Та-Нехаси Коутс

Танцующий на воде

Посвящается Чане

Copyright © 2019 by BCP Literary, Inc.

This translation is published by arrangement with One World, an imprint of Random House, a division of Penguin Random House LLC

Дизайн обложки: Greg Mollica

Изображение на обложке: Calida Garcia Rawles

ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2021

Часть I

Мое дело – поведать историю раба.

Что до хозяев, им летописцы опасны.

Фредерик Дуглас[1]

Глава 1

Она явилась мне, осиянная призрачно-синим светом, пляшущая на каменном мосту, по которому ее увезли давно-давно, когда я был мал, когда краснокирпичная земля Виргинии пульсировала жизнью. Через Гус-реку построены и другие мосты, но именно этот ассоциировался с нею, ибо он единственный выводит на дорогу, ту самую, что, путая след среди зеленых холмов, петляя на дне долины, делает неизбежный изгиб, после чего уже не таит своего истинного направления, и направление это – Юг.

Я чурался этого моста, запятнанного воспоминаниями о матерях, дядюшках и прочей родне, отправленной в Натчез[2] и дальше. Теперь же, когда мне известно про могущество памяти, про ее способность распахнуть синюю дверь между двумя мирами, перенести человека с гор в долину, из зеленого леса в заснеженное поле; когда мне известно, что память умеет сложить вчетверо, будто кусок материи, самое землю; когда я осознал свои многолетние потуги, проанализировал все эти распихивания воспоминаний по углам, когда понял, что, забыв, продолжал помнить, – теперь я уверен: эта история о Переправе недаром началась именно здесь, на магическом мосту между страной живых и страной утраченных.

Итак, она отплясывала джубу. На голове у нее был глиняный кувшин; снизу, от воды, полз туман – он лизал ей босые ступни, она же притопывала на булыжной кладке, позвякивая бусами из ракушек. Глиняный кувшин будто врос ей в темя: как бы высоко ни поднимала она колени, как бы ни качалась, ни разводила длинные руки в стороны и ни сводила их для хлопка`, кувшин все венчал ее голову. Мастерство удерживать кувшин, полный воды, ни капли не проливая; мастерство танца да еще этот синий призрачный свет не оставили сомнений: передо мной плясала на мосту моя мать.

Видел ее только я. Мэйнард, сидевший позади меня (а я правил фаэтоном), был слишком увлечен проституткой, которая, в свою очередь, была занята дальнейшим охмурением Мэйнарда. Но ладно эти двое – плясунью не видели даже лошади! Вот что всего страннее. Лошадь – по крайней мере, так считается – имеет чутье на потусторонние сущности. Но нет, танцующую джубу видел я один, причем такою, какой, судя по рассказам, она была в прежние дни, когда вступала в родственный круг, когда тетя Эмма, П.-младший, Хонас и дядя Джон били в ладоши, и стучали себя в грудь, и хлопали по ляжкам – давай, давай, еще, еще, – и она притопывала с новой энергией, она словно давила босыми пятками некую ползучую тварь на утрамбованном земляном полу, и качала бедрами, и наклонялась, и выгибалась, и приседала, и согнутые колени двигались в такт с простертыми руками, кувшин же, полный воды, оставался недвижим на ее голове. Моя мать была лучшей плясуньей в Локлессе – так говорили знавшие ее, так я запомнил, во-первых, потому, что сам не унаследовал этого дара, а во-вторых, потому, что именно танцами она привлекла внимание моего отца, в результате чего я появился на свет. Но главное, я запомнил насчет танцев потому, что помнил абсолютно все и всех – кроме родной матери.

Была осень, а осенью в наших краях проводились скачки. Еще днем Мэйнард поставил на темную, хоть и чистокровную, лошадку. Рассчитывал: если она первой придет, виргинское высшее общество наконец-то примет его, Мэйнарда, всерьез. Лошадка не подвела. Но, когда Мэйнард делал по главной площади круг почета, развалясь в фаэтоне и осклабясь, виргинские джентльмены все как один отворачивались и самым оскорбительным образом пыхали сигарами. И никаких поздравлений с выигрышем. Для виргинской знати Мэйнард остался кем был – уродом в семье, гнилым яблочком, упавшим за несколько миль от яблоньки. Видя такое дело, Мэйнард вскипел, гаркнул: «Гони в Старфолл», и я помчал его, куда было велено – на окраину, в бордель. Мэйнард оплатил целую ночь с проституткой, но тут ему пришла светлая мысль отвезти женщину в Локлесс, в отцовский дом. Однако в приступе стыда, который оказался фатальным, Мэйнард выбрал объезд, так называемый Шелковый путь бессловесных, который как раз и выводит к Гус-реке.

Холодный дождь долбил мне спину, вода накапливалась на тулье шляпы и переливалась, как из тарелки, изрядными порциями. Я сидел на козлах, будто в луже. Позади меня Мэйнард излагал купленной женщине, что и как он станет с нею делать «в особняке». Я знай погонял, ибо единственным моим желанием на тот момент было оказаться подальше от Мэйнардова голоса, даром что терпеть самого Мэйнарда я был обречен пожизненно – приневоленный к нему, раб родного брата. Я старался не слушать, переключал мысли на разное – как мы с мальчишками в детстве лущили кукурузу, как играли в прятки. Ничего не получалось, воспоминания не работали. Наоборот – тишина окрестностей усугубилась и еще резче зазвучали Мэйнардовы похвальбы, да и всякие второстепенные звуки. И я, который только что тщетно вглядывался в замочную скважину собственного разума, вдруг обнаружил целый сонм воспоминаний. Передо мной предстали мужчины – ночные сторожа – и женщины, ищущие под деревьями последние яблоки; старые девы, отчуждающие свои сады, свою собственность, в пользование посторонним, и старые скряги, проклинающие великолепный Локлесс. Легионы тех, с кем разлучил меня гибельный мост, слились в одном образе – образе моей матери. Я натянул поводья, но было поздно. Фаэтон мчался прямо на нее. То, что случилось дальше, навек перевернуло мое представление о космическом порядке. Но я сам там был, а с тех пор не раз еще видел, как подсвечиваются границы человеческих знаний о мире и сколь темна и неизмерима бездна за этими границами.

Дорога ушла из-под колес, и мост обрушился, распавшись, и целый миг я плавал в облаке ли, в омуте ли синего света. Там было тепло – я запомнил эту теплоту, потому что уже в следующее мгновение оказался в воде с головой. Даже сейчас, рассказывая об этом, я ощущаю ледяные клещи осенней реки. Вода захлестнула меня, попала в нос, в горло, обожгла легкие, как всегда и бывает при утоплении.

Ни на что они не похожи, ощущения тонущего, ведь это не просто боль, это обескураженность от нахождения в совершенно чуждой среде. Мозг продолжает считать, что хоть воздух-то еще остался – воздух ведь всегда есть, при любых обстоятельствах. Вдох – даже не потребность; это основной инстинкт, и требуется усилие воли, чтоб не поддаться ему. Если бы я просто свалился с моста, я бы, пока летел, сообразил бы, куда лечу и как себя вести, как выкарабкиваться. Была бы ясная ситуация: мост, перила, кувырок, несколько мгновений в воздушной среде, вода внизу. Но было иначе. Было словно я сиганул в окно – а там вода. Сразу и много. Без предупреждения. Я пытался дышать. Помню, как я вопил о вдохе, но еще лучше помню ответ – жгучую боль вбираемой воды. Я отреагировал на эту агонию более глубоким вдохом – и получил новую порцию. Все-таки я умудрился успокоить мысли, я заставил себя понять, что рывки и метания лишь приблизят финал. И тогда-то, усмирив тело, я заметил: с одной стороны вода светится, с другой она темна. Я сообразил: где тьма – там дно, где свечение – там, наверно, спасение. Я заработал ногами, я простер руки к свету и наконец, кашляя водой, вынырнул.

Я взломал водную поверхность, и мне открылась диорама верхнего мира: картонные тучи на невидимых нитях, красное солнце, прикнопленное непосредственно под ними, низко-низко; холмы и пыль на нечесаной траве. До каменного моста – господи боже мой! – было не меньше полумили.

Казалось, мост мчится прочь галопом, но, конечно, это уносило течением меня самого. Я стал загребать к берегу – не под прямым углом, а наискось. Течение не пускало, а может, имел место водоворот. Женщины, столь бездумно выкупленной Мэйнардом на одну ночь, нигде не было видно. Впрочем, мысли об ее участи прервал сам Мэйнард. Он, по обыкновению, заявил о себе воплями; он расставался с жизнью точно в той же манере, в какой по жизни шел. Мэйнард вдруг оказался совсем рядом. Беспорядочные отчаянные движения позволили ему вынырнуть на секунду, издать крик; затем он скрылся под водой. Еще через пару мгновений он показался снова, стал отплевываться и кашлять.

– Хай, помоги!

Хорошенькое дело! Я сам держусь за соломинку, где мне спасать других! Я учил Мэйнарда плавать, но мои наставления он воспринимал так же, как все прочие наставления, – слушал вполуха, не старался ни запомнить, ни повторить, лютовал, когда не получалось с первого раза, и бросал попытки, не потрудившись попробовать снова. Сейчас для меня очевидно: Мэйнарда убил институт рабства. Рабство как явление не дало ему вырасти из детских штанишек. Вот почему, оказавшись в воде – стихии, где человеческие законы не действуют, – Мэйнард погиб за считаные минуты. Прежде я его оберегал. Унижался перед Чарлзом Ли, в частности; целый спектакль разыграл. Если б не я, Мэйнард был бы тогда застрелен. Я же по особой просьбе нашего отца бессчетное число раз удерживал Мэйнарда во время приступов ярости. Я одевал его каждое утро, я укладывал его спать каждый вечер, и не кто иной, как я, сейчас пытался выплыть – из пучины, из череды событий, ввергших меня в эту пучину. И я же сейчас отчаянно давил в себе этот инстинкт – метнуться по первому хозяйскому зову, забыть, что сил нет на собственное спасение.

– Помоги! – прохрипел Мэйнард и вдруг добавил: – Пожалуйста!

Вечное дитя, привыкшее к чудодейственной силе «волшебного» слова! Никогда прежде Мэйнард не допускал проявления истинной природы наших с ним отношений – я этот факт отметил, даром что глядел смерти в самые глаза.

