Карлосе» Верди, а завтра в этой же опере — принцессу Эболи, партию, написанную для высокого меццо-сопрано. Ткаченко первой из советских певиц исполнила за рубежом (на фестивале в венгерском Сегеде) одну из самых сложных партий драматического сопрано — Абигаиль в «Набукко» Верди.

Начиная с 1966 года, когда на Конкурсе имени Чайковского был введён вокальный раздел, Конкурс Глинки стал своеобразной к нему подготовкой. Конкурс Чайковского закреплял победу наших лучших певцов на широком международном уровне. Если назвать всех лауреатов, то можно убедиться, что решение жюри почти всегда было справедливым: Елена Образцова, Тамара Синявская, Мария Биешу, Владимир Атлантов, Евгений Нестеренко, Владислав Пьявко, Галина Калинина, Константин Лисовский…

Большое внимание уделяется в Советском Союзе художественной самодеятельности. Многие театральные деятели на общественных началах (бесплатно) занимаются с певцами, танцорами, чтецами, актёрами, готовя их к выступлению в самодеятельных концертах, спектаклях и конкурсах. Идея самодеятельности состоит в том, что для человека, занимающегося физическим или умственным трудом, но имеющего талант к пению, танцу или драматическому искусству, занятия в кружках и студиях являются насущной душевной потребностью. Многие профессиональные певцы начинали заниматься пением в хоровых кружках при дворцах пионеров и в детских студиях. Праздники песни, ежегодно проходящие в самых различных городах, собирают хоры, в которых участвует несколько тысяч человек. Особенной популярностью такие праздники пользуются в Прибалтике.

В некоторых городах давно организованы и регулярно ставят спектакли так называемые Народные театры. В Москве их несколько: это оперные театры Центрального клуба железнодорожников (ЦДКЖ), Дворца культуры имени Горбунова, Завода имени Лихачёва (ЗИЛа), Балетный театр завода «Серп и Молот». В репертуаре Народного театра железнодорожников имеются, например, «Отелло» и «Пиковая дама» — спектакли идут в сопровождении оперного оркестра и хора, в декорациях и костюмах. Художественная самодеятельность в Советском Союзе стала массовым явлением нашей действительности. Из самодеятельности пришли в конечном итоге в оперу многие ныне известные её мастера. Ирина Архипова, учась в Архитектурном институте, так успешно выступала в концертах самодеятельности, что ей посоветовали заняться пением профессионально. Из самодеятельности пришёл в оперу бас Иван Петров, в детском ансамбле песни и пляски имени Локтева начинала Тамара Синявская.

Черпая кадры будущих артистов из многочисленной армии участников художественной самодеятельности, советские учебные заведения в то же время проводят тщательный отбор молодёжи, желающей учиться пению. На вступительных экзаменах в наших консерваториях отборочный конкурс проходят 250–300 абитуриентов, из которых нужно взять только 8-10 студентов на дневное отделение и 15–20 на вечернее. На вечернем отделении, конечно, сложнее — приходится работать и учиться, но туда, как правило, принимают уже сложившихся людей с более выраженным характером и голосом. Иногда на вечернее отделение принимают артистов местных театров, которые по каким-либо причинам не получили раньше высшего образования. Вечерние отделения заканчивали та же Синявская, баритон Алексей Большаков и многие другие.

Июль 1976 года. Братислава

Письма Ирине Миллер

Ирина Миллер жила в Казани и была «эпистолярной» поклонницей сразу нескольких теноров Большого театра: Лемешева, Большакова и Орфёнова. Начиная с 1945 года «девушка без адреса» в течение двух лет писала Анатолию Ивановичу анонимно, часто вкладывая в конверты чувствительные стихи. Загадку, кто же такая Ирина Миллер, певец разгадывал почти три года, пока не увидел в руках у Лемешева письма, написанные хорошо знакомым почерком… Шли месяцы, годы, почта уносила и приносила конверты. Игра в кумира и поклонницу постепенно переросла в насущную потребность постоянного общения, которое со временем стало откровенным разговором двух друзей о жизни и о своём месте в ней. Миллер была одной из тех, кто постоянно подталкивал Орфёнова к писанию мемуаров… Фрагменты этой переписки — вернее, писем Анатолия Ивановича — как нам кажется, могут добавить к портрету нашего героя (и не только его) ряд более чем существенных штрихов.

28.1.1948

Я наконец-то имею возможность Вам писать. Передо мной пакет с Вашими письмами. Самое раннее относится к 26.12.1945. Но несмотря на то что Вы оговариваете меня, чтобы я сохранил в тайне Ваш адрес, в этом письме, как и во всех последующих, нигде нет Вашего адреса. Я негодовал на Вас все эти годы, что Вы, ну хотя бы предположили, что я не имею Вашего адреса, и сообщили бы хоть какой-нибудь адрес — я не знаю, куда писать, кому. Зная Вас как эфирную поклонницу и знакомую, рискнул, увидев на конверте штемпель «Казань» и номер почтового отделения «10», — послал Вам умоляющее письмо об адресе на 10-е почтовое отделение «до востребования». Пока безрезультатно. Наконец, гадая, на кого из теноров ГАБТа Вы намекаете, когда говорите, что «семилетняя дружба» заставляет Вас скрывать нашу возможную переписку, я доискался и адреса, и правды. Однажды я увидел письмо, написанное Вашей рукой, у Сергея Яковлевича в руках, когда он разбирал очередную почту, и я вымолил его помочь мне получить Ваш адрес. Правда, он его сам достал по телефону у другого тенора, но это не важно, я имею адрес и начинаю письмо.

Я рождён в 1908 году, 29 октября в Рязанской губернии. Очень рано осиротел. С 8 лет стал петь в хорах и пою вот уже более 30 лет. В театр поступил в 1933 году к Станиславскому, сначала в хор, потом Собинов вытащил меня в солисты. В 1942 году стал петь в Большом, а потом и совсем перешёл туда работать. Пел партии Ленского, Герцога, Альфреда, Альмавивы, Синодала, Берендея, Лыкова, Юродивого.

Что ещё? Когда-то кудрявый брюнет, теперь пока ещё просто брюнет, так как волосы редеют, но пока не лыс!!!

Я в один период моей жизни получал много ругательных писем. У каждого певца бывает в жизни перелом, когда нельзя больше петь одной природой и нужно начинать петь сознательно. Мне пришлось пережить такой период в 1943-44 гг. Я болел плевритом, и доктора осудили меня на то, что я два года не буду владеть своим дыханием. Находились люди, осуждавшие меня за потерю голоса — и нужно было иметь большую силу воли, чтобы удержать в себе веру в самого себя. Я искал причину, как обойти свои дефекты, и, как мне кажется, вышел победителем из борьбы с судьбой. Сейчас я владею своим дыханием и даже голосом, пожалуй, лучше, чем все предыдущие годы.

9.2.1948

Я человек настроения, и от чего оно зависит, я сам порой не знаю. Дома меня часто называют «капризой», девчонки в театре или, вернее, при театре часто зовут «сердитым тенором».

Загадку, кто такая Ирина Миллер, я разгадывал почти три года. Как на грех среди моих московских поклонниц есть три Ирины. Я по очереди каждую из них спрашивал, не Миллер ли она. Я интересовался Вашими письмами, мне нравятся Ваши стихи, и если я Вам пишу, то отнюдь не в поисках какой-нибудь «интрижки». Мечтать можно всем и обо всём. Но есть мир реальности, где отношения складываются из материальной фактуры — еда, питье, быт, а мы с Вами ищем душевного разговора, пусть фантастического, нереального, но поэтического, даже романтического — это работа воображения. Артист более, чем кто-либо другой, на это способен.

У нас дочка заболела скарлатиной, и её увезли в больницу-

15.2.1948

Жизнь в Москве чрезвычайно запутана, и писать просто потому, что надо ответить, — не стоит. Писать надо по вдохновению.

«Средь шумного бала» все поют как вальс. Я не знаю почему. Это романс, а не танец, и петь его ровно, думая лишь о том, удобно ли под эту музыку танцевать — это формально, надо нарисовать картину…

Когда я пою по Радио, то всегда волнуюсь не о том, услышат ли москвичи, а услышат ли Астрахань, Казань, Саратов…

Гр. Фил. [Большаков] и я — не соперники. Единственный спектакль, где мы поём одну роль, — «Риголетто», но и то он его поёт редко. Отношения у нас с ним очень приличные, если не сказать больше. Я люблю его артистический темперамент и верхний регистр, где он как рыба в воде.

Сейчас «Риголетто» передают новому дирижёру В. И. Пирадову, довольно пожилому человеку — он из Харькова, народный артист Украины. Кроме того, возобновляем «Снегурочку», ставим вновь «Руслана» и, кажется, «Бориса» возобновим, где я — Юродивый.

Теперь, после постановления о «Великой дружбе», у нас в театре некоторый застой — неизвестно, всё ли это или будут ещё какие-нибудь перемены. Во всяком случае, надо ждать чего-то нового внутри театра или хотя бы какой-то более определённой политики в репертуарном деле.

Хотелось бы дать интересный сольный концерт (очень жаль, что мой последний концерт из Малого зала консерватории 1 января 1948 года не передавался по радио) — в первом отделении старинный русский романс с арфой вместо рояля, а второе — серенады и баркаролы с мандолинами.

К маю буду петь на радио партию Фентона в опере Верди «Фальстаф». Буду записывать оперу Гуно «Филемон и Бавкида» на тонфильм. Надира я, конечно, пою и при первой возможности спою по радио.

Март 1948

Мы уже больше двух недель заняты оперой Мурадели или, вернее сказать, её полным разгромом. Это событие сильно всколыхнуло тишь и гладь Большого театра и может отразиться не только на его работе, а и на дальнейшей творческой жизни каждого из нас. Большой критике подвергся весь репертуарный план театра (вернее, репертуарный голод). Срочно занялись давно не идущей «Снегурочкой». Возобновляем «Риголетто», который идёт как будто бы во вторник 2 марта.

Дома у меня дела налаживаются — девочка поправляется потихоньку.

Простите за краткость — мысли убегают — передают «Аиду» из Ленинграда. Радамес — убийственный, Аида — неплоха.

13.3.1948

Нос у меня совсем неправильный, и на каждом спектакле я его исправляю специальным «гумозом». Носик у меня, как я говорю, «переехай телегой».

В театре у нас погром. Огромное сокращение штатов, причём масса народа должна будет искать себе новых мест в Москве или ехать в провинцию, чего многим не хочется. Говорят, что сокращаются такие старейшие работники театра, как Межерауп, Боровская, Политковский и многие другие. Правда, часть из них уйдёт на пенсию, а пенсия в нашем театре очень приличная.

1.4.1948,1 ч. ночи

Ворох бумаг передо мной, и на весь этот ворох надо прежде всего ответить. Из этого вороха выбраны Ваши письма, и на них я отвечаю прежде всего. Почему? Окружающий нас здесь, в театре и в Москве мир так скверен, полон грязи, зависти, сплетен и всего такого, что внимание, притом бескорыстное, человека, сидящего в далёкой Казани и оделяющего меня ни за что поэзией и светом, радует и заставляет верить в лучшее.

Сплетни вокруг С. Я. [Лемешева] ходят давно. Сроков его пения назначать нельзя — думаю, что это никому не известно. У него появилась мягкая манера пения — середина вся звучит так, что кажется, будто он напевает, а не поёт. Но верхний регистр заставляет сомневаться в уверенности самого певца в этих нотах.

Герцог приятен тем, что он как пчёлка порхает с цветка на цветок, собирая мёд. Если добавить ему любовь с её страданием, печалью и горечью разочарования — будет не тот образ! Он каждый раз искренне увлечён, но на миг! Причём это не профессиональное, а подлинное увлечение. А ещё интереснее изобразить это как пресыщение дамами высшего общества и поиски простых женщин из другого мира — мира мещанства.

Альфред, пожалуй, самая любимая роль. Пришёл — и погиб. Всегда искренен, немного горяч и несдержан. В конце убит горем. Любимые акты 1-й и 3-й.

Тенора Сашу Алексеева помню — чудный тембр, но панически боялся верхних нот.

Фальцет — выход из положения, когда трудно взять ноту голосом. При фальцете вибрируют только края связок, и работает одно дыхание. Я предпочитаю piano или микст-фальцет на дыхании.

10.4.1948

По поводу Н. Конст. [Печковского] я слышал, что он в Воркуте — но как проверить?

Мечты о старинном русском романсе пока далеки от осуществления, ибо концертные залы пусты… Филармония рискует лишь на «козырей», которые обеспечивают сбор. Рихтер, Софроницкий, симфонический Чайковский — вот почти и всё. Всё остальное — от 20 % до 40 % зала. Я пока воздерживаюсь. Может, рискну на что-нибудь неаполитанско-серенадное к весне — но это мечты.

В Большом оркестровые «Руслана». Пока Баяны — Лемешев и я, но грозится Козловский, и числятся, хотя ещё не пели, Чекин и Хромченко. В Филиале репетируют «Дубровского» — Лемешев, Кильчевский и Григорий Филиппович [Большаков], хотя он только учит партию. И что-то я не пойму: то ли он не хочет эту партию петь, то ли не готов, иначе чем объяснить, что он одновременно готовит «Проданную невесту», которая пойдёт в Филиале после «Дубровского». Кстати, мне тоже в «Проданной невесте» назначили петь заикающегося жениха, партия мне совсем не известна, и я пока о ней умолчу.

«Землю Сибирскую» смотрел. Дружникова знаю довольно хорошо, певал в концертах, где и он участвовал, так что даже знаком. Фильм хороший, но на выходе из зала 90 % содержания и почти вся музыка забываются. Наш бич — режиссёрские жёны, которые снимаются в каждой картине. Ладынина в «Земле Сибирской» и особенно Кузьмина в «Русском вопросе» просто ужасны! Они стары для юных героинь и не понимают, что Дружников в жизни никогда бы не увлёкся Ладыниной.

Гриша если и переживает что-нибудь личное, то вовсе не из-за меня. Я с ним никогда о Вас не говорил ничего.

Письма свои я пишу всегда вечером, так как днём у нас всегда бедлам. У меня трое ребят, и они поднимают такой гвалт в квартире, что сосредоточиться на ответное письмо при этом совершенно немыслимо.

6.5.1948

Болеет Хромченко, и я пою за себя и за него — в апреле спел 9 спектаклей.

1 мая был с сыном на Красной площади (получил билет на парад) и видел все наши достижения в области военной техники. Впечатление очень сильное.

Серёжа [Лемешев] тяжело болел туберкулёзом лёгких. Около 4 лет он пользовался поддуванием (пневматораксом). Это единственная и основная причина его вокального спада. Шрам на шее у него от туберкулёза желёз, которые ему оперировали. Народным артистом он, безусловно, будет, но для этого надо что-то создать новое, а он последнее время выступает лишь в старых спектаклях, хотя упорно рвётся к новым роялям. Но… В частности, в пресловутой «Великой дружбе» он долго боролся со мной за первенство (в роли Джемала). И хотя премьеру он не пел, но по каким-то странным совпадениям роковой показ этого спектакля правительству пел именно он — и кажется, малоудачно. Сейчас он готовит Баяна, а будет ли петь, не знаю. От Дубровского он отказался. Что же касается его популярности, то я, будучи в 1945 году с бригадой в балканских странах, видел там везде такие афиши: фильм «Верни мне любовь (Музыкальная история)» с участием первого тенора Советского Союза С. Лемешева.

Г. Ф. [Большаков] нервничает потому, что в Дубровском Небольсин, по-видимому, предпочитает ему Кильчевского, а у Гриши внимание разбросано и на Самозванца, и на «Проданную невесту» (там он мой брат Еник). Самолюбие его уязвлено — он не народный, а Нэлепп — уже народный. Будьте к нему снисходительны — он много переживает из-за театра. Гришина карьера меня не пугает. Актёр он великолепный. Манера петь верхний регистр — свободная (середина мне менее нравится, кажется мало певучей). Его карьере мешает театр, который заставляет петь всё — «от Баха до Оффенбаха», как сказал какой-то конферансье. Трудно ему после крикливого Германа петь Ромео или Герцога. А я его слышал даже в «Севильском цирюльнике»!!! Надо петь более ровный репертуар, тогда и голос не будет подвергаться таким метаморфозам.

В Москве не пользуются успехом не только вокальные концерты, а и очень многие зрелищные мероприятия. Театры (очень многие из них переведены на хозрасчёт) в пятницу-субботу-воскресенье ставят что попало — народ всё равно будет. Остальные дни недели идут лишь те спектакли, которые считаются кассовыми. В Филиале у нас, например, «Риголетто», «Травиата», «Ромео» с «Демоном» идут только в первые дни недели. А на «Майскую ночь» 29 апреля было продано всего 200 билетов из 2000! Концерты же делают сбор ещё более слабый, чем спектакли.

Май 1948, скоро 2 ч. утра

Не знаю, как начать. Восемь писем без ответа! Мне очень стыдно, но, право же, я заслуживаю снисхождения. Я одинок. Семья уехала неделю назад в Ригу (вернее, в Меллужи) в санаторий. Я мотаюсь с репетиции на передачу, на концерт, на спектакль и пр. Только что закончились было репетиции «Руслана», как вдруг кто-то чего-то нашёл — и его нужно снова переделывать, и чтобы к 12 июня он был готов. Потом «Борис» с Кромами должен быть выпущен до 1 июля, а параллельно с этим «Проданная невеста» на 25 июня назначена генеральной репетицией. А тут ещё бесконечная текущая работа. Пришёл в театр новый дирижёр В. И. Пирадов — и все оперы («Демон», «Риголетто», «Царская» и «Севильский») именно со мной репетировались и пелись впервые с ним. Приходит новая Виолетта из Харькова (С. Б. Мостовая — её дебют 4 июня) — именно я попадаю на все эти репетиции и на спектакль.

Вечер советской песни повторится 7 июня в Колонном зале. Конечно, это не совсем моё дело, но это, как ни странно, облегчает наш несколько форсированный оперный звук.

Григорий Филиппович [Большаков] мало поёт концертов — он предпочитает поехать на спектакль в Харьков (куда он частенько ездит), это даёт большой заработок. Слушал Гришу в Дубровском. Роль эта ему очень подходит. Пока есть ещё слабые места (слабее всего ария). При должной доработке это будет одна из лучших его ролей. Красив (хотя несколько полноват) — всегда на сцене живой человек.

Сезон у нас до 5 июля. Отдыхать я мечтаю в Ессентуках. Завтра начинаю мучительные процедуры — рентген, анализы и прочие медицинские причуды. Если найдут нужным, поеду вместе с женой (она, бедняга, уже почти 4 года болеет острым воспалением печени). Я пробуду в Москве до 15–16 июля — так складываются мои личные певческие дела.

О Балканах. Весной 1945 года (февраль-март) я был с бригадой артистов в Югославии, Болгарии и Румынии. Мы были первыми штатскими, которые отвезли в эти страны первое представление о нашем новом искусстве, и не без успеха. Я пел Ленского в Белграде, имею рецензию (сербский язык нам можно слушать и читать — почти всё понятно). Встречался с Тито, Грозой, К. Георгиевым. Награждён крупным орденом Югославии «Братства и Единства» I степени. Народ в Югославии и Болгарии замечательный. Встречи были потрясающими. Трудно поверить, что в городе, где всего 30 тысяч жителей, нас выходит встречать двадцатитысячная толпа только потому, что мы «русские». Кудрявые свиньи и палевые индюки. Ослики. Оркестры на аэродроме. Бесчисленные банкеты. Дунай, отнюдь не голубой, а скорее жёлтый. А в 1943 году я плавал на пароходах по Персидскому заливу в Персии, где тоже пел для армии или отдельных частей. Купался в Каспийском море на иранской территории.

Виноградов — хороший тембр. Не всегда приятен на переходных нотах, и очень микрофонный голос. В опере не звучит. Я слышал его на пробе в Большом театре — это было приятно, нежно, но не по-мужски. В опере нужна большая плотность звука.

Июнь 1948

Тяжёлый и довольно бестолковый сезон близится к концу. В пятый раз переделываем «Руслана». Как будто бы окончательно он пойдёт 22 июня (хотя мне неприятна эта дата — начало войны!).

Голованов — новый хозяин театра, начал ходить на спектакли, вносить свои замечания — мы все ждём от этой перемены правления чего-нибудь хорошего. Так надоело слушать бездарные замечания недоучек из всяческих комиссий об упадке вокальной культуры, о плохих спектаклях в ГАБТе и прочее, что хочется признания хоть в чём-нибудь.

С 1 июля уходим в отпуск. До 15 июля я буду в Москве — надо многое записать на граммофон и тонфильм. Необходимо закончить кое-какую работу на радио — в частности, в начале июля даём в эфир два первых акта «Фальстафа», где я Фентон. Потом поеду отдыхать. Так как моя семья находится сейчас на Рижском взморье, то, может быть, стоит и мне присоединиться к ним.

Когда-нибудь («и скоро, может быть») я буду скучающим пенсионером, и что же, кроме воспоминаний, останется мне тогда? Конечно, архив — это всё, откуда я буду черпать силы для жизни. Чем, как не воспоминаниями, живут люди, когда-то бывшие на сцене?

28.6.1948

Вместо жары вдруг холод, многие ходят в пальто. Я больше всего люблю осень — с чистым прохладным воздухом, с обилием фруктов и овощей, когда ты сидишь в тепле и при хорошем освещении, а дождь стучит по железу крыши и убаюкивает. Вот Вам и поэзия. Смотрите осторожнее с письмами в Харьков, а то я буду там раньше Гриши и из любопытства получу его корреспонденцию (это, конечно, шутка). Я лечу туда на три спектакля — 3 и 4 июля «Онегин» и 5-го — «Травиата». А он будет с 15 июля.

Мой принцип пения камерных вещей и арий на концертах — не любование своим голосом, а мысль, которую заложили авторы в музыкальную фразу. Станиславский говорил, что петь надо не уху, а глазу, то есть рисовать перед слушателем картину и быть не посторонним наблюдателем, а страстным участником событий.

Я за искренность в каждой партии. Но иногда постановка режиссёра требует определённой трактовки образа, и тогда — на страх англичан — мы должны разоблачать в спектакле их колонизаторские ухищрения — бррррррр! Станиславский говорит «Мы идём в опере от музыки». Если в музыке Делиба есть это, мы обязаны это сделать, иначе придётся притягивать «зауши».

Гриша в «Дубровском» в арии последнюю ноту берёт лёгким фальцетом, очень прилично, успех за арию имеет выдающийся. Его публика вообще очень любит.

Как я могу сказать о силе своего голоса? Я, правда, пою Лыкова в «Царской невесте», но побаиваюсь Ромео, Дубровского (всей оперы) и некоторых других партий не потому, что меня не будет слышно, а потому, что боюсь форсировкой испортить тембр своего голоса. Джеральда не пел, если не считать дуэта из первого акта, но думаю, что скорее я его должен петь, чем Гриша. Думаю также, что с начала будущего сезона ему придётся петь очень много драматического, ибо, кроме него, из дееспособных остался один Нэлепп, а этого для ГАБТа мало.

Я награждён двумя медалями: «За оборону Москвы» и «За добросовестный труд во время войны». Кроме того, имею от маршала Тито югославский орден «Братства и единства» I степени. Ношу их редко и прячу ленты под борт пиджака, как моряки.

Главным дирижёром в ГАБТ назначен Голованов — известный дирижёр, много лет проработавший там до Самосуда.

Июль 1948

Ханаев поёт, но я имею в виду лучшее, а для меня лучшее — это другие, и именно те двое, о которых мы говорили.

20.7.1948

Привет с Рижского взморья, так как в Риге я ещё не был. Собираюсь завтра. Прилетел сюда на самолёте 8 июля. Младшая дочка Люба была мною «закупана» до ангины и не сходила с рук почти целую неделю. Климат здесь странный. Всё время дует ветер, и очень часто в воде теплее, чем на ветру. Температура воды почти равна температуре воздуха. Сегодня, например, в воде 21,5, а в воздухе 22. Так что купаться приятно, а вылезать из воды холодно от ветра. Море. За морем синяя грозовая туча, идущая на нас. Частые молнии, и спустя 10–15 секунд удары грома. Сзади светит солнце. Очень красиво. День и ночь шумит беспокойное море. До него около 200 метров. Песчаный берег. Сосны, в которых расположены маленькие домики санатория. На территории усадьбы санатория — лес, масса ягод — черника — сами набираем. Растительная жизнь. Есть, спать, гулять — никаких забот. Здесь отдыхает Сергей Яковлевич, но он слишком злоупотреблял холодным купанием. Простудился и сейчас лежит в больнице с воспалением лёгкого. Бедняга! Мы начали было играть у Серёжи в преферанс, но не докончили пульки — он заболел.

Мы должны вернуться из отпуска 26 августа и открыть сезон 1 сентября — «Русланом» в Большом и «Русалкой» в Филиале.

2.8.1948

Я как артист, к сожалению, переполнен критическим восприятием и для себя всегда отмечаю, что безоговорочно хорошо и что не совсем хорошо.

Погода здесь исключительная. Днём на солнце 25, а в воде 24. Купаемся по несколько раз в день. Загораем. Чувствую себя очень легко и хорошо. С. Я. поправился, ходит к морю, но купаться ему ещё не разрешили — из-за болезни его отпуск продлится до 20 сентября, следовательно все его спектакли будут переданы нам.

Вечера здесь очень скучные. После ужина — довольно раннего — мы от 8.30 до 12 ночи обречены на полное ничегонеделанье. Есть недалеко кино, но, во-первых, ужасный звук, а во-вторых, плохие и старые картины. Дети мои и жена сильно загорели — больше, чем на любом южном курорте, но сын и младшая дочка Любаша худы как щепки. Я с ними купаюсь, учу плавать.

Рига мне понравилась. Петухи на церквях вместо обычных крестов, узкие улицы полуразрушенной Старой Риги, великолепные ангары рынков, довольно дешёвых. Бич мужниных карманов — Рижская барахолка, где можно встретить всё — от старых книг и бус вплоть до аргентинских мелких монет. Поезда с висящими дачниками и легковые машины, доставляющие вас за 40 рублей на край света. Довольно смелые латышские девицы, вальсирующие в вечерних кафе и охотно дарящие свою любовь всем обладающим флаконом одеколона или парой чулок.

Сегодня мы наконец выиграли у С. Я. преферанс.

8.8.1948

Привет из далёкой и тоже довольно холодной Меллужи (Рижское взморье). Сегодня ровно месяц, как я здесь (а семья с 24 мая!). Но самый хороший уход и удобства санатория могут быть исчерпаны за месяц — мне всё порядком надоело.

Мы пережили уже третье снижение оплаты за запись. Это очень небольшие ставки. Многие не понимают и думают, что вот идёт каватина Фауста 4 минуты, значит, Орфёнов за неё получит 800 рублей. И никто не думает о том, что для того, чтобы записать эту арию, надо потратить день, не отходя от микрофона, записать её всю раз 5–6, да отдельно до взять несколько раз, а потом будут склеивать, отрезать от ленты брак и худшие экземпляры — ив конце концов сделают склеенный вариант на прослушивание худсовету, состоящему из всяких стариков, бывших певцов и дирижёров, чтобы больше придирались. Если комиссия утвердит — вам оплатят эти 800 рублей за вычетом налогов и займа, а если забракуют, то не заплатят ничего. Так «Колокольчик» Гурилёва и «Как небеса твой взор блистает» Римского-Корсакова я переписывал три раза, а совет его всё бракует и бракует — до сих пор, как я говорю, «об стол мордой»! Пирогов за «Псковитянку» получил вместо 20 тысяч всего 2 тысячи в новых деньгах, потому что была в это время реформа.

Я за полугодовую работу над «Заколдованным замком» Монюшко получил около 9 тысяч рублей. Но это невероятно большой труд.

В основном, конечно, мы получаем много денег. Но, во-первых, не все. Есть специально утверждённый список артистов, которые имеют право записываться на тонфильм. Стоит вам записаться неудачно 2–3 раза, как больше вас не заносят в этот список и вы лишаетесь даже и этого заработка.

Что же касается остальных видов заработка, они вот каковы. Высшая концертная ставка — 350 рублей за концерт. Если я пою с оркестром — полторы ставки. Если пою в Москве весь концерт один — 3 ставки, в провинции — 4 на дальнем расстоянии (вроде Сибири) — 6 ставок. Например, Серёжа за сольный концерт в Москве получит 1050 рублей, так же и Козловский, и все наши «боги». У Гриши, например, ставка 210 рублей — он явно обижен. Если к этому прибавить, например, что Русланова при высшей ставке получает с концерта в Новосибирске 1800–2000 рублей, делая сбор в огромном зале этого города 55 000, то Вы понимаете, почему никто никуда ехать не хочет.

Я 35 дней не открывал рта. Завтра собираюсь начать петь — сначала для нашего санатория.

19-го в Риге в Опере пою Герцога, 21-го — Ленского. Серёжа поправился и тоже собирается петь в Риге, хотя ему очень не хочется, чтобы я пел Ленского, он всё сватает мне «Травиату», чтобы он спел Ленского, а я пока не сдаюсь. Ленского мне легче, да и пусть сравнивают двух Ленских, кто лучше.

5.9.1948

Сначала переезд из Риги в Москву, потом заболела почти вся семья, в том числе сам — всех перебрал грипп, а у меня трахеит. Я пою, но удовольствия от своего пения не получаю. В Риге спел «Риголетто» и «Онегина» и утром после последнего спектакля уехал в Москву. Серёжа пел там тоже — Ленского и «Травиату», но пел без меня, и я ещё не получил оттуда никаких сведений, как прошли его гастроли. Я имел очень большой успех, особенно в Ленском. Серёжа присутствовал на обоих спектаклях и одобрительно отзывался о моём пении, хотя, может быть, немного и позавидовал.

1 сентября мы открыли сезон «Русланом». Я пел Баяна. В этот день привезли в Москву тело А. А. Жданова. Пошёл я на спектакль пораньше, чтобы пробраться к театру, все проходы к которому были загорожены милицией. Всеми правдами и неправдами я пробрался. Но бедные мои товарищи — Ханаев, Рейзен и Златогорова 3 часа пробирались через улицу Горького. Спектакль задержался, и начали мы его в 9 вечера! Спел я прилично и, освободившись к 10 часам, начал пробираться домой. Из Большого я пробрался в Филиал, а через главный вход Филиала вышел на Большую Дмитровку и пошёл против течения толпы к Столешникову переулку, где и застрял основательно. Кончилось дело тем, что я пролез через решётку, соединяющую наш двор с соседним. Отделался тем, что поцарапал себе ногу. Искусство требует жертв!

8-го должен повторить этот же спектакль. Гриша пел Дубровского 2 и 5 сентября.

Вы всё-таки не знаете нашей московской жизни. Не то чтобы мы жили замкнуто, но суета Москвы делает почти невозможным личное общение каких бы то ни было семей. Москва — кипящий муравейник. Когда мы, ошалевшие, попадаем домой к ночи, то долго не можем привести в какой-то порядок свои мысли, так что иногда даже язык во рту не шевелится, чтобы сказать несколько слов с близкими людьми.

Я очень странный человек. Может быть, со старыми и несовременными взглядами. Но слово «любовь» я представляю себе как что-то единственное, что я не могу сказать двум или большему количеству людей. Любовь — великое слово, и полюбить человека — значит полюбить только его, отняв это чувство у всех других. Когда Анна Каренина видела во сне, что любит и Вронского, и Каренина, она чуть не сходила с ума. Любить двух нельзя. Я в этом убеждён. Кого-то одного будешь обязательно обманывать. Я не провожу параллели между моими и Вашими состояниями, но считаю, что всё, вплоть до самой большой дружбы, у меня может быть со всеми, кто мне близок духовно, но любовь — это слияние всех чувств и помыслов жизни двух людей, для этого надо любить всё — достоинства и недостатки, обычаи и привычки, походку и речь, бородавку на носу и родимое пятно, если они есть — и считать этого человека если не совершенством, то единственным достойным твоей любви.

Я по-прежнему говорю Вам, что Ваша лирика и поэзия очень близки моей индивидуальности, и я из Ваших писем больше всего люблю простые и искренние стихи. Вашу же изредка прорывающуюся грусть, флёром которой часто покрыты червячки слов, написанные от руки, я рассматриваю как частицу вашего нездоровья, ведь Вы тоже печёночница, следовательно, подвержены раздражительности.

3.10.1948

Через край залит работой. В Филиале «Проданная», в Большом — «Борис». Голованов вызывает к 10.30 утра почти ежедневно, затем перебегаю на «Проданную», днём забегаю пообедать, а с 7 до 12 вечера снова репетируем. Нет времени даже петь концерты! Главное, что «Проданная» мне не по душе! Роль яркая, игровая, но всё-таки для лирического тенора невыигрышная — заика-простак, вызывающий не только улыбку (чего я хочу), а и смех (что делает другой исполнитель — Хоссон). Я буду искренен, если скажу, что жалею, что столько времени отдал этой опере, и кажется, буду стараться отойти в тень в этой партии.

Гриша репетирует Самозванца и, как мне кажется, очень нравится Голованову.