– Пожалуйста!

– Не могу! – отвечал я. – Нам не выбраться!

Стоило вслух признать неминуемость смерти, как образы навалились скопом, и синий свет, сиявший мне на мосту, вновь объял меня. Я вернулся в Локлесс, к тем, кого любил. Вот прямо посреди реки, в стылом тумане, старая Фина, прачка: она таскает котлы с кипящей водой, из последних сил выкручивает белье, пока с него не перестает капать, пока трещинки на ее руках не начинают кровоточить. Вот София, одетая как леди, ибо в ее случае кандалами и ярмом служили перчатки и шляпка. В сотый или в тысячный раз я увидел, как София приподнимает кринолин, являя лодыжки, как идет к особняку, минуя парадное крыльцо, с задов, чтобы исполнять прихоти белого мужчины. Тут-то руки и ноги у меня расслабились, и фантастичность случившегося разжала клещи, и я погрузился в Гус-реку без борьбы, и не было ни удушья, ни обжигающей боли. Я стал невесомым – а как иначе? Ведь я, даже опускаясь, ощущал… подъем. Вода словно отхлынула, оставив меня в этаком кармане синего тепла. Вот она, награда, подумал я тогда.

И снова вернулся мыслями к утраченным, покинувшим Виргинию, увезенным в Натчез, оттуда же – на Юг. Скольким из них, кому конкретно из них суждено было дойти до самого конца? Кого я скоро встречу там, куда направляюсь? Может быть, тетю Эмму, кухарку? Я помню, как она вплывала в большую залу с огромным подносом имбирного печенья. Печенье предназначалось Уокерам, исключительно Уокерам, и ни крошки – для близких тети Эммы. А может, мне будет дарована встреча с мамой. Достаточно было этой мысли, даже не мысли, а проблеска, чтобы призраки расступились и в их кругу возникла мама – вечная плясунья. И мне стало так хорошо. Так сладко. Я поднимался во тьму, я падал в свечение. В синем свечении был покой – более глубокий, чем во сне. Более того, в нем была свобода. Я понял: старики не сочиняли. Для приневоленных и правда есть приют, есть жизнь после рабства, и там, в той жизни, каждое мгновение – словно рассвет над горами. Столь всепоглощающей была свобода, что я с новой остротой ощутил: на мне висит гиря. Она уже не казалась привычной, как раньше, и соображение, что я втащу ее в вечность, потрясло меня. Обернувшись, я понял: гиря – мой брат, булькающий и барахтающийся, умоляющий о спасении.

Всю жизнь я исполнял его прихоти. Ставши Мэйнардовой правой рукой, я обезручил себя самого. Но теперь с этим покончено. Ибо я покидаю гнусный мир, где невольники противопоставлены господам. Я буду выше этого мира, я буду НАД ним. Рядом все еще бултыхался Мэйнард, делая нелепые хватательные движения, пока его фигура не распалась на блики, не умалилась до водной ряби, а вопли не заглушила неумолимая глубина. Так погиб Мэйнард. Я бы не прочь сказать про укол сожаления – но никакого укола я не ощутил. Каждому из нас судьба уготовила свой конец. Мне – мой, Мэйнарду – Мэйнардов.

Призраки вдруг замерли, и я смог сфокусироваться на маме. Она уже не плясала. Она опустилась на колени рядом с маленьким мальчиком. Погладила мальчика по щеке, поцеловала в лоб и вложила ему в ладошку ракушечные бусы, и сомкнула его пальцы, после чего поднялась, обеими руками зажимая себе рот, и пошла прочь, и растаяла вдали. Мальчик стоял и смотрел ей вслед, и давился слезами, а потом двинулся за нею, и перешел на бег, и, споткнувшись, упал ничком, и зарыдал в голос, и вскочил, но не продолжил следовать за матерью, а направился в мою сторону, и раскрыл ладонь, и протянул мне бусы, и я понял: вот моя награда.

Глава 2

Я жаждал освободиться сколько себя помню. Стремление неоригинальное – все невольники бредят свободой. Только у меня, в отличие от остальных обреченных Локлессу, имелись шансы; или, по крайней мере, мне так казалось. Я был необычным ребенком. Речью овладел прежде, чем умением ходить, но все больше помалкивал, приглядывался да запоминал. Каж дое произнесенное при мне слово становилось не набором звуков, а визуальным образом; я воспринимал речь как очередность картинок – причем цветных, с четкими контурами и определенной фактурой. И эти картинки западали мне в память. Таков был мой дар – воспроизводить образы, облекать их в словесные оболочки.

К пяти годам я мог, раз прослушав, воспроизвести песню полевых работников со всеми ее восклицаниями и повторами, да еще и сымпровизировать. Взрослые только глаза таращили. Каждая тварь носила у меня собственное имя – придуманное в зависимости от дня и часа, обстоятельств и занятия, за которым я застал то или иное живое существо. Так, одна лань могла зваться Весенней Травкой, а другая – Сломанной Дубовой Веточкой. То же самое – со стаей собак. Взрослые остерегали меня от этой стаи, но в моем представлении стая распадалась на отдельных особей, поименованных согласно индивидуальным особенностям, запертым в сознании, – пусть даже я видел ту или иную собаку лишь один раз. И собаки, и леди, и джентльмены – все они были разные, все имели право на закуток в моем мозгу.

Не приходилось рассказывать мне что-то дважды. Хэнк Пауэрс плакал три часа, когда у него родилась дочь; Люсилль Симмс из материнского повседневного платья сшила себе наряд к Рождеству; Джонни Блэквелл проткнул ножом собственного брата – эта информация, раз впечатавшись в мою память, не подлежала вытравливанию. Я помнил поименно всех предков Горацио Коллинза, я не запнулся бы, перечисляя усадьбы графства Ильм, в которых эти предки появились на свет. А сложная родословная Джейн Джексон – бесчисленные поколения, повторяющиеся имена бабок, прабабок, прапрабабок, поместья на Атлантическом побережье? Их все хранила моя память. Вот почему в утробе Гус-реки, лицом к лицу со смертью, я отлично помнил: это не первое мое паломничество к синей двери.

Такое уже случалось. Давно – назавтра после того, как продали маму. Мне тогда было девять. В то холодное зимнее утро я проснулся с осознанием: мама для меня потеряна. От нее не осталось образа; ни единой картинки, ни единого прощального словечка. Все воспоминания о маме были из вторых и третьих рук; даже о том, что она увезена навсегда, я знал от других приневоленных. Информация получалась вроде общеизвестных фактов, например о львах – они-де в Африке живут; я ни одного не видал, а не сомневаюсь. Напрасно я тужился – разум подсовывал только жалкие ошметки воспоминаний. Крики и мольбы – причем умоляли меня. Еще – запах конюшни. Правда, был среди образов и один визуальный. Река. Длинный отрезок реки. Меня затрясло. Любому ребенку без матери худо на физическом уровне, но в моем случае имело место состояние иного рода – страх маленького человека, для которого бесчисленные «вчера» не подернутая плесенью муть, а свежие ручьи – наклоняйся да пей. И вот я проснулся – а перед глазами только тени, а в ушах только стоны.

Выбраться отсюда. Скорее. Это была не мысль, это было ощущение. Боль; брешь в сердце; выдранный с мясом кусок плоти; уверенность в непредотвратимости. Маму увели – я должен следовать за ней. Я влез в штаны и рубаху из мешковины, надел свою черную куртку, зашнуровал башмаки. Я шагнул за порог. Передо мной лежала Улица – пространство между двумя длинными рядами хижин. В них жили приневоленные к табачной плантации. Ледяной ветер швырнул мне в лицо пригоршню пыли. Было воскресенье; с Рождества минуло две недели, до рассвета оставалось всего ничего. Светила луна, попыхивали дымки очагов. Пьяно раскачивались под ветром голые деревья, что подступали к хижинам с тылу. Будь тогда лето, Улица давно бы уже проснулась, шла бы полным ходом работа в огородиках. Люди дергали бы морковь и щипали салат, собирали бы куриные яйца для обмена, а то и для продажи в господский дом. Лем и старшие ребята спешили бы к реке с удочками, сверкая улыбками; крикнули бы мне нестройным хором: «Айда с нами, Хай!» Арабелла и ее брат Джек, оба заспанные, чертили бы меж двух хижин круг для игры в шарики. Фина, главная ск лочница на всей Улице, мела бы свой двор, выбивала ветхий половик, закатывала бы глаза и прищелкивала языком, осуждая детскую беззаботность. Но была зима – виргинская зима, когда всяк, кто в здравом рассудке, сидит дома, к очагу поближе. Никто мне не встретился на Улице, никто не выглянул из-за двери, не схватил меня за руку, не отшлепал, не крикнул: «Куда тебя нелегкая несет, Хай? На верную погибель? И где твоя мама?»

Тропка, петляя, поднималась на холм, щетинившийся лесом. Я замедлил шаги, только миновав жилище Босса Харлана. Задумался: не он ли руку приложил? Харлан, типичный представитель белой рвани[3], заправлял локлесской плантацией и по собственному усмотрению устраивал такого рода сделки. Дейси, его жена, хозяйничала в господском доме. Я принялся ворошить обрывки воспоминаний, однако Босса Харлана не обнаружил. Я видел поилку для лошадей. Я чувствовал запах конюшни. Значит, туда мне и надо. Там ждет меня нечто пока безымянное, связанное с мамой; возможно, я открою тайную тропу, которая приведет меня к маме. Ежась на зимнем ветру, среди леса, я вновь оказался окружен какофонией голосов (теперь их число умножилось), и вновь память подсунула картинку: лошадиная поилка.

Я бросился бежать. Я бежал во всю мочь коротких своих ножонок. Конюшня. Скорее добраться до конюшни. От этого зависит все – весь мой мир, целая жизнь. Я достиг белых деревянных дверей, я дергал задвижку, пока двери не распахнулись, свалив меня наземь. Тотчас поднявшись, я ринулся в конюшню. Все как привиделось: вот лошади, вот поилка. Я подходил к лошадям по очереди, вглядывался им в глаза. Лошади в ответ глупо моргали. Тогда я склонился над поилкой, уставился в чернильную воду. Голоса зазвучали снова. Кто-то взывал ко мне, и от этой мольбы в лохани стали возникать образы. Я видел приневоленных, что некогда жили на Улице, а потом сгинули. Из чернильной глубины поднялся синий туман, словно подсвеченный изнутри, и этот свет с усилием потащил меня в воду. Потолок конюшни стал таять (совсем как много лет спустя – мост), и я сообразил: вот она, тайная тропка, вот что значил сон, вот каким образом я перемещусь из Локлесса в мамины объятия. Но синий свет разжижился, и я увидел не маму, а потолочные балки нашей с ней старой хижины – той, которую я покинул всего несколько минут назад.

Итак, я лежал на полу лицом вверх. Дернулся подняться, но руки и ноги, неестественно тяжелые, словно от кандалов, не слушались меня. Кое-как я все же дополз до веревочной койки, которая у нас была одна на двоих. И матрац, и вся комната еще пахли мамой – пряно, резко. В закоулках разума я пытался взять мамин след, но, даром что все повороты и тупики моей коротенькой жизни лежали передо мной ярко освещенные, мама витала в них клочком тумана, струйкой дыма, а никак не человеком. Тщетно я вспоминал ее лицо. Отчаявшись, переключился на руки, на ладони – нет, все равно только дым. Даже мамины ласки и нахлобучки оборачивались дымом. Из-под лоскутного одеяла памяти мама переместилась в холодную библиотеку фактов.

Я уснул, а проснулся далеко за полдень с четким осознанием собственного одиночества. Детей вроде меня – внезапно осиротевших, оставленных на милость стихий – в Локлессе было немало. Я на них насмотрелся. Одни впадали в бессильное буйство, другие – в ступор; одни плакали днями, неделями, месяцами, другие черствели с поразительной быстротой за счет того, что запрещали себе думать и помнить. Как хирург, обнаружив гангрену, принимает решение о немедленной ампутации, так и мои маленькие товарищи по несчастью открещивались от самых дорогих воспоминаний. Вот почему и я тем воскресным днем поднялся с веревочной кровати, подтянул штаны и пошел к складскому помещению получать еженедельный паек – меру кукурузной муки и фунт солонины. Я приволок харчи в хижину, да только сам в ней не остался. Нет, я собрал мраморные шарики, которые заодно с пайком и одеждой, что была на мне, составляли все мое имущество, и направился к Фининому жилищу – хижине побольше прочих, что стояла чуть поодаль, в самом конце Улицы.

Даром что Улица считалась общей территорией, Фина избегала там задерживаться. Не судачила с соседками, не сплетничала, не пела песен. Отработает на плантации – и в дом. Если мы, ребята, затевали шумную игру недостаточно далеко от ее хижины, Фина могла выбранить нас, а то и шугнуть, выросши перед нами неожиданно, как из-под земли, – взор дикий, в костлявых руках помело – ну чисто ведьма. Другая женщина за такое подверглась бы всеобщему осуждению. Но о Фине я слыхал, что она не всегда была такова, что знала другую жизнь, и в той жизни – которая протекала здесь же, на Улице, – Фина не только нежно любила собственных пятерых детей, но привечала каждого малыша.

Только это было давно, в эпоху, которой я не помнил. Детей Фина потеряла одного за другим. О чем я думал, стоя у нее под дверью в обнимку с мешком кукурузной муки, со шматом солонины под мышкой? Определенно, на Улице нашлась бы семья, да не одна, готовая меня приютить, не делать различий между родными ребятишками и мной, осиротевшим. А вот понять мою боль, пока еще аморфную, могла только Фина. Даже когда она замахивалась помелом, я чувствовал: так проявляется глубина ее страданий. Ее гнев был праведен – и она в отличие от остальных приневоленных его не душила. Не самой склочной в Локлессе она была, а самой честной. Я постучался. Ответа не последовало. Ноги зябли, и я толкнул дверь и вошел, и положил припасы на пол, и забрался по лестнице – нет, не на чердак (чердаки в хижинах не предполагаются), а на этакий настил под потолком для хранения разной утвари. Я растянулся на настиле и стал ждать. Вскоре вошла Фина, подняла голову и, по обыкновению, нахмурилась. Однако затем она шагнула к очагу, развела огонь, достала с полки сковородку, и через несколько минут в хижине запахло жареной солониной и лепешками, испеченными в золе. Фина поглядела вверх и буркнула:

– Хочешь есть – давай слазь.

* * *

Лишь через полтора года жизни с Финой я узнал, откуда в ней ярость. Однажды теплой летней ночью меня разбудили стоны. Спальным местом мне служил все тот же настил с тюфяком. А стонала Фина. Во сне.

– Все хорошо, Джон. Все хорошо, – повторяла она, причем с такой ясностью, что я сначала решил: этот самый Джон реален и находится внизу. Однако Фина лежала на своей койке и определенно спала. Я привык не вмешиваться, когда Фину одолевали воспоминания; но на сей раз мне показалось, следует спуститься и разбудить ее. Я полез вниз.

– Говорю тебе, все хорошо. Джон, все хорошо, – стонала Фина.

Я коснулся ее плеча, я тряс ее, пока она не отреагировала дрожью пробуждения. Она резко села и принялась озираться, не понимая, где находится. Затем ее глаза сузились, взгляд стал пронзительным. За полтора года у меня выработались механизмы защиты перед Фининой яростью. Да и, к слову, самая ярость теперь проявлялась реже – наверно, мое присутствие способствовало заживлению старых ран. Так, по крайней мере, я воображал. Степень моего заблуждения сделалась ясна уже в следующий миг.

– Проваливай ко всем чертям! – взвизгнула Фина. – Крысеныш поганый! Прочь отсюда, кому сказала!

Я повиновался.

Рассвет был близок. Солнце готовилось изжелтить древесные верхушки. Я побрел к нашей с мамой старой хижине, притулился на пороге и так сидел, пока не настало время для работы.

Мне исполнилось одиннадцать. Для своих лет я был невысок и хрупок, но никаких исключений на плантации не делалось. Работали все. В мои обязанности входило штукатурить хижины и заделывать щели. Летом я орудовал мотыгой в поле, осенью вместе с остальными развешивал на просушку табачные листья. Еще – ставил силки и рыбачил. Еще – обихаживал огородик, который раньше обихаживала мама. А в знойные дни, каким обещал стать и день наступающий, я с другими ребятами таскал воду для полевых работников. Очередь к колодцу длинная, до самого холма; выстоять ее, набрать ведро воды – и бегом на поле. Колокол объявил о конце рабочего дня, однако я не вернулся к Фине в хижину. Я спрятался в лесу и стал наблюдать. На Улице царило обычное вечернее оживление, но мой взгляд был прикован к Фининому порогу. Каждые двадцать минут Фина выходила и озиралась, словно ждала гостя. Было уже поздно, когда я прокрался в хижину. Фина сидела на стуле подле кровати. На столе стояли две чистые миски – значит, она без меня не ужинала. Мы вместе поели, я собрался уже лезть наверх, но тут Фина прохрипела:

– Джон, то бишь Большой Джон, – это муж мой. Он помер. Лихорадка его забрала. Да ты, верно, слыхал. Я подумала, надобно тебе кой-чего про меня узнать. Какая у меня была жизнь.

Она помолчала, глядя на уголья, что неумолимо догорали в очаге.

– Я себе говорю: не ропщи, Фина. Потому смерть – она дело обычное, особливо тут, на плантации. Да только та смерть, которая из смерти моего Большого Джона произошла, – она другого сорта. Убийство это было, вот что я тебе скажу.

На Улице все давно стихло, доносился только стрекот ночных насекомых. Дверь стояла настежь, в хижину то и дело врывался июльский ветерок. Фина потянулась за курительной трубкой, продолжала, попыхивая:

– Большой Джон – он у меня был надсмотрщик. Ты знаешь, кто это такой, а?

– Знаю. Это который в поле надо всеми главный.

– Вот именно. Джона моего поставили управлять остальными на плантации. Не потому, что он лютовал, как эта скотина Харлан. А за великий ум. Джон – он умнее всех белых был, вместе взятых; да что там – белые от него зависели. Плантация табачная – это тебе не просто земля, Хай. Это сердце Локлесса. Ты всюду бегаешь – видал небось, какие тут богатства, чем белые владеют.

Еще бы. Имение Локлесс занимало тысячи акров, простиралось до самых гор. Я любил улизнуть с плантации, обследовать окрестности. Помимо табака в Локлессе выращивали персики – целые сады золотых персиков; а еще пшеницу – как она волновалась под летним ветром! Как помахивали желтыми плюмажами кукурузные початки, какие на лугах паслись тучные коровы, как спорилось дело у кузнецов и плотников, сколько было устроено лед́ ников для молока и масла, какая сирень, какие ландыши благоухали возле господского дома! И что за рачительная рука расчертила эти земли, отведя на каждую культуру ровно столько, сколько потребно, явив блестящее владение прикладной геометрией, которого я не мог осмыслить своим детским умишком!

– Красота, да и только, – говорила меж ду тем Фина. – А знаешь, с чего все началось? С табака, мальчик. Вот с этого самого, который в трубку мою набит. Большой Джон – он был всему голова. Никто столько не знал про табак, сколько мой Джон. Как гусениц рогатых извести – ну, этих, из которых бражники выводятся; какой лист оторвать, а какой оставить, чтоб золотился. Белые уважали его, Джона моего. Вон, даже дом у нас, видишь, насколько больше прочих?

Мы не чванились, нет, такого за нами не водилось. Наоборот, помогали другим, еду давали, у кого не хватало. Джон, бывало, скажет: ступай, жена, снеси мучицы тем-то и тем-то.

Фина помолчала, выпустила пару дымных колечек. Светляки кружились над нами, подчеркивая июльскую тьму.

– Я его любила, да помер он, и все сразу разладилось. Урожай в тот год собрали вовсе никудышный – прежде такого не бывало. На другой год снова. И на третий. Говорят, Джон, даже если б выжил, плантацию бы не спас. Это земля, Хай; сама земля белым мстит, потому что они ее истощили, измучили жадностью своей. Покуда еще есть в Виргинии красные земли, да недолго осталось. Скоро будет здесь один песок. Это всякому ясно. Словом, как овдовела я, так проклятие и начало действовать. Я проклята, Хай. И ты прок лят.

Взять Эмму, тетку твою. Взять твою маму. Я их помню, Хай, двух сестер, Эмму с Розой. Души друг в дружке не чаяли. А плясали как! Я все помню, и ты тоже помни. Только посмей забыть! Знаю, оно больно, да так надо, Хай. Надо помнить, мальчик.