18.10.1948

Мы почти полностью закончили работу над «Проданной невестой»: премьера состоится 26 октября. Теперь, когда на афише есть и моя фамилия, я могу более подробно сказать о своих переживаниях по этому поводу. Я уже вкратце писал о более или менее принципиальных расхождениях в трактовке моего Вашека с тем, что хотели сделать другой исполнитель Хоссон и режиссура. Я был прав. После первого же

прогона оперы, состоявшегося 5 октября, было совещание, где много дифирамбов было сказано в мой адрес, в результате чего предпочтение было отдано мне, и я был переставлен, как у нас говорят, в первый состав. Не хочется хвалиться — Вы увидите сами из газет, а писать об этом спектакле будут много. Скажу лишь, что из исполнителей обсуждение начинают всегда с моей фамилии. По-видимому, удалось сделать что-то не только комическое, а гораздо больше этого — трогательно простое, что вызывает сочувствие, заставляет улыбаться и, как я уверен, будет оценено очень положительно.

По распоряжению свыше этот спектакль выпускается на две недели позднее, чтобы выпуск его приурочить к 30-й годовщине Чехословацкой республики, придав тем самым событию политическое значение.

В «Борисе» я репетирую, и Голованов мною в основном доволен, но он ждёт Козловского, который когда-то был очень хорош в этой роли, был как бы создателем этого образа, и Голованов хочет верить, что это будет снова безукоризненно хорошо. И. С. же отлынивает от репетиций и, вероятно, хочет удивить нас прямо на генеральной репетиции. Премьера ожидается в начале декабря, а пока что руки и ноги опускаются от физического переутомления.

2.11.1948

Наконец-то прошли первые спектакли «Проданной невесты». Есть уже две рецензии: в «Советском искусстве» от 30 октября и ещё была в «Правде» за 1 ноября.

Собираюсь петь по радио 9 ноября в кантате Чайковского и 11 — го снова в концерте с Ансамблем песни из Колонного зала. Вы недовольны моим репертуаром. Но что делать — это нужно. Если я буду петь лишь классику, да ещё западную, меня будут приглашать петь 1–2 раза в месяц. Я же для Радио свой человек и делаю то, что нужно для них. Иногда прорывается кое-что хорошее, особенно в записи, и я счастлив, что я много работаю и материально живу благополучно.

Александровича я очень люблю слушать по радио. Он создаёт полную иллюзию прекрасного певца с итальянской школой. Увы, в жизни это не то! Он пел недавно перед комиссией в Большом театре, и это оставило жалкое впечатление — он слишком мал и голосом, и ростом и не оставляет впечатления «несущегося через оркестр» певца. Ходят слухи, что его хотят в Большой театр, но что же он будет делать здесь с маленьким ростом, такой толстенький, и с очень горловым звуком? Я не придираюсь — он в жизни совсем не так хорош, как по радио. Он в Москве регулярно даёт сольные концерты и делает хорошие сборы, но я больше его люблю не в русских вещах. А неаполитанские песни — его конёк!

19.11.1948 (17.00 перед «Травиатой»)

Однажды ко мне в театре подошёл Г. Ф. [Большаков] и спросил: «Что ты написал в Казань такое?» Я буквально не знал, что ответить, потому что о нём с Вами говорю чрезвычайно редко.

Козловский в «Риголетто» когда-то брал до-диез (сейчас он этой партии не поёт уже 10 лет). Но если Вы слышали И. С. в «Севильском цирюльнике», то в первой арии Альмавивы он два раза берёт до.

11.12.1948

У нас тяжёлые роды «Бориса» — до сих пор он не идёт, хотя были и генеральные, и даже была намечена на сегодня, 11 декабря, премьера, которая не состоялась! Первые два спектакля были запланированы без нас с Гришей — то есть с Нэлеппом и Козловским. Надеюсь, что на следующей декаде и мы споем своё. Каковы-то будут рецензии? Многие говорят мне, что я лучше Юродивый, чем Козловский, но где правда? Внешне, когда мы оба пели на генеральной репетиции, то я имел больший успех у публики и пел лучше, но всё ли это?

И. С. не поёт в театре ничего, кроме Ленского, Синодала и Владимира Игоревича. Он спел два спектакля Альмавивы, но так произвольно играл, что больше, кажется, в ближайшее время его не поставят в «Севильский».

Фауста в театре я не пел, да пока и не собираюсь. Мне нужно разделить его на старого и молодого — иначе это будет тяжело. Не пел потому, что в Большом при мне он раньше не шёл, а у Станиславского его тоже не было в репертуаре.

Пишу редко, потому что мы теперь занимаемся политучёбой, и я переписываю целый день лекции, которые по выходным дням (понедельникам) нам читают в Доме искусств.

15.1.1949

За истекший период я дважды болел: один раз горло болело, потом воспаление каких-то нервных корешков. Я совершенно одинок — моя жена лежит в больнице. Ей сделали операцию — удалили опухоль на лице, и до сих пор не ясно, что это и скоро ли пройдёт. Один тенор с тремя детьми, каждый из которых привык, чтобы половину его уроков делала с ним мама, да и театр беспощадно эксплуатирует репетициями «Фауста». Репетируем главным образом мы — простые смертные, то есть Кильчевский, Гриша и я. Конечно, я в хвосте — да это и понятно, я позднее включился в работу, партии этой не пел никогда, но верю в себя не меньше других.

«Борис Годунов» какой-то невезучий — до сих пор не идёт как следует. Рейзен болен какой-то сердечной болезнью, а Пирогов один часто петь такую партию не может. Результат — из шести объявленных спектаклей прошло всего два. Так что я ещё не разрешился партией Юродивого.

31.1.1949

В Москве апрельская погода, лужи и грязь под ногами, а когда есть свободная минута между репетициями и можно пойти по улице, то вся эта мерзость под ногами просто раздражает.

По-прежнему занят через край: «Фауст» в работе на полном ходу. Гриша пока сидит на репетициях, как и я, а репетирует Кильчевский. По-видимому, у Мелик-Пашаева он пользуется большей симпатией. Гриша не привык быть на третьем месте, а по всему видно, что на первое он не выйдет. Я скромно догоняю этих двух героев, хотя уже пел одну оркестровую репетицию и начал репетировать сценически. В чём дело, я не берусь объяснять — многое Вы сами знаете, о многом догадываетесь, но Гриша мне признавался, что «Кармен» и «Пиковая» отяжелили ему голос и «Фауст» ему трудноват.

Жена моя (её зовут Нина Сергеевна) после операции уже дома, так что домашний уют у нас налажен.

Юродивого поёт один Козловский, и вообще поёт один состав. Гриша два раза заменял Нэлеппа, а своего спектакля по афише он тоже не имел до сих пор.

Партии Левко, Ромео, Лыкова, Князя, Водемона, Дубровского и т. д. — не чисто лирические. У них есть места лирические (ария Дубровского), но наряду с такими кусками есть сцены, как пожар в «Дубровском», площадь в «Ромео», где чисто лирический тенор оказывается слаб. Партии Вакулы, Тучи в «Псковитянке», Князя, Шуйского, Голицына в «Хованщине», Финна — лирико-драматические. Партии Отелло, Радамеса, Германа, Хозе, Собинина — сугубо драматические, очень крепкие. Кроме того, есть ещё партии героические — сюда надо отнести «Пророка» Мейербера, Зигфрида и вообще всего Вагнера, Элеазара в «Жидовке» Галеви, Канио. Если тенор, обладающий данными для лирико-драматического репертуара, будет петь и то и другое, это неизбежно повредит. «Нельзя служить Богу и мамоне» — говорится в Писании.

14.2.1949

Есть романс «Я был у ней», а я был у НЕГО! Мы ведь редко бываем друг у друга. Может быть, это произошло случайно, но на наших политзанятиях Гриша подошёл к нам с режиссёром Покровским и пригласил к себе на обед. Приглашал с жёнами, но пришли мы одни. Кроме нас, был ещё Кильчевский с женой. Я первый раз был у него дома. Сразу начну Вас расстраивать: в кабинете у Гриши по стенам висят его портреты во всех ролях. Всё это окантовано, под стеклом, и всё это — её труд! Думаю, что это не должно вызвать Вашего недовольства или раздражения, так как это от искреннего сердца и бескорыстной любви. Он был очень вежлив и внимателен, вспоминал о Вас и читал Ваше стихотворение, присланное ему по поводу дня рождения. Жены у него в Москве нет — она в Свердловске на гастролях. Живёт он просто, две комнаты — очень небольшие, и кухня. Словом, отдельная квартира. Обед был простой, немного выпили. Гриша сам хозяйничал, хотя мама его сидела за столом (очень симпатичная старушка). Двое детей — мальчики Коля и Вова.

Мы с Кильчевским отрепетировали по 6–7 оркестровых репетиций «Фауста». Гриша всё время был занят по репертуару в «Пиковой» и «Кармен» — и он не успел спеть ни одной репетиции, а теперь вдруг задумали входить в Фауста Серёжа и Козловский, а это, без сомнения, отдалит репетиционное время Гриши надолго. Я не хочу сказать, что он вообще не будет петь Фауста, но он от него сейчас очень далёк. Я пою всю партию голосом, ни к фальцету, ни к миксту не прибегаю вообще. Как я буду петь и буду ли вообще — покажет жизнь, но уверенность и желание петь этот спектакль большие.

Столько разочарований по «Борису», сколько было у меня, нет ни у кого. Я один репетировал почти три года и мечтал спеть если не первый, то второй спектакль, а на деле вышло, что вот уже два месяца идёт спектакль и всё время в одном составе. Теперь мне уже и не хочется петь Юродивого. Если то же будет и с «Фаустом», то сердце моё долго не будет спокойным. Правда, я не жду от нашего «генералитета» большого желания часто петь такой трудный спектакль.

Слушайте 19 февраля в 19.15 «Эсмеральду».

3.3.1949

«Эсмеральда» Даргомыжского считалась уничтоженной, и по оркестровым партиям удалось восстановить партитуру. Шла она впервые после 100-летнего перерыва. Никто её не слышал.

Гриша репетирует старого Фауста, а молодого петь не хочет. С приходом И. С. и С. Я. старого Фауста будет петь другой артист. Голос Серёжи внушает мне большие опасения. Больно слушать. Он хочет петь и старается, но получается очень напряжённо, и за него тяжело.

Я пою 3-го Альфреда. 6-го — Альмавиву, 10-го — Вашека, говорят, что 12-го — Юродивого и 18-го — Вашека. Собираюсь в Ригу дней на 6–7. Предполагаю спеть там Ленского, Герцога и Альфреда.

Нэлепп для меня сейчас самый лучший драматический тенор. У него есть, как и у всех, дефекты, но по звуку он самый приятный. У него маловато сценического темперамента, но поёт он очень хорошо.

16.3.1949

Вам хочется быть «единственной и неповторимой», а скажите-ка откровенно, разве Вы не пишете в Москву на два адреса? Давайте договоримся быть терпимее друг к другу.

Сегодня после очередной болезни я впервые пою Юродивого. Не очень здоров, но за меня уже пел Ленского Козловский, и не хочется, чтобы в первом спектакле «Бориса» меня опять заменяли. И. С. считают здесь «неповторимым» Юродивым, и мне трудно «пройти» у Голованова, но спел и сыграл я не хуже его, а по мнению хора и других товарищей по работе, даже более естественно. Я доволен, хотя мог бы спеть более мягко и легко.

Была генеральная «Фауста». Пели пополам — Гриша пролог, а всё остальное Серёжа. Я был у врача и пришёл к «ярмарке». Серёжа пел очень осторожно, слишком тихо, а другие говорят ещё более страшные слова вроде «катастрофа», «ужасно» и т. д. Слышно было его плохо, но ведь это не новость, а вот что верха слабо звучали, это бесспорно — до он взял фальцетом, и то плохо. После этого было обсуждение, где за сценическую трактовку его бранили, а о пении тактично промолчали.

С «Фаустом» что-то у нас не ладится. Положение в театре напряжённое, хотя непосредственно меня это мало касается. «Фауст» наш должен был выйти ещё 23 февраля, а кончается март, и ещё не известно, когда состоятся роды. На 24-е и 26-е намечают генеральные, на 29 марта — премьеру. После того как обожглись на молоке, решили «дуть на воду». Начали переделывать наших Фаустов на две категории: Козловский и я будем петь с «поддужными», то есть кто-то другой будет петь старого Фауста, а Большаков и Кильчевский будут петь и старого, и молодого. Что касается Серёжи, то он после репетиции, кажется, собирается уехать отдыхать.

В Ригу не поехал — нездоров, а они просят на середину апреля — вряд ли смогу, мы в это время выпускаем «Садко», и хотя мне эту партию не видать как своих ушей, всё же про запас меня будут держать.

Предполагают ремонт театра — надо переделывать что-то в крыше, какие-то фермы, и мы должны будем закрыться чуть ли не на четыре месяца.

Полны тревог мы и за наш строящийся дом: мы строим кооперативный дом, который должен быть готов к концу нынешнего года, где я плачу деньги за большую отдельную квартиру. Это забирает очень много денег, а так как я строюсь за свою долгую жизнь в третий раз (то есть состою в третий раз в жилищном кооперативе, и два раза дело лопалось, и деньги нам отдавали обратно), то и сейчас я как Фома неверующий, пока не получу ключей от квартиры, не поверю в возможность счастья иметь отдельную квартиру.

Я отдаю Вам карточку, которой больше нет. Что ж, когда я умру, Вы вернёте её в музей имени Орфёнова, если таковой будет организован, хотя надежды на это у меня мало.

5.4.1949

О «Фаусте». Я так давно болею, что самому противно. Последнее время репетировали «Фауста» — Гриша и Козловский. Гришу я видел на генеральной, спектакля он ещё не пел, а у Козловского слышал только одну сцену в саду — на премьере 29 марта. Я уже передал в личной беседе самому Грише, что если он будет петь только лирический репертуар, то это пойдёт ему на пользу. Он как-то собрал звук для этой партии, сделал его более лиричным, не кричал, и впечатление, что ему легко петь, не покидало слушателя до конца спектакля. Правда, верхние ноты мне больше понравились, чем середина (вообще не очень красивая у Гриши). Середина у него несколько горловая. Но если бы какой-нибудь педагог взялся бы исправить эту середину, то возможно, что у Гриши не стало бы таких свободных верхов. Правда, верхние ноты у него, как у драматических теноров, несколько напряжённее, чем у лирических, и как бы покачиваются от напряжения, но я за них по крайней мере спокоен. Красив он очень, хотя и несколько толстоват. Успех у него был вполне достаточен.

Козловский, с моей точки зрения, сцену в саду спел более робко, чем на репетиции, но всё же до было хорошее, а после этой злосчастной ноты, которая приводит в трепет всех теноров, даже и сценический темперамент начал показывать. На всех афишах «Фауста», которые сейчас висят на улицах Москвы, девчонки-поклонницы Лемешева вычёркивают фамилию И. С. и пишут против этой фамилии «Козёл провалился». Провалился он или нет — не знаю, но пел он явно менее удачно, чем всегда, и для дирекции вопрос о «Фаусте» не решён — Серёжа не справился пока с этой ролью, Ванечка дрейфит, и надежда на оставшихся трёх. Посмотрим, что покажут они. Ближайшие спектакли 5 и 7 апреля.

5-го поёт И. С., 7-го — Гриша. Наша с Кильчевским очередь ещё не настала, и если для В. И. она настанет в конце апреля или начале мая, то я могу надеяться лишь на середину-конец мая. Мои ближайшие спектакли 8-го — Юродивый, 15-го — Альфред и 20-го — Вашек.

«Вальпургиева ночь» будет, но, к сожалению, без прекрасной застольной песни, на которой я оставил половину своего голоса.

Мой Фауст с того момента, как его омолодили, до сада, по-мужски хочет добиться Маргариты. Встреча на ярмарке поразила его невинностью и скромностью Маргариты. А сад увёл его так далеко от физики, что он искренне, по-настоящему полюбил Маргариту, что и спасло его от рук Сатаны. Я люблю Маргариту, и даже её сумасшествие не отгоняет меня от неё.

Синодала я не пел в этом сезоне ни разу — это лёгкий спектакль, и Серёжа с Ванечкой выполняют свою норму охотнее Юродивым и Синодалом, чем Герцогом и Альфредом.

Цветы, особенно ароматные, — мой враг, ибо есть теория, что запах цветов вредно действует на слизистую оболочку носоглотки. Живые цветы, приносимые мне поклонниками, обычно не ставятся в той комнате, где я нахожусь, чтобы мне не казалось что-нибудь относительно моего голоса.

На стенах у нас нет фотографий. Мы собираемся переезжать, поэтому откладываем «фотовыставку» до новой квартиры.

Здоровье никак не налаживается, хотя чувствую, что начинаю поправляться.

Как бы мы с Вами ни поцапались, наши отношения никак не отразятся на моих хороших отношениях с Гришей.

8.6.1949

Ненормальная нагрузка в театре. Пел 26 мая Индийского гостя, 28-го — Баяна, 29 — Ленского, 31 — Фауста, 2 июня — снова гостя, 3 — Фауста, 5 — Альфреда. Сегодня собираюсь петь Ленского, завтра — Юродивого. Скоро конец сезона, и я удалюсь на заработки куда-то в Сибирь. 24 июня я должен уехать на месяц, а потом — в Поленово (Тульская область): почтовое отделение Страхово, дом 3, комната 6.

Письма Ваши уничтожаю, оставляю лишь те из них, которые представляют интерес для потомства. Как и по какому принципу я это определяю — это уж моя воля. Основную массу приходится уничтожать, так как их накопилось чересчур много.

Здоровья у меня всё нет и нет. Хриплю всё время, но что делать.

Об ореоле славы. С. Я. лежит в больнице — говорят, что-то с почкой, хотя я бы искал причину болезни в другом отделении больницы. Ему надо переменить образ жизни, быть может, жену, комнату и обеспечить себя тем комфортом, которым его обеспечивала первая жена.

«Заколдованный замок» Монюшко — запись 1948 года.

И. С. заставили петь Дубровского из соображений сбора. Дело в том, что в Филиале идут оперы, на которые ходят лишь те, кто хотят послушать музыку, посмотреть определённых артистов, а в Большой идут — на люстру посмотреть — приезжие, которым надо приехать в провинцию и похвастаться, что был в Большом, подчас забыв, что именно он там видел. Поэтому Филиал заполняют москвичи, а при теперешних плохих денежных делах в Филиале на спектаклях «Русалка», «Дубровский», «Севильский цирюльник» или даже «Риголетто» сбор не превышает 40–50 %. Для того чтобы публика заполнила зал, ставят «Демона» с Лемешевым или Козловским, «Риголетто» с Лемешевым и т. д. Дирекция обязана заботиться о выполнении плана, иначе нечем будет платить зарплату бедным артистам. Козловский ни за что не стал бы петь Дубровского, но ему не разрешали записывать эту оперу на пластинку, пока он не обещал спеть её в театре.

У каждого тенора есть свои поклонницы, и у многих есть желание ругать «чужих» теноров. И вот какая-нибудь поклонница С. Я., считая, что того обижают (не дают Фауста, пропускают в рецензии на «Садко» его фамилию и т. д.), решает, что надо мстить за своего кумира — и естественно, мстить тому, кого отмечают в газете. Вот она и пишет ему злонравное письмо, где ругает именно за то, чего не дают её божеству. Мир театра гадок, и я никогда от этих почти всегда анонимных писем не переживаю — чем удачнее поёшь, тем больше таких завистливых писем.

29.6.1949

Пишу из Молотова (Пермь), где на гастролях с народным оркестром Осипова. Вчера был первый концерт в рабочем клубе района Мотовилиха. Публики было ползала, и среди этой публики было много пьяных, мешающих восприятию концерта. Сегодня концерт, который местный радиокомитет решил транслировать. В Казань не заеду. Маршрут наш: до 10 июля в Челябинске, до 15-го — в Омске, до 29 — в Новосибирске.

Много спектаклей в театре, да ещё готовился к экзамену по истории партии — сдал на отлично. Сезон закончил «Фаустом». Гриша должен был закончить «Чио-Чио-сан» 29 июня — я уехал, не дождался премьеры. Неужели Гриша ревнует Вас ко мне? Сбор труппы назначен на 26 августа. Было ещё две рецензии на «Садко»: в «Вечерней Москве» 22 июня и в «Правде». В обоих случаях меня хвалят, причём в «Вечёрке» из Индийских гостей только одного меня! Вот это уже может быть и обидно для других.

Карточка Собинова — Фауста очень мне нужна, так как у меня есть Собинов во всех видах, кроме 2–3 редких снимков, а эта карточка есть лишь в бюст, в рост не было. Он очень был ищущий в гриме. Его положение большого премьера-гастролёра обязывало всё время искать. И были образы, которые внешне он так и не нашёл — например, Альфред, который есть у него и в бороде, и в огромной протодиаконской шевелюре. Я страстный поклонник Собинова. Слышал его и на пластинках, и по радио ещё в 1925-26 гг., когда он Ленского пел ещё божественно, видел его закат в начале 30-х и обязан ему своей творческой жизнью. Он меня очень любил.

11.7.1949

Несмотря на эфемерность нашего знакомства, несмотря на то, что мы знаем друг друга только по фотографиям и письмам, всё-таки наша дружба настоящая.

Конечно, я эгоист и хочу подчас большего, чем то, что я имею, но в такие моменты я тушу фары своих глаз и притворяюсь равнодушным к тому, что меня задевает. Маршрут наш — Омск, Юрга, Иркутск, Красноярск, Томск, Барнаул, Новосибирск. 1 августа должен быть в Москве. Зачем я поехал? Нужны деньги. Что сказать о Собинове? Бриллиантовый тембр голоса, неповторимый, обаятелен и в тембре, и в жизни, Аполлон по сложению. Верх у него был хороший, но самые крайние верха, вроде до в «Фаусте», ему в последние годы жизни не удавались.

13.10.1949

Погода у нас стоит хорошая, без дождей, днём светит солнце, хотя и прохладно.

В театре внешне всё благополучно. Начал учить Ромео. Это пока ещё эксперимент. Если будет хорошо и не вредно для голоса, то Ромео театру нужен, ведь фактически поёт один Кильчевский, так как Гриша занят и в «Хованщине», и в «Аиде», а впереди «Самсон» и «Декабристы». Серёжа поёт Ромео редко.

У меня новая профессия — я учусь быть шофёром, езжу на грузовой учебной машине по всей Москве к ужасу всех моих родных, которые боятся, чтобы я кого-нибудь не задавил. Я хочу научиться водить машину и разбираться в моторе, чтобы весной купить себе «Москвич» и ездить на лоно природы. Это будет большим моментом отдохновения моим больным нервам. Когда я сижу за баранкой автомобиля, то в это время меньше всего думаю о своих жизненных удачах и неудачах.

Творчество моё пока больше на стороне — главным образом, на радио. Там я учу сразу несколько новых работ. Заканчиваю «Золушку», учу «Воеводу», собираюсь учить «Дон Паскуале» и «Богатую невесту» — современную колхозную оперу. Кроме того, закончил запись «Проданной невесты» на тонфильм. Записал несколько новых романсов Монюшко и Римского-Корсакова. Выступаю в концертах с Ансамблем песни Радиокомитета. В ближайшее время должен петь 18-го в 14.15 с Капеллой Степанова, 20-го — с Ансамблем. В театре сегодня пою Юродивого, 16-го — Ленского, 25-го — Альфреда, 28-го — снова Юродивого, 30-го — наконец-то Синодала, которого не пел более полутора лет.

24.8.1949

Скучаю я без театра — там, в искусстве, вся моя жизнь! Отдохнул я хорошо, но очень мало — всего 20 дней.

… Ей-Богу, не буду в претензии, если он получит рецензии на свои концерты. Даю Вам полную свободу писать кому хотите из теноров, даже лирических, включая В. И. [Кильчевского], которого как вокалиста я ценю.

3.11.1949

Концерт мечтаю дать где-то в декабре-январе. Программа — русский романс (первое отделение: Варламов, Гурилёв, Булахов, Дмитриев, Дюбюк, Верстовский; второе: Римский-Корсаков, Кюи, Черепнин, Танеев).

Квартира всё ещё не осуществлена — я завязываю книги в узлы. В последнее время читаю лишь литературу для экзамена на шофёра-любителя. Мой экзамен состоится где-то в последней декаде ноября.

Пою 4 ноября «Фауста», 6-го — из Колонного зала с Ансамблем песни, 9-го — симфонический концерт в БЗК в двух отделениях, 11-го вечером — «Золушку» Россини, 13-го — «Проданную невесту», 14-го — «Дон Паскуале», 20-го — «Снегурочку» в Большом театре.

«Ромео» учу. Первую половину оперы уже пою наизусть. Не спешу — такую оперу надо хорошо впеть, чтобы всё рассчитать и проверить тысячу раз.

Насчёт дня рождения, трудно разобрать, когда же я всё-таки родился. Мама говорит, что 29 октября (по новому стилю), а метрики и паспорт — 30-го!

20.11.1949

Сегодня утром сдал два экзамена — по теории автомашины и по правилам уличного движения. Теперь — практический экзамен — и я шофёр!

По-прежнему тяжело болен. Хриплю голосом, хрипят лёгкие — собираюсь отдыхать в санатории. Когда ты здоров, то оказываешь всем тысячи услуг, иногда в ущерб своему здоровью. Когда ты болен, ты никому не нужен, и всё упирается в ряд бюрократических отписок и формальностей.

Париса я пел всего семь раз в объединённом театре Станиславского и Немировича-Данченко — в 1942 году, и многие ходили смотреть, как я уносил Елену на руках. Сам без удовольствия вспоминаю этот спектакль, ибо он был мне не по душе и вредил моему пению. Никуда так аккуратно не пишу, как в Казань. Пишу не по обязанности, а по желанию, ведь меня никто не заставляет. Говорят, самое страшное в жизни — привычка. Так вот и я к Вам привык. Пишу охотно, стараюсь угодить. Когда пою — хочется получить хорошую оценку. Вы ведь строгий критик!

Начало декабря 1949

Здравствуйте, Ирина-недотрога! Ох, и характерец же у Вас! Как ни пиши письмо, за каждое слово попадает! То не нравится, как назвал, то чересчур официально, то слишком фамильярно — словом, не угодишь, да и только!

Про камерный концерт. Камерный — значит интимный, не рассчитанный на большую аудиторию. Камерный певец должен донести, как акварель, мельчайшие детали произведения. Форма камерных концертов самая разнообразная: тут и романсы, и баллады, и песни, а у инструменталистов — это и сонаты, и квартеты, трио…

Об экзаменах. Их было три. Один по устройству машины — тащил билет, в котором было пять разнообразных вопросов об устройстве, работе и деталях той или иной части машины. Поплавав немного, я всё же ответил прилично. Второй экзамен — по правилам уличного движения (тоже с билетом). И наконец, последний — по управлению автомобилем. Ехал я за рулём — рядом со мной сидел инструктор в милицейской форме, а в кузове ожидающие экзамена будущие шофёры. Проехал немного — вёл себя, как полагается заправскому шофёру — всё оказалось в порядке.

Прихожу в себя, собираюсь петь — голос ещё слабенький, но начинает звучать. Отдыхал 12 дней в санатории под Москвой. Тишина, полный покой и молчание помогли мне, и я себя чувствую гораздо лучше, хотя сердце ещё что-то пошаливает иногда.

21.12.1949

Дома у меня на сегодняшний день два. На новую квартиру уехали книги, ноты и все мелочи, а на старой осталось всё остальное имущество. Собираемся буквально завтра или послезавтра окончательно переезжать, да младшая моя девочка болеет воспалением лёгких. Это задерживает наш переезд. Занят был всё это время чрезвычайно — готовились всем театром к юбилейным торжествам в честь 70-летия т. Сталина. Заняты были много, но осталось в душе чувство радости, что всё окончилось благополучно.

Начал петь. После своей болезни спел уже четыре спектакля: Индийского гостя, Юродивого, Ленского и Синодала.

28-го декабря пою Альфреда, 31-го — снова Ленского.

Работа над Ромео пока затихла — я сам её не форсирую, потому что не впелся ещё хорошенько в партии текущего репертуара, и голос не всегда слушается меня.

«Москвич» лучше «Победы», хотя она и дороже. Новые машины (а я старую никогда не куплю) никогда не пахнут бензином. Если бензин проходит, то это дефект машины (плохие «кольца» в поршнях). Ухаживать за машиной будет механик гаража, где она будет стоять.

У Серёжи никогда нет гроша ломаного за душою, так что у него нет не только шофёра, но и машины, у И. С. шофёр, а свои машины имеют и сами правят ими Кильчевский, Лисициан, Гамрекели, Селиванов, Бадридзе, Николау; Хромченко имел, да продал на квартиру — и ни от кого бензином не пахнет, а они ездят прямо на концерт в машине.

10.1.1950

Примите мой привет из моей новой квартиры. Я осваиваю огромную территорию площадью более 100 метров. Одних дверей, включая двери в стенные шкафы, 30 штук! 14 мест для электрических лампочек. Ничего нет — всё надо доставать. Наш дом ещё неизвестно как будет называться в дальнейшем. Телефона у нас пока нет, и если бы не бесконечные мастера, которые наводнили нашу новую квартиру, мы жили бы в абсолютной тишине.

«Лакме» идёт — два раза пел Кильчевский с Ириной Масленниковой, один раз Хромченко со Звездиной. На 18-е предполагается выступление Лемешева. Гриша в «Лакме» собирается петь 31 января, хотя репетиций что-то не видно. Я хочу петь 12-го Фауста, 14-го — «Бориса», 18-го — «Воеводу» на Радио (вечером в 22.15), 15-го — или романсы на стихи Щипачёва, или отрывки из «Севильского цирюльника».

А каким я бываю перед балконом ночью с гитарой в руках — это тайна. Нет человека, а особенно артиста, не склонного к романтике!

Сегодня разбирал свой архив и думаю, что Ваших писем сохранилось около полсотни.

14.2.1950

Гриша был у меня на новоселье. Был весел, хорош. Думаю, что он у нас скоро будет ещё раз лауреат — за «Мазепу». Звал нас на свой день рождения, да заболел, и я вместо него пел Фауста. В «Лакме» я его слышал по радио. Оперы этой я не знаю, но то, что слышал — понравилось. Думаю, что это скорее его дело, чем моё.

Я как всякий культурный человек применяю духи. Какие? Люблю, пожалуй, «Красную Москву» — но уж очень дорога!

Мучаюсь много — и учиться приходится (политические дисциплины), и местком, и избирательная комиссия, еду на концерты в связи с выборами (в Тулу на 4 дня) — сил не хватает.

Спел злосчастную «Золушку» 10 февраля, завтра 15-го пою «Воеводу».

27.4.1950

Снова судьба послала мне большое испытание. Моя Люба лежала в скарлатине, с воспалением среднего уха, с проколом. Я учился без конца. Вчера сдал один экзамен. Осталось выпустить «Дон Жуана» — и будет полегче. Спектакль пойдёт в Филиале во второй половине мая. Большой закрывают на ремонт, так что вообще ждём облегчения. Сейчас занят в театре по 10–12 часов в день. Моцарта мы ещё не умеем петь, и на выпуск оперы требуется огромное количество репетиций.

На Радио начали записывать «Золушку» на магнитофон.

23-го в 18.00 буду петь новую казахскую оперу «Биржан и Сара» — пою там главную роль певца Биржана.

Не путайте свою службу и наше священнодействие в Большом театре. Вы поругались с начальством и перейдёте на другую работу — а мы должны идти на поводу у таких, как Голованов. Он, конечно, хамоват, но всё же он много сделал в театре хорошего, и его спектакли на высоком уровне.

Серёжа… Не хочется о нём даже говорить. Пал он низко — поднимется ли, не знаю. Иногда бывают просветлённые минуты, прекрасное звучание, но, как говорят, попивает!

Юбилей Большого театра — миф, в который я и верю, и не верю. Если утвердят 175-летие со дня первой постановки русской оперы — это что-то фиктивное!

11.5.1950

Поздравляю Вас с Гришей! Он теперь уже дважды лауреат! Это всегда бодрит и даёт вдохновние для нашей тяжёлой работы. Тем более что в последнее время он имеет причины нервничать — наш Николай Семёнович в своих творческих исканиях кричит на всех, невзирая на лица, и на Гришу в том числе — за «Хованщину». Это не значит, что теперь он остановит свой крик, а всё же Грише будет легче.

В день его рождения действительно шёл «Дубровский», а я пел за него «Фауста» 7 февраля.

Любовь в пении — а как это выразить? В этих окаянных ариях столько трудностей, что до любви ли тут? Вот как примитивно рассуждает сегодня Ваш ответчик.

Однажды я получил такое письмо: «Москва. Сокольники. Артисту Арфёнову». Дошло! Почему «Сокольники» — до сих пор не могу понять.

В поездку Серёжи в Казань не слишком верю — болеет бедняга очень часто и сможет ли по-настоящему работать — не знаю.

Посылаю мой последний снимок Фауста — чересчур женственен, но что делать! Тенор, да ещё лирический.

5.7.1950

Последнее время было ужасное. Мой дорогой Соломон [Хромченко] сломал себе ногу, и я пел свои и его спектакли, репетировал один «Дон Жуана» и наконец сдавал экзамены по философии. Мой неугомонный характер толкает меня на новые шаги — хочу экстерном сдавать за консерваторию. У меня нет диплома, а я считаю приличным иметь диплом о высшем образовании.

Сезон закончил благополучно, какие-то остатки голоса у меня были, и даже спел сольный концерт в Малом зале консерватории. Записал на плёнку две оперы: «Золушку» Россини и «Дон Паскуале» Доницетти. Обе очень трудные, но интересные, и мне там есть где себя показать. 9-го в последний раз пою по радио монтаж «Воеводы», и 10-го хотим ехать в поездку.

Вот уже почти два месяца я владелец «Москвича», на котором проехал уже 2 000 км. В милиции ещё не был и надеюсь воздержаться от этого. Управляю сам. Собираемся с женой поехать в кольцевое путешествие по маршруту Москва— Минск — Вильнюс — Каунас — Рига — Таллин — Ленинград— Москва. Это около 3 500 км, и мы надеемся недели за две их пробежать.

Осень сулит много работы, хотя и малоинтересной. Я должен буду петь стариков в двух новых операх: деда в «Морозно» Красева в Филиале и деда Харитона в «От всего сердца» Жуковского, которая пойдёт в Большом театре.

Остатки отпуска проведу снова под Москвой в Томилино — дачная местность.

27.3.1951

Концерт этот (2 марта в Зале Чайковского — с Кондрашиным, Дуэт Ромео и Джульетты с Н. Суховицыной), как и весь сезон, тяжёлый — болел без конца. И сейчас ещё заканчиваю 6,5 миллионов пенициллина в спину. А тут ещё всякие неудачи театра перед юбилеем (в том числе провал оперы Жуковского) — всё это страшно нервирует и делает жизнь очень напряжённой.

25.2.1953

Не в счастье друзья познаются —

Друзья познаются в беде!

Где горе нагрянет и слёзы прольются —

Тот друг, кто поможет тебе.

По-видимому, есть какая-то внутренняя связь между всем, что делается в жизни. Я только что разбирал архив и, прочтя большинство Ваших стихотворений, вспомнил, что пора написать и объяснить, почему молчу — но… Вы меня опередили. Хотелось написать, одолев злую природу. Во мне так много веры в то, что я запою вновь, что, несмотря на суровые приговоры врачей, я готовился к спектаклю. И — за день до первого спектакля опять заболел. Но сейчас верю, что это мне как многострадальному Иову уже последнее испытание. Надеюсь, что в конце марта — начале апреля, словом, с теплом вместе, и я запою. Молчал я долго. С 24 октября я не пел ни в опере, ни в концерте — нигде. Лечился, начал распеваться, голос зазвучал свежо, молодо, и вдруг… всё сначала. Вот почему я молчал. Без настроения писать не могу. Экзамены сдал почти все — остался один, думаю сдать его в конце марта.

Я на таком жёстком режиме, что не дают даже говорить по телефону. Скучаю, читаю, даже пишу — не мемуары, конечно, — это рановато, но для учеников института Гнесиных методическую работу о роли Ленского. Получилось пока неплохо, но это лишь начало.

Что делается в театре, путём не знаю — бываю редко. Знаю, что в роли зам. директора у нас теперь не Кильчевский, а Ханаев. Вы его не любите, но я думаю, что это больше относится к певцу, чем к человеку.

Гриша в этом сезоне поёт много, не болеет. По-видимому, прошлая весна ему помогла. Он делал какую-то операцию — вероятно, удачно.

Лето 1953

Консерваторию окончил, получил диплом с отличием. Болел этот сезон шесть месяцев из десяти. Врачи искали и рака, и туберкулёза, но оказалось… больные сосуды, которые подштопали, посадили на режим Подмосковья — и вот я в Фирсановке, дачной местности по Ленинградской железной дороге. Отдыхаю, хожу в лес за грибами, молчу. Чувствую себя хорошо, сезон окончил Ленским и Альфредом.

Я очень огорчён за Гришу. Дело в том, что партия Анненкова (теперь, в новой редакции «Декабристов» — Щепин-Ростовского) — чрезвычайно неблагодарная. Я имел неосторожность петь её в 1937 году в ВТО — и страшно плевался. Вся в рваных кусках, без законченных арий, она провоцирует певца на форсировку. Бедный Гриша делает всё возможное, но в многочисленных рецензиях о «Декабристах» нигде не получил положительной оценки исполнения, а он в этом не виноват. Я видел его в этой партии — он искренний, и не его вина, что Шапорин, взяв многое от Германа, не дал этому персонажу той напевности, которая так нужна для этой роли. Вообще же Гриша, хотя и грозится уходом на пенсию, так нужен театру, что какие бы писаки ни сочиняли рецензии, он перевыполняет свою норму в театре и получает переработку.

15–26.9.1953

Дома — страшно смотреть. Наш новый дом через четыре года после заселения потребовал ремонта! И у нас потолки заново перештукатурили. На полу, застланном газетами, опилки. Сквозняки создают насморк…

Я уже два раза рискнул заикнуться в опере «Проданная невеста», 16-го должен петь «Травиату», а 20-го днём — «Демон» — кажется, будут транслировать.

В театре ещё не ясно. Положение выжидательное — и у дирекции, и у коллектива. Главный дирижёр в Большом театре — Мелик-Пашаев. Голованов из театра снова был уволен ещё в марте месяце. Умер он от кровоизлияния в мозг, хотя вскрывать его сестра не дала.

Сплетники говорят, что Ваш Хозяин [Григорий Большаков] хочет сбежать с восьмого этажа в новый дом — с трёх комнат на четыре или даже на пять, как удастся.

«Москвич» цел, пока езжу, на зиму поставлю «на прикол».

Договор, в который вложен красный цветок, чудесно засохший, храню. Он карминно-пунцового цвета, хотя я не тяну на Хозе. Я люблю цветы, когда они растут живые. Засохшие тоже люблю. Не люблю только те цветы, что сорваны и стоят в воде в букете — от них всегда пахнет мёртвым, покойником. Я столько в своей жизни перехоронил людей, и в гробу у них почти всегда цветы, что не хочу раньше времени вдыхать этот запах.

Пищаев — тенор-альтино. На верхних нотах голос звучит с женским альтовым призвуком. Не имеет правой руки — вместо неё протез. Пробовался в прошлом сезоне в Большой — пел три вещи с оркестром, но через оркестр голос не летел. Его не взяли. Работает сейчас в Московской филармонии. Наряду с другими был в Бухаресте на конкурсе в 1953 году, но премии не получил.

Виноградов в Москве — поёт и записывается, много курит и пьёт — голос стал значительно грубее от этого. Жаль!

29.10.1953

Сегодня мне 45! Это не мало, но и не так уж много, чтобы вешать голову. На сердце спокойно за возраст.

Я разъезжал весь октябрь. 10 и 11-го был с сольным концертом в Ульяновске, 12-го — в Саранске, 13-го — в Рузаевке. 14-го вернулся в Москву — с ангиной и температурой 38°. Проежал до 19-го. 20-го пел Юродивого, 21-го вылетел в Таллин, где 22-го пел Альфреда, а 23-го Ленского. Вернувшись в Москву, пел 28 октября по радио в концерте из ЦДРИ Серенаду Смита, Арлекина и «Рассвет». Прямо передо мной лицом к лицу сидели мои «лучшие друзья» — директор и почти все дирижёры Большого театра, это был юбилей Гаука, так что я порядком волновался.

Сыроватко-Золотарёв благодаря своей фамилии получил у московской публики такую характеристику: «Для своей жены он, может быть, и Золотарёв, а для театра — Сыроватко». По-моему, это точная квалификация.

30.11.1953

«Травиату» должны были транслировать 15-го с моим участием, но в последний день заболели все Виолетты, и дирекция сняла трансляцию, поскольку Виолетту пришлось экспромтом петь Белоусовой-Шевченко.

«Отелло», возможно, и пойдёт, но не ранее 1955 года — до него ещё надо дожить, и Бог весть, кто к тому времени сможет спеть самого Отелло.

Н. К. П. [Печковского] в Москве не было и нет — это сплетни! Тем более в телевизоре он не пел[38].

«Лапу» Вашего сберегу, но моя намного больше — и пальцы длиннее, и шире.

«Хозяин» Ваш [Григорий Большаков] поёт, купил «Победу», нанял шофёра и «вдовствует» пока на восьмом этаже.

Долуханова отличная «техническая» певица — своего рода колоратурное меццо. Вот для таких голосов — а сейчас таких нет — писал Россини свои женские партии с руладами и трелями. Возможно, что это отчасти национальное, но ни Кармен, ни Любашу она, по-моему, никогда петь не будет. Да и не надо! Пусть остаётся хорошей концертной певицей.

Давыдова и Ивановский — это то же, что я ухаживаю за Неждановой! Или за Шульженко!

У нас много новых молодых певцов, и хотя Вы не очень жалуете Антона Григорьева, но у него есть верха, чего нельзя сказать о многих других, а поэтому из него может выйти толк.

Пою я сейчас в театре немного — занят в основном в репетиционной работе. «Травиата» будет хорошим спектаклем. Серёжа больше смотрит из зала. Репетирует на сцене мало — может быть, недоволен тем, как идут репетиции. Он по-прежнему одинок — новая благоверная поёт в Ленинграде в Малом оперном.

Декабрь 1953

Надеюсь видеть Вас у нас на 6 этаже (но лифт всегда работает).

Серёжа по сравнению с 41-м годом сильно постарел. Лицо у него немолодое, волосы почти седые, голос звучит, но не лирично, а несколько грубовато. Ирина [Масленникова] живёт одна — официально мужа у неё нет. Их Машенька живёт с матерью, а отец балует дочь, водит её к себе и вообще «портит» матери всё воспитание.

«Травиату» ставим заново — главным образом это касается новых сценических положений, декораций, стараемся, чтобы хор был живой массой, а не «хористами». Думаю, что всё же это скорее подновление, чем новая постановка. Премьера 30 декабря с участием Серёжи.

Хозяина Вашего видел недавно — сидели рядом на скучнейшей лекции. Он в среднем настроении, театр его мучает спектаклями, а с квартирой что-то, кажется, ничего не выходит. Он тоже хрипит — переутомили его вечные замены: поёт он и за себя, и за Нэлеппа, а сейчас ещё и Ханаев заболел. Словом, весь драматический репертуар навалился теперь на него и на Ивановского.

Иван Петров женат на нашей балерине Ляле Петровой, поэтому он и стал Петровым весной 46-го, ведь по нашим законам вступающие в брак могут брать фамилию любого из брачующихся — в данном случае они предпочли быть Петровыми, а не Краузе, ибо немецкие фамилии были тогда не в чести.

Каюсь ли я в том, что состою с Вами в переписке? Разве не сам я Вас снова нашёл год тому назад?! Я мог бы и молчать!

10.1.1954

Я запел. Сегодня днём спел своего заику Вашека, а значит, числюсь в здоровых. Гриша ещё, к сожалению, не поёт, хотя 16-го января по афише должен петь Андрея Хованского. Если всё будет благополучно, то 15-го по второй программе буду петь Вашека в спектакле. Арии Герцога в моих записях нет, ибо я записываю то, что остаётся от «барского стола» Ванечки и Серёжи. Просить не умею, а ждать, что предложат — не дождёшься.

В театре — дрянь дело! «Фиделио» — бред, который раньше мая ни в коем случае не увидит света. Потом предполагается «Богдан Хмельницкий» Данькевича — на русском языке. Собираемся «штопать штаны» у графа Альмавивы — причём моя младшая дочь, которой 9 лет, говорит, что она уже видела две постановки «Севильского», а эта будет третья!

Ивановского разок видел в первом акте «Пиковой». Держится хорошо, хотя нэлепповской мягкости его голосу не хватает. Ему уже 42 года, а Вы говорите «из молодёжи»!

Поздравляю! Сыроватко испёкся и уволен «по собственному желанию». Выход верный.

Козловского считаю самым профессиональным вокалистом, но души моей он не умеет затронуть. Я же сам немного сумасшедший — люблю и умею играть и петь дураков и юродивых и люблю в музыке психологию, чтобы затронуть человека за живое.

Я пишу, что нашёл Вас год тому назад, потому что и в 47-м я Вас нашёл, и в 53-м, когда уж очень было тошно, — я вновь Вас позвал. Об очках. У меня теперь +1,75, а раньше были + 1,5. Я читаю в очках уже 25 лет, но могу и без них — только тогда глаза краснеют.

31.1.1954

Навалилось на меня много работы: «Фиделио» и днём, и вечером, смотр сельской самодеятельности, сессия областного совета, вокальная конференция и много-много других обязанностей — всё это лишает не только свободного времени, а просто отнимает весь день.

Гриша поправился, спел «Декабристов» и «Хованщину» и опять замолк. Вероятно, рано вышел после болезни. Но эта болезнь, по-моему, горловая.

«Живой» я собираюсь петь 6-го в 18.30 с ансамблем по второй программе и Синодала 9-го февраля по третьей программе.

Алексей Большаков пришёл к нам из Свердловской оперы. Хороший баритон, около 40 лет, но поёт он после войны. Верю в него. В театре он пока Жермон, Веденецкий гость и Моралес, готовит Онегина. Белов тембром помягче Большакова, но тот профессиональней. Карапета[39] и я последнее время не люблю — очень много «дикого» стало в его звуке — и, как ни странно, — национально-нахально-армянского. Вот как я его разделал!!!

Пархоменко — ой, боюсь, что закатится не на Западе, а на Востоке! Певцу, кроме голоса, нужны ещё умение, школа, тренаж, навык, а у него только большая вера в свой дар… и всё! Этого мало.

У меня было 5–6 поклонниц — девчонок, но в последнее время часть их уволена по сокращению штата, и сейчас осталось 2½, то есть две точно, а одна не наверняка. На Ваню в «Травиате» я плевался больше Вашего. Альфреда я ещё не пел и думаю, что из-за «Фиделио» не дадут мне его петь ещё 2–3 месяца. Может выручить только какая-нибудь случайная экстренная замена!

Когда моя Люба первый раз слушала Вашека, она страшно плакала — думала, что его обижают!

На ногах у меня ботинки и галоши, но под ботинками носки шерстяные и… (только без обмороков!) — собственной вязки. Это моё отвлечение от нервов.

1.3.1954

Почти ни к чему не могу придраться в оценке Алёшеньки! Я считаю, что вся его карьера довольно дутая. Звук «в маску» — чересчур специфическое выражение. Если бы звук был просто «в маску», то это хорошо, как будто бы звучит та часть лица, куда надевают маску, то есть нос и все так называемые верхние или головные резонаторы. Но у него не «маска» звучит, а весь верхний регистр голоса где-то «в затылке». Не люблю его верхов!

Огнивцева я бы тоже отправил поучиться, но это сплетни. Он мне нравится по своим данным, но, к сожалению, так подражает, что не поймёшь: то ли Рейзен, то ли Шаляпин, а надо так, чтобы хоть плохо, да Орфёнов!

Италия имеет, конечно, свои вокальные традиции, но среди педагогов там тоже много шарлатанов.

О моих наградах. У меня Орден Трудового Красного Знамени с юбилея Большого театра, плюс три медали.

Киселёв — очень приятный баритон, лет 40, скорее лирический, но из-за недостатка в голосах поёт драматический репертуар. Он не картавит.

Власов не только напоминает Лемешева, но всячески ему подражает. Только Лемешев имел, кроме задушевного тембра, и верха, хотя несколько напряжённые, а Власов никогда не сможет спеть Фауста, Ромео и Герцога! Тембр у него приятный, и музыкальность хорошая. Он молодой, ему 27–28 лет.

Авдеева — хорошая артистка, меццо-сопрано максаковского типа, только пониже.

Ребят у меня трое: сын Вадим 15 лет и дочери Людмила — 14 лет и Любовь — 9 лет. Мы репетируем день и ночь «Фиделио». Я спел Баяна и Дона Оттавио, собираюсь для себя возобновлять Альмавиву (пока музыкально), а также спеть Ленского.

Меня выбрали ещё и в местком, где поручили самую трудную комиссию — труда и зарплаты!

21.3.1954

Гриша Ваш поёт и, по-моему, неплохо! Так что в отношении голоса Вы за него не беспокойтесь.

Узунов хорош, хотя и не хватает ему piano, то есть оттенков в тихих местах пения.

Иван Петров на сегодня наш лучший бас в «Борисе», он поёт очень недурно.

То, что Вам в моём голосе больше нравится середина, это естественно. Верха мы все подчас покрикиваем, а середина — это основа. В тот день, когда у меня перестанет звучать середина, я должен буду перестать петь. Это будет конец.

22-го можете услышать меня в Реквиеме Моцарта, а 26-го в передаче с Ансамблем песни.

Пою мало — всё заняла «Леонора». Из спектаклей больше Вашек, Оттавио, хотя 25-го утром планирую разразиться Ленским!

Во всех анкетах про меня значится: б/п. Теперь уж поздно. Могут найтись люди, которые подумают, что делаешь это ради карьеры, а я самолюбив.

Арию Неморино нельзя петь по-русски — плохие слова, и того итальянского «надрыва» не получится, ибо содержание её — восторг влюблённого, увидевшего в глазах своей возлюбленной слёзы сочувствия.

В прошлом году, когда сдавал экзамены в Консерватории, по фортепиано я получил «4», но играю я мало и плохо. Сел за рояль я, когда мне было 22. Это поздно!

Апрель 1954

Все Ваши письма полны забот и волнений о Грише, и не мои ответы нужны Вам сейчас, а сведения о нём. Я понимаю, не ревную и хвалю за заботу о нём. Операция прошла благополучно, лежит он в Боткинской больнице, в урологическом отделении. Там, где делали операцию, ему вставили резиновые трубочки, через которые выходит моча, её всё время подвергают анализу… Думаю, до конца сезона ему не дадут петь в опере. Так что Ваш приезд в июне в Москву может не дать Вам эстетического удовольствия слышать Гришу, да и меня тоже — может быть, театр в это время всё ещё будет в Киеве. Ничего пока не известно.

«Леонора» не родилась — заболел дирижёр, из-за этого премьеру ещё отодвинули — пока на 30 апреля.

Берендея я в старой постановке пел, и довольно неплохо. Что-то будет теперь? О Пищаеве думаю, что это явление временное. Если украсит середину, как говорят певцы, поставит её на дыхание, — будет петь. Если нет, то в 40 лет потеряет фальцет, которым он сейчас хорошо пользуется, и петь не будет.

Константин Лаптев из Ленинграда Вам нравится именно потому, что он тенор, а поёт баритоном.

28.4.1954

Он [Григорий Большаков] всё ещё лежит, поправка налаживается плохо, и есть ещё опасность — не для жизни, но для одной из почек. Его это очень огорчает, потому что он всё ещё обложен пузырьками и резинками. Всё наладится — но нужно время!

Ох, этого «шофёра» я бы убил!!! Не к лицу Вашему «Богу» иметь около себя такого типа — мало ли что скажут злые языки (а кое-что и говорят!). Но — это только Вам пишу! Не выдавайте!

В шахматы я играю раз в год, и то в отпуске. Обедать некогда — не то что в шахматы.

10.5.1954

Я иногда — не думая — могу обидеть человека, но всегда без умысла!

Грише 4 мая сделали вторую операцию. Удалили почку совсем. Первая операция была сделана довольно небрежно, и в результате почка и всё окружающее было наполнено гноем. Сейчас всё это вычистили, но температура ещё держится 38 °C. Супруга «евойная» сидит на Урале, готовится к Декаде в Москве и домой не собирается. Душа у Гриши, конечно, не на месте. Я только думаю, чтобы он хоть к отпуску-то поправился! Уж куда там гастроли! Работать Гриша сможет. Примеры такие есть. С одной почкой десяток лет работал Москвин, да ещё и водку пил!

«Шофёра» сам я не видел, но слышал об этом от друзей, которые за Гришу переживают.

Варюсь, как в котле. Большой театр уехал в Киев, а Филиал работает. Из-за этого на мою долю к концу сезона выпала нагрузка. Завтра и 13-го Альфред — в этой постановке я ещё не пел. По приезде из Киева — вероятно, не раньше 29 мая должны выпустить «Фиделио». Надо дорепетировать Альмавиву, которого тоже поставили по-новому, и я ещё не знаю мизансцен. Работаем над «Снегурочкой», которая должна выйти в конце июня.

Июнь 1954

Вы всё ещё «едете», а я без Вас 30 июня спел Фауста, 1 июля пою Альфреда, а к Вашему приезду буду петь всякую ерунду вроде «Фиделио», где у меня и пения-то почти нет.

18.7.1954

Сегодня заканчиваю гастроли в Тюмени и уезжаю в Москву. Пел в 7 городах 10 сольных концертов. Творчески поездка очень хорошая, но трудная в организационном смысле. Мы с пианисткой Славинской ездили без администратора, и я же был за бригадира. Доставать билеты обязаны были устроители концертов, но на пересадочных станциях всё ложилось на мои плечи. Пел я один, по два отделения. В первом — русские композиторы: Ленский, Дубровский, Индийский гость, народные песни «Ноченька» и «Родина», романсы «Жаворонок, «Хотел бы в единое слово», «Средь шумного бала», «Я помню чудное мгновенье». Во втором — западная музыка: серенада Шуберта, «Во сне я горько я плакал» Шумана, серенады Смита и Арлекина, «Рассвет», Вашек, серенада Хренникова, романс Молодого цыгана, баллада и песенка Герцога, Застольная, неаполитанская «Песняморяка».

Август 1954

Сегодня — конец моего отпуска. Последний раз ходил в лес, набрал полкорзинки грибов, завтра и послезавтра принимаю экзамены в институте, а 26-го явка для репетиций в театр. Промолчал я немного, но всё же отдохнул. Молчал я только в смысле пения, конечно.

«Что день грядущий мне готовит?» Не знаю. Посмотрим! Страха нет, думаю, что всё сделано для того, чтобы вернуть всё, что имел в смысле репертуара. Может быть, и новое что-нибудь спою, хотя репертуар совершенно неясен: в Большом планируют «Никиту Вершинина» Кабалевского, «Фра-Дьяволо» Обера, «Банк-Бан» венгра Эркеля, «Грозу» Дзержинского (по Островскому).

Гришу видел — он выглядит хорошо. Поёт 1 сентября «Русалку», 5-го — «Князя Игоря», а я — «Проданную» 4-го и Синодала — 9-го.

Отправил в больницу своего сына Вадима — опоздали сделать операцию аппендицита, и вот теперь инфильтрат — лежит в Боткинской больнице со льдом на животе.

Новые автомашины будут ещё не скоро, боюсь, что не раньше 1956 года. Пока я стою в очереди на новый «Москвич» — моя очередь 12241.

14.9.1954

Судьба наградила меня ещё одной нагрузкой. Волею судеб, кроме того, что пою в ГАБТе и преподаю у Гнесиных, я ещё художественный руководитель вокальной группы Всесоюзного радио. Это значит, что под моим началом состоят 31 певец и 9 пианистов, из которых многие уже не годятся, но все должны работать! Уволить или перевести на пенсию — нельзя, ибо пенсий у Радио нет. Уволить — их восстановит суд, так как все они пропели на Радио по 20–30 лет, можно сказать, отдали этому жизнь.

Виталий Игнатьевич [Кильчевский] тяжело болен. Не хочется верить, но ему надо делать операцию горла — чуть ли не удалять связки совсем. Речь идёт уже не о пенсии, а о сохранении его жизни.

Я спел Вашека и двух Синодалов, 19-го предполагается Альфред и 26-го — снова Синодал. «Снегурочку» надеемся выпустить в конце ноября. Берендея Серёжа собирается петь, а Иван Семёнович эту роль пока петь не будет вообще, его ещё в театральных афишах совсем нет, а Серёжа поёт только Ленского.

Артур Айдинян — тенор из Армении, думаю, что из репатриированных. Ничего о нём сказать пока не могу. Кроме того, что это очередное увлечение изменчивых московских «театральщиц». Я не ревную!

Гришу я вижу — он хорошо выглядит, немного похудел. Пел он Князя, Владимира Игоревича, а теперь ожидает Радамеса — 16-го, кажется, поёт. Несколько раз проезжал мимо Гришиной дачи — смотрю в Кратове участок — может быть, сойду с ума и буду строить дачу.

Вадим мой уже дома, но операцию делать сейчас не стали — назначают на конец декабря.

28.9.1954

На Радио я, правда, «блат» имею, но надо знать мой характер, ибо я в работе очень принципиальный, и язык не повернётся замолвить словечко за самого себя.

23.10.1954

Если ничего не изменится, то 27 октября по 3-й станции должны передавать «Паяцев» — я пою Арлекина. Правда, Узунов болен, и возможно, что всё это ещё сорвётся.

Кильчевскому как будто получше. Он лечится каким-то «грибом». Про слепоту Айдиняна я слышал, но думаю: что, во-первых, не немцы в этом повинны, так как он репатриирован откуда-то[40], а во-вторых, его лечит сам Филатов, и довольно успешно. Голос его мне нравится, хотя уж очень много чужого.

В Большом театре лирические партии поют Козловский, Лемешев, Хромченко, Власов, Григорьев, Серов и я немножко. Гриша еле управляется с драматическими, да ещё у него «Майская ночь», «Иоланта», «Русалка», «Игорь» — много поёт. Вчера, например, заменял Узунова в «Кармен».

Звёзды? Их в Москве не видно за фонарями. Вот на даче — другое дело! А я «Демоном» не очень доволен. Мне казалось, что в арии дыхания не хватало. 6-го пел Юродивого за И. С. — это звучало лучше.

В театре по-прежнему хозяйничает бездарная дирекция, которая мне надоела. Пою я всякую ерунду.

24.10.1954

Дома бываю только поесть и ночевать — всё взяла «Снегурочка».

Юродивого действительно пел один разок за Козловского, а так всякая чепуха. Семь раз спел Синодала, два раза «Фиделио», два — Вашека, один — Альфреда. Один раз спел Арлекина — должны дать в записи, в прямой эфир не шло.

Алексей Ильин должен у нас работать с января 1955-го, по-моему, взяли его на лирический репертуар.

Печковский сейчас в Омске — в Филармонии, Головин — в Уфе.

До новой «Победы» мне осталось всего-навсего 57 400 при ежедневной продаже 5–6 машин — это будет не раньше, чем через 10 лет, а до нового «Москвича» осталось 5 000 — и это произойдёт будущей весной, да говорят, что он будет более усовершенствован, чем тот, который у меня сейчас.

Предполагаю 27-го и 29-го выступать в Колонном зале. 30-го буду петь в передаче две обработки Варламова русских песен «Ивушка» и «Во саду ли в огороде». 6-го с Ансамблем песни, а 7-го две неаполитанские песни в эстрадном концерте.

27.12.1954

Сплетни о запое С. Я. дошли до Казани через три года. Он уже три года как не имеет запоя, а три года назад было.

Дмитрий Данилович Головин — бывший певец Большого театра, драматический баритон, учившийся в Италии, представляющий собой целое большое явление в русском искусстве. С 1943 по 1953 сидел. Теперь в Уфе в Филармонии. Лучше него я не слышал Риголетто, Мазепы, Грязного, Эскамильо.

К Собиновым «на поминки» никогда не хожу — этот языческий обряд мне претит.

Дирекция ГАБТа (Анисимов и особенно Ханаев) считают, что я пою хуже, чем пел, и хуже других, хотя я с этим не согласен, но пока они у власти, я пою не весь свой репертуар. Уже не переживаю, но готов к борьбе. Думаю, что с 1 января 1955 года Ханаева как зам. директора не будет. Верю, что ещё пригожусь искусству.

31.1.1955

«Не сердысь, печонка лопнет», — сказал один армянин!

«Фра-Дьяволо» по три репетиции в день. Гриша, говорят, отказывается, — тяжеловато; так же якобы и Фауста не хочет петь из-за этого.

В театре противно — пою очень мало, и то только «Проданную», «Фиделио» и прочие вокально малоинтересные вещи. Сейчас в феврале с 11-го по 22-е Декада Белоруссии, так будет работать один Филиал.

Ханаев уже ушёл из «замов» и вообще поёт только иногда на разовых. Ваню с Серёжей немножко погрызли за жадность. Серёжа даже немного прихворнул из-за этого. Но вообще, по-моему, «горбатого могила исправит»…

Я собираюсь строить дачу и хлопочу. Участок уже обещали — маленький, правда, в Апрелевке, по Киевской ж. д.

Сломал кусок зуба, но некогда бежать к врачу.

Март 1955

Идёт генеральная репетиция «Фра-Дьяволо», пишу в антракте. Полгода работы над «Снегурочкой» — хотя и вышедшей в свет, но без меня. Продолжаю изредка репетировать Берендея — по-видимому, в первых числах апреля будет оркестровая, после чего решится вопрос — дадут ли мне спектакль. Репетировали «Фра-Дьяволо» по шесть часов днём и ещё вызывали вечерами. Самого Фра-Дьяволо репетируют Серёжа, Серов и Григорьев. Спектакли пойдут 29, 31 марта и 6 или 7 апреля. Мучаюсь по творческим вопросам — был у директора по своим делам в театре, как будто бы немного налаживается. Из крупных партий я пою Альфреда, готовлю Альмавиву в новой постановке, недавно случайно спел Герцога после трёхгодичного перерыва, за что получил благодарность. Спел Индийского гостя. Всё это очень волнительно, переживал и переживаю до сих пор.

Снова выбрали меня в третий раз депутатом в Мособлсовет. И в театре не нашли ничего умнее, как выбрать меня председателем Профбюро оперы (это наш оперный местком).

3.5.1955

Настроение нехорошее. Всё же в театре не то, что можно перенести без боли, а поэтому молчу. Голос звучит, работы много, но всё это не то.

Дача ещё не строится, нет решения властей, хотя земля под участок найдена.

21.5.1955

Если ничего не изменится, то 31 мая и 2 июня в БЗК будет идти опера Верди «Отелло» в концертном исполнении, где я собираюсь петь Кассио. Пения там не так уж много, но оно хорошее, партия певучая. Должны транслировать.

3-го я должен буду вылететь в Сталинабад[41] на 6 спектаклей, до 14 июня. Петь там собираюсь «Онегина», «Травиату» и «Риголетто».

9.9.1955

Вот и всё, свершилось. Пропуск сдан, трудовая книжка получена на руки. С 6 сентября я — пенсионер. Пенсия огромная, материально я не в убытке.

Было два спектакля в Симферополе, после чего я перелетел в Кемерово на День шахтёра. В воскресенье 11-го лечу в Ташкент. Надеюсь побывать и в Казани.

Сентябрь 1955

Вчера вернулся из Ташкента, где спел пять спектаклей, сделав хорошие сборы. Два «Риголетто», «Фауст», «Травиата» и «Онегин». Город трудный, но меня все поздравляли, говорили, что я в Ташкенте «прошёл» хорошо. Я пел там Альфреда тотчас после Печковского. О нём говорят, что лучше всего он играет Германа, а поёт — романсы Чайковского. В Средней Азии всё расположение звёзд иное, и от Большой Медвицы видна только одна часть.

К своему новому положению я привык и чувствую себя хорошо. В театр не хожу, да и не тянет. Товарищи по работе всегда от меня ждут какой-нибудь помощи по общественному делу — либо как от депутата, либо как от месткома. Очень мало кто интересуется мною как Орфёновым, как товарищем, а уж спросить, как я себя чувствую, — этого не бывает. Творчески же — по спектаклю — публике наплевать, ей всё равно, кто поёт, а дирижёры, от которых всё зависит в театре, я их и видеть не хочу, так зол на их тупость и безвкусие.

Начал заниматься дачей — сегодня покупал брёвна для столбиков на ограду. Будет у меня свой уголок леса, очень причудливой формы. На участке 25 ёлок и 2 берёзы. Будем сажать фруктовые деревья. Электричество рядом, Волго-канал в 20 минутах ходьбы.

21.12.1955

Сначала купили черепицу — решили сделать «вечную» крышу. Потом выяснилось, что эта черепица никуда не годится и что тысячу рублей угробили зря. Теперь покупаем железо — дают по три листа в одни руки, а нам надо примерно 200 листов. Вот и фокусничаем с шофёром Володей. Еду на гастроли, чтобы привезти денег на достройку дачи, а отчасти и для того, чтобы не забыли, что я ещё могу петь. Хотя по правде, москвичи принимают меня лучше, чем когда я был в театре — возможно, голос немного отдохнул.

Сейчас еду с оркестром Свердловской филармонии — симфонические и сольные концерты примерно пополам. За 43 дня надо спеть 24 раза. Тяжело, но приятно.