Я молчал, придавленный внезапным осознанием. Ибо я уже забыл. Уже. Так скоро.

– Мне-то вовек моих малюток не забыть, – продолжала Фина. – Их всех забрали – всех пятерых. Продали с остальными здешними, будто хогсхеды[4] какие.

Некоторое время Фина сидела понурившись, закрыв лоб ладонями. Наконец подняла голову. По щекам текли слезы.

– Когда это случилось, я день и ночь кляла Джона. Думала, останься он жив, детей бы не отняли. Не потому даже, что он бы разорения на плантации не допустил; нет, тут другое. У Джона духу достало бы за детей вступиться. Сама я не смогла. Не посмела.

Ты про меня довольно худого слыхал, мальчик. Да только ты и другое знаешь. У старой Фины в самой середке трещина – вот что ты просек. Ну и я, когда ты в дом ко мне забрался, просекла: у тебя в середке такая ж точно трещина. Потому ты меня и выбрал – не разуменьем, а чутьем. Как звереныш.

Фина поднялась, стала прибираться. Я полез на настил.

– Хай!

Я обернулся. Фина буравила меня взглядом.

– Да, мэм.

– Я тебе мать не заменю, мальчик. Я не твоя мама Роза. Она красивая была и добрая, ух какая добрая. Я мало к кому привязываюсь, а к ней вот привязалась. Потому что Роза не сплетничала, в чужие дела нос не совала. Словом, я ей замена негодящая. Но ты, мальчик, меня выбрал. Я понимаю. Хочу, чтоб ты знал: старая Фина все понимает.

В тот вечер я долго не мог заснуть. Глядел на потолочные балки, мысленно повторял Финины слова. «Красивая женщина с добрым сердцем; не сплетничала; не лезла не в свое дело». Я прибавил характеристику к тем обрывкам сведений, что уже получил от других обитателей Улицы. Фина и не подозревала, какую ценность представляла для меня каждая крошечная деталька маминого портрета. С годами я сложил детальки вместе, я даже стал видеть сны о маме, только она в отличие от Большого Джона в Фининых снах являлась дымком – смутным, бестелесным.

* * *

Ну а мой отец – как насчет него? Я очень рано узнал, что отец и хозяин Локлесса – одно лицо. Ни мама, ни он сам не делали тайны из этого факта. Время от времени я видел отца в седле объезжающим свои владения; поймав мой взгляд, он неизменно касался шляпы кончиками пальцев, дескать, здравствуй. Я знал также, что именно отец продал маму – Фина регулярно напоминала. Но я был мальчишкой, а потому видел в хозяине Локлесса то, что любой мальчишка видит в своем отце, а именно модель собственной весьма вероятной будущности. Вдобавок я как раз начинал постигать, сколь широка и глубока пропасть между господами и невольниками. Невольники вкалывали, не зная ничего, кроме гряд, табачных листьев и хогсхедов; до гробовой доски надрывали спины, надрывали сердца. Господа не снисходили даже до появления на плантациях – их жизнь текла в блаженной праздности, средоточием коей были особняки, подобные тому, что венчал владения моего отца – великолепный Локлесс. Естественно, глядя на отца, я видел не человека, а символ иной жизни, где роскошь привычна, а пиршества следуют одно за другим. Я знал и о наличии у меня брата, мальчика чуть старше. Думал: пока я убиваюсь на плантации, брат мой жирует в особняке. А по какому такому закону произведена эта сортировка: меня – к приневоленным, его – к виргинской знати? Мне бы только случай представился – уж я бы продемонстрировал, на что способен. Вот какие чувства вполне оформились во мне к тому роковому воскресенью, когда на Улице появился мой отец.

Фина была в недурном расположении духа – разумеется, по ее собственной шкале настроений. Сидела на пороге, не хмурилась и не шпыняла ребятишек, если им, увлеченным игрой, случалось оказаться в непосредственной близости от хижины. Фина пела песню[5]:

Господи Боже мой, как тяжело!

Господи Боже мой, как тяжело!

Сердце-то кровушкой все изошло —

Господи Боже мой, как тяжело!

Я подтягивал. За куплетом о тяжести полевых работ следовал куплет о боли, связанной с пустыми надеждами, далее – о недостижимости свободы. Песня представляла собой диалог. Я подражал погонщику рабов, когда он велит не отлынивать, ответную же реплику невольника всякий раз исполнял по-новому, копируя одного за другим обитателей Улицы. Сами они собрались тут же. Они мне хлопали, их довольство возрастало по мере продвижения песни, и вот уже каждый из них охвачен, задействован в диалоге, каждый прозвучал. Впрочем, сам я смотрел не на них, а на белого всадника. Жеребец по кличке Лидер Теннесси приплясывал под его седлом, шляпа была надвинута на самые брови, а подскакал он к нам явно привлеченный моим «концертом». То был мой отец. Он снял шляпу, достал из кармана платок, отер пот со лба, водворил шляпу на место, снова полез в карман, что-то вынул и бросил мне, я же, не сводя с него глаз, поймал подачку одной рукой.

Но и поймав, я не отпустил его взгляд. Так я стоял целое долгое мгновение и спиной чувствовал: невольники напряглись, они боятся, как бы моя дерзость не навлекла на них гнев Харлана. Однако мой отец продолжал улыбаться. Наконец он кивнул мне и развернул коня.

Сзади выдохнули. Я ретировался в хижину, залез на настил. Только теперь я посмел рассмотреть подачку – медяк с зазубренными краями, с портретом белого мужчины на одной стороне и козлом – на другой. Я долго водил пальцем по зазубринкам, и мне казалось, вот он, мой талисман, мой пропуск, мой билет в один конец с плантации, да и с Улицы тоже.

Все случилось буквально назавтра, поздно вечером. Мы с Финой уже поели, я лежал на настиле. В щель мне были видны трое – Фина, Босс Харлан и его жена Дейси. Харлан что-то внушал Фине приглушенным голосом. Меня трясло от страха. Сам я ни разу не видел Босса Харлана в гневе, но историй наслушался; в частности, Харлан убил невольника только за то, что бедняга перепутал мотыги – взял не свою. Дейси была не лучше. Говорили, она отхлестала одну девушку-молочницу кнутом, которым лошадей погоняют. Фина внимала этим двоим молча, глядя в пол, периодически кивая, а когда они ушли, велела мне спуститься.

Ни слова не произнося, Фина повела меня в поле, где нас не могли подслушать. Дело шло к полуночи. Духота нехотя уступала сыроватой прохладе. Я воображал, будто знаю, что грядет в скором будущем; я поеживался от предвкушения, и стрекот травяной мелюзги, шорохи и шелесты, весь этот ночной многоголосый хор, казалось мне, вещает о моем грандиозном будущем.

– Хайрам, я знаю, ты все примечаешь, – заговорила Фина. – Каждому тут, в Локлессе, приходится туго, но ты справляешься получше взрослых. Только теперь, мальчик, будет куда труднее.

– Да, мэм.

– Эти двое белых приходили сказать: больше тебе в поле не надо. Тебя в дом берут. В господский дом, мальчик. Да только они, которые в доме, – чужие. Ты поди воображаешь, будто там семья твоя? Как бы не так. Не забывайся, не заносись, слышишь? Я с тобой переселяюсь. Ты вчера представлял сильно бойко, вот и накликал на себя. Да и на меня, старую, заодно. Думаешь, мне там лучше будет? Думаешь, спасаешь меня из убожества? Нет, говорю тебе. Не спас ты меня, а под господский надзор подставил.

Тут, на Улице, мы дома. Можем потолковать, можем посмеяться. Правда, ты не видал, чтоб я смеялась или языком чесала, ну да не в том дело. Главное – над нами тут надзору нет. Не бог весть какая благодать, ну а все ж таки. В господском доме другие порядки.

Ходи с оглядкой. Оглядка – она лишняя не бывает. Помни, что я сказала: они, белые, тебе не родня, не семья. Взять меня, мальчик. Я тебе не кровная, а все ж мать. А белый господин, который вчера на лошади прискакал, – он да, он по крови отец твой, а на самом деле – нет. Вот и смекай, мальчик.

Фина пыталась предостеречь меня, чтоб не обольщался. Напрасно. В те времена я памятью был силен, а до мудрости не дорос. Вот почему, когда наутро за нами явился Роско, добряк дворецкий, мне изрядных усилий стоило скрыть радость от Фины. Мы двинулись вверх по холму; мы удалялись от табачной плантации, и я старался не слушать, не слышать песню приневоленных:

Как предстанешь пред Господом —

душу мою вспомяни.

Там-то, в кущах-то райских, —

мгновенья; здесь – долгие дни

Ей, душе моей, мыкать —

так ты уж ее вспомяни!

Вот и песня смолкла, рассеянная расстоянием. Мы прошли пшеничное поле, пересекли лужайку, миновали цветники – и передо мной, на холме, засверкал, подобно самому солнцу, господский, он же отцовский, дом. Я увидел каменные колонны, галерею; еще через несколько шагов – веерообразное окно над парадной дверью. Какое великолепие – и все мое! Мысль пронзила меня, подобно электрическому разряду. Кровь хозяина течет в моих жилах – пусть-ка кто-нибудь это оспорит! Значит, я сам – хозяин. И я был прав, только не в том смысле, в каком воображал.

Роско оглянулся на меня и, вероятно, по моему лицу, по блеску в глазах прочел мои чувства, потому что не без ехидства бросил:

– Нам сюда.

И повел нас прочь от колонн, от галереи, вниз, все вниз к основанию холма, который служил дому дополнительным фундаментом. В нем, в этом «фундаменте», была узкая дверца. Мы вступили в подземелье, в коридор, куда открывалось множество дверей. Из них появлялись люди («Привет, Фина! Привет, Роско!»), шли, каждый со своим заданием, исчезали в многочисленных ответвлениях лабиринта. Мы были под землей, под господским домом. В Муравейнике.