Гришу обижают в театре — не дают ему ни Германа, ни Самозванца. Он переживает. Я покоен за себя, в театре не бываю. Пою много, голос пока звучит

26.1.1956

Я в Приморье. Выехав из Москвы на самолёте 4 января, я за это время спел 5 сольных концертов и 7 раз выступил в концертах Свердловского симфонического оркестра. В сольных концертах пою арии Дубровского, Ленского, Индийского гостя, Молодого цыгана, Герцога, Застольную из «Травиаты», романсы: «Средь шумного бала», «Хотел бы в единое слово», «Рассвет» Леонкавалло, Баркаролу Гуно, «Колокольчик» Гурилёва, Серенаду Смита, неаполитанские и русские песни. С оркестром несколько другая программа — повторяются Ленский, Индийский гость, баллада и песенка Герцога, Арлекин, Левко, Берендей, Дубровский, Рафаэль. Плюс советская программа, где идут «Россия», песня Лёньки из оперы «В бурю» Хренникова, его же серенада «Как соловей о розе». Вот мой творческий путь по Дальнему Востоку: пел в Иркутске, Улан-Удэ, Благовещенске, Свободном, Куйбышевке, Ворошилове-Уссурийске. Завтра должны быть во Владивостоке, оттуда — в Хабаровск, потом в Красноярск и — домой! Пережил такие холода, что даже вспомнить страшно — до 50° мороза. Больше всего зябли руки и нос. Зато и красивый же этот край! Байкал с окрестностями и бесконечными туннелями. Странно, что после Байкала почти нет снега!

27.2.1956

В театре скверно. Поют все плохо, да и петь-то некому. Спасают положение болгары.

Приехав из Сибири, я слетал в Пензу на два концерта.

Накопилось много дел на Радио. Один Козловский чего стоит! Он задумал ставить и записывать «Лоэнгрина». Разорит нас совсем да и шуму наделает много.

31.3.1956

Меня занесло на два симфонических концерта в Днепропетровск.

Строю дачу. Уже стоит домик, наполовину покрытый крышей, вставлены косяки в окна и двери, сделан почти весь верхний этаж. Деньги нужны — вот и езжу понемножку на длительный срок. Теперь меня уже не пускает Радио, да и ученики ворчат. До июля меня уже по 2–3 раза в месяц назначили в города, расположенные недалеко от Москвы, — в Тулу, Орёл, Брянск, Курск, Воронеж. Мне это удобно.

Гришу видел — он сидел на подступах к кабинету врача-горловика. Что-то было с горлом, но он, видимо, таит это в себе. Вообще, певцы не очень любят об этом говорить. Он уже поёт спектакли, но говорит, что если ему дадут такую же пенсию, как и мне, то он с охотой уйдёт.

Как Вам нравятся последние события? Мне вернули югославский орден.

11.7.1956

Пою пока только на Радио. 16-го, быть может, буду петь с Ансамблем в югославской программе, 21-го с оркестром народных инструментов, 22-го с ансамблем — советские песни, и по коротким волнам на Дальний Восток — «Кавказский пленник» Кюи.

Голос звучит лучше, но всё ещё нет той мягкости, что мне нужно, несколько грубовато всё.

Гришу видел случайно — он ещё не уйдёт в этом году — тяжело болен Нэлепп, с сердцем что-то, а то бы Гриша ушёл. Уходят на пенсию Кругликова, Давыдова, Шпиллер, Хромченко.

Деньги кончились совсем! Ехать бы надо за ними, да сил мало, и времени нет.

5.8.1956

Сижу в гостинице города Орла, где сегодня и завтра у меня концерты. Что со мной было? Что-то было утеряно — либо от простуды, либо от нервов — но факт, что я долго, почти два месяца не владел piano, что мне необходимо как воздух. Работаю много, но в работе есть та жизнь, лишившись чего, человек становится рантье, думающем только об отдыхе и о стрижке купонов с прошлого. А я хочу жить, а не гнить, производить какие-то ценности — то ли от публики, посещающей концерты, то ли от радиослушателей, то ли от успехов учеников и моих радиопевцов.

Пополняю свой репертуар. В концертах пою… Каварадосси и сегодня собираюсь петь «Лунную серенаду» Биксио.

Сын мой мучается — сдаёт экзамены в МГУ на исторический факультет. Результаты пока не ясны.

5.11.1956

За весь октябрь я три раза — и то как замена кого-то из заболевшей молодёжи ГАБТа — выступил в концерте. Гастролей тоже почти нет. Я не унываю — пока всё хорошо.

Пенсии наши остались по-старому. Я имею право зарабатывать, кроме пенсии, две тысячи в месяц, а всё остальное, что заработаю сверх этой суммы, у меня вычитают. А Серёжа и равные ему народные имеют право зарабатывать сколько угодно. С Большого они «берут» по 2 500 рублей за спектакль, кроме пенсии. Я не завидую — поёт он плохо!

[Алексея] Масленникова я почти не знаю, но его тянут за уши. Даже в «Правде» хвалили в специальной статье.

Тотти даль Монте я видел, даже много беседовал с нею как с педагогом. Стара уж — под шестьдесят. Тенора есть — я лично хорошо отношусь к Тимченко (молодой), к Орленину — у них тембр хороший. Из баритонов люблю [Алексея] Большакова и [Евгения] Белова.

За границу боюсь — «как бы чего не вышло»!

Билетов на Ив Монтана нет, но, быть может, как-нибудь и пройду, хотя я к нему почему-то холоден. Массовый психоз. Его искусство хорошо лишь тем, что оно злободневно, что он поёт про сегодняшний день, но ведь языка-то мы не понимаем.

Об анекдоте с Козловским всё правильно, это было в прошлом году у нас на Радио, и я видел этого милиционера, который сказал И. С.: «По мне хоть Лемешев, всё равно без пропуска не пущу».

14.2.1957

Я в Германии, где почти месяц наслаждался необычной природой, удивляясь невероятной (для нас) честностью: на улицах лежат товары и продукты, и их никто не трогает. Много-много диковинного насмотрелся у них. Подобно Лыкову, хотелось бы отметить у них «порядок образцовый». По 500 км в день разъезжали и после этого пели концерты. Да не просто концерт, а такой, когда в целом концерте всего два певца, и поют они песни Анатолия Новикова, который сам аккомпанирует и беседует со слушателями о том, как он создавал ту или иную песню.

В январе два раза уезжал на гастроли по недельке — оба раза в Иваново.

Выбрал время для письма, потому что лежу в Боткинской больнице — вырезали у меня аппендицит, уже сняли швы и завтра собираются отправить домой.

В театре выпочковывается какая-то молодёжь. Из теноров — неизвестно почему — впереди всех (по проникновению в репертуар) Алексей Масленников. Я его всё ещё не слышал и ничего сказать о нём не могу. Он поёт Ленского, Альмавиву, Берендея, Юродивого, Рудольфа. Калужский — лирический тенор с очень крепкой серединой и несколько отдельным от середины верхом. Хороший голос. Он поёт Фауста, Лыкова, Синодала, готовит Рудольфа. Орленин — хороший тенор, у которого верхние ноты в театре звучат лучше, чем середина. Он поёт Фауста, Рудольфа, Владимира Игоревича. Тимченко — молодой тенор, поёт Ленского, Индийского гостя, Синодала. Из драматических — пока только Пархоменко. Он заметно улучшился. Баритоны — Галкин, Кибкало, Алексей Большаков, Отделёнов, Белов. Басы — Решетин, Нечипайло. Из женских молодых голосов — меццо-сопрано Тахтарова (перевелась к нам из Ленинграда, поёт Кармен), колоратура Деомидова — Виолетта. Я ничего не пишу о тех, кто проникает по национальному признаку — Мелик набрал кучу армян (все эти Геохланяны, Галачян и т. п.), и я пока воздержусь, потому что просто написать, что они плохи — не слышно их в опере — нехорошо.

3.3.1957

Девять дней пролежал в больнице — с 7 по 15 февраля. Операция моя прошла благополучно, хотя было очень больно — замораживали снаружи, а внутри были спайки — видимо, приступы были и раньше. Швы заживили хорошо. 15–17 февраля просидел дома, а с 18-го уже работаю — и не потому, что мне не дали бюллетеня, а потому что я… «псих» — думаю, что без меня и работа остановится, и ученики разучатся петь. Болит ещё немного мой живот, но всё меньше, и с завтрашнего дня я думаю начать потихоньку распеваться.

О гастролях пока не думаю вообще, а от оперы, откровенно говоря, отвык! Нет желания бороться, чтобы доказывать, что я ещё могу. А в концертах пою охотно и с успехом.

Пишу на депутатских бланках — с 3 марта они мне больше не нужны — этот тяжёлый и неблагодарный труд, который я добросовестно выполнял почти семь лет, заканчивается, и я хоть немного получу облегчение в жизни.

Сын мой учится в техническом училище № 7 в Москве — будет техником по электрорадиоустановкам. Не там же ли учится и сын Гриши? Гришу я видел мельком на «Аиде» с Узуновым и англичанами. Он выглядит хорошо.

Телевизора у нас нет, но сын мой делает его сам по долгу службы в училище, и хотя он, вероятно, обойдётся дороже, чем в магазине, я поощряю эту его затею.

Дача у меня полна вещей — от рояля «Беккер» до полного комплекта кроватей. Никто особенно не охраняет, а просто есть человек, который топит печь раз в день, а в воскресенье обязательно приезжаем мы.

Если бы мне явился Мефистофель, я бы его просто выгнал. Ещё раз мучиться, начинать всё с начала — что Вы! Я принимаю жизнь такой, какая она есть, а уж если отдых, то он будет очень спокоен на кладбище в Шереметьевке — в 800 метрах от моей дачи.

Говорят, что в Москву весной и летом не будут пускать ни командировочных, ни отпускников — из-за фестиваля.

Дочка у нас кончает 10-й класс и будет пытать счастье в вуз.

26.4.1957

Сижу в жюри фестиваля, работаю в вокальной группе Радио и преподаю. Пою мало. В театр почти не хожу. На «Паяцах» и «Сельской чести» ещё не был. Больше всех хвалят Ивановского. Гриша пел вчера, но я не попал — был занят. Те, кто были — не из артистов, говорят, что уж больно толст. Я бы на месте Гриши ушёл на пенсию. И не потому, что он плох. Нет! Вот Хромченко ушёл — и зарабатывает большие деньги. Ездит день и ночь на запад и восток. Я не чувствую себя хуже оттого, что ушёл. Зовут меня всюду. За границей побывал, и опять приглашают.

«Коробейников» испортил композитор Новиков, и они в таком виде исполняться больше не будут.

Огнивцев — сын машиниста, который ещё жив, кажется, хотя сам он не прочь, как говорят, прослыть за сына Шаляпина. «Козёл» не может «романиться» с Вишневской — она только что вышла замуж за виолончелиста Мстислава Ростроповича, родила ему дочку и счастлива. А уж если она и станет «романиться», то найдёт себе повыше «Козла».

Ярославну пела Тугаринова — молодая воспитанница Московской консерватории, ученица Дорлиак, Кончаковну — Гоар Галачян. Александр Шамильевич на старости лет становится склонным к «национализму». Принял кучу армян, которые не вполне соответствуют требованиям Большого театра. Трансляции теперь дают в записи только потому, что ни за один спектакль театра сейчас нельзя поручиться — так они низки по своему качеству.

Роялей у меня два: на даче «Беккер» и дома в Москве «Блютнер». Дело в том, что перевозка рояля на дачу, спуск его с 6 этажа вместе с автомашиной обойдутся в конечном счёте дороже и хлопотней. А мне в Москве всё лето без рояля невозможно. На даче же летом играет моя младшая дочь Люба. Я роялем пользуюсь, занимаясь с учениками. Гаммы и упражнения играю с грехом пополам сам, а вещи играет аккомпаниатор.

Моя жена хотя и пользуется абсолютным доверием и правом читать мои письма, но никогда их не читает. Молодец!

8.7.1957

Был в Болгарии — слушал болгарских певцов, знакомился с состоянием вокального образования в составе группы советских педагогов-вокалистов. Видел много хорошего — особенно много драматических теноров. Осенью в Москве будет гастролировать тенор Тодор Костов. Очень хорош тенор Любомир Бодуров.

Нэлепп умер от инфаркта. Бог с ним! Нельзя про мёртвых говорить плохо, но человек он был не очень хороший. Серёжа жив и здоров, поёт Вертера.

Я занят сейчас приёмными испытаниями в Институте Гнесиных, работой на Радио, устройством своей дочери. Моя старшая дочь окончила школу с серебряной медалью, пытается поступить в вуз. Это проблема, и очень трудная. Прошлое лето я и Нина Сергеевна мучались с сыном — не хотелось бы, чтобы такой же результат был в этом году с дочерью.

Погода просто отвратительная. Сейчас в июле нельзя ходить без пальто! Неужели и фестиваль будет такой же холодный? Я лично с удовольствием ушёл бы в отпуск и во время фестиваля не показывался бы в Москве. Боюсь я что-то этого наплыва чужих людей, инфекции, и вообще лучше подальше от греха. Но Радио, по-видимому, не отпустит меня в отпуск — по крайней мере, до окончания фестиваля. Как ревнивая жена: буду держать при себе, на всякий случай.

1.10.1957

За границу я ещё не ездил — оформляли-оформляли, но я решил уйти в отпуск и с 24 августа числюсь в отпуске.

3-4 раза в неделю занимаюсь педагогической работой в институте, 1–2 раза заезжал на Радио — там идёт реконструкция, и всё время нужно моё присутствие.

Больше месяца болел душой за сына — он сдал в Университет, и неплохо. У него не было троек, но и пятёрок тоже не было. Получив все четвёрки, он не дотянул до нормы приёма и пока сидит на даче. Придётся ему пока работать, а там ведь на будущий год — ив армию! Всё это, конечно, тяжело, но по крайней мере жизнь его многому научит.

Живу я почти всё время в Москве, хотя ночевать ежедневно езжу на дачу. Там тепло, топим печку-голландку, роем ямки для посадки яблонь, вишен, слив и кустарников. Стройку почти закончили — не хватает лишь колодца. Третий месяц халтурщики водят меня за нос, не могут пробурить скважину — придётся, вероятно, рыть шахтный колодец. Это не очень желательно, но другого выхода пока не видно. Дача получилась неплохая. Отдельно построена каменная кухня. Для зимы посолены огурцы и помидоры, будем солить капусту и засыпать картошку в подпол.

С деньгами не очень хорошо было — работаю немного, но выиграл на займ. С 1 октября новая пенсия. Говорят, что могут запретить нам работать — иначе отказывайся от пенсии. Всё это нервирует.

В Большом вышли две довольно скучные афиши. Дают по два раза в декаду «Травиату» и «Онегина» — некому петь. Я не хожу и не слушаю. Сам иногда пою по радио, а концертов в Москве нет совсем. После Орла никуда не ездил.

26.1.1958

Приехал в Китай 13 декабря на 45 дней, но теперь, видимо, задержусь на полгода. Правда, не пришли по этому поводу официальные документы. Всё здесь необычно: страна, трудолюбивый, честный народ. Борьба за чистоту, за правдивость. Безграничная вера в нашу страну, в советских специалистов. Я езжу в машине — на работу и с работы. Вечерами или работаю, или в концерте, в театре. Искусство главным образом национальное. Древняя китайская классическая опера, где мужчины и женщины поют одинаковые роли и одинаковыми голосами — фальцетом. Но много и современного, многоголосного пения. Музыка приятна и своеобразна.

18.2.1958

Я здесь много пою — спел три сольных концерта в Пекине, постоянно выступаю на разных приёмах.

Погода здесь сейчас тёплая, и я выгляжу довольно нелепо в шубе и меховой шапке.

Питаюсь в китайской кухне, ем двумя палочками чёрные яйца, трепанги, желудок акулы, массу вкусных китайских блюд. Чёрные яйца — это не тухлые, а оттого, что их держали в извёстке. Сейчас «Праздник весны», и никто не работает 3–4 дня.

6.4.1958

Уезжаю на гастроли по стране. Здесь уже тепло. Персики цветут приятным розово-лиловым цветом.

Костя Огневой — мой сотоварищ по консерватории в Москве. Только не думайте, пожалуйста, что и по возрасту — ведь я консерваторию оканчивал экстерном.

Я совсем не профессор. А здесь тем более, потому что на занятиях у меня очень часто стоит весёлый смех от моих шуток.

24.4 1958

Я путешествую по Китаю… Группа моих студентов и я ездим с концертами по северо-востоку КНР. Сейчас нахожусь в городе Аныпань — сталелитейной столице Китая. Вчера был на огромных сталеплавильных заводах. Это всё находится на Ляодуньском полуострове, где происходили так памятные нам события Русско-японской войны 1905 года. Собираюсь побывать и в Порт-Артуре. Здесь хорошая тёплая погода. Вчера концерт был на открытом стадионе, где присутствовало до 5 000 рабочих-металлургов Аныпаня. Принимают очень хорошо, часто пою Серенаду Смита, хотя и на русском языке. На китайском языке я пою только одну вещь — арию Вашека из «Проданной невесты». Говорить по-китайски очень трудно. Они все говорят по-разному и не всегда понимают друг друга. Я знаю несколько слов. Увы, почти не ем ничего китайского. И происходит это не от моего нежелания, а оттого, что я всё время живу среди советских специалистов и должен питаться в их столовых, где ужасно надоедает стандартный борщ, котлеты и яичница. Ах, как бы я съел что-либо из китайских блюд!.. Флора! Цветут персики и абрикосы, яблони и груши, вишня, всё покрыто флёром весеннего расцвета. Часто хочется всё это заснять на цветную плёнку.

28.7.1958

Вот уже три недели, как я живу в Москве, вернувшись из Китая. Поездка моя закончилась хорошо. Впечатлений очень много. Я посетил более 20 городов, был на фабриках, заводах, на море и на суше, спел более 40 концертов, привёз в Москву не только подарки, но много первоклассных китайских песен. Собираюсь в октябре петь концерт из произведений китайской музыки, а в конце октября в новом концертном зале Института имени Гнесиных будет мой юбилей — 25 лет артистической деятельности и 50 лет со дня рождения.

Слышал о хорошем успехе Гриши в «Паяцах», но о его пении что-то никто ничего не говорит.

Чекин больше не управляющий труппой — вместо него назначена Турчина. Серёжа — заместитель директора Большого театра. Уволили Геохланяна, Тахтарову и Соленкову — считают, что у них хоть и хорошие голоса, но для Большого театра они не подходят.

26 июля я рассказывал по телевидению о моей поездке в Китай и спел две китайские песни, причём одну на китайском языке. А 31 июля будет передача для Рязани, и я как их земляк спою для рязанцев Ленского и песни А. Новикова.

23.9.1958

В Москве погода так же мерзка, как и всюду. У нас дождь, довольно прохладный, но меня согревает непрерывная работа, когда с Радио я бегу в институт — забегая по пути обедать или спать домой. Мой отдых — воскресенье на даче, где я с лопатой удобряю землю, окапывая деревья и кустарники, отдыхаю душой, хотя и устаю немного телом.

Гриша поёт спектакли — по-видимому, пенсию ещё не дают ему. Я пою немного, хотя 20 октября делают радиопередачу, посвящённую моему юбилею.

21.12.1958

Никогда я не был так занят, как сейчас. Во-первых, девять учеников в институте и два в училище. Вечером, если прихожу раньше полуночи, занимаюсь со старшей дочерью. Она хочет петь. На Радио — конец года, расчёты, подведение итогов.

Специально для телевидения заканчиваю спектакль «Прекрасная мельничиха», где пою весь цикл Шуберта и играю молодого мельника.

В Большом театре, как я себе представляю, идёт грандиозное «избиение младенцев». На пенсию переводят остатки старой гвардии. Серёжа [Лемешев] и зам. директора, и уходит в отставку — не поймёшь.

Спектакли идут на очень среднем уровне.

29. 4.1959

Вчера утром сдал последнюю песню из китайского сборника. Вообразите, что все мои тексты мне вернули и потребовали, чтобы я всё сделал… в стихах. Не имея таланта, но будучи музыкальным человеком, я всё же — с помощью моей семьи — 15 песен изложил в стихах.

Скрылось солнце за горой.

Овцы все идут домой.

Ищет мать своих ягнят.

Пастухи овец поят.

Сыты все мои стада.

Скоро ночь придёт.

От реки туман идёт.

Приходи, мой друг, скорей.

В небе звёздных нет огней.

Времени у меня эта новая деятельность отняла уйму, а удовлетворение пока только моральное.

Домашние мои все в смущении — Люба кончает семилетку и будет пытаться учиться по музыке дальше. Мила мечтает петь и хочет держать экзамен в училище. Сын, быть может, будет держать испытание в вечерний технический вуз. Как моему бедному сердцу выдержать всю эту нервную нагрузку?!

Гришу не вижу совсем. С Серёжей спел по экстренной просьбе театра «Фра-Дьяволо» — Лоренцо.

29.6.1959

Слава богу, с младшей дочерью всё в порядке — она уже хорошо выдержала свои экзамены и будет учиться в 8 классе музыкальной школы-одиннадцатилетки имени Гнесиных. Через неделю предстоит испытание у старшей дочери, а в конце июля — у сына. Но я ещё держусь, вчера получил зелёную «Волгу» и приехал на ней на дачу — хотя и без номера.

Марио дель Монако слышал по радио и один раз попал на «Паяцев». Заплатил 128 рублей за два билета — купил с нагрузкой в районной театральной кассе. Моё впечатление в основном очень хорошее. Он почти баритональный тенор и лучше по радио, чем в театре. Артист очень искренний и умеет держаться на сцене. Правда, некоторые жесты идут от чисто итальянской манеры пения. На каждой верхней ноте он поднимает вверх палец и держит его до тех пор, пока не снимет ноту. Роста он небольшого. Но всё же он — это событие. Услышать его рядом с Карапетом, Алёшей Ивановым и иже с ними было очень приятно. Он здесь с женой. Говорят, что у него низкое давление и он спит целый день, апатичный и равнодушный в жизни, но темпераментный на сцене.

31.8.1959

Теперь уже как будто всё позади, и свершение надежд осуществляется. Все устроились кто куда хотел, а мне остаётся, убедившись 1 сентября в том, что они поступили окончательно, по-стариковски возблагодарить Бога за всё.

Джафаров — ученик Адена, но я его знаю. Не очень люблю его тембр, но ценю смелость, способности и хватку и верю в него.

Мои ученики — уже окончившие — поют в разных местах: в Ансамбле Советской оперы тенорок Григорьев, в Челябинской опере тенор Юрий Окунев, в Пермской — Юрий Сперанский (тоже тенор, ещё не кончил), на Радио — колоратура Галина Черняк.

Милашкина — ученица Катульской, смелая лирико-драматическая певица (сопрано). Неплохая, хотя и не самая лучшая, но способная.

В Большом новый директор — Орвид, профессор по трубе. Из певцов новых — почти никого стоящего.

Я никогда столько не отдыхал, сколько в этом году. Просидел на даче два месяца — правда, в тревогах за судьбу детей, но в бездействии. Отдохнул физически хорошо.

Ноябрь 1959

Хочу наконец оставить работу на Радио — останусь только профессором, этого хватит, а времени, глядишь, будет немножко больше. У меня с 16 ноября, Бог даст, останется только одна служба — педагогика.

В театре почти не бываю — лишь тогда, когда надо о ком-нибудь написать.

Филиал ГАБТа хотят закрыть совсем, оставить только Большой, а остальных сократить — угроза эта очень реальная, во всяком случае с весны.

Серёжа [Лемешев] работает Художественным руководителем Оперной студии Консерватории.

Сейчас я снова взялся за перевод — на этот раз оперы «Песня степей» — это будет первая китайская опера, переведённая на русский язык. Работа трудная, кое-что в стихах, кое-что в прозе. Пока завяз в середине третьего акта, а всего их пять!

Не начну ли я больше петь после того, как уйду с административной работы? Всё может быть.

Кильчевский — худрук Гастрольбюро! Это вместо Казанцевой…

30.11.1959

Я терпеть не могу кланяться, а пока нет приглашений, никуда не хожу и услуг своих не предлагаю.

Вчера, 29 ноября, умер Небольсин. Хотя я не очень любил его за то плохое, что он делал многим людям, и мне в частности, но о покойниках либо ничего, либо только хорошее. Я думаю, он отстрадал своё — умер от рака горла, перенеся много мучений, и как говорится, «Царство ему небесное».

1 декабря навсегда закрывается Филиал Большого театра — половину труппы, оркестра и хора сокращают. Говорят, что якобы здание требует ремонта — но я думаю, что нерадивые администраторы просто не хотят хлопотать на два театра.

От Радио освободился. Боюсь, что из-за этого я реже буду петь в эфире — даже в записях.

29.12.1959

Новый год я буду встречать дома, в кругу семьи. С Радио ушёл без ссор. Начальство жалело о моём уходе, чего нельзя сказать о части подчинённых — многие из них считали меня источником своих неудач. Ушёл без грусти и связи не теряю. Не далее как сегодня спел партию Орфея в опере Гайдна «Душа философа, или Орфей и Эвридика», которая до сих пор считалась утерянной и никогда не исполнялась.

В Большом театре идёт «Война и мир». Я видел на генеральной репетиции половину. Когда увижу всю, тогда получите полную рецензию — причём обязательно положительную, потому что опера мне уже понравилась.

Ваших любимых теноров — и Калужского, и Орленина, и Ильина — сократили.

На репетиции «Войны и мира» встретился с Гришей [Большаковым]. Он полный, но по-прежнему жизнерадостный и оптимистичный.

Вы что-то писали о Кильчевском. Он поёт и гастролирует — ему недавно исполнилось 60, но он звучит и не собирается кончать петь. Он худрук «Гастрольбюро» — ведает всеми певцами и музыкантами, разъезжающими по Советскому Союзу.

27.2.1960

Пишу Вам письмо в институте — не пришёл ученик, а иначе времени для ответа на письма нет совсем! И с Радио ушёл, а всё не легче! Педагогика, пою в концертах, по радио, на телевидении, пишу статьи, составляю сборники для издательства в Музгизе — занят как никогда. Пенсию нашу по Большому театру передают в СОБЕС — все волнуются. Что это значит — не знаем сами, а отсюда неуверенность во всей жизни. Комиссия придирается ко всему — меня вызывали и просили доказать, что я в Театре Станиславского был солистом, а не артистом хора.

Серёже [Лемешеву] 58 лет. В театре он совсем не поёт — по крайней мере в этом сезоне не спел ни разу. Руководит Оперной студией консерватории.

Я пока пишу то, что заказано для журналов и газет. Воспоминания — по-видимому, откладываются до лета.

[Антон] Григорьев обладает хорошим голосом, но манера у него пошлая. Мало искренности. Нет уверенности в верхних нотах. В первые годы работы на сцене мало себя критиковал, упивался самолюбованием, а теперь, когда стукнули по башке, чересчур стал самокритичным и боится верхов, берёт их каким-то фальцетом. Поёт Герцога, Альфреда, но толст невероятно!

Серкебаева знаю — хороший баритон, казах. Уже народный артист СССР, и отсюда уже есть зазнайство, а это сейчас же сказывается и в голосе.

4.6.1960

Доцента я получил в 1958 году…

Пою сейчас снова много, хотя это и невыгодно, потому что на время пения я совсем не получаю пенсию. Для меня как для работающего нельзя и петь, и получать пенсию одновременно.

Людмила вчера сдала экзамен по пению. Она сделала некоторые успехи, голосок развивается. Поёт в бесплатных студенческих концертах, чтобы приучать себя к публике.

«Великий Карузо» я посмотрел. Не такой уж он и «великий», как говорят. Если бы меня спросили об исполнителе роли Карузо — Марио Ланца, я бы сказал, «Хороший Карузо» — не больше. По поводу Олейниченко скажу, что по ранжиру после Фирсовой всё-таки она идёт у нас следующей в Большом театре, а остальные колоратуры — хуже!

Летом, примерно в августе, я всё-таки собираюсь отдыхать, хочу съездить в Касимов, на могилу к моему отцу. Сколько уж лет как я уехал оттуда и не был, а 38 лет назад умер отец, которого без нас схоронили в Касимове. Тем более это нужно, что моя родина Рязань теперь в большом почёте.

5.8.1960

Вот уже целая неделя, как я отдыхаю на даче, где творится невообразимый бедлам. Живёт много родственников, по воскресеньям за стол садится до 25 человек! Но так как всё это довольно дружно, то живём неплохо.

Был тяжело болен сын. Болезнь какая-то малоизвестная — инфекционный мононуклеоз — и температура скакала до 40°, и лечить чем не знают. Лежал в больнице, и чем всё это кончится, неизвестно. Если бы не добавление «инфекционный», то в общем, это заболевание крови. Сейчас он всё ещё на больничном листе, но уже приучает себя к нормальной деятельности — купается, ловит рыбу, делает физкультуру и прочие глупости. Весь измучился с моими поэтическими делами. Никак не добьюсь того, чтобы выпустили сборник китайских народных песен, а уже давно делаю третий сборник, куда войдут произведения китайских композиторов современности — о Родине, о новой жизни страны, о партии. Дело очень трудное, ответственное.

Певческие мои дела идут более или менее нормально. Недавно записал четыре арии из репертуара Большого театра — арию Ленского, серенаду Арлекина, каватину Берендея и первую арию Вертера. 31 августа по первой программе дадут часть из этих арий под названием «Новые музыкальные записи».

Если удастся достать билеты, то с женской частью моей семьи съезжу в Киев на несколько дней — посмотреть город древней Руси. Мы никогда там не были, есть что посмотреть.

25.9.1960

Сын у меня третий месяц болеет и не улучшается, и, слава богу, не ухудшается. У него какая-то инфекция попала в кровь, и он высох, похудел, очень ослаб. Доктора обещают, что должен поправиться — но не скоро. Отсюда довольно скверное настроение у всех нас.

Занят я по-прежнему без конца и смысла. Так как-то привык катиться по наклонной плоскости, вот и работаю по инерции. Но до настоящей работы — творческой, чтобы засесть на целый день и выжать из своего ума всё, что могу, не выходит.

Китайские мои дела не очень важные — они ведь у себя культивируют «культ», а мы с этим боремся. Поэтому и отношения несколько изменились, и мои издательские дела зашли в тупик.

Тексты для русских песен я не пишу. Я пишу только русский текст к китайским песням, написал текст к опере «Песня степей» — она идёт 5 октября в Колонном зале Дома Союзов.

В Казань я, пожалуй, вряд ли приеду как гастролёр. Я ведь и в Москве почти не выступаю в афишных концертах. Так, иногда, где-нибудь на площадках клубов или домов культуры. Это не скромность, а требование времени.

В Киеве я слышал Евгению Мирошниченко. Технически это очень здорово, хотя тембр лучше у Бэлы Руденко. Но Мирошниченко, пожалуй, лучше нашей Олейниченко.

Я иногда думаю, что моё счастье — только в труде. Вернее, в работе я хочу занять себя, чтобы не чувствовать того, что образует пустоту и отсутствие счастья. Я тоже, пожалуй, слишком «ковыряюсь» в душе.

4.11.1960

После сына моя младшая дочь Люба заболела той же болезнью, что и сын, — инфекционным мононуклеозом, пробыла две недели в больнице, а сейчас сидит дома, набирается сил, чтобы через месяц — не ранее, начать посещать школу.

По Радио 12 ноября в 11.45 по второй программе пою «Орфея» Гайдна, и его же — не знаю, по какой программе — 17-го вечером из Дома звукозаписи транслируют!

С Пищаевым я знаком. Он нахальный молодой человек, очень самоуверенный и не очень «далёкий». Часто даёт свои сольные концерты, но кое-чего петь ещё не может. Он окончил Московскую консерваторию в середине 50-х по классу Сергея Петровича Юдина. Считаю его способным, музыкальным, с хорошими данными к исполнению романсов. Лучше всего он пел Надира из «Искателей жемчуга» Бизе. Женат, имеет ребенка. Не имеет руки — почему, не знаю.

В Консерватории у нас два новых педагога — Шумская и супруга Вашего Хана [Григория Большакова]. Георга Отса я признаю — хороший, музыкальный. Только обидно мне — я считаю, что звание народного СССР это очень высокое звание, которого достойны единицы.

5.12.1960

Привет Вам от жителей больницы по ул. Горького, д. 25/9, кв. 10. Сын, хотя и поправился, но так кашляет, что страшно слушать. Дочь начала ходить в школу. Я так хриплю и кашляю, что-то страшное! Остальные пока здоровы, а дальше — что Бог даст.

Болезнь моих детей — «мононуклеоз инфекционный» — открыта Филатовым ещё в 19 веке. Он заразен, но никто не знает, чем лечить и как он заражает. Говорят, что им болеют до 30 лет. Так что мы боимся лишь за старшую дочку Милу. Дезинфекция не помогает, поскольку сын отболел, а через три месяца всё же заболела, заразившись от него, дочка Люба. Будем надеяться, что авось кончится скоро этот несчастный високосный год…

Зовут меня работать в Большой театр — заведовать оперой и в Консерваторию преподавать. Я от Большого отказался сразу, а в Консерваторию осенью, быть может, «на разовые» пойду — попробовать, как-то сойдусь с их трудным педагогическим коллективом.

Кибкало — баритон «на безрыбье». Тем, кто любил Головина, Норцова, признавал Бурлака, Сливинского и Мигая, — конечно, смешно говорить о баритоне Кибкало! Но он так хорош в операх советских композиторов — Петруччио, Болконский и Мересьев в своей последней работе («Повесть о настоящем человеке» Прокофьева), что, как говорят, «нашёл себя». Ни в Онегине, ни в Елецком пока не принимаю. Марио Ланца до меня пока «не дошёл». Дель Монако люблю больше. Украинцев не слышал. Занят по горло. Пел без конца, преподавал, записывался. Печатные труды одолели совсем. В 1961 году, если всё будет благополучно, будете завалены моими литературными трудами.

Приёмника у меня нет совсем. Есть телевизор и городская говорилка.

27.12.1960

Слушал «Повесть о настоящем человеке» в ГАБТе. Кибкало — Мересьев хорош, остальные роли — эпизоды. Музыки в том понимании, как у Верди, нет совсем — скорее, что-то в стиле музыкального речитатива Мусоргского.

Я пою по радио: 29-го в пять вечера с оркестром народных инструментов, а 5 января с Ансамблем песни Радио и оркестром народных инструментов.

Вообще же, мечтаю об отдыхе и хочу недельки на две уехать в конце января в дом отдыха с Ниной Сергеевной. Возможно, что к этому времени наш сын будет уже женат, и пусть молодые хозяева сами ведут свои дела.

16.2.1961

Живём с Ниной Сергеевной в доме отдыха ВТО в Старой Рузе под Москвой. Ходим гулять по морозному воздуху, едим и пьём, читаем. Вечерами смотрим в кино всякую чепуху. Отсыпаюсь за всё время. Пробудем здесь до 27 февраля.

Перед отъездом видел новую постановку «Фауста» — вот смеху-то было! Маргарита, одетая в прозрачный «голый» капрон, начала раздеваться ещё в прологе! Мефистофель посреди храма в одежде кардинала грозил ей вечными мучениями. Ха-ха!

4.4.1961

Я уже забыл о том, как отдыхал в Рузе, как гулял по зимнему лесу, любовался красногрудыми снегирями, смотрел ежедневно кино от «Графа Монте-Кристо» до «Марти». Теперь — ежедневные педагогические занятия, плюс концерты, радио, телевидение, записи и прочие дела. Ария Ленского — это моя запись лета 1960 года, но я её, увы, так и не слыхал. Читаю я сейчас «Конец главы» Голсуорси. По радио из института я пел «почти» живой, потому что пел в конце января, а передавали в марте. Ни о каких мемуарах пока не может быть и речи — для этого надо в скит месяца на два-три. Но материал кое-какой есть уже, а главное — в голове. Там много!

Архипова в 1954 году не была принята в Большой, потому что в театре были хорошие меццо-сопрано — такие, как Борисенко и Авдеева. Но когда и та и другая «сделались» мамами и петь стало некому, взяли из Свердловска Архипову. Она не настоящее меццо, но Марио дель Монако она как Кармен нравится. Там нет никакой любви или флирта. Она будет теперь петь Кармен в Париже в Гранд Опера на французском языке. Это говорит о том, как плохо с голосами в Европе! Она не лучше Максаковой и Давыдовой, но те давно замолкли в опере, а «живой пёс лучше мёртвого льва».

Консерватория меня ждёт, но не уверен я, что хватит у меня пороха. Я окончил консерваторию в 1953 году (а может, в 54-м?). Думаю, что Н. С. Хрущёв намекал на Козла!

Алёша Большаков — прекрасный баритон, но сценически очень слабый артист.

Серёжа Яковенко — студент нашего института по классу Адена, хороший, но с верхним регистром не очень ещё хорошо. Я ему все Ваши строчки прочитаю.

Думаю побывать этим летом в Одессе — просто посмотреть, а может быть, и на Рижском взморье. У меня в Риге живёт брат Леонид. Может быть, на недельку съездим туда.

26.4.1961

Ох, как хорошо давать советы, хотя сам так же, как и Вы, реагирую — и притом болезненно, на всё, что творится: от шахматного матча Ботвинник— Таль до Алжира и кухонно-магазинных неприятностей включительно. Отвлекает пока лишь дача, посадка лука и морковки с укропом, где чирикают какие-то пташки да вылезают в траве жёлтые одуванчики.

В мире идёт огромная борьба, а руководители, проверяя свои силы, клянут себя за то, что переключили технику на атом — вот его и боятся, как бы он всю землю не загубил. И всё же я надеюсь, что многое из того, что мы сделали, удержит наших недоброжелателей от резких действий и охладит горячие головы.

Возвращаясь к истории Архиповой и дель Монако, скажу, что его во всех гастролях неотступно сопровождает жена, ибо он тяжело больной человек — у него очень низкое давление, и всё свободное время он лежит в постели, а жена с ним как с ребёнком нянчится. Так что я ни в какой «флирт» здесь не верю. Я был недавно на спектакле «Кармен» и скажу, что она очень средняя исполнительница партии Кармен, но — увы! — на сегодняшний день лучше у нас нет!

30.6.1961

Экзамены, работа по издательствам, немного пою. Записал за этот сезон «Орфея» Гайдна — говорят, удачно. Недавно закончил кантату «Аврора» Россини — похоже по музыке на «Севильского цирюльника». Пишу романсы Кюи. Выступаю в клубных концертах. Очень редко — раз в 1–2 месяца по телевидению. Теперь так же редко и по радио.

В шахматах я за Ботвинника! Я с ним знаком, пел часто на закрытиях матчей. Его жена — балерина ГАБТа (теперь, наверное, на пенсии). Когда она здорова — он в форме, а иногда она попадает в сумасшедший дом (шизофреничка) — тогда он играет плохо. Я его поклонник, хотя Таль нахален и не глуп!

Дочь моя Людмила учится на курсе училища Гнесиных. У неё вырабатывается неплохой голос, но до того, что нужно, ещё очень далеко. Сын здоров. Живут молодые хорошо, хотя я всё это по-другому переживал и не всё принимаю.

Романтики нет. Дочери о замужестве пока и слышать не хотят. Моя мама их распропагандировала, и они твердят, что все мужчины подлецы и т. д.

В кино пока не зовут сниматься — хотя когда-то разговор был.

Тенор Никольский окончил училище Гнесиных. Красивый голос, но «дуб». Мария Васильевна попробовала силы в Консерватории, но, говорят, не удержалась. Там надо быть дипломатом! Не все это умеют.

На даче укропа нет, но лук, морковь и даже рассаду огурцов (первую очередь) посадил сам. Люблю землю не как кулак, а как страдающий по кислороду городской житель.

В записи Архипова лучше, чем в жизни. Всё, что Вы слышите в записи, проходит через мои руки (вернее, уши) — я постоянный член художественного совета по приёму записей, которые производятся Москвой.

Китай мне не надоел. Я сделал своё дело, получил деньги — ну, а если не выйдет что-нибудь, обратно не возьмут. Я давно торгую своими мыслями.

Готовлю Вам бандероль, где будут два китайских сборника, а также составленный мною сборник арий из классических оперетт для тенора и журнал «Клубные вечера», где я популярно излагаю, как надо петь без учителя, в самодеятельности. Написано это так, что должен понять каждый неподготовленный слушатель. А через год Вы получите с десяток нот, где будет моя вступительная статья к каждому произведению, сборники арий, романсов, сербских, узбекских песен и романсов с моими переводами и т. д.

28.9.1961

Было много всего — и гипертония небольшая, и глох на одно ухо, и до сих пор мучает что-то вроде радикулита. Иногда своей согнутой спиной напоминаю столетнего старца. Но «дух бодр». Каждое воскресенье езжу на дачу и физически работаю.

5.11.1961

Говорил ли я Вам о том, как мы ездили летом на машине? Маршрут был таков: Ленинград, Таллин, Рига, Вильнюс, Каунас, Минск, Гомель, Могилёв, Чернигов, Киев, Полтава, Харьков, Курск, Орёл, Тула, Москва. Вели машину трое — по очереди: я, моя старшая дочь Мила и шофёр Володя. Мы не уставали и чувствовали себя хорошо. Но об этом давно успели забыть, и отдых снова нужен.

Сейчас по горло в педагогической работе — совсем почти не бываю в театрах. Пока преподаю в институте и училище, до консерватории пока дело не дошло.

В Риге вышла пластинка — отрывки из оперы «Вертер» — я и Рождественская. В Москве её нет. Может быть, у Вас в Казани будет? Ещё скоро выпустят «Орфея» Гайдна, которого Вы слушали, а я так и не слыхал. Об «Орфее» скажу, что пел я его, как «лебединую песню». Каждая запись такого плана напоминает мне, что… а вдруг это последняя работа в жизни? И это не кокетство, ведь когда-нибудь придётся петь свой последний спектакль. Ни до каких мемуаров руки пока не доходят.

Из болезней моих сейчас осталось только давление — и то я предполагаю, к докторам не хожу. Чувствую себя неровно, иногда ничего, но иногда голова кружится, плохо вижу, постоянно хожу в очках!

«Отелло» с Чабукиани не смотрел — я очень люблю Бондарчука, а к балету холоден. А вот «Алые паруса», на которые меня затащили почти насильно, мне очень понравились. «Демон» в ГАБТе скончался вместе с Филиалом. Концов было много, что в последнем было — не знаю. Ведь сумели же они в «Фаусте» вновь соединить живую Маргариту с Фаустом и вывести их на авансцену под занавес! Демон должен «оставаться с носом» и петь слова «опять один». «Судьбу человека» ещё не смотрел. Не очень тянет.

Оба тома Шаляпина у меня есть, но читаю я воспоминания о Рахманинове в двух томах.

Съезд кончился, газеты Вы читаете, всё Вам ясно. Старика схоронили у кремлёвской стены, холмик простой и подпись с инициалами. В Москве новый район — Первомайский (вместо Сталинского).

17.1.1962

В Большом театре почти не бываю. Когда «устраивал» свою семью на «Не только любовь» Щедрина, столкнулся с Ханом Гиреем [Большаковым]. Встреча была краткая, но он меня удивил внешним видом. Это что-то за 100 кг! Очень-очень много лишнего! Боюсь, что если не похудеет, будет вредно для здоровья. Сама опера вызывает споры: играют в домино, начинают и кончают оперу грозой, пения нет, хотя в тексте есть и прозаизмы, и явные двусмысленности! Двух новых теноров — стажёров Лаптева и Райкова — держат в запевалах. Руководство ссорится (прочтите журнал «Советская музыка» № 12 за 1961 год, где дирижёр Светланов громит «Судьбу человека» и режиссёра Покровского). Почти в каждой газете «Советская культура» громят Большой театра и за «Судьбу человека», и за «Не только любовь».

Саркофаг схоронили в могилке, рядом с Калининым. Времена меняются. Говорят, скоро будем сдавать обратно лауреатские медальки в обмен на другие.

Я теперь ношу две пары очков: +0,75 для улицы и +3,0 для чтения. Без очков плохо.

Ученики надоели — большинство неблагодарные, грубые, наглые. Если бы кто-то из «меценатов» поманил на «спокойную» работу, где бы мог приложить свои знания, сейчас же бросил бы педагогику, оставив 3–4 любимых и честных учеников (сейчас их 17), и с головой отдался бы новому делу. Но… ничего Красного в кармане нет, поэтому мы не в моде.

Каникулы будут с 5 февраля, и я думаю поехать в Дом отдыха, где был в прошлом году. Нужно немножко погулять по воздуху, наглотаться кислорода, проветрить мозги. Правда, надеюсь там вплотную заняться началом своей книги. Материал для начала собрал, осталось 3–4 посещения музея и библиотеки, а затем, как говорят, «с Богом!».

11.2.1962

Вот я и в Доме отдыха. Насколько я отвык от покоя, можете судить хотя бы по тому, что пока хожу по улице, в столовой или смотрю отвратительно бездарные кинофильмы — всё хорошо! Но как только прихожу в свою комнату и ложусь с книгой отдыхать, так в левом ухе шумит, как звон колокольный. По-видимому, всё-таки склероз действует уже.

В лесу любуюсь на красногрудых снегирей. Ничего не боятся, подпускают к себе, клюют какую-то засохшую ягоду, счастливы и довольны. Что за красивое убранство, какая чёрная бархатная шапочка, красный живот, чёрные крылья! Ежедневно провожу на воздухе не менее 3–4 часов, остальное время — отдых, еда, чтение.

Начал немного писать, но пока что никак не могу определить форму книги. Ведь если не сказать моего мнения о певцах прошлого, об особенностях их голосов, о том, как и почему они так пели, — нельзя говорить о современных певцах. А если подробно останавливаться на всех певцах прошлого, то получится, что это не книга о певцах, а отдельные творческие характеристики большинства певцов. Причём, конечно, краткие характеристики, иначе книга будет толще Библии.

Если бы Вы знали, как странно читать сейчас газеты за 30-е годы. Как изменился язык, как выросли мы сами. Язык плаката, отрицания красоты сменился языком художественным, языком творчества! Чего стоит такое, например, изречение (я для точной характеристики деятельности искусства 30-х годов просмотрел газету «Советское искусство» за 30-е годы): «Писатели берут на буксир Большой театр» или о «Колоколах» Рахманинова: «Большинство было в восторге. Меньшинство же чуяло, что это происки классового врага, и тщетно искало поддержки в программах, которых, увы, не было»…

Литературные труды у меня есть, я их честно выполняю, но целиком отдаться им тоже не хочу и не могу. Мои певческие воспоминания тем мне и интересны, что я их ношу в уме, начал излагать на бумаге, но будут ли они интересны другим, удастся ли мне их изложить интересно, это пока в тумане и где-то мерещится, как грёза.

18.3.1962

В день выборов к вечеру наконец-то собрался написать. Этот сезон для меня богат смертями. Пока, слава богу, это не очень близкие родные: тёти, сватьи, но — например — и мой педагог Погорельский. Провожая каждого из них, я с горечью думаю, как много хороших людей ушло. Но в общем-то я держусь и даже иногда бываю в хорошем настроении.

Аккуратно лечусь от склероза, от неправильного кровяного давления и отложения солей.

Книгу назову «Певцам о певцах» или что-нибудь в этом роде. Это будет немножко мемуаров и много правдивых слов о тех певцах, с которыми я встречался.

Не путайте мою педагогическую работу с заработком. Я в институте получаю зарплату за 6 учеников, остальные 5 — бесплатно, в знак «сознательности». А четверо в училище — тоже бесплатно (вернее, те 50 рублей, что я получаю в училище, вычитают из пенсии) — из-за того, что там учится моя дочь! Так что если бы у меня в неделю было занято всего 18 часов, то я бы получал те же деньги! Я мечтаю (по плану в течение трёх ближайших лет) выпускать учеников, но не брать новых.

Семейные письма

Орфёновы не скупились на хорошие и добрые слова. Они говорили их друг другу и другим людям. Каждый день, каждую минуту. Фрагменты семейной переписки позволяют не только с головой окунуться в детали семейной жизни и эпохи, но и ощутить всю великую силу любви, осознать первозданность идеи Дома и Родства, пронесённой этой семьёй от поколения к поколению.

Письма матери

Дорогой мой Толечка! Что же ты мне не пишешь. Скучаю ужасно. Хорошо хоть иногда от Нины кто-нибудь из ребят забежит и расскажет, что ты прислал письмо, жив и здоров, а то с ума сойдёшь от неизвестности. В письмах к Нине ты ни слова не пишешь о том, что получаешь мои письма, неужели они до тебя не доходят? Женя пока работает. Приезжал на один день Лёня — какое-то секретное совещание в Комитете было, я даже и поговорить с ним ни о чём не успела. Сказал только, что пока к докторам не ходил. Что же с ними сделаешь — уже не маленькие…

Все мы о тебе скучаем и ждём тебя с нетерпением. Пора бы тебе и домой, самое время огород сажать, а без тебя кто ж будет распоряжаться? Знаешь пословицу «без хозяина и дом сирота»? Все мы тебе шлём привет. Молишься ли Богу? А то ведь с глаз долой и из сердца вон. Целую тебя и молюсь за тебя. Мир тебе и благословение. Мама.

* * *

Милый Толя, Христос Воскресе!

Очень о тебе соскучились. Когда же ты наконец вернёшься? Мы ждали уже тебя домой. А ты пишешь, что уезжаешь в поездку по Китаю. Все мы живы и как будто здоровы.

Вчера была у Нины — ездила мыться. Любовь Куропаткина притащила им билеты в кино на какого-то Шпигеля. Я ей говорю: что же это ты, голубушка, делаешь на Великую-то среду? А она мне басом своим пробурчала: а я почём знала, что сегодня Великая среда.

Женя работает, но не главным. Я рада, но ей не нравится работа, мечтает о другом месте, где не хамят и не орут. Мне очень хочется, чтобы она опять была главным. Надя получила значок отличника народного образования и избрана членом Учёного совета в Академии наук. Сейчас собираем посылку Наденьке — она пишет, что нет сахара. Юля и Костя сейчас повезут посылку на почту и тебе письмо это отправят. Если ты не найдёшь ладана, то, может быть, встретишь розовое масло?

Сыночек ты мой дорогой, целую тебя, мир тебе и благословение. Мама.

* * *

Милый Толёк! Письмо твое наконец получила. Дача твоя понемножку строится. Нина там загорела и, как мне кажется, немного поправилась. Ребята учатся. Вадя мечтает о поступлении в Кинематографический институт (батюшки, какое длинное название!). Мать они, по-моему, слушаются. Вчера ездили к вам мыться. Нина приехала с дачи в шестом часу — очень довольная, в хорошем настроении. Тебя нет, и огурцы есть некому.

Всю Пасхальную неделю каждый день ходила к обедне, а Всенощную слушала только в пятницу. По народным приметам весна сейчас способствует хорошему урожаю. Молюсь за тебя с твёрдой верой в силу молитвы, и ты молись — вот пиано-то при твоей природной лирике и польётся по-прежнему

* * *

Милый Толюшка! Брожу понемножку, спускаюсь гулять и стряпнёй в кухне занимаюсь. Чувствую себя неважно и сплю плохо, а главное, очень зябну. Мечтаю о церкви, но когда я туда дойду, неизвестно. Ты пишешь насчёт карточек — мне не нужно, у меня и на этот год хватит, и на следующий, если доживу. Мне за Надю обидно. Сколько же она имеет терпения! Усталая, измученная своими тетрадками, она вместо того, чтобы в пятницу, в свободный после занятий день посмотреть телевизор, сидит по два часа с Бадей и ещё каким-то сиротой. Женя сегодня третий день работает старшим бухгалтером.

Приезжай скорей, сынок. Мама.

* * *

Милый Толечка! Ты, небось, соскучился, а уж я — и говорить нечего. Чувствую себя неважно, да уж теперь, должно быть, я и не буду себя чувствовать хорошо. Время моё позади. У тебя в доме бываю очень редко — тяжело добираться, да и часто там никого нет. Нина как встанет, так улетает до позднего вечера на дачу, а ребята готовятся к экзаменам — не хочу им мешать. Лёня пишет, что у него отпуск в июле. Пожалуй, и не увидитесь, если будешь так долго странствовать по своим заграницам. Костя что-то ослабел и всё свободное время лежит.

Письма молодой жены

1 января 1935 года

С Новым годом! Желаю, чтобы этот год был в тысячу раз лучше прошлых. Желаю тебе прекрасных успехов в учёбе, на сцене, чтобы в ближайшее время ты выступил в роли Ленского, чтобы ты постиг всю мудрость оперного искусства. Желаю тебя видеть с улыбкой счастливого человека.

Нина.

25 января 1935 года

Здравствуй, Толя!

Не удивляйся, что я пишу. Я прекрасно вижу, что неправа. Надеюсь, ты мне простишь мою очередную глупость. Не в этом дело.

Толя! Если ты не захочешь обидеть меня и других (хотя я этого стою — чтобы меня обидели), ты придёшь 27 января к нам в 6–7 часов. Если это время тебя не устраивает, приходи, когда можешь.

А пока всего.

До скорого свидания.

Н.

11 октября 1935 года

Любовь моя!

Письмо от тебя получила и спешу ещё в этом ответе тебя поругать. Приказываю сообщить мне: чем ты так занят, что не можешь домой написать десять слов?

Сегодня я написала и Леониду небольшую записочку, где сообщаю, что его «непутёвый брат» жив, а почему домой не пишет, не знаю.

Мой милый Толя! Ты зря на меня напал, я своё слово обратно не беру, я только тебя предупреждаю, что ты ничем не связан, что ты свободен, что ты можешь делать то, что хочешь. Сама же я отказаться от такого счастья не могу, не в силах.

«Неприкосновенный фонд» я ещё не проверяла, быть может, там прибыло — пойду 13 октября после занятий проверю и в следующем письме сообщу результаты.

Крошка! Не знаю, посещаешь ли ты кино, а я вчера была в «Ударнике» — смотрела «Вражьи тропы» по «Ненависти» Жукова. Прекрасная вещь, изумительно играет Цесарская, но как она полновата! Должно быть, из толстой худенькую не сделаешь. А вот, пожалуй, из худой толстая выйдет — подложить везде ватку.

Сейчас я читаю «Войну и мир» Толстого, но уж очень медленно продвигается. Я прочла только первый том, а 17 октября семинар по всем четырём томам, так что спешно читаю; читаю — ем, читаю — хожу, читаю — сплю. 17-го у нас, наверное, будет вечер в общежитии.

Котик! В прошлом письме Мария сделала приписку к письму, так я очень хочу знать, что она тебе написала — я не читала, неудобно было, а всё же любопытно.

Отчёт свой я ещё не сдала — никак приход с расходом не сведу. Правда, после одной неудачной попытки больше и не бралась. Возьмусь за это дело серьёзно завтра. И стипендию ещё не получала.

Толечка! У меня к тебе большая просьба. Сходи в Публичную библиотеку и посмотри кабинет Крылова. Очень внимательно осмотри, какие картины висят, какая мебель. Узнай, как он руководил чтением в этой комнате (он там был библиотекарем). Потом всё подробно расскажешь.

У нас дома всё благополучно. Все живы и здоровы. Письмо, в котором была прислана карточка Невы с разводящимся мостом, я дала прочесть маме.

Толик! За Качалова я очень довольна. Относительно моей поездки в Ленинград — ничего не выйдет до следующего раза.

Целую, Нина.

Р. S. Если будешь находить ошибки, то прощай, так как письма снова не перечитываю. У тебя нашла ошибку. Ты написал аркестр. Срам!

16 октября 1936 года

Милый Толик! Письмо твоё прочла сейчас, хотя пришло оно ещё вчера. Я не ночевала дома, а была у своих на Болоте. На Полянку ещё не ходила — зайду на этих днях. После твоих проводов до глубокой ночи я читала. А потом встала в 6.30, не выспалась, а было восемь уроков. Все уроки зевала.

То, что твоя комната небольшая, это ничего, лишь бы была возможность готовить. На общественное питание не переезжай — это пустая трата денег. Можешь переезжать на старую квартиру — смотри, как тебе удобнее.

Толик! Ты ничего не пишешь о своём горле и голосе. Что с ними? Здоровы ли? Какая погода там у вас? У нас сейчас идёт дождь и снег. Но не холодно.

Напиши телефон дирекции театра и как туда попасть 29 октября.

В Химках новый автобус, так что сообщение от станции стало лучше. Мы же (группа студентов) ходим пока пешком, так как дорога довольно сухая.

Как твои спектакли идут?

Ну, моя крошечка, прощай! Крепко целую, твоя Нина.

17 октября 1936 года

Милый Толюся! Пришла из института, и какое разочарование — писем нет. Только вечером принесли сразу два.

Во-первых, золотко, кушай больше, не жалей денег. Стряпай сам, не ходи в столовую, иначе ты вечно будешь голоден. Здоровье твоё нужно нам обоим.

За твои покупки очень рада. Пододеяльник должен быть хорошим. Номер своих перчаток я не знаю. Мне кажется, что вязаные перчатки любые годны, так как они растягиваются.

Всё время в институте провожу. Доберёшься домой — и сразу спать скорее. Сегодня уже поздно, а завтра пойду к маме кушать пироги, потом с ней отправимся в магазины и затем шить платье, так как времени мало осталось.

Печка, кажется, ещё не готова. В комнате 10–11 градусов, потому что керосинку я не ставлю. Некогда. Мне не холодно, я привыкла. Чувствую себя очень хорошо.

Мы с тобой простились нескладно, но это и понятно — мы были с тобой не одни. Думаю, что встреча не будет такой. О, как я жду этого времени.

Скучаю без твоих щёчек. Бить их мне нельзя — далеко они от меня.

Милок! Не скучай. Работай больше, учи всё, что тебе дадут — нам это нужно. Что ждёт нас впереди, неизвестно.

А я забыла завести будильник. Проснулась утром, а времени 7.20. Сама не знаю, как успела за пять минут до отхода поезда.

Получила сегодня стипендию.

Толик! Передают ли у вас концерт из Колонного зала Дома союзов. Сегодня там грандиозный концерт. Какие овации были Неждановой и Голованову — просто ужас! Скоро полночь, а концерт ещё продолжается. Хочу ложиться спать — утомилась.

Прощай, моя ягодка. Тысячу раз целую личико и губки и много раз бью по моим милым щеканчикам. Жёнка Нина.

25 октября 1936 года

Милый Толюся!

Поздравляю тебя с громадным стажем женатой жизни. Желаю тебе (а значит, и себе) провести много-много лет счастливых, похожих на нашу ещё не долгую совместную жизнь.

Толюнчик! Скоро буду у тебя. Пока получила разрешение не присутствовать на занятиях 5 ноября, быть может, удастся освободиться и от занятий 11-го. Вот хорошо бы было! Целых десять дней быть вместе и не разлучаться! От профкома ещё не получила разрешение на отъезд, но думаю, что это тоже устроится. Александра Николаевна хочет 27-го пойти за билетом — и тогда окончательно успокоишься ты, успокоюсь и я, так как тогда уже ничто не задержит мой отъезд. Сейчас уже мысленно с тобой в твоей комнате. О, тогда дам я волю своему языку, выболтаю всё, а то много накопилось такого, что никому не говорю, а написать тоже не решаюсь. Собственно с тобой только и умею я говорить, тебе только и доверяю свои мысли и чувства. Ведь только ты знаешь всю правду обо мне. Ну, протяни, всё уладится. Мария Бейлькина спрашивает всё о тебе и прислала 21 копейку, не забывает тебя.

Сегодня получила приятную новость — быть может, на практику оставят в Москве, если удастся нам кое-что устроить. 27 октября пойду купить тебе какой-нибудь подарок и привезу в Ленинград.

Теперь вместо тебя занимаюсь всем хозяйством. До скорого свидания. Остаюсь стремящаяся к тебе жёнка Нина.

27 октября 1936 года

Толик! Поздравляю тебя с днём рождения. Уверена, что мы проживём с тобой ещё в несколько раз больше, чем ты жил один. Сейчас побегу звонить тебе и опущу это письмишко. Скоро увидимся. Билет взяла на 2 ноября на 10 ч. 15 мин. вечера в мягком вагоне. Если можешь, приходи встречать. В Ленинграде-то да на Невском проспекте, да днём-то уж я разыщу тебя — не убежишь. Скоро-скоро буду у тебя. Миронова[42] прогоним, будем одни.

Милый! Тысячу раз целую тебя и шлю свой привет. Надеюсь, ты здоров. Бегу звонить. Любящая тебя Нина.

28 октября 1936 года

Милый Толюнчик!

Только сейчас проводила Леонида и Шуру. Им понравилось у нас. Думаю, и обо мне он неплохого мнения, хотя, наверное, в моей верности к тебе сомневается. Так как сказал сегодня на Полянке, что в девчонках и женщинах до 22 лет А девчонки и W — бесёнка. Без сомнения, это относилось и ко мне. Очень жалели, что нет тебя (особенно я жалела, уж я бы им доказала, как люблю тебя). Много новостей узнала о вашей семье, ты мне о них не рассказывал.

Завтра будем с тобой говорить — я, Шура и Александра Николаевна. В прошлый раз я так волновалась, что чуть не расплакалась.

Сегодня была в театре, говорила с Кузнецовым — денег ещё нет, велел придти завтра. Он очень симпатичный, не резкий.

Мирсков прислал Лёле письмо и пишет, что спектакль 23-го прошёл прелестно. Очень хочу с тобой пойти в театр. Печковского я слышала по радио в роли Фердинанда из «Луизы Миллер». Ничего. Публика встречает его тепло. С удовольствием послушаю ещё.

Толик, если пойдешь меня встречать, то позвони перед этим на станцию, узнай время прибытия поезда № 26: из Москвы он отправляется в 10.15 вечера, а в Ленинград приходит, кажется, в 10 утра. Еду в мягком вагоне (№ 5), так как больше мест не было. А день терять жаль.

Очень рада, что услышала твой голосок по телефону, ведь давно уже мы с тобой не говорили. Последний раз пиши 30-го — не хочу, чтобы твои письма кто-нибудь читал, они предназначены только мне. Без тебя жутко скучаю, хотя свободной никогда не бываю.

30 октября 1936 года

Дорогой Толик!

Как хорошо мы вчера поговорили, как хорошо ты пел, слова «Пой мне» звучат в моих ушах до сих пор. Я очень порадовалась твоему голосу — он чист и звучен.

Если будут концерты, то поеду с тобой, включая и Шлиссельбург. «Крейцерова соната» — это произведение Льва Николаевича Толстого, и только. А «Фрегат и Паллада» — это собрание писем Гончарова из кругосветного путешествия. Ты действительно всё спутал. В театре буду смотреть всё, что ты найдёшь нужным. Мне бы хотелось посмотреть «Ромео», но он не идёт. Быть может, «Тихий Дон» пойдёт.

Письмо твоё пришло вовремя. Ты желаешь в нём спокойной ночи, и я как раз прочла это в час ночи. Если ты смело подписываешься «Твой верный Толя», то я своё небольшое письмишко подписываю: твоя неверная жена Нина.

Р. S. Не волнуйся. Неверная потому, что вчера после разговора с тобой пошли с Александром гулять — кататься на метро. Начиная от Охотного ряда и до Сокольников выходили на каждой остановке и осматривали, потом садились и ехали дальше. Обратно опять вылезли в Охотном, прошлись до Садово-Каретной пешком. Затем я посадила его на трамвай № 18 и пошла по Каляевской домой. Явилась без пятнадцати час. Купила в нашем магазине бутылку шоколадного молока и 250 грамм печенья и дома закусила. Но не думай, что я всё сразу скушала — оставила на завтрак сегодня.

С Александром мы говорили много и о многом. Он сказал, что очень хотел бы видеть нас вместе и тогда бы сказал о силе любви каждого из нас (думаю, что не верит мне, хотя и считает меня умным и хорошим человеком — говорил об этом Леониду, а я слышала). Но я отвергла и то, и другое — рассказала о своём гадком характере — это его опечалило. Видел он и Галину. Говорит, что она производит хорошее впечатление, но никак бы не мог представить её твоей женой, а меня — Леонидовой. Мы с ней слишком разные люди. Я, конечно, шикарнее её несравненно и прочее — всё это он говорил вчера Александре Николаевне при мне, я слушала и не проронила ни одного слова. Но что я могла сказать? Понятно, Александра Николаевна превратила меня в какую-то икону, на которую нужно молиться и любоваться.

Попросила Александра снять нашу комнату. Портретами моими он недоволен, говорит, что они искажают все мои черты.

Ну, дорогая ягодка, до свидания, и очень скорого. Твоя маленькая Нина.

22 ноября 1936 года. 11 часов вечера

Толик! Как же теперь? Я так приучила себя к мысли, что мы увидимся 28-го — и вдруг нет. Неужели мы не увидимся до 20 декабря? Это очень долго, тем более что Вы из Харькова, быть может, проездом через Москву отправитесь в Ленинград. Когда же конец?

Твоё письмо меня расстроило. Ты, наверное, болен или ведёшь плохую жизнь — кутишь ночью, спишь днём. А в себе я такую покажу тебе женщину, что век будешь помнить. Живёшь там и живи. И помни, что у тебя в Москве остался друг, которому надо писать, а обо всём остальном забудь. Забудь не только сейчас, а на долгое время.

Желаю тебе успеха прегромаднейшего на спектакле 24-го. Напиши, как пройдёт и как будет Норина.

Ну, Толик, прощаюсь. Крепко тебя целую, жму твои лапы, обнимаю тебя и на свидание не надеюсь. Твоя Нина.

26 ноября 1936 года

Милый Толик!

Очень рада приближающемуся нашему свиданию. И в то же время думаю, увидимся ли мы?

Была 24-го на Полянке. Все спрашивали, почему долго не была — я, кажется, ничего не ответила. Сказала, что меня назначили на Камчатку (а это ложь — никуда меня не назначали). Мамаша спросила: «Ты, конечно, отказалась?» Я сказала, что нет. «А как же Толя», — спросила она. «Дело его. Ведь живу же я здесь без него, поживёт и он без меня пару лет», — ответила я. Расстроила людей, а не успокоила.