Роско остановился перед очередной дверцей, и я вдруг понял: вот здесь мне и жить. В каморке имелись койка, стол, тазик для умывания, ночной горшок и полотенце. Никакого настила – иными словами, иллюзии, что ты временно предоставлен сам себе. Не было даже окошка. Роско потоптался на пороге, как бы оттесняя меня от входа. Фина почти уронила мешок с пожитками. Взгляд ее был прикован ко мне, я почти слышал, даром что губы Финины не шевелились: «Они, белые, тебе не родня, не семья». Впрочем, так продолжалось не больше секунды. Фина внезапно отвела глаза, буркнула:

– Его бы так и так забрали.

Роско положил ладонь мне на плечо, подтолкнул, повел вроде к выходу, вроде наверх. Мы действительно одолели ряд лестничных ступеней – но уткнулись носами в стену. Роско тронул какой-то невидимый рычажок, и стена поехала в сторону, мы же вступили из тьмы в просторный зал, ослепительно-светлый, с книжными стеллажами от пола до высоченного потолка.

Впрочем, нет, я туда не вступил. Я остался на пороге, слишком ошеломленный, чтобы сделать хоть один шаг. Светопад из широких окон, запах терпентинового масла, сине-золотые узоры персидских ковров, натертые до блеска полы восхитили меня; но потрясли по-настоящему, до ступора, книги. Я видел их не впервые – на Улице всегда находился кто-нибудь разумеющий грамоте, хранящий в доме пару старых журналов или песенников. Но чтобы столько книг разом, чтобы тисненые корешки от пола до потолка, да со всех четырех сторон? Я старался не шнырять глазами по стеллажам, ибо знал, что случается с цветными, которые чересчур любопытствуют насчет жизни за пределами штата Виргиния.

И в этом-то усилии не таращиться на книги мой взгляд переместился на отца. Без сюртука, в одном жилете и сорочке, он наблюдал за мною и за дворецким из угла. Осмелев, я чуть повернул голову. Оказалось, в зале отец не один. Мальчик постарше меня, белый, стоял поодаль. Полагаю, тут вмешался голос крови: я тотчас понял, что мальчик – мой брат. Отец чуть повел рукой, и Роско безошибочно прочел в этом жесте распоряжение удалиться. Он по-военному развернулся на пятках и вышел, и стена сомкнулась за ним. Я остался с отцом, Хауэллом Уокером, и с братом. Оба глядели на меня в испытующем молчании. Я сунул руку в карман, нащупал дареный медяк, стал водить пальцем по шероховатому ребру.

Глава 3

Зачем я в господском доме, Фине сообщила Дейси, а ей, в свою очередь, мой отец. Итак, мое предназначение было – мальчик на побегушках. Каждое утро я вставал затемно, как и все невольники, и принимался помогать по мере сил и способностей. Для Эллы, главной кухарки, я разводил огонь и таскал бидоны с молоком. Я убирал посуду после завтрака, вместе с Роско чистил и купал лошадей, а вместе с садовником Питом прививал яблони. Работа всегда была, ибо господские потребности оставались прежними, в то время как число невольников уменьшалось. Первое, на что мне намекнули, – даже из господского дома всякого могут продать на Юг. Поэтому я никогда не отлынивал. Все чаще я ловил на себе взгляд отца, неизменно сопровождаемый кривой улыбочкой. Не сразу отец нашел для меня подходящее занятие.

Стояла осень, мне шел тринадцатый год, я четыре месяца как покинул Улицу. Отец по давней традиции созвал гостей отпраздновать уборку урожая. Целый день нас, невольников, томила тревога. Еще на рассвете я собрал в курятнике яйца и отнес в кухню, рассчитывая на приз в виде Эллиной сердечной улыбки. Я привык к этой улыбке, без нее и утро было не утро. Да только в тот день все шло кувырком. Вот и Элла при моем появлении только тряхнула головой да на стол указала – дескать, сюда корзину с яйцами ставь. Возле стола уже возился Пит – сортировал яблоки. Элла пристроилась рядом, одно за другим расколотила шесть яиц, отделила белки от желтков и принялась их взбивать. Орудуя венчиком, она заговорила тихо-тихо, на грани шепота, словно не желая открыть продушину для своих чувств:

– Ничего такого они не затеяли, Пит, не сочиняй. Сам знаешь, что неправ.

– Как бы не так, Элла, – отозвался Пит. – Неспроста это сборище, ох неспроста.

– Пустяки, Пит. Обычный ужин. Ничего особенного. Посовещаться они решили, подумаешь. А ты уж за целое графство нарешал.

– Сама знаешь, Элла, куда дело зашло; сама знаешь.

– Ничего я не знаю, да и знать тут нечего. Хай, сынок, дай-ка мне скалку. И огонь разожги, будь добр.

– Не прикидывайся, – гнул свое Пит. – Нынче все не так, как раньше. Табак уж не тот. А семейства старинные – где они? На Запад подались, вот где. В Теннесси. В Батон-Руж. В Натчез. И те края, короче. Осталось их – раз-два и обчелся. Да и которые покуда тут не жируют, а знай успевают дыры латать. Да хоть ужин нонешний возьми. Разве ж в былые времена так ужинали? А почему? А потому, Элла, что никому из них неведомо, кто следующим землю бросит. Может, нынче они в последний разок собираются.

Элла фыркнула, да так искренне, так задорно, что мне захотелось смеяться вместе с ней. Впрочем, я отлично понимал: веселого ничего нет.

– Хай, малыш, вон ту штуковину мне подай, – сказала Элла, махнув на посудную полку.

Всякий раз, когда она называла меня малышом, я буквально таял. Забыв про огонь, я метнулся к полке, схватил тесторезку и протянул Элле. Она все еще похохатывала сама с собою. Затем подняла глаза и сверкнула знаменитой своей улыбкой. Только улыбка внезапно сошла на нет. Элла теперь глядела сквозь меня – такие взгляды покойникам предназначаются.

– Ты, Пит, вроде как жалеешь их, белых? Бедняжечки, из родимых краев – да бог весть куда! Ну а мне плевать, чего они там чувствуют. Вот Хайрама возьми – он, даром что малец совсем, знает, какова разлука на вкус.

В тот день всех приневоленных потряхивало, не только Эллу. Отца же моего, да и Дейси, их настроение не волновало; они вообще едва ли его замечали. Впрочем, к вечеру, когда гравий подъездной дорожки зашуршал под колесами карет и фаэтонов, мы, люди вышколенные, привычно замаскировали улыбками тоску неведения. Я был определен в команду официантов. За четыре месяца я узнал, как привести себя в должный вид, чтоб сияли и щеки, и зубы, и напомаженные волосы; как удерживать серебряный поднос в левой руке, правой расставляя яства, как, расставив, слиться с тенью в углу, чтобы в нужный момент возникнуть, смахнуть крошки и снова исчезнуть. Во время перемены блюд гости следовали в гостиную, рассаживались по креслам и диванам, а мы убирали посуду и затем в буфетной, где вся мебель была из вишневого дерева, дожидались, когда Дейси велит накрывать горячее или десерт.

Украдкой я переглядывался с другими невольниками – нас четверых оставили при гостях, чтоб были на подхвате. Затем фокус моего внимания сместился собственно на гостей; что еще им может понадобиться, недоумевал я. Заметил мистера Филдза, молодого Мэйнардова наставника; он словно бы старался уйти с головой в мягкое кресло, из кресельных глубин буравил глазами то одного, то другого гостя. Впрочем, я забыл о мистере Филдзе, отвлекшись на дам, на их чудесные наряды. И было чему подивиться: белые шляпки-капоры, розовые веера, тугие локоны, украшенные гипсофилой[6] и маргаритками. За мужчинами я наблюдал с неменьшим восторгом: их фраки отнюдь не казались скучными. Я жадно примечал каждый жест – вот один джентльмен распахивает французское окно, вот другой небрежно подзывает невольника, чтобы раскурить сигару. А мимика при обсуждении высоких, сугубо джентльменских материй! Я представил себя во фраке, оседлавшим атласный стул, нашептывающим пустячки в дамское ушко.

Они сыграли семнадцать партий в карты. Они употребили восемь пузатых бутылей сидра. Они до отрыжки ели апельсиновый бисквит. Едва пробило полночь, одна из дам, спустив на спину шляпку-капор, начала истерически хихикать, глухая к увещеваниям супруга. Некий джентльмен давно дремал в уголке. Тревога приневоленных росла – но, как мне казалось, росла она незаметно для белых. Мой отец не сводил глаз с очага. Мистер Филдз все так же сидел в кресле, явно скучая. Хихиканье дамы прекратилось столь же внезапно, сколь и началось. Капор был водружен на место, гостям же открылись бороздки слез на густо напудренных щеках – не лицо, а жалкая маска.

Даму звали Алиса Коллей. Много лет назад половина Коллеев перебралась в Кентукки, половина осталась в Виргинии. Я это запомнил, потому что уехавшие Коллеи забрали с собой своих невольников, а среди них была Мэдди, сестра нашего садовника Пита. Сам я с Мэдди никогда не встречался, но Пит нам о своей «сестреночке» все уши прожужжал. Две ветви семейства Коллей поддерживали связь, их невольники курсировали между штатами с разными поручениями; так вот, на каждую весть о Мэдди и других родственниках – мол, все живы-здоровы – Пит реагировал просветлением взгляда и целую неделю потом был в приподнятом настроении.

– Пой! – велела А лиса и, не дождавшись требуемого, шагнула к Кассию, одному из наших, и отвесила ему пощечину, повторив с переходом на визг: – Кому велено, мерзавец! Пой, чтоб тебя!

Так всегда и бывало, так мне и рассказывали. Заскучавшие, дескать, белые – сущие дикари. Покуда они в аристократов играют, мы при них по струнке ходим да навытяжку стоим. А вот когда они от благородства притомятся – тут знай держись. Тут они новые развлеченья себе выдумывают, а мы вроде пешек делаемся. Вроде игрушек. До каких пределов их фантазия дойдет – никому неведомо; зато известно, что хозяин (мой отец) дорогих гостей сдерживать не станет.

От звона пощечины отец встряхнулся, встал, огляделся с тревогой.

– Будет вам, А лиса. Могу предложить забаву получше негритянских завываний.

С этими словами отец повернулся ко мне. Свою мысль он не развил, да я-то смекнул, что от меня требуется. Взглядом я живо выцепил стопку карточек, вроде игральной колоды, только крупнее; стопка помещалась на журнальном столике. Карточками пользовался мистер Филдз, обучая Мэйнарда читать: на рубашке – собственно карта мира, с другой стороны – акробат, изогнувшийся какой-нибудь буквой, да еще коротенький стишок для лучшего запоминания. Не раз я слышал, как Мэйнард повторяет стишки вслед за наставником, и давно запомнил их – без усилий, единственно потому, что они мне понравились.