Мамаша о тебе очень скучает, какие-то страшные сны видит о тебе. Со мной почти не говорила, я говорила мало и скучно. Послушала радио и ушла. Мне там тяжело, буду ходить редко.

Толик! Если у тебя будут деньги, то посмотри, пожалуйста, нет ли материала на мужской костюм. Ведь твои брюки совершенно неприличны. Не срамись, купи. Питайся лучше. Я верю, что ты поправился и вместо 56 кг весишь уже хотя бы 65.

К твоим поклонницам ревную тебя, мало ли что старые. Это ничего не значит.

Переписка Нины Сергеевны и Анатолия Ивановича: Москва — Ессентуки

9 октября 1946 года, Москва

Здравствуй, наша дорогая мамочка!

Сегодня получили твою телеграмму. Очень рады, что всё благополучно. Правда, я думаю, что здесь не обошлось без хитрости — ты, вероятно, просто нас успокаиваешь, а потому буду ждать письма с точным описанием всего пути и всех твоих переживаний. Ребята по тебе скучают и сами тебе написали письма, причём Вадя всё-таки консультировался, «что писать», а Людмила проявила полную самостоятельность, и, как увидишь, получилось очень сердечно.

Вчера посетил Любашку — она ведёт себя хорошо. Только скучает утром, когда все уходят. Она мне очень обрадовалась — отплясала, как всегда. Слово «мама» она часто и с грустью произносит, но на мои вопросы о тебе ответила: «Мама? Бебека Дуду!» Как видишь, довольно определённо.

Вчера девочки заводили патефон и поставили мои пластинки. Она страшно забеспокоилась, стала бегать по комнатам и искать папу. Я отвёз ей две пачки печенья, сухарей, дал сто рублей на молоко, завтра отвезу буханку хлеба. Сегодня мы с Марусей[43] почти полностью отоварили основные карточки. Получили 1 кило 900 грамм сливочного и 800 грамм подсолнечного масла. Больше двух кило сахара, кило конфет, около пяти кило крупы и т. д. На сухие пайки нам тоже следует получить, но ещё не объявлено. Так же нет ещё лимита. Слушаешь ли ты радио? Я приглашён петь на 10 октября в 22.30 и 15-го в 19 часов.

У Леонида[44] что-то с переводом пока ничего не выходит. По-моему, он трусит, боится хлопотать, как бы не попасть в войсковую часть вместо Ленинграда. Я всё никак не могу привыкнуть к Марусиной стряпне — живот болит. Как в какой-то песне поётся: счастье всё унесла с собой. Лечись хорошенько и, пожалуйста, приезжай здоровой, толстенькой и весёлой. Ещё раз целую. Твой Толя.

13 октября 1946 года, Ессентуки

Милый Толечка! Сердце болит — скучаю страшно без тебя, радость моя. Хочу домой, считаю дни. Хочу видеть тебя, обнять и целовать без конца. Знаешь, Толик, я без тебя так никогда ещё не скучала, как сейчас. Раньше, если не было тебя, так при мне были ребята, а сейчас я одна, совсем одна. Больше без тебя не поеду, а то и лечение мне не будет на пользу.

Не ездила ещё никуда, а хочется посмотреть и Кисловодск, и Пятигорск. Не знаю, удастся ли — поезда ходят довольно редко и до отказа забиты.

Крепко целую, твоя Нина.

17 октября 1946 года, 11 часов вечера, Москва

Здравствуй, дорогая мамуля!

Живём хорошо. Немного сложно. Вернее, скучно. Я частенько хандрю. Насморк одолевает. Жду тебя. Иногда ловлю себя на мысли, что дети далеки от меня. Может быть, я сам в этом виноват, но ведь ни один из них ни разу ко мне не приласкался. Они глупы. Они обращаются ко мне с ласковыми словами «папуля, папочка», а мне иногда кажется, что это желание что-то выпросить или получить. Видишь, и я какой глупый. А ты приедешь, и всё наладится.

Купил сразу четыре пары галош — себе, Вадику, боты Милушке и взял ордер на галоши для Маруси, а то ей не в чем на рынок сбегать. Марусе карточку дали, но тебе дадут с вычетом хлебных и жировых талонов, так что с этой стороны у нас ничего не прибавится. Но нам хватит.

В театре тоскливо. «Борис» переделывается — как я говорю, «музыка не понравилась». Была генеральная репетиция — многие говорили мне комплименты за Юродивого. Но за этим не скрыть общего беспокойства за судьбу спектакля, который всё откладывается и откладывается.

Ну, Нинок, прости за мрак. Это от твоего отсутствия.

Целую, Толя.

19 октября 1946 года, 11 часов вечера, Москва

Здравствуй, дорогая моя мамуля!

Вот уже почти три недели, как мы живём без тебя. Живём неплохо. Только вот я никак не могу избавиться от насморка. Сегодня даже пришлось взять бюллетень, так как угрожали завтра утром «Снегурочкой», а мне не хотелось петь больным и, кроме того, хотелось ещё дать понервничать всем нашим начальникам — пусть не суют своего Соломона [Хромченко] на партию Берендея, раз он её так боится и поёт редко и плохо.

Ребята встречают твои письма с большой ревностью — они почему-то ждут себе отдельных писем, а ты всё мне, а не им пишешь! Привет тебе шлют тётя Саша, Зина Кулагина[45], Жудро[46] — у них всё ещё никто не родился. Вся Полянка шлёт тебе привет.

Был у дяди Коли. Сын его Борис, по-моему, несчастлив — во всяком случае, в этом деле кроется какая-то тайна или даже драма.

Любаха хороша. Маму вспоминает каждый раз, как я прихожу — посмотрит на тёмное окно, вздохнёт и скажет «мама». Большие ребята тоже ждут. Слушали сказку — Милка плакала, утирала слёзы. Я считаю денёчки, их уже не больше десяти. Крепко тебя целую за себя и детей.

Письма Нины Сергеевны из Меллужи (Латвия)

8 июня 1947 года

Ездила в Ригу. В магазинах там удивить нечем — наши мосторги значительно богаче и шикарнее. Город мне не понравился. Он значительно грязней Рижского взморья, душно и пыльно. Народ одет пёстро и, к моему великому удивлению, бедно. Не было ни одной фигуры, которая бы остановила мой взгляд, а я ходила и по самому центру. По сравнению с этим наша улица Горького наполнена просто блестяще одетыми дамами. Возможно, разодетая публика здесь в театрах, но туда я пока не попала. Поезд в Риге брали с боем. Меня какой-то гражданин подсадил кому-то на плечи, и так внесли в вагон. Ехали и на крышах, и на лестницах, и на буфетах. Точно так же, как мы частенько выезжали из Томилино. Объясняют это тем, что развозят пионеров по лагерям и в связи с этим 2–3 вагона выделяют для них. Но это отговорка — при желании для пионеров можно было бы дать добавочный состав или дополнительные вагоны.

Толик! А почему бы тебе не поехать на концерты в Ригу? Приглашает же кто-то Бурлака. Как ты там без нас поживаешь? Приласкает ли кто тебя без нас? Во всяком случае берегись — три женщины набросятся на тебя… и тогда ты погиб.

Вадим же невменяем — еле добирается до кровати после своей футбольно-волейбольной площадки и спит. Никак не может написать тебе — всё у него нет времени!

Да хранит тебя Бог!

9 июня 1947 года

Дорогой Толястик! Ты нас совершенно разлюбил, очень редко нам пишешь. Неужели ты так занят, что некогда написать нам письмишко?

У нас всё благополучно, погода устанавливается. Вадя с Милой сегодня купались, Любаша влезла в воду по заднюшку, а я по колено. Вода тёплая, но врач купаться ещё не разрешает. Будем теперь ходить загорать. Любаше очень нравится бегать босиком и голышом по песку. Озорница она стала — ужас! Задаст она кому-то перцу. Просит купить ей туфельки на каблучках, и тогда она будет ходить в клуб «ченчевать» (танцевать). Забавная. Вадиму начала сегодня морить глистов — не знаю, чем это кончится. Ему я купила две майки, тебе две сетки-безрукавки и пару шёлкового нижнего белья. Приличных галстуков не видела.

Золотко! Приезжай к нам сюда на концерты. Едешь в Таллин или нет? Выяснился ли окончательно ваш отпуск? Надеюсь, «Руслана» выпустили на свет Божий! Что Серёжа [Лемешев], не уехал на дачу на взморье — или это утка?

Толёк! Если подвернётся удачная оказия, пришли мне килограмчика два сахару — уж очень он нужен. Иногда покупаю здесь конфекты по 50–60 рублей за килограмм.

14 июня 1947 года

Ребята акклиматизировались и стали неслухами. Лучше всех оказалась Милуша — она и помощница, когда нужно, и слушается меня. Любаша упряма и капризна. И ей, бедняжке, частенько достаётся. Вадим сегодня после мёртвого часа ушёл куда-то и явился в полдесятого. Остался без ужина. Очень огорчил меня и расстроил. Я его всюду два часа искала. Оказалось, ходил гулять с сыном здешней прачки. Вообще, мне всё уже надоело. Очень скучаю без тебя, не знаю, куда себя девать. Тоска страшная. Если б не ребята, давно б сбежала отсюда.

Контингент отдыхающих меняется. Наши простые мужички и девушки уезжают каждый день — появляются новые. К сожалению, это уже не то. Барыньки стараются десять раз поменять платья и не загореть. Мужчин же ещё не разобрала, почти ни с кем не разговаривала. Ложимся поздно — в 11 вечера здесь светло.

В Риге сейчас гастроли МХАТа в оперном театре (у Ивана Христиановича[47], он, оказывается, директор-распорядитель). Билеты рвут. Первый спектакль — «Последняя жертва» с Тарасовой. Всё было переполнено, даже директорские места И. X. были заняты, и они с Верой Сергеевной вернулись несолоно хлебавши.

Вижу тебя во сне, но что-то мешает нашему свиданию. Даже во сне не могу с тобой поговорить.

15 июня 1947 года

Дорогой Толёк! Всё плохо, потому что тебя нет. Хочу тебя видеть и чувствовать. И сердце болит за тебя, и не знаю, что ты там делаешь в каждую минуту. А сколько там соблазнов и ловушек! Не забывай меня. Ты и дети — это всё, что ещё привязывает меня к этой жизни. А так моё существование слишком жалко, я противна сама себе.

Ребята сегодня ездили на грузовике в Ригу. Меня покинули все, даже Люба мне изменила. Приехали усталые, но довольные и голодные. Ещё очень глупы. Сказали, что понравилось. После ужина оставила ребят одних, а сама пошла в местный кинотеатр смотреть «Не забывай меня». Фильм растрогал и взволновал своим содержанием и пением Джильи.

Таня[48] ходит к нам каждый день. Вместе загораем и купаемся, а вечерами просто гуляем вокруг нашего санатория.

Я, Толик, сержусь на твою небрежность. Ты не ответил ни на один мой вопрос.

Все крепко целуем и благословляем. Каждый день все за тебя молимся. Любаша иногда в столовой молится при всех, правда частенько левой рукой. Потом говорит громко «спасибо» и уходит.

24 июня 1947 года

Вчера встречали всем санаторием Иванов день — с венками, цветами, латышскими песнями и плясками. Поили нас своим пивом специального приготовления, угощали сыром, пирогами и прочими съедобными вещами. Потом зажигали факелы на деревьях. Мы с Любой пришли домой пятнадцать минут первого и сразу, конечно, заснули. Вадя с Милой после этого ещё отправились на море разжигать костры и прыгать через них. Когда они пришли, не знаю, мы уже крепко спали.

А перед этим праздником у нас был вечер самодеятельности. Вадим прочёл два стихотворения, а Милочка — одно (очень волновалась на этот раз) и танцевала с девочками каких-то снежинок. Талантливых отдыхающих взрослых не оказалось.

Я вчера взвешивалась — поправилась на два с половиной килограмма. Любаха вытянулась, но в весе не прибавила. Думаю, что я её затаскала. Больше тревожить не буду, пусть сидит дома.

Приезжай к нам поскорее. Замучили тебя там совсем. Скорее бы закончился сезон, хоть немножко вздохнёшь. Мне кажется, ты сам себя не щадишь, нельзя же по пять репетиций в день устраивать! В Риге оперный театр начинает сезон 18 июля премьерой «Фауста» с Эльфридой Пакуль в партии Маргариты. Приезжай — посмотрим. Жуков^49 сказал, что будут просить тебя спеть у них здесь в «Евгении Онегине» и «Демоне» — мы виделись с ним у Бауманов.

Письма из Томилино в Алупку

12 августа 1947 года

Дорогой мой Толик! Непослушный, гадкий утёнок! Как мне хочется тебя исколотить! Как ты мне редко и плохо пишешь! Письма маленькие, скупые и холодные. «Ах, Ольга, ты меня не любишь!» Неужели тебе нечего мне написать? Я понимаю, что корреспонденция к тебе поступает обширная, нужно всем отвечать. Это трудно, особенно когда человек приехал отдыхать. Но, во-первых, не обязательно отвечать на все письма — это же не регулярная переписка. Во-вторых, вольно тебе было давать всем свой адрес? Если бы было меньше их, то больше бы времени и места ты уделял нам, в частности мне. А мне кажется, я на это имею право. Правда, когда человек попадает на курорт, всё меняется, многое забывается. Но думаю, что уши тебе я всё же выдеру. Готовь их, закаляй, массируй чьими-нибудь ручками. Философствую потому, что:

1) сижу одна с Любашей,

2) устала от поездок в Москву,

3) вчера приходил молодой человек, с которым ты послал письмо, и меня не застал, оставил письмо Марии. Мне очень хотелось с ним поговорить о тебе, раз не могу с тобой разговаривать.

А ты, сухарь, даже в письмах со мной не говоришь. Это официальные докладные записки! Начала шутя, а перешло в серьёз. Сердце защемило, слёзы на глазах и страшная обида в сердце. И по-моему, обижаешь незаслуженно. Ну, например, неужели я не интересуюсь твоим пением?! Ни слова о самом концерте, кроме сообщения ТАСС, что концерт прошёл. А что пел, как? Почему повторяли? Для меня, значит, это не важно, об этом — другим. А вернее всего, забыл, кому что писал.

49 Михаил Николаевич Жуков — дирижёр, коллега А. И. Орфёнова по Театру имени К. С. Станиславского и Большому театру (ред.).

Наша Любаша — прелесть. Говорит значительно лучше, поняла, что слова, которые не выходят, нужно говорить по слогам. Очень ласкова и разумна. Если мы её не испортим, это будет одна радость в жизни.

13 августа 1947 года, 11 утра

Утром спрашиваю Любу: «Кого любишь?» Папу и маму — отвечает. Но ведь папа нас оставил и уехал далеко, далеко. А она говорит: «Приедет и будет любить меня и маму». Какая разумница!

Очень жарко. Дышать нечем.

Из старших просто поражает Вадим: и послушен, и очень хозяйственный. Носит воду, убирает за Любашей мусор, моет посуду, подметает полы, ходит на рынок, сидит с Любой и т. д. Ладить с ним очень легко, хотя бывают и капризы. Что же касается Людмилы, то в ней вечно сидит бес, всегда озорна и ничего не сделает без пререканий. Это торговка во всяком деле — здесь ещё мучений будет много. А в общем, дети хорошие. Все разные, но приятные.

16 августа 1947 года, 5 часов вечера

Дорогой мой Толик!

Ругаюсь, что вместо отдыха ты устроил себе гастроли. Может, ты думаешь зиму отдыхать? Вряд ли удастся! Отдохни, радость и жизнь наша, хоть последние дни.

Твоё письмо читала вслух, Люба слушала очень внимательно и всё спрашивала: «Папа любит Любу?», «Целует Любу?» Я её успокоила, и она, довольная, смеялась. Любит она тебя! А как скучает! В ней столько грусти, что мне бывает очень жаль её. Когда обижается на меня, то «уезжает» к тебе.

18 августа, 1947 года, 4 часа дня

Радость моя! Как ты мне нужен. Мне уже кажется, что и дни остановились, и твоего приезда не дождаться. Идут дожди, и мы из своего закутка нос по целым дням не показываем. В эти дни тоска особенно разбирает. Запойно читаю что попадется под руку, а от этого страшные головные боли. Сержусь. Ругаю ребят. Учу их, бедных, по целым дням, но, увы, к сожалению, не всё доходит по назначению. И хлопот, и неприятностей от них порядочно.

Вчера получила твоё шестое письмо, в которое вложено Ленино письмо. Оригинально написала, молодец девка. Нельзя же в каждом письме писать «Я люблю вас». Что-то я её ни разу не встретила в Москве. Зина Кулагина в субботу к нам не приехала — наверное, потому что шёл дождь.

Поедем мы отсюда, конечно, 31-го, и я потихоньку всё готовлю, чтобы в последний момент не было суматохи. Любашину судьбу ещё не решила, но во всяком случае, Мария с ней остаться согласилась. Увидим.

Возмущаюсь, что до сих пор не решил своей судьбы и до сих пор не знаешь, как ехать. Пора заказывать билет. Толик! Решай сам. Я же с удовольствием позвоню или зайду в театр, если нужно будет, и поговорю, чтобы ничего не назначали или назначили попозже. Для меня ведь разницы почти нет. Конечно, поездом ты смог бы больше гостинцев привезти. Смотри, как удобнее тебе. Жажду видеть тебя и говорить с тобой. К твоему приезду отварю картошки, которой мы уже объелись, и приготовлю хвост селёдки (конечно, без выпивки). Конечно, Толястый, многое ты можешь дорогой купить, а то фрукты у нас дорогие. Для ребят обязательно привези хоть два килограмма винограда, а то этой роскоши я не позволяю себе и им, и так прожили очень много денег. Я иногда открываю кошель и спрашиваю: «Барыня, где мои деньги?» За все рестораны уши драны будут, вместо «пухленького» тенора прибудут одни мощи. Стоило ли из-за этого целый месяц держать меня на «голодном» положении. Бессовестно. Расплатишься за всё. Крепко целую. Жду, жду, жду. Нина.

Дом отдыха бОльшого театра «Поленово» (Тульская область)

31 мая 1949 года, «Поленово»

Дорогой Толёк! Слава богу, доехали. Не без мучений и приключений. Около Поленово долго блуждали по лесу, никак не могли выбраться — дороги завалены брёвнами. Дом отдыха в хорошем состоянии, комната тоже хорошая. Вода то есть, то нет. Красота кругом необыкновенная. Вечером не было света, но ночью дали, так что спали при свете. Первой опять-таки проснулась Люба в 7.30 и подняла всех нас. Сегодня думаем обследовать окрестности. Звонят на завтрак — спешим.

Целую, Нина.

2 июня 1949 года, 3 часа дня, Москва

Здравствуйте, мои дорогие Нинуся, Вадик, Милочка и Люба!

Проводил вас и целый день не знал, с чего начать свой холостяцкий день. С горя прочёл наконец «Блеск и нищету куртизанок». Собирался начать учиться марксизму-ленинизму, но так и не начал до сих пор. 31-го был «Фауст» — много лучше первого спектакля, прежде всего по верхним нотам. И до и си были очень уверенные, звонкие. Серёжа [Лемешев], конечно же, болеет, и сегодня я пою вместо него «Садко», а он говорит, что сейчас даже и Борсу бы не спел в «Риголетто». Думаю, что он замолчал до конца сезона. Его кладут в больницу с почками. Но думаю, что это больше от отсутствия голоса.

Заплатил за квартиру, теперь надо добирать на следующий раз. После «Фауста» соседка из 6-й квартиры принесла мне с Болота от бабушки пироги — их я и ем до сих пор. Ко мне приходят многие, да я всех быстро выпроваживаю. В день «Фауста» приходили Анита, Зина и Галина[49] — все врозь — и каждую я немедленно отправлял под предлогом волнений за спектакль. Мария была 31-го, приготовила мне зелёные щи и гречневую кашу, чем я питаюсь до сих пор. Один раз обедал в ВТО — ужасно, и окрошка, и остальное.

Работы у меня очень много. Завтра «Фауст», послезавтра на телевидении сцена дуэли, в воскресенье записываем наконец с Гаклиным свои романсы на Радио. 6-го еду в Тулу, 7-го — Пушкинский концерт в Колонном зале, 8-го — «Онегин», 9-го — «Борис», а 10-11-го надо начинать писать «Проданную невесту», да ещё пластинки нужно записать с пушкинскими романсами — словом, вздохнуть некогда.

Принципиальная договорённость о поездке есть. Солисты — я и Борисенко, маршрут — как будто бы даже Прибалтика. О даче пока всё ещё выясняют — ездят смотреть место на Икшу, но решения не приняли никакого. Что делается на строительстве дома, не знаю — внешне ничего не меняется. Борис^51 говорит, что по переулку фасада ждать не будут — заселят и без него. Во дворе Бог знает что — роют яму уже поперёк нашего крыльца. Хорошо, что Вы уехали.

К родным не ходил — некогда. Театр мучает. Купаются ли ребята? Смотрите, не утопитесь. Несчастные московские дети дышат отвратительным асфальтовым перегаром.

Дорогой Вадюша, напиши, как действует фотоаппарат, ловишь ли рыбу и какая там водится, чем кормят и чего тебе не хватает? Не обижай сестёр. А они к тебе как относятся? С кем подружился из ребят? Смотри, будь разборчив в товарищах — выбирай не самых хулиганов, а самых умных и ловких. Пиши, не ленись, слушайся маму — набирайся сил для занятий.

Милая моя Милуха! Как дела? Во что играешь? С кем дружишь? Любу не обижай! Вижу твоих девиц во дворе. Занимайся с мамой почаще. Обязательно уничтожай всё, что подают на стол, а масло особенно! Вспоминай Ригу — помнишь, какая ты была пышечка?

Любенька, моя дорогая! Как твои успехи? Не забыла, как говорить букву р или больше говоришь л? Песни не забывай, пой побольше и посмелей. Есть ли у вас там радио, слушаешь ли ты папу? С кем играешь? Пиши мне свои каракули.

Ну, Нинок, и ты не скучай и будь покойна — всё будет в порядке. После того как пройдёт неделька в Поленове, вынеси решение, брать ли путёвки дальше.

Целую много раз. Толя.

4 июня 1949 года, 11 часов утра, Москва

Здравствуйте, мои дорогие! Сейчас меня разбудили звонком из дирекции театра — говорят, есть от вас письмо. Пришлось бедному тенору вставать и идти за вашим письмом.

Как-то Вы там живёте? Увезли от нас тепло во всех смыслах, но к себе его тоже не привезли, раз просите тёплые

51 Борис Петрович Иванов — инспектор оперы и второй режиссёр Большого театра, председатель ЖСК дома по улице Горького, 25/9 (ред.). халаты. У нас здесь холод собачий. 1-го я попал под дождь и хоть не заболел, но всё же простыл. Хриплю зверски. Театр мучает и заставляет петь по-прежнему много. Нигде не бываю — некогда. Сезон театр заканчивает 29 июня. У нас заняли выходные дни спектаклем для детей и внеплановым «Онегиным» (в кассе недобор, что-то около сотни билетов не проданы). В Филиале один «Фауст» делает аншлаги, «Ромео» же 1-го числа дал только 40 % сбора. На будущей декаде у меня: 13-го «Фауст», 15-го «Борис», 16-го «Травиата» и 19-го «Проданная невеста». Жаль, что не назначили ничего на 11-е, а то было бы пять спектаклей за декаду для ровного счёта.

Фаусты мои в основном проходят хорошо, причём приятно, что лучше предыдущих, а это залог успеха. Зинаида пропала — вероятно, не хочет бранить меня за мои спектакли, а хвалить — это, вероятно, врать. Верха звучат хорошо, а середина хрипит. Пора отдыхать. Крепко целую. Надеюсь, что отдохну и снова запою отлично.

Папа Толя.

5 июня 1949 года, «Поленово»

Толёк! Если ты уедешь в поездку, то очень хотелось бы тебя увидеть здесь перед отъездом. Скучаем без тебя страшно, особенно Люба. Ждёт тебя каждый день, вспоминает всё время. Очень умна. Ведёт себя прекрасно. Вчера её спросили вечером (они гуляли с Милой), а почему мама не гуляет? И вдруг эта пигалица отвечает: «Наша мама ночью не ходит гулять». Сегодня только и разговоров об этом ответе. Это мой защитник. Молодец девчонка!

Твои Нина и ребята. Желаем успеха.

7 июня 1949 года, 11 часов утра, Москва

Дорогая моя Нинусенька, дорогие Вадик, Милушка и Любочка!

После того как я послал вам с Томским письмо, моё положение в театре не только не улучшилось, а скорее ухудшилось. Болел Чекин, и мне пришлось петь «Травиату» в воскресенье 5 июня. Дирекция настолько напугана, как бы я им не сорвал бесконечно назначаемых мне спектаклей, что сняла меня со всех концертов, даже с ответственного в Колонном зале Доме союзов для Академии наук, и не пустила в Тулу. Мне сказали, чтобы я ничего нигде не смел петь, пока не спою всего, что мне положено в театре. Это не мешает им вызывать меня на репетиции для Фирсовой, которую вводят в «Травиату» 16 июня, на спевки «Бориса» с Головановым и прочее. Завтра пою Ленского, 9-го — Юродивого. Потом — неизвестно, быть может, «Проданную невесту», так как Ханаев болен, а в этот день идёт «Руслан», и Хоссона наверняка возьмут на Финна.

Я бы с удовольствием приехал к вам, но Вы даже не догадались написать, а как я буду выбираться от вас? Я знаю, что ещё к вам где-то в пять вечера идёт пароход, значит, если приехать в Серпухов к 3–4 часам, то к ночи я до вас доберусь, а оттуда? Вы забываете, что я должен быть в срок в театре, а вдруг пароход от вас идёт тоже вечером? Ведь пока у меня машины ещё нет. Зину Кулагину не могу уговорить поехать к вам — говорит, что нет денег, хотя я предлагал взаймы. Кстати, на займ мы не выиграли пока.

Двор у нас заливают асфальтом под аркой около нашего дома. Запах ужасный. Был я вчера в нашем новом доме. Хорошо! У нас стеклят бесчисленные двери — их действительно в холле шестнадцать! Прикручивают какую-то забавную розетку для лампочки в ванной, прокупоросили потолки и стены, стеклят окна. Сделали на лестнице железную решётку — от этого лестница стала шире. Думаю, что всё это закончится нескоро, даже не в начале сентября. На днях решим вопрос с покраской стен — необходимо, чтобы зал, холл и столовая были одного тона, так как они сообщаются через холл. Для этих трёх комнат я хочу теперь салатный или фисташковый цвет, Вадину комнату — тёмно-голубую, а девчатам — или терракотовую (светло-коричневую), или кофейную. Борис Петрович [Иванов, инспектор оперы] обещал отпустить меня к 24-му июня. Ездить я собираюсь месяц, чтобы потом полный месяц отдыхать. Сбор труппы у нас, вероятно, 25 августа. Вот я и замолчу до 25 июля. Иначе нам не въехать в новый дом.

Могу сообщить новость. Когда смотрели дом, то на втором этаже показали мне двухкомнатную квартиру в 52 метра для Лемешева! Встретив Ирину, я спросил: кто же из них туда поедет? Она ответила: он спросил, устраивает ли меня двухкомнатная квартира в новом доме, на что я ему сказала, что меня устраивает та, где я живу, а ты можешь идти куда угодно. На этом он успокоился. По-видимому, это окончательный разрыв.

Сегодня была генеральная «Мазепы», но я не мог быть — репетировал с Фирсовой. И ещё теперь у нас новая забота — мы сидим и пишем ответы на вопросы по истории партии, а их 80. И мы должны будем ответить на те два, которые вытянем 20-го. Боюсь, как бы не завалиться!

Из Праги вернулись наши — как я думаю, не солоно хлебавши. «Проданную» так и не спели. Говорят, сначала дирекция того театра не хотела делать каких-то купюр, а потом мы чего-то не захотели. Только Нэлепп спел «Пиковую даму» да с Леокадией Масленниковой концерт. Хорош бы я был, если бы поехал специально для Вашека и не спел его! Теперь ещё задача — дописать «Проданную», записать два романса на граммофон и спеть все запланированные мне спектакли — и можно уезжать. Конечно, я привезу вам путёвки и деньги на следующий месяц.

Были оценщики на Болоте, золото взяли сразу, а остальное только оценили. Мама спросила, нельзя ли заплатить деньгами — они велели придти поговорить.

Пока всё. Пишите и ждите налёта — я ведь внезапно нагряну проверять, как Вы там себя ведёте. Будьте здоровы.

Ваш папа.

10 июня 1949 года, 2 часа дня, Москва

Дорогая моя Нинусенька, дорогие детки Вадик, Милочка и Любочка!

Мыслями собираюсь к вам приехать, но на деле это вряд ли возможно в ближайшее время. Прежде всего, это вопрос с возвращением обратно из Поленова. Уезжать надолго из Москвы я не имею никакого права, так как выходных у нас теперь нет. Чья-то умная голова решила, что можно уйти в отпуск не 1 июля, а 30 июня, а поэтому, дескать, давайте играть каждый день. Единственный выходной у нас будет 20 июня, но именно в этот день предполагается закончить запись «Проданной невесты». Я ещё не записал с Гаклиным свои романсы — должны это сделать до конца декады. Кроме того, на граммофон надо записать два пушкинских романса. Как говорят, «дорого яичко к Христову дню», а «времена Пушкина» (то есть это «отмечанье») кончаются, так что надо писать либо сейчас, либо отказываться. Учитывая, что театр не дал мне возможности ни копейки заработать во время всех пушкинских торжеств, мне надо хоть что-нибудь сделать.

Душой я рвусь к вам, но обещать — это, возможно, обмануть. Не хочу!

Вад я, для чего тебе нужны булавки и какие, напиши. Из Москвы я должен выехать 24-го, а если мы начнём свои концерты с города, где есть аэродром, то оркестр поедет поездом, а я полечу, чтобы, оставшись на лишний день в Москве, успеть сделать свои личные дела и хотя бы 2–3 часа побыть с Вами.

Могу похвалиться. Мне наконец повезло. На «Бориса» 9 июня приехали двое самых главных. Пел я спокойно, хорошо, ничего не видел в зале — свет мешает. Выхожу кланяться после «Василия Блаженного» — никого нет, ушли отдыхать. Выхожу после «Кром», кланяюсь налево, в середину — и вдруг вижу, что в своей ложе с кресла встаёт И. В.[50] и аплодирует мне, потом поворачивается к оркестру и ему аплодирует. Я был очень доволен и счастлив по-настоящему. Директор и все наши это видели, поздравляли меня. Это очень важно! За один месяц он видел меня дважды и, как видно, не огорчён, а доволен.

Мучаюсь страшно с экзаменами. 20 июня мы «заваливаемся». Получили на руки 80 вопросов. Сижу днём и ночью. Надеюсь, что не осрамлю своих детей и получу приличную отметку — на этот раз уже не «зачёт», а 3, 4 или 5. Борис Петрович собирается в нашу старую квартиру вселить две семьи из домика, который должны сломать. В маленькую комнатку — одинокого врача из глазной больницы, а в две другие — двух врачей-глазников, мужа и жену, профессоров с каким-то взрослым дитём. Борис Петрович говорит, что жульё из жилищных отделов настолько его напугало, что он собирается сначала привозить на смену нового жильца с ордером Моссовета и только потом брать на той же машине наши вещи, чтобы везти их в новый дом, так как райжилотдел тоже выдаёт ордера, и он не верит нашему домоуправлению. Очень надеется на возможность нашего вселения в августе. Я его спрашиваю: а как лифт? Он считает, что раз нам лифт будет ставить завод и раз он уже лежит на дворе, то это дело пустяковое. Думаю, что он ошибается.

Вчера вечером ходил в ЦДРИ на встречу с Полем Робсоном — негритянским артистом из Америки. Голос у него был очень усталый — поёт он много, каждый день сольный концерт да приёмы. Он очень большой общественный деятель, и его приезд больше важен политически, чем для искусства. Я с ужасом думаю, что эти негодяи американцы, наверное, с ним расправятся и мы его видим, вероятно, в последний раз.

Едем мы в те края, где я никогда не был. Предполагаем начать с Кирова (Вятка). Потом — Пермь, Свердловск, Омск, Новосибирск. Единственным городом, где я был, может оказаться Челябинск — и то, если мы туда поедем. Почему не в Прибалтику или куда ещё получше? Все филармонии не могут платить наличных денег за концерты — у всех за неплатежи и невыполнение плана арестованы счета, и единственным местом, где можно получить деньги, осталась Сибирь. Вот туда-то мы и едем.

Погода убийственно жаркая. Сижу нагло в жёлтых трусах и в сетке и печатаю на машинке свою политучёбу. Всё распределено по количеству вопросов, и если отстану хоть на день, то погиб! Маленькую мою малютку-Любаху очень хочу потискать. Целую всех. Папа — Толя.

12 июня 1949 года, «Поленово»

Дорогой Толя! Сердита страшно. Пишешь редко. Не бываешь совсем, хотя ко всем приезжают и на день, и на два, и на сколько хочешь. Из театра машины идут всё время. 11-го ждали весь день, но ты, должно быть, забыл, что обещал приехать. Ребята скучают и всё время спрашивают, когда приедешь. Надоело отвечать. Меня возмущает одно. Петь ты должен за всех, а выехать на один-два дня в Поленово совсем невозможно. Невозможного в жизни ничего не бывает — было бы желание.

Звонила сегодня в день «Фауста», но тебя унесло на политзанятия. Это новость для меня. Докатился!

15 июня 1949 года, Москва

Здравствуйте, мои дорогие!

Плохо было слышно Вас по телефону, да всё ж приятно услышать ваши голоса. Жаль, что Любаша не может набрать в себе силёнок и храбрости поговорить с папой. Собираюсь вас навестить в выходные. Дело в театре — как они согласятся меня отпустить. В воскресенье вечером идёт «Проданная невеста» с Хоссоном. Если будет машина, обязательно удеру. В понедельник утром — политучёба.

«Фауст» на этот раз прошёл хорошо. Как видите, пока дают петь. Вышла газета — наша театральная, в ней статья Грошевой о пушкинских спектаклях — там про меня сказано как про Ленского. Кроме этого, в фойе продаётся книга «Пушкин на сцене Большого театра», где тоже огромная статья Грошевой. Там обо мне упомянуто трижды. Соломон [Хромченко] рвёт и мечет — про него сказано только, что «часто поёт Ленского и С. Хромченко». Он возмущён. А что будут говорить Кильчевский с Чекиным, о которых и вовсе ничего нет?!

23 июня 1949 года, 4 часа дня, Москва

Дорогая моя Нинусенька!

Прежде всего хочу высказать тебе то, что не сумел и не успел сказать при встрече. Любаха не отходила от нас ни на минуту, и мы в этот мой приезд так и не побыли наедине совсем. Такое горькое осталось у меня чувство, что я как будто бы удрал от вас неожиданно. Но, несмотря на всю краткость моего пребывания в Поленове, я очень счастлив, что приехал к тебе, и бесконечно благодарен за те большие минуты подлинного счастья, которое нам так редко даётся. Вспоминаю тебя без конца и с болью в сердце — так бы ещё и ещё полетел к тебе!

Считаю, что в основном у вас хорошо. Еда мне понравилась, и если бы тебе побольше выдержки и силы воли, то не было бы причин для лежания с грелками. Меню похоже не на ресторанное, а больше на домашнее. Комната хороша, хотя немного сыровата — я это объясняю погодой.

Доехали мы благополучно, в Серпухове были в семь вечера. Оказывается, в это время я должен был записываться в «Проданной невесте» — они меня ждали больше часа и кляли на чём свет стоит. Совсем забыл, да и надеялся, раз Маженка больна, то и мне делать без неё нечего. «Фауста» спел вполне прилично — как всегда, распелся после второго акта. Успех хороший. На другой день записал наконец с Гакл иным наши романсы. Считаю, что удачно. Сегодня ночью будем писать «Проданную» — постараемся закончить. Завтра «заваливаюсь» по истории партии.

Никого из родни пока не удалось к вам сагитировать. Может быть, поедет Татьянка, но на это рассчитывать не могу. Сахару купили и ещё купим. Инженер Костя Ткач приходил с бутылкой шампанского. Мы её выпили спокойно за его здоровье. На Болоте буду завтра. Там на 25-е назначили дело по поводу вещей.

Едем мы 26-го в шесть вечера. Первый пункт Молотов (Пермь). Уезжая из Москвы, я пошлю вам с Марусей сахар и письмо, где точно укажу, на какие города мне надо писать и где когда мы будем. Уезжаю без денег, но мне они и не очень нужны — когда вернёмся из отпуска, они будут много нужнее.

Золото моё, как хотел бы снова к тебе! Всего два дня прошло, а хочу ещё и ещё — так бы и держал тебя в своих руках. Очень тебя люблю, благодарен тебе за всё, ненаглядная моя. Всего тебе хорошего. Береги себя. Твой любящий и жаждущий тебя Толя.

Совсем забыл. Вчера в «Вечёрке» была рецензия на «Садко». Рецензия хорошая, но довольно странная. Хвалят всех, почти не упоминая никого конкретно. «Яркие и запоминающиеся фигуры иноземных гостей создали А. Орфёнов, П. Лисициан и М. Рейзен. Каждый из артистов нашёл свежие, характерные вокальные и сценические краски для обрисовки своего персонажа». По-моему, я ни одного спектакля ещё не спел с Рейзеном, и это говорит о том, что ни Ванечка [Козловский], ни Максим [Дормидонтович Михайлов] не понравились автору. Вот это здорово!

7 июля 1949 года, Дом отдыха Большого театра «Поленово», в Новосибирск

Здравствуй, Толёк!

Письма твои получаю. Слава богу, ты жив и здоров. Нервничаю из-за тебя сильно. Все отдыхают, а тебя всё нет и нет. 5 июля приехали сюда Ханаев с женой и дочерью, Семён Семёнович Сахаров с женой в корпусе № 4, у нас в корпусе № 3 Чекин и Воловов с жёнами, Леокадия Масленикова с мужем и дочкой и кто-то ещё — я ведь почти никого не знаю. Мне было так грустно, когда все они приехали и раскладывались, чтобы отдыхать. А ты далеко и все ещё работаешь. И когда будешь с нами, неизвестно. А отдых ты заслужил больше, чем все они, вместе взятые.

Толик! Милый! Уж очень всё нескладно. Жажду видеть тебя, поэтому мечтаю, чтобы скорее пролетел этот противный июль. А когда наступит август и ты приедешь, мы совсем не заметим, как пролетят последние три недели — надо будет возвращаться в Москву. Так мы и не будем опять вместе. Ты вечно занят, я в хлопотах по хозяйству и с ребятами. Все наши встречи только за обедом (и то бегом, наспех) да ночью. Неужели так останется на всю жизнь!? Лично меня это не устраивает, и я бы хотела кое-что изменить.

Вчера приехала Татьяна (Степанова), погостит у нас дней десять. Всё сдала на 4 и 5, подала заявление в Горпединсти-тут на физико-математическое отделение — экзамены с 1 августа

11 июля 1949 года, в Новосибирск

Толечка, дорогой! Здравствуй! При воспоминании о тебе сердце бьётся, как у молодого птенчика. Когда же наконец ты приедешь? Устала ждать. Нервничаю. Вся какая-то дёрганая. Всё болит — руки, ноги, спина. Не знаю, куда деваться. В столовой со всеми перессорилась, так что теперь Вадим взял надо мной шефство, загнал меня в самый угол и оттуда не выпускает, чтобы я не выскакивала из-за стола. Здесь такие безобразия, какие мне и не снились никогда. Чем всё это кончится, не знаю.

Чувствуем себя все хорошо. Ждём тебя. Любаше сказала, что приедешь через три недельки — она очень обрадовалась, решив, что через три пальца. Тане нравится здесь. Хотя она и кончила десятилетку, разума у неё по-прежнему немного. Это большой ребёнок.

Грибов в лесу масса — ребята ходили. Жарили, но не солили — я не знаю, как это делают (не забудь прочесть в кулинарной книге, когда поедешь к нам), да и ведро у меня ещё занято. Сама я в лесу не была ещё ни разу. Душа ни к чему не лежит.

Несколько дней назад сюда приехал отдыхать Массальский из МХАТа с сыном. Отец — большой оригинал; ходит в костюме каменщика, высоко задрав нос. Удивляюсь, как у него не устаёт голова. Сын же его — то ли жених, то ли уже муж дочери вашего Ханаева, не разберу никак. Ханаевы готовят кадки — должно быть, к посолке грибов, но я не в таких отношениях с ними, чтобы что-то спрашивать. Только здороваюсь, когда прохожу мимо — ведь Никандр Сергеевич меня наверняка не помнит, мы встречались всего один раз.

В доме отдыха преимущественно балет. Их много, и все как одна. Татьяна успела влюбиться в Готлиба^53 и меня совсем замучила расспросами о нём. Леокадия Масленникова частенько ходит за грибами. Её супруг целыми днями рисует. Павел Иванович Чекин целые дни проводит за рыбной ловлей — уходит в пять утра и заканчивает к ужину. Все заняты, никто без дела не сидит. Самый большой лодырь — я, но думаю наверстать потерянное в августе, когда приедет мой благоверный.

Крепко тебя все целуем и ждём.

Нина.

11 июля 1949 года, Новосибирск

Здравствуй, дорогая моя Нинусенька! Сейчас выезжаем в Омск. Потом всё-таки Иркутск, Красноярск, Томск, чтобы в Новосибирск вернуться к 31-му, а оттуда уже в Москву. Вы не представляете моей тоски. Так все друг другу надоели, что уж только в случае выпивки не ругаемся, а вообще почти не можем говорить друг с другом. Настроение поганое, и маршрут неинтересен, хотя и хотелось бы посмотреть тайгу. Но мы 53 Адольф Давидович Готлиб — пианист, композитор и музыковед, участник известного фортепианного дуэта (ред.).

всё больше видим города — кстати, очень плохие, ибо даже наш Серпухов гораздо благоустроеннее всего, что мы проехали до сих пор. Концертов мало, и сборы плохие.

17 июля 1949 года, «Поленово»

Дорогой, здравствуй!

Считаем каждый день, а считать их ещё так много.

Вчера Люба получила от Марии Петровны Кузнецовой письмо в красном конверте. Сколько было радости — трудно передать. Письмо своё показывала отдыхающим и всех заставляла читать. Мила с Таней целыми днями катаются на лодке и купаются. Возни мне с четырьмя детьми! Вадим очень подружился с Павлом Ивановичем Чекиным и ездит с ним на рыбалку. Парень в восторге — забыл обо всём на свете. Мне по-прежнему верна только Любаха — эта не отходит ни на шаг. Иногда даже решается ездить со мной в лодке и сама пробует грести. Жду тебя, чтобы свалить всю эту тяжесть на твои плечи.

Да, здесь ещё отдыхает Щегольков с сыном — сегодня услышала его фамилию, а так бы и не узнала в жизни. Несколько раз видела обоих Красовских, приглашали к себе в гости. Он отсюда ездил записывать «Золотого петушка» в Радиокомитет. Из ГАБТа больше никого. Большинство ваших балетных едут в Польшу 19 июля, а 1 августа в Будапешт.

Собираются здесь устроить концерт силами детей, и наш Вадим записался петь арию Индийского гостя. Парень просто с ума сошёл. Я ему сегодня прочла лекцию, а он сказал, что я, как и все матери, несознательная, что нужно пробовать свои силы. Одним словом, дискуссия довольно продолжительная была.

Толёк! Милый! Тысячу раз желаю тебе ни пуха ни пера. Скорее возвращайся к нам. Мы ждём тебя, чтобы задушить в своих объятиях. Как эта поездка испортила нам лето! Крепко тебя целуем и обнимаем. Нина и ребята.

По городам и весям

11 октября 1949 года, Москва

Дорогая моя Ниночка!

Как ты там? Скучаешь ли или хотя бы вспоминаешь о нас? Мы все тебя помним, любим и скучаем страшно, я даже во сне тебя сегодня видел — что-то так хорошо, и ты спрашиваешь: а как же спектакль? А спектакля никакого не оказалось, и ты, как ребёнок, этому обрадовалась… но зазвонил телефон и разбудил меня. Живём мы хорошо. Лимит получил сегодня и почти целиком его отоварил. Я взял конфетами 2 ¥2 кило, масла русского 1 ¥2 кило и сливочного кило, две банки консервов, кило колбасы, 15 яиц, кило плавленого сыра, запакованного в свинцовую бумагу (думаем его сберечь до тебя за окном). Лимита осталось у меня на 56 рублей.

Любаша чувствует себя хорошо. Глазки почти очистились, ячмени кончаются. Я давал им два раза по 100 рублей на молоко, через 2–3 дня отвозим им буханку чёрного хлеба, немного конфеток. Зое долг отдал. Милушка очень хорошо занимается. Как проснётся, так берёт лото, обкладывает себя карточками и играет сама с собой — и так всё свободное время. Вадя учится, приносит хорошие отметки, хотя два раза принёс тройки — один раз за пропуск буквы, а другой раз за грязь. Но зато он сам себе навязал какую-то нагрузку — проверяет тетрадки у других ребят, хотя я и против этого. Трудно с ним — с одной стороны, не знаешь, что он сам хочет, а что его заставляют. У нас бывает тётя Саша, сидит с ребятами.

Милая Нинуся! Ради Бога, постарайся взять от этого первый раз за восемь лет доставшегося тебе отпуска всё необходимое для твоего здоровья. Узнай там, можно ли и мне с тобой на лето поехать в Ессентуки — у меня гастрит. Может, мы вместе в мой отпуск махнём туда?

Пиши нам почаще. Крепко тебя целую, целую, целую. Твой Толя.

14 мая 1956 года, в Польшу

Дорогой Толик!

Шлём привет и все крепко целуем. Через десять дней у ребят закончатся занятия и начнутся экзамены. Холод собачий. Воюю со всеми — детьми, знакомыми и рабочими на даче. Необходимое учреждение сегодня водворят на место. Надеюсь в следующее воскресенье начать остекление.

Толик, вчера в ВТО был концерт учеников музыкальной школы Свердловского района. Любаша играла Канон Аренского и Вальс Ракова. Галина Анатольевна[51] осталась довольна. Пока кормила бесчисленных детей, нас навестили мама Александра Ивановна и Погорельский.

Твоя Нина.

16 мая 1956 года, в Польшу

Дорогой Толечка!

Получили твоё второе письмо. Очень, золотко наше, огорчены, что тебе до сих пор нездоровится. Но ты не отчаивайся. Голос зазвучит так, как он и должен звучать у Орфея. Конечно, ты простудился, а погода благоприятствует болезни. У нас тоже прохладно. Дома всё благополучно. Ребята здоровы и занимаются усерднее, чем всегда (даже Вадим). Любаша очень похожа на своего родителя. После удачной работы или прекрасного ответа при входе в квартиру у неё нос тоже упирается в потолок. И как она любит тебя, как она старается во всём подражать тебе. На дачу ездим почти каждый день. Рабочие почти всё закончили.

Толик! Дорогой наш папуля! Поправляйся. Не скучай. Время пролетит быстро, и мы все снова будем вместе. Твоя Нина.

21 января 1958 года, в Китай

Сегодня была на Полянке и сказала бабушке, что ты в Китае, что приехал туда из Ташкента числа десятого января. Всё это подтверди. Сердечно напиши маме, поддержи её хорошее настроение. Когда приедешь, не уточняй. Мама просила напомнить тебе насчёт ладана.

У нас всё хорошо, только очень скучаем. Часто вижу тебя во сне.

11 марта 1958 года, в Китай

Здравствуй, Толя! О, как часто я вспоминаю тебя. Я только сейчас поняла, что все 22 года я была счастливейшей из смертных. Какой же груз ты сейчас взвалил на мои плечи! Сколько забот! Сколько подсчётов и расчётов! И никогда дебет не сходится с кредитом. Скорее приезжай и освободи меня от страшного груза. Уверяю тебя, что буду послушна и никогда не буду ворчать.

С ребятами живу в общем-то дружно. Бывают иногда дебаты «о вреде табака», иногда не без пользы, а иногда впустую. Уж очень у них характеры тяжёлые. С Милушей не знаем, что делать. Александр Акимович [Погорельский] всё ещё болен, а от её «училки» толку нет, и боюсь, как бы не было вреда. Уж очень её настроение после этих занятий падает — полный упадок, пессимизм и никакой веры в себя. Может, ей не ходить на эти занятия? Ведь она её таскает на нижнее ля, и естественно, после этого Мила хрипит, и никакого голоса быть не может. С Александром Акимовичем они брали верхнее до совсем легко. Что нам посоветует наш профессор?

Вадим на занятия не ходит, так как у них сейчас практика, но и та в стадии оформления. Дома занимается математикой и ходит к педагогу. Увлекается по-прежнему боксом. Дважды были сильно покалечены нос и глаза. Слова мои не доходят. Изуродуют парня — и так уже нос с горбинкой стал. «Тяжела ты, шапка Мономаха!»

14 апреля 1958 года, в Китай

Милый Толенька! Сегодня позвонила Евгеньеву и сообщила, что от поездки в Китай я сама отказываюсь. Быть всё время в дороге — самолёт, пароход, поезд — это не в моих силах. Вместо удовольствия будут одни лишние хлопоты. Голос благоразумия требует, чтобы я сидела дома с детьми. Единственно, о чём я прошу, — приехать вовремя и помочь мне и по обширному хозяйству, и по устройству детей. Одна я сделать ничего не могу. Чувствую себя очень неважно, а главное, не знаю, что у меня болит. Устала от докторов — они сказать ничего не могут.

16 апреля 1958 года, в Китай

Дорогой папуля! Здравствуй, милый путешественник! Думаю, что после всех твоих поездок даже твоя цыганская душа будет сыта по горло. Ждём все твоего возвращения — срок оказался безмерно долгим. Дома благополучно. Мила пропадает по театрам, иногда я даже ворчу (не знаю, чем она больше увлекается — музыкой или артистами). Сама изредка хожу с Любашей в кино. В театр не хочется, не лежит душа.

Мы все полны впечатлений от только что окончившегося Международного конкурса пианистов. Китайский мальчик

18-19 лет Лю Шикунь играет так, что зал замирает. Его техника, ритмичность, глубокое понимание музыки настолько захватывают, что, кроме его звуков, ничего кругом не слышишь и не видишь. Вместе с нашим Львом Власенко он разделил вторую премию.

Много шума наделал 23-летний американец Ван Клиберн, получивший первую премию. Это тоже явление необыкновенное. Его все называют вторым Рахманиновым, ждут около БЗК и чуть ли не выносят на руках. Но он очень скромный. Мне не пришлось слушать самого Рахманинова, но и такой игры я тоже не слышала до сих пор. Здесь и техника, и мощь, и пианиссимо. Я не знала, что рояль может передавать такое количество разнообразных звуков. Говорят, что когда он занимается, нужно напоминать ему, что пора кушать или спать, иначе сам он забывает. Он ученик Розины Левиной, в своё время окончившей нашу Московскую консерваторию. К сожалению, я слушала обоих этих пианистов только по телевизору — попасть в концерт почти невозможно, билеты сметаются моментально. Особо рьяными оказались наши седовласые старушки и старички, которые наполовину заполняют зал! Сегодня по телевизору вечером будут передавать закрытие конкурса и церемонию награждения.

20 апреля 1958 года, в Китай

Ребята чувствуют себя прилично. У каждого есть свой пунктик помешательства. Выросли и стали для меня тяжелы. Я-то думала, что они вырастут, и я начну отдыхать, а оказывается, всё наоборот! Боже! Какая наивность! Мне стало очень трудно с ними воевать. Очень хочу часть своих забот переложить на твои плечи. С перепугу, Толик, и совсем не приедешь. Шучу! Приезжай — пусть по-старому всё остаётся на моих плечах.

14 мая 1958 года, в Китай

Сегодня Ван Клиберн даёт прощальный концерт, и вся семья разбежалась по телевизорам, чтобы послушать его игру и посмотреть на него. Сегодня он играл с Кондрашиным в БЗК Первый концерт Чайковского и Третий Рахманинова. И без конца играл потом один. Москва сошла с ума от него, члены твоей семьи тоже (за исключением сына, который такими глупостями не интересуется). Молодец Клиберн! Играет великолепно. Цветами его буквально засыпали, а один гражданин подарил ему балалайку. Зачем? А девицы дарили какие-то статуэтки с записками и цветы, цветы, цветы…

Нашего С. А. Красовского положили в госпиталь с инфарктом. Мравинский очень плох — рак, так что в Японию с Ленинградским оркестром уехал Гаук.

Крепко целую и передаю перо Миле.

Здравствуй, папочка!

Остаётся только немножко дописать. Вчера мы с мамой ходили к Воронковым слушать американского баритона Леонарда Уоррена, но так как почти все вещи были американские и неизвестные, то я лично заключение сделаю 16 мая, когда он будет петь Риголетто.

До свидания. Беспутная дочь Мила.

24 мая 1958 года, в Китай

Здравствуй, дорогой Толенька! Понемногу времечко подвигается к нашей встрече. Сегодня в Пекин выехала жена Петра Андреевича Гусева — Варвара Петровна Волкова с дочкой Таней месяца на два. С ними я послала тебе посылочку: четыре пластинки твоего концерта, оперу «Алеко» с Головановым, две пластинки с твоей песней Торопки, пластинку Шумской и Гмыри, пять плёнок для ФЭДа, виды Москвы и Кремля, немного марок, одеколон, ремни и ноты — то, что не нашла, можно будет купить и послать потом.

Бабуля наша, Толёк, всё же очень слабенькая — то ли она скучает без своих мальчиков, то ли действительно нет сил.

Дача ждёт своего хозяина.

Два дня подряд я «наслаждалась» пением — слушала оперу «Вертер» из Филиала в исполнении «самого» [Лемешева]. Это было очень плохо. Жаль. На другой день давали в записи по трансляции сцену Вертера и Шарлотты из третьего акта в исполнении вашего Адольфа хвалёного. Тембр некрасивый, голос трескучий, верха неприятные. Ничего общего с образом. Пение очень раздражало. В ушах звучала иная запись, но её, к сожалению, не дали. Очень хотелось плакать от плохого исполнения, от неудовлетворённости.

А Кондрашину-то как подвезло! Уехал вместе с Ваном Клиберном в Америку на концерты, они были приняты самим Эйзенхауэром. Наверное, и во сне ничего подобного ему не снилось.

Любаша в музыкальной школе получила все пятерки, её очень хвалили за игру. Если будет много работать, из неё выйдет толк. А ведь на будущий год ей придется решать свою судьбу. Сегодня они всем классом ушли в поход в Крюково — бедняжка, наверное, еле приползет.

Крепко целую. Нина.

20 июля 1962 года, 20 часов, в Горький, Речной вокзал. Дизель-электроход «Ленин», каюты первого класса «Б», №№ 304, 309

Здравствуйте, дорогие мои!

Сегодня получила письмо ваше из Волгограда. Очень довольна, что вам нравится поездка. Берегите друг друга, не огорчайте и щадите себя и меня. Надеюсь, Любочкино увлечение будет для меня менее тяжёлым, чем её сестры. Сегодня у нас здесь был тяжёлый разговор, который закончился полным разрывом. Удивляюсь, как меня не хватила кондрашка — скорее бы, я очень устала от всего этого.

Погода у нас ужасающая — дожди идут беспрерывно, и просвета нет. Живём все на даче. В августе Мила собирается поехать в Крым. Что будет там с нею, не знаю — как хочет, так пусть и делает, и едет, куда хочет. От Вавы получили только два письма с дороги. Неужели всё ещё едет? Куда же его загнали? Получили одну открытку от Куропатки из Тбилиси и две открытки от Володи[52] из Крыма.

Привет от всех обитателей поместья Шереметьевка.

Нина — мама.

8 декабря 1968 года, 23 часа, в Ташкент, гостиница «Россия», № 629

Дорогой Толенька!

Ради Бога прости, что давно не писала. Совсем замоталась. Любашу с Костиком выписали 6 декабря в шесть вечера. Оба они ещё не очень здоровы и слабенькие. У мамани молока очень мало, поэтому когда его кормят, то он потихонечку скулит, а вообще мальчонка спокойный. Но таких маленьких (по количеству дней жизни) мне ведь и не приходилось нянчить. Дай Бог ему здоровья — будет у нас свой Ван Клиберн: широкая рука и длинные тонкие пальцы. Очень хорош. Но глупый ребёнок всё думает, что любить Костика будем меньше, чем Андрейку. Ревность. Кстати, рядом с этим малышом Андрей выглядит просто богатырём.

Живём сейчас все вместе. У нас трое Орфёновых и трое Булавиных. Никаких разговоров на неприятную тему пока не было, но оба очень нервничают, а я в это дело не вмешиваюсь — пусть разберутся сами. Вчера собралась у нас вся родня — все хотели посмотреть на малыша, но Люба всех выпроваживала и никого к нему не допустила. Приходили и Юля с Таней. Ганзбурги переехали на новую квартиру.

Вот пока и всё. Целую тебя крепко. Нина.

11 декабря 1968 года, 23 часа, в Ташкент

Дорогой Толенька! Ленинец ты мой! Или единой строчки некогда написать? Я-то думала, что этот месяц мы с тобой немножечко отдохнём, а оказалось, что попали оба, как «куры во щи».

У Андрейки почти совсем не бываю. У Милочки вечерами почти ничего нет, и Дима частенько сидит дома; так что я пока там не нужна. Любаша, конечно, очень устаёт — побледнела и осунулась. Мальчонка спокойный и даже даёт нам ночью спать — во всяком случае, Вавуля не ворчит.

Кое-кто очень боится встречи с тобой, тем более что я в своё время сказала, что А. И. вам этого не простит. Разговор, который состоится обязательно, нужно будет тщательно

обдумать. Толик! 10 декабря была 50-минутная передача о тебе по первой программе — очень тёплая, мы её записали. А ты сам её не слышал?

Жду с нетерпением, мне без тебя всегда трудно. Крепко тебя целую. Привет от детей всех поколений.

Семья Орфёновых. 1942 год

Нина Сергеевна, Людмила, Вадим, Анатолий Иванович

Весельчаки. 1945 год

Вадим, Люба и Людмила Орфёновы

Папа и сын. 1947 год

Вадим и Анатолий Орфёновы

Вадим, Люба и Людмила Орфёновы.

1948 год

Дачники. Фирсановка. 1954 год

Людмила, Анатолий Иванович и Вадим Орфёновы

Людмила Орфёнова — студентка Гнесинки. 1962 год

Семья Орфёновых в конце 1940‑х

Семья в полном сборе в новой квартире на улице Горького, 25/9. 1952 год

С внуком Андреем Батуркиным. 1966 год

Вадим Орфёнов с дочерью Катей. 1976 год

С внуками Катей и Костей. 1974 год

Анатолий Иванович и Костя Орфёновы на пароходе «Григорий Пирогов». 1982 год

Выпускник МАДИ Андрей Батуркин на военных сборах с родителями — Людмилой Орфёновой и Дмитрием Батуркиным. 1988 год

Андрей Батуркин с мамой Людмилой Орфёновой (справа) и тётей Любовью Орфёновой (слева) после концерта в Фонде культуры. 1998 год

Людмила и Любовь Орфёновы в Лувре. 2000 год

Любовь Орфёнова с сыном Костей. 1998 год

Ирина Миллер, поклонница А. И. Орфёнова из Казани, многолетний друг по переписке

Андрей Батуркин в роли Евгения Онегина (постановка К. С. Станиславского). Музыкальный театр имени К. С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко, 1990‑е годы

Итоги

Прожита долгая, интересная творческая жизнь. Вся она была так или иначе связана с пением и прежде всего с оперой. Я много знаю. Люблю оперу. На моих глазах приходили и уходили поколения певцов — от самых старших, которые пели ещё с Шаляпиным и Собиновым в прошлом столетии, до тех, появление которых я сам приветствовал как руководитель оперной труппы Большого театра или как музыкальный критик. Я видел ревнивые слёзы тех, кто завидовал юности и хотел бы «остановить мгновенье» не потому, что оно было прекрасно, а потому, что уносило годы удачных выступлений и приносило старость, несвежесть тембра, увядание таланта. И я видел торжество ОПЕРЫ — на самых разных этапах её развития: от Голованова и Пазовского до Герберта Караяна и Клаудио Аббадо, от Станиславского и Лосского до Покровского, от Федоровского и Николая Бенуа до Валерия Левенталя.

Я видел взлёты и падения. Но никогда никого не подталкивал из падающих вниз. Стремился скрасить трудные дни уходящих. Я проводил в последний путь Горького, Собинова, Станиславского, Сталина, Александра Пирогова, Обухову, Нежданову, Голованова, Хмелёва, Добронравова, дружил с Журавлёвым и Яхонтовым, Эугеном Сухонем и Борисом Штоколовым. Благословил и дал путёвку в жизнь многим молодым певцам. Одни из них (Атлантов, Образцова, Касрашвили, Мазурок) полностью оправдали надежды, другие даже «переоправдали», то есть пошли дальше, чем я предполагал (Нестеренко, Пьявко), третьи (Андрющенко, Райков, Денис Королёв) слишком рано остановились в своём развитии.

Я воспитал честных людей из моих детей. Помогал становлению в жизни своим внукам. И вот — скоро будет поставлена последняя точка. Это закономерно и этого я не боюсь.

Автобиография[53]

Как оптимист я не люблю оглядываться назад — люблю смотреть вперёд и ждать чего-то такого от жизни, чего я ещё не познал. Но позади такая интересная, счастливая жизнь, и невольно радуешься, что судьба послала мне столько запоминающихся встреч, которые достаются немногим избранным счастливцам. После голодного деревенского детства, когда я, будучи сиротой, без отца добывал себе на пропитание пением в церковном хоре, я попал в Москву, где учился профессии певца.

В театр поступил в 24-летнем возрасте. Но это был оперный театр, руководимый Станиславским и Собиновым. Пять лет я работал с выдающимся реформатором русской сцены. Станиславский репетировал со мной роли Ленского, Герцога в «Риголетто», графа Альмавивы в «Севильском цирюльнике», Юродивого в «Борисе Годунове» и Эрнесто в «Дон Паскуале». После смерти Станиславского театром руководил Всеволод Мейерхольд, с которым мне также пришлось работать, и я получил от него огромный запас театральных знаний. Эти мастера из мастеров привили мне строгость театральной этики, умение быть принципиальным в вопросах искусства, избегать компромисса. В Театре имени Станиславского я стал Заслуженным артистом РСФСР. Проработав там десять лет, был приглашён в Большой театр, и с 1942 года до сего дня вся моя жизнь связана с этой академией музыки.

Большой театр в глазах всего мира является символом русской культуры. Огромная ответственность лежит на артистах Большого театра. Постоянное присутствие на его спектаклях руководителей государства, важных иностранных гостей и строгой, но в то же время очень интересной публики, предъявляет к певцу повышенные требования. Да и сам репертуар Большого театра — различный и ответственный — заставляет певца всегда быть в форме. Здесь я встретился с выдающимися корифеями русского оперного искусства. Собинов, Нежданова, Обухова, Барсова, Рейзен, Пирогов, Михайлов стали моими учителями, а некоторые и партнёрами, давая нам, молодым тогда артистам, свои советы и дружеские наставления.

Я пел одни и те же партии с лучшими советскими тенорами — Козловским и Лемешевым, и это творческое соревнование заставляло много и упорно работать над собой. В Большом театре, как и в Театре имени Станиславского, моей первой ролью был Ленский. Лучший русский Ленский — великий Собинов, будучи художественным руководителем Театра Станиславского, в 1933 году сам проходил со мной партию Ленского, передавая мне традиции исполнения этой роли, создателем которой был на сцене Большого театра. С этой же ролью Ленского я выступил и в своих первых зарубежных гастролях в Югославии в 1945 году, когда я пел в «Евгении Онегине» на сцене Белградского Народного оперного театра. Тогда же я получил от югославского правительства и свой первый орден — орден Братства и Единства Социалистической Федеративной Республики Югославия. Первым моим советским орденом стал орден Трудового Красного Знамени, который я получил в дни юбилея Большого театра в мае 1951 года.

За 15 лет работы в Большом театре я исполнил более двадцати оперных партий, выступив почти в тысяче спектаклей. Мои оперные персонажи были самые разные. В русских операх это были молодые герои: Лыков в «Царской невесте» Римского-Корсакова, Владимир Игоревич в «Князе Игоре» Бородина, парубок Грицко в «Сорочинской ярмарке» Мусоргского, князь Синодал в «Демоне» Рубинштейна. И старики: Баян в «Руслане и Людмиле» Глинки, царь Берендей в «Снегурочке» Римского-Корсакова. И такие сложные по внутренне-философскому содержанию образы, как Юродивый в «Борисе Годунове» Мусоргского или Индийский гость в «Садко» Римского-Корсакова. В операх зарубежных композиторов это были прежде всего «герои-любовники»: Альфред в «Травиате» Верди, которого я спел больше 150 раз, или Герцог в «Риголетто» (в двух театрах — более 250 спектаклей). Это были и Фауст в одноименной опере Гуно, и дон Оттавио в моцартовском «Дон Жуане», и многие другие герои. Моя работа над ролью Вашека в опере «Проданная невеста» Бедржиха Сметаны, поставленной в Большом театре в 1948 году, увенчалась столь значительным успехом, что я был удостоен звания лауреата Сталинской (Государственной) премии.

Одновременно с работой в театре я без конца выступал в различных концертах, по радио и телевидению, когда оно появилось. Часто я гастролировал в самых разных странах — в Чехословакии, Иране и Египте, Югославии и Болгарии, Польше и ГДР, Румынии и Швейцарии, причём в некоторых странах бывал по 3–4 раза. Как у каждого советского артиста, у меня всегда было много общественных обязанностей. Я часто избирался руководителем профсоюзных организаций коллектива солистов оперы Большого театра. Трижды я избирался депутатом Московского областного совета депутатов трудящихся, с 1949 по 1956 год был председателем постоянной комиссии по культуре Московской области.