– Миссис Коллей, мэм, не угодно ли вам будет перетасовать эти карточки? – произнес я.

Алиса Коллей взяла «колоду» из моих рук и тщательно перетасовала. Тогда я спросил, не угодно ли ей показать мне изображения – буквально на секундочку. Ей оказалось угодно. Я предложил выкладывать карточки на стол рубашками кверху в произвольном порядке, сам же не сводил взгляда с ее рук, пока столик не покрыли двадцать шесть миниатюрных географических карт.

– Ну а дальше что? – с нетерпеливой досадой спросила Алиса Коллей.

– Берите карточки по одной, мэм, и показывайте всем, кому пожелаете, только не мне, – выдал я.

В то же мгновение карточка была выбрана и продемонстрирована мистеру Коллею. А лиса повернулась в мою сторону. Досада на ее лице грозила перерасти в нечто куда худшее.

Я поспешно произнес:

Вот так постой-ка, да не дай при этом крен —

Глядишь, и СТОЙКА превратится в букву N.

Брови Алисы Коллей вернулись в естественное положение, а скептицизм явно стал уступать место уязвленному самолюбию.

– Давай еще раз, – скомандовала она, взяла другую карточку, показала сразу нескольким гостям.

Я отчеканил:

Он, соблюсти желая политес,

Над ручкой дамской изогнулся буквой S.

Уязвленное самолюбие трансформировалось в неуверенную улыбку. Напряжение в зале чуть отпустило. Алиса Коллей взяла третью карточку, а я продекламировал:

В трактире он забрался на скамью

И, точно кот, свернулся буквой Q.

Алиса Коллей теперь смеялась от души. Я покосился на отца. Его рот кривила полубрезгливая улыбка. Невольники по-прежнему стояли навытяжку; их лица, еще с утра каменные, вроде не изменились; лишь по глазам я понял, что страх чуть ослабил хватку.

Алиса Коллей продолжала брать карточки – ее руки так и мелькали, но я без труда поспевал за нею.

Раскинувши конечности свои

Над головой, он стал как буква V.

Баланс одною пяткой удержи —

И быть тебе заглавной буквой G.

Карточки закончились. Теперь уже хохотало все благородное собрание, а кое-кто и аплодировал. Спавший проснулся, стал озираться: мол, по какому поводу веселье? Когда гости понемногу успокоились, Алиса Коллей, изо всех сил не давая улыбке сделаться зловещей, вопросила:

– Ну а еще что ты умеешь, мальчик?

Несколько мгновений я таращился на нее – впрочем, не дольше, чем подобает невольнику; затем тряхнул головой. Мне было всего двенадцать, однако я чувствовал себя в силах повторить трюк, который практиковал еще на Улице. Гости, теперь вполне ко мне расположенные, выстроились вдоль стены. Начал я с Эдварда Макли, носившего свои белокурые локоны по-женски, сколотыми на затылке. Я предложил ему описать мгновение, когда он понял, что любит свою жену. Затем я обратился к Арматине Коллей, Алисиной кузине, – пусть назовет свой любимый город или же усадьбу. Третьим стал Моррис Бичэм с рассказом о своей дебютной охоте на фазана. Так я продвигался от одного гостя к другому и от каждого получал историю. Никто, кроме меня, не сумел бы удержать в голове столько сюжетов, столько подробностей. Лишь мистер Филдз, учитель, ничего не сообщил. Зато, когда я пошел в обратном направлении, повторяя истории, обогащая их импровизациями, мистер Филдз выпрямился в кресле, и глаза его засверкали совсем как у прочих белых; совсем как у старших на Улице – казалось, это было целую жизнь тому назад.

От моих миниатюр оживились, заулыбались даже невольники. Один мистер Филдз умудрялся сохранять всегдашний скептицизм; его заинтересованность выдавал только прищур глубоко посаженных глаз. Между тем было далеко за полночь. Отец пожелал гостям приятных сновидений. Каждому заранее приготовили комнату, к каждому кого-нибудь приневолили. Немало времени заняла беготня с поручениями, и в Муравейник мы приползли совершенно измочаленные, зная, что на отдых отведены считаные часы, а поутру светит приготовление завтрака на всю компанию и опять суета пополам с унижением.

В первый же после сборища понедельник, когда я помогал Фине со стиркой, явился Роско и объявил, что меня ждут в гостиной. Прежде всего я поспешил в свою каморку, умылся, напялил лакейскую ливрею и уж тогда двинулся к потайной лестнице, откуда попал в главный коридор, который как раз и вел в гостиную. Отец встретил меня стоя – будто от нетерпения ему не сиделось. В глубине комнаты Мэйнард что-то писал под надзором мистера Филдза. Мне уже было известно, что занятия проходят трижды в неделю. Лицом мистер Филдз выражал бессильную ярость; Мэйнардова физиономия носила отпечаток тщетных умственных потуг.

Отец улыбнулся мне, но улыбка ничего не значила, ибо не затронула глаза. Вообще у отца имелся в наличии целый арсенал улыбок. Он растягивал губы, ощущая недовольство, скуку, удивление, недоумение. Вся мимика у него сводилась к улыбкам, и они стали чем-то вроде шифра. Впрочем, эту конкретную улыбку я узнал. Я ее уже видел – несколько месяцев назад, когда получил от отца медяк.

– Доброе утро, Хайрам, – поздоровался отец. – Как поживаешь?

– Хорошо, сэр.

– Вот и славненько, очень даже славненько. Послушай, Хайрам, тебе следует остаться на некоторое время с мистером Филдзом. Я тебя прошу. Сделаешь?

– Да, сэр.

– Спасибо, Хайрам.

Все так же улыбаясь, отец перевел взгляд на Мэйнарда и произнес:

– Пойдем, сын мой.

Мэйнард с явным облегчением поднялся из-за стола. Покидая гостиную вместе с отцом, он смотрел будто сквозь меня. В тот период мы – я и Мэйнард – соблюдали дистанцию. Говорили только по делу, и ни один из нас не показывал виду, что знает, кем ему доводится другой.

У мистера Филдза оказался чудной акцент – я такого раньше не слышал и почему-то вообразил, что так говорят в Натчезе.

– Что это было при гостях, а, Хайрам? Что за фокус? – спросил мистер Филдз.

Я с готовностью закивал, я уцепился за его предположение: фокус, конечно фокус. Приневоленным, которые каким-то образом постигли грамоту, грозила расправа, я же понятия не имел о намерениях мистера Филдза. Впрочем, мой «фокус» никак не был связан с умением читать. Букв я не знал. Просто пару раз слышал, как Мэйнард зубрит урок, и потом соотнес его бормотания с картинками. Но как объяснить это мистеру Филдзу – да и нужно ли, можно ли объяснять?

Подозрительный взгляд задержался на моем лице не долее минуты, затем мистер Филдз протянул мне колоду обычных игральных карт.

– Вот, взгляни.

Я стал раскладывать карты на столе, нарочито морщить лоб, даром что запоминание не требовало ни малейших усилий.

Когда карты у меня кончились, мистер Филдз произнес:

– А теперь переверни их рубашками кверху.

Я повиновался. Получилось четыре ряда по тринадцать карт в каждом. Мистер Филдз стал брать карты по одной, не показывая мне, я же называл масть и прочее. Я ни разу не ошибся, но лицо мистера Филдза не явило ни удивления, ни удовольствия.

Из сумки он извлек шкатулку. В ней оказались миниатюрные диски из слоновой кости, на каждом – звериная морда или какой-нибудь знак. Диски мистер Филдз разложил на столе картинками кверху, дал мне около минуты на запоминание, после чего перевернул их. По его требованию я находил среди одинаковых желтовато-белых кружочков те, с обратной стороны которых были носатый старик, или завитая красотка, или птичка на ветке, причем я видел изображения так, словно диски никто и не думал переворачивать.

Наконец мистер Филдз дал мне чистый лист бумаги и достал папку с гравюрами. На одной гравюре, с мостом, он велел сосредоточиться, через минуту забрал ее и спрятал, а мне сказал:

– Теперь возьми карандаш и нарисуй этот мост по памяти.

Я отродясь не рисовал, вдобавок я все еще не раскусил мистера Филдза. Что у него на уме? Белые не выносят гордыни в черных, разве только из этой гордыни можно извлечь прибыль. И вот на всякий случай я скорчил рожу поглупее: дескать, не понимаю, что угодно господину. Мистер Филдз повторил задание, и под его пристальным взглядом я опасливо взял карандаш и с деланой робостью принялся рисовать. То и дело я закатывал глаза, как бы припоминая, даром что мост был непосредственно передо мной, на бумаге, и мне оставалось лишь обводить невидимые другим контуры. Так я обвел арку сверху и снизу, узкий проход по правой стороне, скалы на заднем плане и лесистую долину, над которой мост и раскинулся. Мистер Филдз больше не скрывал изумления. Глаза у него округлились, пальцы нервно одергивали сюртук. Он забрал у меня бумагу, велел ждать и вышел.

Вернулся мистер Филдз с моим отцом, который из обширного арсенала улыбок выбрал ту, что больше прочих подходила для выражения самодовольства.

– Хайрам, – начал отец, – скажи, хотелось бы тебе учиться у мистера Филдза?

Я потупился, словно бы обмозговывая предложение. Опустить глаза пришлось, ибо передо мной открывалась, как я полагал, широкая, залитая солнцем дорога и мой слишком явный порыв пуститься по ней вприпрыжку мог мне же и навредить. Лок лесс оставался в пределах штата Виргиния; нет, еще точнее: Локлесс оставался квинтэссенцией Виргинии. И где мне было предвидеть последствия? Вот я и пролепетал, обращаясь к отцу:

– А я должен учиться, сэр?

– Да, Хайрам, думаю, должен.

– Слушаюсь, сэр.