Свой последний спектакль в Большом театре я спел 9 октября 1968 года, когда отмечалось 35-летие моей артистической деятельности — это был Юродивый в «Борисе Годунове». Но в Большом театре я ещё был и заведующим оперной труппой с 1963 по 1969 год. Многие из ведущих теперь солистов были приняты в театр в годы моей работы — это Атлантов, Образцова, Мазурок, Пьявко, Синявская, Нестеренко, Касрашвили. Я возглавлял оперную труппу Большого на гастролях в театре «Ла Скала» в 1964 году и в Канаде в 1967 году — и, видя наш успех, радовался триумфу русской певческой школы.

В 1950 году я начал педагогическую деятельность, стал преподавать пение в Государственном музыкальнопедагогическом институте имени Гнесиных, где работал до 1974 года. В 1958 году мне было присвоено учёное звание доцента. С 1954 по 1959 год я работал художественным руководителем вокальной студии Всесоюзного Радио и Центрального Телевидения. За эти годы там были созданы оперносимфонический оркестр, оперный хор и осуществлены в концертном исполнении постановки многих опер русских и западных композиторов, некоторые из которых были записаны на плёнку и выпущены на пластинках, получив разные знаки отличия, как, например, «Китеж» (титул «Золотая пластинка» в Париже). В 1971–1973 годах преподавал в Каирской консерватории в Египте. И когда мне предложили после этого поехать в Братиславу, то с радостью согласился.

Даты жизни А. И. Орфёнова, составленные им самим

1908 — родился

1916 — начал петь в хоре

1928 — начал учиться в Музыкальном Техникуме имени И. Стравинского

1933 — неудачная проба в Большой театр

1933 — поступил в Театр Станиславского

1934 — окончил техникум

1935 — 1-й спектакль Ленского

1936 — женился на Нине Сергеевне

1941 — Заслуженный артист РСФСР

1942 — 1-й спектакль в Большом театре (в Музыкальном продолжаю числиться по крайней мере до 1945 года)

1945 — Югославский Орден Братства и Единства

1949 — лауреат Сталинской премии за роль Вашека («Проданная невеста»)

1950 — окончил университет марксизма-ленинизма

1950 — педагог Института имени Гнесиных

1951 — Орден Трудового Красного знамени

1953 — экстерном окончил Московскую консерваторию

1954–1959 — художественный руководитель вокалистов Радио

1955 — пенсионер Большого театра

1958 — доцент Института имени Гнесиных

1963 — зав. кафедрой оперной подготовки

1963–1969 — заведующий оперной труппой ГАБТа

1971–1973 — Каир, заведующий вокальной кафедрой консерватории (Египет)

1974–1980 — Братислава, профессор вокала в Высокой школе музыцких умений

1980 — заведующий оперной труппой ГАБТа

А. И. Орфёнов. Оперный репертуар в театрах, концертах, на радио и телевидении

С датами первого выступления в партии (по хронологии):

Симфонический и кантатноораториальный репертуар

И. С. Бах — Магнификат

Месса си минор

Кантаты №№ 205 («Умиротворённый Эол»), 211 («Кофейная»)

Моцарт — Реквием

Л. ван Бетховен — Симфония № 9 (Ода «К Радости»)

Берлиоз — «Ромео и Юлия»

Россини — Кантата «Аврора»

Верди — Реквием

Чайковский — «Снегурочка» (музыка к Весенней сказке А. Н. Островского — песни Бобыля)

Дуэт Ромео и Джульетты

Глазунов — Торжественная кантата в честь 100-летия А. С. Пушкина

A. Скрябин — Симфония № 1 (4-я часть — «Гимн искусству»)

X. Ахметов — Кантата «Здравица» (сл. С. Северцева)

Б. Шехтер — Поэма для голоса и оркестра «Гори»

B. Шебалин — Кантата «Москва»

Драматическая симфония «Ленин»

Андрей Хрипин (1970–2020)

Театровед, оперный критик ⁄ вокальный эксперт ⁄ пианист-концертмейстер ⁄ преподаватель

Образование пианиста получил на родине, в Ярославле.

В 1993 году окончил Российскую Академию театрального искусства в Москве (РАТИ-ГИТИС им. А. В. Луначарского; мастерская Инны Натановны Соловьёвой-Базилевской).

Дальнейшую жизнь посвятил журналистике, музыкальному театру, вокальному искусству и продвижению молодых певцов, совмещая деятельность концертмейстера, менеджера, журналиста и педагога. Принимал участие в организации вокальных концертов, прослушиваний и кастингов, занимался концертно-гастрольной деятельностью в качестве пианиста-концертмейстера.

В 1991–2001 — редактор отдела и оперный обозреватель журнала «Музыкальная жизнь».

С 1993 — музыкальный обозреватель еженедельника «Аргументы и факты».

В 1998–2005 (с небольшим перерывом) — музыкальный обозреватель «Независимой газеты».

Также публиковался в других центральных СМИ, включая газеты «Известия», «Коммерсант», «Культура», «Экран и сцена», журналы «Театр», «Огонёк», «Домовой» и др.

Участник различных телепроектов: в частности, был ведущим Телеконкурса Ирины Архиповой «Большой приз Москвы» (1997), экспертом ток-шоу Артёма Варгафтика «Оркестровая яма» и передачи «Худсовет» на телеканале «Культура».

Член Экспертного совета Национальной театральной премии «Золотая маска» (1999).

Член жюри Петербургской театральной премии «Балтика» (2002).

Член Экспертного совета Национальной оперной премии «Онегин» (2016, 2017, 2019).

Член жюри других конкурсов и фестивалей.

Лауреат Фонда Ирины Архиповой за просветительскую деятельность.

В 1999–2004 был одним из создателей, артистическим директором и концертмейстером театра «Арбат-опера» Центрального Дома актера имени А. А. Яблочкиной под руководством режиссёра Ольги Ивановой.

В 1998–2004 являлся кастинг-агентом Татарского театра оперы и балета имени М. Джалиля (Казань).

Неоднократно приглашался отечественными театрами и фестивалями в качестве эксперта.

Выпустил книгу мемуаров тенора Большого театра и общественного деятеля Анатолия Орфёнова «Записки русского тенора» (Фонд Ирины Архиповой, 2004)

В 2004–2013 вёл дисциплины «История вокального искусства» и «Концертмейстерский класс» в РАМ им. Гнесиных (колледж), был научным руководителем дипломных работ в Российской Академии хорового искусства (АХИ).

В 2012 — редактор журнала «Музыкальная жизнь».

В 2013–2015 — редактор «Музыкального журнала» Фонда Ирины Архиповой.

В 2016–2017 — обозреватель газеты «Музыкальное обозрение».

В 2016 — руководитель Мастерской музыкальной журналистики при Нижегородском театре оперы и балета имени А. С. Пушкина

В 2017 вел предмет «История вокального искусства» в магистратуре ГИТИСа.

Постоянный ведущий цикла музыкальных вечеров в Центральном доме актера имени А. А. Яблочкиной.

Примечания

1

Статья, написанная Борисом Александровичем Покровским к 60-летию Анатолия Орфёнова для многотиражной газеты Большого театра «Советский артист» (№ 33 от 18 октября 1968 г.).

2

О солисте Большого театра, баритоне (бас-баритоне) Александре Александровиче Волкове почти нет сведений. Но осталось несколько записей на граммофонных пластинках — романсы Глинки и Бородина и советские патриотические песни. Как свидетельствует внучка великой певицы Мария Максакова-младшая (например, в интервью газете «Комсомольская правда» 24.11.2009), от Натальи Дмитриевны Шпиллер, когда та ещё была жива, она узнала, что А. Волков, прямой потомок основателя первого русского театра в Ярославле, эмигрировавший в начале 40-х в Америку, был, по одной из возможных версий, отцом её матери, поэтому якобы в целях безопасности в метрики ребёнка вписали другое отчество — «Васильевна». Впрочем, сама Максакова-младшая больше склоняется к другой версии, что её дед — Василий Михайлович Новиков, заместитель Виктора Абакумова в Смерше (ред.).

3

Григоров Павел Павлович (1916–1978) — советский валторнист, хормейстер и дирижёр. В 1940 году окончил Московскую консерваторию по классам валторны и дирижирования (ученик Ф. Эккерта и А. Гаука; в аспирантуре продолжил обучение у Н. Аносова). Участник Великой Отечественной войны. В Большом театре — артист оркестра и хормейстер (1938–1940; 1945–1949), дирижёр-ассистент (1949–1954), дирижёр сценического оркестра (1964–1966). В конце 40-х-начале 50-х вёл спектакли «Галька» Монюшко и «Проданная невеста» Сметаны. Среди самостоятельных работ — премьера детской оперы М. Красева «Морозно» и возобновление «Севильского цирюльника» (ред.).

4

Бем Мария Петровна (1906/1908-1978) — советская украинская певица немецкого происхождения, лирико-колоратурное сопрано. Народная артистка Украинской ССР (1946). Окончила Одесскую консерваторию (класс профессора Юлии Рейдер). Солистка Одесского театра оперы и балета (1930–1941), Киевского театра оперы и балета имени Т. Г. Шевченко (1941–1956) (ред.).

5

Никитина Екатерина Константиновна — режиссёр-ассистент, помощник режиссёра Большого театра (ред.).

6

Македонская Ирина Владимировна — артистка балета и режиссёр Большого театра, на сцене которого выступала с детства, будучи ученицей Московского хореографического училища. В 1947 году окончила режиссёрский факультет ГИТИСа (курс Алексея Дмитриевича Попова). Жена актёра и режиссёра Андрея Алексеевича Попова (ред.).

7

Голубкин Лев Александрович (1888–1948) — российский советский пианист. Концертмейстер Свердловского театра оперы и балета (1919–1932), в дальнейшем — Большого театра (1933–1948) (ред.).

8

Ансимов Георгий Павлович (1922–2015) — советский российский режиссёр оперы и оперетты, педагог. Народный артист СССР (1986). Учился в Школе при Театре имени Евг. Вахтангова, после войны некоторое время работал актёром в Театре Сатиры. В 1955 году окончил факультет музыкального театра ГИТИСа (курс Б. А. Покровского). Режиссёр-постановщик Большого театра (1954–1964; 1980–1990), руководитель режиссёрской группы Большого театра (1995–2000). Главный режиссёр, позднее художественный руководитель Московского театра оперетты (1964–1978). Опера «Фра-Дьяволо» Д. Ф. Э. Обера, поставленная им в Большом театре в 1955 году с участием С. Я. Лемешева, была его дипломной работой, хотя ещё за год до этого, в 1954-м, совместно с И. Македонской им был поставлен «Севильский цирюльник» Дж. Россини (ред.).

9

Гуркина Галина Львовна работала в Большом театре в 1950-70-е годы в группе режиссёров, ведущих спектакль (ред.).

10

Селиванов Виктор Иванович (1917–1984) — советский певец, баритон, солист Всесоюзного радио (1954–1984), заслуженный артист РСФСР. Один из представителей известной музыкально-театральной династии, младший брат солиста Большого театра, баритона Петра Селиванова (1905–1980). Так же, как и А. И. Орфёнов, родился в семье священника и начинал петь в церковном хоре (ред.).

11

Осипов Дмитрий Николаевич (1909–1954) — советский пианист, дирижёр и педагог, младший брат и последователь основателя Оркестра народных инструментов Н. Н. Осипова, руководитель оркестра после его смерти.

12

Розум Александр Григорьевич (1923–1987) — советский камерный и концертный певец (баритон), народный артист РСФСР. Родился в крестьянской семье в Московской губернии. Окончил ГМПИ им. Гнесиных (класс Г. Г. Адена; 1955), где сам преподавал в последние годы жизни (профессор). Солист Хора русской песни Всесоюзного радио и Центрального телевидения (1949–1952), Ансамбля советской оперы ВТО (1952–1957), Московской филармонии (с 1954). Первый исполнитель многих патриотических песен советских композиторов. Отец пианиста, народного артиста России Юрия Розума (р. 1954) (ред.).

13

«Куропатка» — домашнее прозвище Любови Антоновны Лукашевич, многолетнего друга семьи Орфёновых, опытного переводчика с чешского языка (ред.).

14

Бельская Нина Петровна — друг семьи, врач-психиатр (ред.).

15

тётя Саша (Сахарок) — Авилова Александра Николаевна, близкий друг семьи, фрейлина при дворе Николая II, жена начальника дворцовой стражи (ред.).

16

Вязание было одним из хобби А. И. Орфёнова в свободную минуту (ред.).

17

Орвид Георгий Антонович (1904–1980) — видный советский трубач, педагог и культурный функционер, профессор Московской консерватории (1941), народный артист РСФСР. Солист оркестров Большого театра (1930) и Госоркестра СССР (1936). После войны был назначен начальником Главного управления музыкальных учреждений Комитета по делам искусств при Совете Министров СССР. С 1948 года заместитель директора Московской консерватории по учебной и научной работе, с октября 1955-го член коллегии Министерства культуры СССР. В 1956–1957 гг. заместитель министра культуры СССР по вопросам культурных связей с зарубежными странами. Жена — Надежда Надеждина (Бруштейн), основательница и первый руководитель хореографического ансамбля русского народного танца «Берёзка» (ред.).

18

Иванов — судя по всему, баритон Большого театра, народный артист СССР Алексей Петрович Иванов (ред.).

19

Чайковский Владимир Александрович (1917-…) — советский музыкант и театральный деятель, выпускник Московской консерватории по классу фортепиано (1941), автор ряда оперных и балетных либретто, участник Великой Отечественной войны (радист). Заслуженный деятель искусств Бурятской АССР. В послевоенный период заведовал музыкальной частью Московского театра киноактёра. Директор Московского Музыкального театра имени К. С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко (1959–1964; 1966–1979); при нём в театре состоялась премьера 2-й редакции оперы Дм. Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда» — «Катерина Измайлова» (1963). Являлся консультантом по вопросам музыкальных театров в Министерстве культуры РСФСР. Старший брат композитора Бориса Чайковского (1925–1996), отец пианиста, композитора и музыкального деятеля Александра Чайковского (р. 1946) (ред.).

20

Медведев Александр Викторович (1927–2010) — советский российский музыковед, драматург-либреттист, фольклорист. Заведующий музыкально-литературной частью Большого театра (1963–1968). Много лет работал в журналах «Советская музыка» и «Музыкальная жизнь», опубликовал более 10 книг. На протяжении десятилетий сотрудничал с Дм. Шостаковичем и его учеником, выдающимся композитором Мечиславом Вайнбергом. Итог этого творческого союза — 5 опер Вайнберга на либретто Медведева: «Пассажирка», «Зося», «Мадонна и солдат», «Портрет», «Идиот» (ред.).

21

Режиссёр-постановщик — С. Я. Лемешев (ред.).

22

Впоследствии и режиссёра оперы (ред.).

23

Режиссёр-постановщик — Г. П. Ансимов (ред.).

24

Сорокин Павел Шамильевич — российский дирижёр, заслуженный артист России (1997). Родился в семье солистов Большого театра, народных артистов РСФСР певицы Т. А. Сорокиной и танцовщика Ш. X. Ягудина. С отличием окончил Московскую консерваторию по двум специальностям: фортепиано (1985; класс профессора Льва Наумова) и оперно-симфоническое дирижирование (1989; класс профессора Юрия Симонова). В Большом театре с 1983 года (концертмейстер балета), с 1989-го — дирижёр (ред.).

25

Вартанян Завен Гевондович (1907–1974) — армянский музыкант, советский музыкальный функционер, заслуженный деятель искусств Армянской ССР (1940). Окончил Ленинградскую консерваторию по классу кларнета, а также историко-теоретический факультет (1936). Директор Армянской филармонии (1938–1941) и одновременно преподаватель Ереванской консерватории (1936–1948). С 1940-го на партийно-административной работе. Начальник Управления по делам искусств при Совете Министров Арм. ССР (1942–1947), зав. сектором культуры и просвещения ЦК КП Армении (1947–1948). С 1948 года в Москве — в отделе агитации и пропаганды ЦК ВКП(б). С 1956 г. начальник Управления учебных заведений. Длительное время — начальник Управления музыкальных учреждений Министерства культуры СССР (1958–1975). Отец дирижёра Рубена Вартаняна (1936–2008). По словам композитора Михаила Чулаки, до конца своей жизни Вартанян был глубоко убеждён, что, например, балет «Ромео и Джульетта» Прокофьева является проявлением самого махрового формализма («Я был директором Большого театра» — М., «Музыка», 1994) (ред.).

26

Чудновский Израиль Гильевич (Гилелевич) (1924–1971) — советский молдавский оперный дирижёр еврейского происхождения, заслуженный артист РСФСР. Выпускник ЦМШ при Московской консерватории (1941). Работал дирижёром в Новосибирском и Молдавском театрах оперы и балета. По свидетельству коллег и учеников, был достоин гораздо большего, но в столичные театры его не брали, что наводило на мысли об эмиграции. Жена — советско-американская скрипачка Нина Бейлина, через 6 лет после смерти мужа от рака эмигрировала с их сыном Эмилем в США (ред.).

27

Кольчинская Камилла Александровна (193 7-2016) — советский и американский дирижёр и педагог. Родилась в Москве в семье с еврейскими корнями. Отец — большевик, инженер, учёный секретарь академика Г. М. Кржижановского. С 6 лет обучалась игре на скрипке у Елизаветы Гнесиной. В 1951 году окончила ЦМШ при Московской консерватории, в 1958 году — оркестровый факультет (по специальности «скрипка») и теоретико-композиторский факультет Московской консерватории. Попытка поступить на дирижёрский факультет Московской консерватории не удалась. В 1958–1959 гг. работала в группе первых скрипок симфонического оркестра Днепропетровской филармонии, затем дирижёром студенческого оркестра Днепропетровского музыкального училища. В 1964 году окончила (заочно) дирижёрский факультет Ленинградской консерватории по классу Ильи Мусина. В сезоне 1964/1965 — стажёр Большого театра на должности ассистента дирижёра (концерты во Дворце съездов, опера «Вертер» Ж. Массне и балет «Цветик-семицветик» Е. Крылатова). Дирижёр симфонических оркестров Ярославской филармонии (1965–1972), Центрального Дома учёных и Дома учителя (1973–1975). Выступала и с Госоркестром СССР. В 1976 году эмигрировала в Израиль и, успешно пройдя прослушивание в Израильский филармонический оркестр, была приглашена главным дирижёром Зубином Метой работать с этим оркестром. Сотрудничала с другими оркестрами Израиля. В 1981–1989 гг. как гостевой дирижёр много работала с оркестрами Европы (Норвегия, Бельгия, Германия, Дания, Швеция). В 1989 году переехала в США, где продолжила работать музыкальным директором профессиональных и университетских симфонических оркестров. Главный дирижёр и музыкальный директор Молодёжного симфонического оркестра El Camino Youth Symphony в Пало-Алто (Калифорния; 1994–2014). В 1970 году Ленинградская студия документальных фильмов по заказу Комитета советских женщин сняла фильм о К. А. Кольчинской «Женщина редкой профессии» (режиссёр И. Герштейн), в 1987 году стала героиней шведского документального фильма о шести

28

Бабак Рената Владимировна (1930 или, по другим данным, 1934–2003) — советская и американская певица и педагог украинского происхождения, меццо-сопрано/сопрано. Родилась в Харькове в семье кадрового командира Красной армии. В 50-е годы училась в Ленинградской консерватории у Софьи Преображенской, пела в спектаклях Оперной студии. В 1961 году окончила Киевскую консерваторию (класс профессора Д. Г. Евтушенко) и дебютировала на сцене Киевского театра оперы и балета имени Т. Г. Шевченко в партии Кармен. Солистка Львовского и Одесского театров оперы и балета (1961–1963), Большого театра (1963–1973). В ноябре 1973 года на гастролях Большого театра в «Ла Скала» попросила политического убежища в Италии. Позднее жила и выступала в Канаде и США, много гастролировала. Около 20 лет была деканом оперного факультета Вашингтонской консерватории, возглавляла оперную студию, где поставила несколько опер. Написала книгу воспоминаний «Жизнь как сон», в России не издававшуюся и содержащую любопытные свидетельства из парадной и закулисной жизни Большого театра 60-70-х годов (ред.).

29

Булавин Эдуард Фёдорович (1928–1989) — муж Любови Орфёновой. Советский оперный певец, бас. Родился в Донбассе. Окончил Московскую консерваторию (класс профессора Г. И. Тица; 1959). Ведущий солист Музыкального театра имени Станиславского и Немировича-Данченко (1957–1967; 1970–1975) — Борис Тимофеевич и Старый каторжник («Катерина Измайлова»), Гремин, Король Рене, Прочида («Сицилийская вечерня»), Скарпиа («Тоска»), Мендоза («Обручение в монастыре»), Сторожев («В бурю»), Тугай-Редедин («Безродный зять»), Наполеон («Хари Янош» 3. Кодаи), Барон («Скупой рыцарь») (ред.).

30

Васильев Александр Павлович (1911–1990) — советский театральный художник, народный художник РСФСР (1975), участник Великой Отечественной войны. Отец театрального художника, искусствоведа и историка моды Александра Васильева (р. 1958). В 30-е годы работал в провинциальных театрах. Главный художник Московского театра им. М. Н. Ермоловой (с 1947), затем главный художник Театра им. Моссовета (1954–1976), где оформил многие спектакли Юрия Завадского («Кража» Дж. Лондона, «Дали неоглядные» Н. Вирты, «Леший» А. Чехова, «Василий Тёркин» А. Твардовского, «Милый лжец» Дж. Килти, «Последняя жертва» А. Островского, «Дядюшкин сон» и «Петербургские сновидения» по Ф. Достоевскому). В костюмах Васильева выходили на сцену Фаина Раневская, Любовь Орлова, Вера Марецкая, Ростислав Плятт. В последние годы жизни был сосредоточен на живописи (ред.).

31

Ныне Киевский Национальный Университет театра, кино и телевидения имени И. К. Карпенко-Карого (ред.).

32

Бышевская Александра Андреевна (1906–1986) — советская оперная певица украинского происхождения, драматическое сопрано, заслуженная артистка РСФСР (1937). Солистка Киевского театра оперы и балета имени Т. Г. Шевченко (1929–1934) и Большого театра СССР (1934–1948). С именем Бышевской, в частности, связан один показательный эпизод в воспоминаниях Военного коменданта правительственной охраны Большого театра (с 1935 года), майора Госбезопасности Алексея Трофимовича Рыбина (И. Бенедиктов, А. Рыбин. Рядом со Сталиным. — М.: Алгоритм, Эксмо, 2010), красноречиво характеризующий нравы и обычаи придворного сталинского театра: «Некоторые члены правительства во время концертов громко разговаривали между собой. Это очень отражалось на самочувствии артистов, которые сразу невольно думали, будто плохо поют, а потому и впрямь сбивались… Но Сталин, всегда внимательный к исполнителям, никогда не позволял себе подобной бестактности. Зато не упускал возможность хоть что-то исправить, кому-то помочь. Так получилось с заслуженной артисткой А. Бышевской. До предела истощённая, она из последних сил пела арию Ярославны. Потом Сталин пальцем поманил её к себе и укоризненно сказал:

— Александра Андреевна, Вы очень исхудали. А по истории княгиня Ярославна должна быть солидней…

Бышевская со слезами призналась, что вместе с мужем, тенором Бобковым, теперь не имеют даже своего угла и временами просто голодают. Сталин успокаивающе погладил её по руке, сказав:

— Квартиру отремонтируем, питание восполним.

Вскоре не только ей, а всем артистам был увеличен паёк и прибавлена зарплата». Гарантировать, однако, полную достоверность описанного по понятным причинам не представляется возможным (ред.).

33

Галина Бенеманская была дочерью тверского священника Ильи Ильича Бенеманского, расстрелянного по приговору «Тройки» НКВД в 1937 году «за контрреволюционную деятельность», как и его брат Алексей. Оба причислены в 2000 году к лику священномучеников. А. И. Иванов и Г. И. Бенеманская были воспитанниками благотворительной Оперной студии, которую организовала в Твери певица-контральто Мария Эдуардовна Ланская (урожд. фон Ландэзен, из тверских немцев), обучавшаяся пению у петербургского преподавателя вокала Станислава Сонки (Зонкинда), в свою очередь ученика знаменитого Франческо Ламперти. В 1932 году А. И. Иванов закончил Ленинградскую консерваторию (класс Гвальтьера Боссе). Брак, заключённый в 1926 году ещё в Твери (в 1931–1990 — город Калинин), был не слишком продолжительным — к концу 30-х годов артистические и личные пути двух певцов расходятся. В дальнейшем имя Бенеманской встречается в реестрах Бурятского театра оперы и балета (Улан-Удэ), где она, в частности, исполняла партию Тоски (1950) (ред.).

34

«Театральная энциклопедия» (под ред. П. А. Маркова) — Т. 5 — М.: Советская энциклопедия, 1967 — определяет голос С. А. Ценина как «характерный тенор, приближающийся к тенору-альтино» (ред.)

35

Гандольфи Гектор (Этторе) Петрович (1862–1931) — итальянский оперный певец (бас), российский советский вокальный педагог, Заслуженный артист Республики (1927). Пению обучался в Неаполитанской консерватории у Ф. Скафатти и Дж. Мичелли. Оперная карьера в 1882–1908 гг. С 1904 г. преподавал в Берлинской академии пения. Профессор Киевской (1907–1923) и Московской (1923–1927/1931) консерваторий. Одновременно обучал студентов Музыкальных техникумов имени Скрябина и имени Гнесиных в Москве. Среди учеников: певцы Николай Середа, Гуго Тиц, Сергей Ценин, Изо Голянд и др.; вокальные педагоги — Геннадий Аден (РАМ им. Гнесиных), Дора Белявская (ГИТИС). Считается основателем в России школы, которая в 2000-е годы была научно обоснована в теории резонансного пения Владимира Морозова (ред.).

36

Триодин Пётр Николаевич (1887–1950) — российский советский врач-анатом и эпидемиолог, кандидат медицинских наук, один из создателей Медицинской академии в Смоленске, а также композитор (брал уроки у А. К. Глазунова и И. А. Вишневского), автор первых советских опер («Князь Серебряный», 1923; «Степан Разин», 1925), незавершённой осталась его последняя опера «Иван Грозный». Был в числе организаторов Смоленского оперного театра и Смоленского симфонического оркестра. Ветеран Великой Отечественной войны. Потомственный дворянин, Триодин родился в Санкт-Петербурге, в семье священника; мать, происходившая из старинного литовского рода, была хорошей пианисткой и дала сыну первоначальное музыкальное образование (ред.).

37

В 1976 году в материале, предназначавшемся для словацкой печати, Анатолий Иванович, разумеется, уже не мог открыто упоминать имени Галины Вишневской, только что лишённой вместе с мужем Мстиславом Ростроповичем советского гражданства (ред.).

38

В 1953 году Печковский ещё не был реабилитирован и находился в заключении (ред.).

39

Карапет — дружеское закулисное прозвище Павла Герасимовича (Погоса Карапетовича) Лисициана (ред.).

40

Айдинян Артур Мкртичевич (Михайлович) (1923, Салоники (Греция)-199 7, Одесса) — армянский советский концертный певец (лирический тенор), заслуженный (1954) и народный (1961) артист Армянской ССР. Родился и вырос в Греции. До Второй Мировой войны окончил среднюю армянскую школу и поступил в юридический итальянский колледж. Во время войны был участником греческого Сопротивления ЭЛАС, арестован гестапо, в концлагере на допросе избит и почти потерял зрение, которое позже частично возвратили ему две операции, сделанные академиком-офтальмологом В. П. Филатовым в Одессе. В 1947 году вместе с семьёй репатриировался в СССР, в Ереван. Окончил Ереванское музыкальное училище (1950). Солист Армянской филармонии (с 1948). Вёл обширную концертную деятельность. Жил в Москве и Одессе. В 1956 году по мотивам его судьбы был снят художественный фильм «Сердце поёт», в котором Айдинян сыграл главную роль (ред.).

41

Сталинабад — название столицы Таджикистана, города Душанбе, в 1929–1961 гг. (ред.).

42

Николай Андреевич Миронов — известный советский пианист-ансамблист, в то время концертмейстер Оперного театра имени К. С. Станиславского (ред.).

43

Маруся — домработница, жила в семье Орфёновых (ред.).

44

Леонид — младший брат Анатолия Орфёнова (ред.).

45

Зинаида Михайловна Кулагина — подруга Нины Сергеевны, заведующая библиотекой при Управлении делами Правительства (ред.).

46

Жудро — семейство известного адвоката Константина Николаевича Жудро, друзья Орфёновых (ред.).

47

Иван Христианович Бауман — директор-распорядитель Латвийского театра оперы и балета, друг семьи Орфёновых (ред.).

48

Татьяна Константиновна Степанова — племянница А. И. Орфёнова, дочь его сестры Юлии, училась балету, впоследствии старший инженер Научно-исследовательского кинофотоинститута (НИКФИ) (ред.).

49

Анита, Зина и Галина — театральные поклонницы А. И. Орфёнова; Анита — автор многочисленных портретов Анатолия Ивановича в ролях (ред.).

50

И. В. Сталин (ред.).

51

Галина Анатольевна Грызлова — первый педагог Любы Орфёновой по фортепиано в ДМШ Свердловского района (ред.).

52

Володя Нейман — шофёр семьи Орфёновых (ред.).

53

Написано в период между 1974 и 1980 гг., скорее всего в 1974/1975 (ред.).

Content

Анатолий Орфёнов
Записки русского тенора. Воспоминания, заметки, письма

Вместо предисловия

Анатолий Иванович

Он был один такой

Собиратель

«Есть в мире сердце, где живу я»

Рядовой второго эшелона

От Станиславского — до Большого

Принц из радиокомитета

«…И опыт, сын ошибок трудных»

Жизнь после смерти

Записки русского тенора

Моё музыкальное детство

Мои университеты

В Москву! Первые разочарования

Второе замужество матери

Техникум Стравинского. Погорельский. Церковное пение в советской Москве

«Плохая» вывеска

Погорельский

Неудачная проба в Большой театр

Церковное пение в советской Москве

Дядя Коля

Оперная Москва в конце 1920-х и в 1930-е годы

Станиславский и его оперный театр

Константин Сергеевич

Мастера оперной студии и Мейерхольд

Соколова

Алексеев

Румянцев

Вершилов

Мельтцер

Мейерхольд

Ленский, Альмавива, Герцог и другие

Ленский

«Дон Паскуале»

Альмавива

Герцог и другие

Война и переход в Большой театр

Большой театр в годы войны

Переход в Большой театр

Из дневника выступлений в Большом театре

Ленский

Герцог

Альмавива

Альфред

Лыков

Синодал

Царь Берендей

Юродивый

Баян («Руслан и Людмила»)

Вашек

Фауст

Индийский гость («Садко»)

Дон Оттавио («Дон Жуан»)

Дед («Морозко»)

Владимир Игоревич («Князь Игорь»)

Грицко («Сорочинская ярмарка»)

Жакино («Фиделио»)

Лоренцо («Фра-Дьяволо»)

Радио

Что я пел на радио

Консерватория

Высшее образование для заслуженного артиста

«От москвы до самых до окраин»

Сибирь, Дальний Восток и Приморье Путевой дневник гастролей

Транзит: Польша — ГДР Путевой дневник

Китайские письма

Второе пришествие в Большой

Комментарий более позднего времени

Из дневника заведующего оперой 1964 год

«Ла Скала» в Москве, наши — в Милане

Из дневника заведующего оперой

Экспо-67. Гастроли в Канаде

Дальние странствия

Каир

Братислава

Третий раз в Большом театре

Трудные времена

Начало конца

Переписка с Еленой Образцовой

Тепло людских сердец

Певец о певцах

Дорогим коллегам

Козловский

Лемешев

Бышевская

Лубенцов

Алексей Иванов

Сергей Ценин

Воспитание певца

Мои педагогические взгляды

Дыхание

Как же нужно дышать при пении?

Звук

Резонаторы

Опора звука

Регистры голоса

Артикуляция (слово)

Фразировка. Интерпретация

Режим певца

Тренировка певца. Распевание

Искусство концертмейстера

Концертмейстер оперы

Концертмейстер балета

Русская вокальная школа

История и современность

Опера в России до Глинки

Глинка

«Хочу правды». Варламов. Даргомыжский

Профессиональное образование в России

«Могучая кучка». Шаляпин

Собинов

Нежданова. Ершов

Вокальная школа новой России

Письма Ирине Миллер

Семейные письма

Письма матери

Письма молодой жены

Переписка Нины Сергеевны и Анатолия Ивановича: Москва — Ессентуки

Письма Нины Сергеевны из Меллужи (Латвия)

Письма из Томилино в Алупку

Дом отдыха бОльшого театра «Поленово» (Тульская область)

По городам и весям

Итоги

Автобиография

Даты жизни А. И. Орфёнова, составленные им самим

А. И. Орфёнов. Оперный репертуар в театрах, концертах, на радио и телевидении

Симфонический и кантатноораториальный репертуар

Андрей Хрипин (1970–2020)

Примечания