* * *

Так начались уроки – чтение, арифметика, даже риторика. Я расцвел. Моя вечно голодная память словно угодила на великое пиршество, где потчевали образами и словами; сколько слов оказалось на свете! И каждое имело особую форму, особый ритм, особый оттенок; каждое было полноценной картинкой. Я ходил к мистеру Филдзу трижды в неделю, сразу после Мэйнарда. Мистер Филдз отпускал моего брата с тщательно скрываемым облегчением. Подавленный вздох в Мэйнардову спину, блеск профессионального энтузиазма в глазах мне навстречу… как в эти мгновения тешилось мое самолюбие! Мало того: я познал два новых чувства – насмешливое презрение и снисходительное превосходство. Понял: я лучше Мэйнарда; мне от рождения дано несоизмеримо меньше, но зато на сколь плодородную почву падали тощие зерна!

Мэйнард рос увальнем и недотепой, вдобавок косоглазым. Казалось, он не просто так косит – он ищет, к чему бы прислонить свое рыхлое тело. Бестактный, беспардонный, он запросто вламывался в гостиную и при чужих ляпал какую-нибудь чушь. Правда, он имел чувство юмора – пожалуй, это была его лучшая черта. Но и она подводила Мэйнарда, ведь он не понимал, для кого какие шутки годятся, и нередко вгонял в краску юных барышень. За ужином он через весь стол тянулся за рогаликами и болтал с набитым ртом.

Я не сомневался, что отцу положение дел открывается в том же свете, что и мне; я часто думал, каково это – обнаружить свои лучшие черты там, где меньше всего ждешь, и полностью разочароваться в том, на кого делал ставку.

Вот Фина предупреждала: «Они, белые, для тебя чужие»; я усиленно напоминал себе ее слова, вбирая взглядом волны зеленых холмов, которые по осени полыхали алым и золотым, а зимой, заснеженные, становятся сине-белыми. Ибо с тех пор, как я поселился в господском доме (пусть не в верхних покоях, а в подземной каморке, это безразлично!), с тех пор, как стал наблюдать Локлесс не с Улицы, а с Холма, мне все навязчивее воображалось, будто я ровня этим, с заказных портретов. Я довожусь им внуком, у меня такие же глаза, и не зря ведь отец однажды отвел меня в сторонку и стал рассказывать о своем отце, Джоне Уокере, и о главе рода, Арчибальде Уокере, который прибыл в Виргинию с единственным мулом, парой лошадей, женой Джудит, двумя малолетними сыновьями и десятком негров. Какова была цель этих ремарок? Чем они были вызваны, если не намерением оставить мне наследство? То-то же.

Бывало, вечером, покончив с поручениями, я отправлялся к восточной границе отцовских владений. Пересекал широкий луг, заросший тимофеевкой и клевером, и подолгу стоял, трепеща и обмирая, у межевого камня. Он, камень, был водружен здесь в давние времена, когда расчистили от леса первые клочки земли, коим судьба предназначила объединиться под гордым именем «Локлесс». И мог ли я, наслушавшись от отца рассказов о прадеде – как прадед изгонял кугуаров, ходил на медведя, вооруженный только тесаком Боуи[7], валил вековые деревья, таскал валуны, менял течение рек, создавал все то, перед чем я теперь благоговею, – мог ли я не проникнуться гордостью за своего предка, не восхититься его отвагой, умом и мощью рук, не возомнить, будто имею права на поместье?

Смелые мечты, правда, уравновешивались фактами о Локлессе новейших времен. Я давно знал истории Эллы и Пита, чьих близких отправили в Натчез и Батон-Руж; я знал о трагедии с Большим Джоном и мамой. Теперь от случая к случаю я читал периодику в отцовском кабинете, например журнал «Де Боуз ревью», пугавший падением цен на табак. Об этом же говорили и в гостиной. Именно табак способствовал расцвету Локлесса, да и всего графства Ильм, но с каждым годом урожаи были все скуднее и таяло богатство лучших семейств Виргинии. Прошли времена, когда табачные листья вырастали со слоновье ухо; по крайней мере, в нашем графстве таких листьев давно никто не видал. Ибо табак высасывает из почвы больше соков, чем любая другая культура. Зато на Западе, за долинами и горами, на берегах великой Миссисипи и дальше, к югу от Натчеза, изнывала целина, требовала невольников – умелых, выносливых, вроде тех, что работали в Локлессе.

– Помню, белые даже подумать совестились о том, чтоб человека продать, – бросил однажды Пит.

– Совесть хороша, когда табак уродился, – фыркнула Элла. – А коли не уродился, коли долги завелись – тут уж не до совести.

То были последние слова, которые я слышал от Эллы. Через неделю она исчезла.

Для себя я выработал теорию: на разорение Локлесс обречен не землею как таковой, а людьми, которые в управлении ничего не смыслят. В буйном, капризном, неотесанном Мэйнарде воплотилась для меня вся белая знать – как класс. Я завидовал белым. Я их страшился.

Обжившись в господском доме, начав читать, повидав белых в достаточных количествах, я понял: как плантация держится на полевых работниках, так и особняк давно бы пропал, не будь приневоленных к нему. Мой отец, как и всякий хозяин, создал целую систему для сокрытия этого факта, для маскировки собственной беспомощности. Невольникам позволялось входить в господский дом исключительно через туннель, и придумано правило было не только с целью показать нам свое место, но и с целью спрятать нас самих. Муравейник представлял собою одно из локлесских чудес инженерной мысли. Получалось, будто все в Локлессе работает само собою, управляется всемогущим бесплотным невидимкой. Устрой кухонный лифт – и стол с роскошным ужином, когда понадобится, возникнет из ниоткуда. Вмонтируй особый рычаг – и из погреба явится именно та заветная бутылочка, которая нужна; ночной же горшок, наоборот, исчезает в специальном отверстии под кроватью – достаточно на кнопку нажать. Ибо созерцание невольника, приставленного к ночному горшку, еще зазорнее, нежели задержка в покоях горшка как такового. Магическая стена, столь потрясшая мое воображение в первый день, отгораживала господские покои от Муравейника – этой «начинки», видеть которую не мог ни один белый гость. Мы же появлялись в покоях вымытыми до скрипа, напомаженными, разодетыми столь пестро, что в глазах белых гостей сходили, наверное, за таинственные механизмы, удачно вписанные в роскошный интерьер, а не за рабов. Теперь я знал правду о Мэйнарде: его никчемность не была исключением из правила, просто он не умел или не считал нужным скрывать ее. Никчемностью отличались все хозяева; абсолютно все. Ни один не мог вскипятить воду, запрячь лошадь, одеться. Мы многократно превосходили белую знать – нам ничего другого просто не оставалось. Праздность для нас равнялась смерти, для белых же была самоцелью.

По контрасту с Мэйнардовой никчемностью не стала исключением из правил и моя сообразительность. Ибо дух одаренности невольников прямо-таки витал в Локлессе – стоило взглянуть на резные колонны или галерею, сработанные умелыми руками; стоило прислушаться к песням, которые даже в белых пробуждали первобытный восторг и глубинную грусть. А танцы под самодельную скрипку, стонущую всеми тремя струнами! А букет ароматов из кухни! Талантливы были все утраченные – от Большого Джона до моей матери.

Вот я и размечтался: однажды моя одаренность будет замечена и вознаграждена, не зря ведь я постиг принципы функционирования Дома-на-Холме и плодоношения локлесских почв, а вот теперь постигаю законы Вселенной. Конечно, отец завещает поместье именно мне, достойнейшему. Благодаря моим знаниям Локлесс вновь расцветет, и таким образом приневоленные спасутся от продажи с молотка, от разлуки; не канут во тьму, что простерлась за Натчезом, не сгинут на Глубоком Юге[8] – ибо Глубокий Юг, сиречь могила, ждет нас всех, если полновластным нашим хозяином сделается Мэйнард.

* * *

Мы с мистером Филдзом только-только приступили к изучению астрономии (начали с Малой Медведицы), и меня потряхивало от нетерпения. Поднявшись по потайной лестнице, я вступил в учебную комнату, но обнаружил вовсе не мистера Филдза. За столом сидел мой отец.

– Хайрам, – произнес он. – Время приспело.

Смертный ужас охватил меня. Целый год я ходил на уроки к мистеру Филдзу. Первой мыслью было: я отправлюсь вслед за Эллой. Не по доброте душевной меня учили, а для того, чтоб подороже продать; так гусей откармливают перед ярмаркой. Не иначе белые подслушали мои честолюбивые мысли, а может, уловили во взгляде мечту, несоразмерную положению. Прикинули, что дают мне знания на свою погибель.

– Да, сэр, – вымучил я. При чем тут «да», чему я повинуюсь – мне было невдомек. Я лишь стиснул зубы, чтобы не клацали со страху.

– Мальчик, – торжественно начал отец, – когда я понаблюдал за тобой в поле, а потом еще и в гостиной – я говорю о твоих трюках с карточками и прочим, – я сделал выводы. В этом парне, сказал я себе, есть нечто, возвышающее его над остальными. У тебя большие способности, Хайрам, и я предвижу от них изрядную пользу. Времена сейчас не лучшие, сам знаешь, и не след нам смышлеными ребятами разбрасываться.

На всякий случай я кивал. Кивки вдобавок помогали скрывать смятение. Сколько еще отец будет ходить вокруг да около?

– Так вот, приспело время приставить тебя к Мэйнарду. Я не вечен, а Мэйнард давно нуждается в толковом камердинере – таком, как ты, Хайрам. Который смыслит и в полевых, и в домашних делах, да и о мире понятие имеет. Я давно к тебе приглядываюсь, и вот что я заметил: ты все помнишь. Каждую мелочь. На тебя можно положиться. Память твоя – не решето, как у некоторых. Такие ребята на дороге не валяются, Хайрам.

Отец сверкнул глазами и продолжил:

– Другой хозяин послал бы тебя на заработки. Знаешь, в какой цене цветные с мозгами? В большой цене, мальчик. Но у меня принципы. Как бы тебе объяснить? Я верю в Локлесс. Я верю в графство Ильм. Я верю в Виргинию. Мы перед страной в долгу; перед этой вот самой страной, которую твой прадед отвоевал у непроходимых лесов. Наша задача – не допустить, чтобы виргинские земли снова стали дикими. Понимаешь?

– Да, сэр.

– Это наш долг. Я говорю обо всех нас, Хайрам. Медлить нельзя. Ты нужен мне, мальчик. Ты нужен Мэйнарду. Оберегать его, быть его правой рукой – великая честь для тебя.

– Спасибо, сэр.

– Вот и молодец. Приступай с завтрашнего утра.

Так закончились мои занятия; так открылась истинная цель моего отца. Меня приневолили к Мэйнарду. Я стал Мэйнардовым камердинером и провел в этом статусе семь долгих лет. Сейчас это может показаться странным, да только степень унижения далеко не сразу открылась мне. Процесс был небыстрый, зато неумолимый. Все висело на волоске, покуда Мэйнард «входил в возраст». Я говорю о невольниках – обитателях Улицы и Дома-на-Холме, этого дворца с подточенным фундаментом. Нам, невольникам, оставалось уповать на то, что Мэйнард станет толковым хозяином; нашим хозяином. Мы хотели, чтобы нами управляли, как ни дико это звучит. Однако хозяйствование было не по Мэйнардовой части.

* * *

Ход событий многократно ускорился вечером накануне роковых скачек. Мне сравнялось девятнадцать. Я сидел в отцовском кабинете на втором этаже – сортировал корреспонденцию, раскладывал газеты и письма по отделениям секретера красного дерева. Серебряная лампа Арганда[9] лила достаточно яркий свет, чтобы читать свеженький номер «Де Боуз ревью». В статье говорилось об Орегоне, местности, знакомой мне по картам, которыми изобиловал дом. Сам же Орегон, судя по описанию, изобиловал дичью, коя обитала в лесистых холмах и долинах. По территории он мог вместить не меньше двух Виргиний, почвы же его были сочно-черны и дивно плодородны.

До сих пор помню газетную фразу: «Здесь, как нигде более, суждено расцвесть свободе, благоденствию, богатству». Прочитав эти слова, я будто очнулся. Встал из-за стола. Захлопнул журнал. Забегал по комнате. Подскочил к окну, откуда открывался вид на Гус-реку. Вдали, за рекой, на Юге, темнели, подобно великанам, Три Холма. Я отвернулся. Мой взгляд привлекла гравюра на стене – Купидон в цепях и смеющаяся Афродита.

Вероятно, Купидон и навел меня на мысль о Мэйнарде. Брат мой к тому времени отпустил длинные волосы, однако не приобрел привычки их расчесывать. Рыжеватая его борода росла неровно, как лишайники на пне. О манерах, о поведении в обществе у Мэйнарда по-прежнему не было никакого понятия. Он играл в азартные игры и пил без меры, потому что мог себе такое позволить. Он участвовал в уличных потасовках, ибо, даже помятый противниками, в своем поместье оставался королем. Он тратил огромные деньги на женщин, потому что все расходы компенсировались трудом невольников, а подчас и выручкой с их продажи. Родственники, еще не подавшиеся на Запад, порой наведывались в Локлесс; видя мерзость запустения и переживая за честь семьи, они кляли Мэйнарда (не в глаза, разумеется) и сходились во мнении, что поместью нужен другой наследник. Но такового не было: все годные по крови и возрасту давно перебрались туда, где сельское хозяйство пока процветало. Виргиния, как это ни печально, выстарилась. Виргиния принадлежала прошлому. Виргинское табаководство доживало последние годы. Вот почему виргинских Уокеров столь тревожило будущее Локлесса.

Отец мой мнил, что выход им уже найден. Сосватать Мэйнарду рассудительную невесту, женить его, создать новый союз для спасения Локлесса – вот и решение. Невероятно, но ему удалось добиться для Мэйнарда руки Коррины Куинн – на тот момент, пожалуй, самой богатой женщины графства, сироты, которая унаследовала целое состояние. Невольники шептались о странной кончине ее родителей, о сомнительном происхождении богатства. Белая знать ставила Коррину Куинн много выше Мэйнарда, причем по всем статьям. Зачем ей вообще понадобился муж? Затем, что Виргинией, как встарь, правили мужчины и слишком обширен был список запретов для женщины; в частности, женщина, не важно, насколько богатая, не могла заключать сделки или сама управлять своим имением. Вот и выходило, что Мэйнард и Коррина нуждались друг в друге. Моему брату требовалась умная жена, мисс Куинн требовался джентльмен, чтобы представлять ее интересы.

Тем вечером я покинул кабинет в смятении чувств. Я бродил по дому, пока не очутился на пороге гостиной. Дверь была открыта. У камина сидели мои отец и брат, ведя разговор об Эдвине Коксе, главе едва ли не самого легендарного виргинского семейства. Прошлой зимой старик Кокс вышел из дому в буран, а буран-то как раз в тот день только с утра с гор и пригнало; снегу выпало – ужас! Так вот, старый мистер Кокс заблудился, нашли его только назавтра, причем в нескольких ярдах от родового гнезда. Понятно, замерзшим насмерть. Не знаю, зачем я таился, зачем слушал эту историю.

– Говорят, он лошадь проверить хотел, – произнес отец. – Переживал за свою любимицу. А мело так, что Кокс впотьмах да в снегу перепутал конюшню с коптильней. Знаешь, Мэй, я сам тем вечером на крыльцо выходил, так в метели, доложу я тебе, собственных рук разглядеть не мог.

– Надо было старому Коксу мальчишку послать, – рассудил Мэйнард.

– Всех мальчишек он еще летом лишился. В Балтимор их отвез – у него там родня – и оставил. Освободил, значит. Ну да они, дурачье, небось и недели без хозяина не протянули.

Тут Мэйнард заметил меня:

– Хай, чего ты под дверью топчешься? Иди сюда, не видишь – огонь вот-вот погаснет.

Я вошел. Отец уставился мне в лицо со своим всегдашним выражением: будто имел относительно меня два взаимоисключающих намерения и колебался между ними. Один уголок его рта пополз к уху, приоткрывая зубы, в то время как другой уголок остался на месте. Обычная картина. Именно на такой полуулыбке отец всегда и останавливался при моем появлении. Едва ли в его планы входило запугать меня этим оскалом; сомневаюсь даже, что он вообще задумывался о впечатлении от оскала. Хауэлл Уокер не был склонен к рефлексии, хотя, пожалуй, это его тяготило – как-никак, он принадлежал к поколению, представители которого старались лепить себя по образу и подобию дедов своих, заставших Американскую революцию; ассоциировали себя с Франклином, Адамсом, Джефферсоном, Мэдисоном[10].

Дом-на-Холме изобиловал вещественными приметами эпохи научных открытий. Имелись там и географические карты огромного размера, и даже электрические генераторы, не говоря о великолепной библиотеке, где я пасся каждую свободную минуту. Да только карты пребывали в свернутом виде, механизмы использовались для развлечения гостей, а толстые тома никто, кроме меня, не открывал. Отец ограничил круг своего чтения периодикой. «Де Боуз ревью», «Кристиан интеллигенсер» и «Реджистер» – только злободневное, только имеющее сиюминутную практическую пользу. Книги были данью моде, свидетельством благородного происхождения и высокого статуса, неоспоримым доказательством:

Хауэлл Уокер кардинально отличается от белых голодранцев, которые живут как скоты в хибарах с земляным полом. И вот я, раб, повадился грезить в библиотеке; с чем это сообразно, спрашивается?

Отец женился поздно. Теперь ему шел семидесятый год, силы иссякали. Под глазами у него висели мешки, от уголков по вискам разбегались гусиные лапки. Некогда в этих пронзительных серо-зеленых глазах безудержный гнев живо сменялся пылким восторгом, а тот – глубинной печалью; теперь отражать стало нечего, ибо отец выгорел изнутри. Наверно, в молодости он был хорош собой; впрочем, может, мне просто хотелось так думать. Я ведь не знал отца молодым. Память моя сохранила человека с потерянным взглядом, с вечной тревогой, что изрезала щеки морщинами; человека, который то и дело проводит пятерней по всклокоченным волосам, откидывая их со лба; человека, чьей жесткой бороды не касалась щетка. При этом отец продолжал одеваться как джентльмен; в его ежедневном гардеробе наличествовали обязательные шелковые чулки, сорочка, два жилета разом (цветной поверх белого пикейного) и черный сюртук. Впрочем, отец был последним представителем своего вида; смерть уже «застолбила» его.

– Папа, завтра скачки, – сказал Мэйнард. – На сей раз я им покажу, этим пижонам. На Брильянта поставлю. Он первым придет, вот увидишь.

– Мэй, сынок, в этом нет нужды, – отвечал отец. – Какое тебе дело до посторонних? Единственное, что имеет значение, – это твое наследство, а оно – здесь.

– Нужды нет?! – взбеленился Мэйнард. – Да этот хлыщ меня из жокейского клуба выбросил! Он мне пистолетом грозил! Ничего; завтра утрется! Вот как прокачусь перед ним в новом фаэтоне – будет знать! Все они будут знать…

– Не надо, сынок. Не связывайся ты с ними.

– А вот и свяжусь. Думают, можно над Мэйнардом Уокером потешаться! Нет уж, я постою за наше честное имя.

Отец отвернулся к камину, едва слышно вздохнув.

– Погоди, папа, дай срок. Завтра, завтра решающий день, – продолжал бубнить Мэйнард.

Пламя угасало, и в сгущении теней отец казался выдохшимся, выжатым. Кто его выжал? Мэйнард, первенец, конечно. Вот отец покосился на меня – я прочел боль во взгляде; вот подергал бороду. Я легко расшифровал этот жест – недаром ведь почти полжизни каждый день видел. «Брата береги» – таково было значение.

– Завтра с утра поедем. Хай, проверь, как там лошадки, – велел Мэйнард.

Я спустился в Муравейник, оттуда туннелем выбрался к конюшне, проверил лошадей и вернулся в гостиную. Мэйнарда уже не было. Отец так и сидел у камина. Теперь он частенько задремывал прямо в кресле, покуда не являлся Роско, не будил его и не укладывал в постель. Однако Роско мне не встретился. Я шагнул к камину, думая подбросить поленце.

– Оставь, Хайрам, – произнес отец. – Все равно я скоро спать пойду.

– Слушаюсь, сэр. Что прикажете?

– Ничего не надо.

Я спросил, придет ли Роско.

– Нет. Я его отпустил до утра.

В десяти милях к западу от Локлесса у Роско была семья – жена и двое сыновей. Роско очень по ним скучал, и отец, когда бывал сентиментально настроен, отпускал его пораньше.

– Присядь, Хайрам. Побудь со мной, – сказал отец.

Обычный хозяин не предложит невольнику ни присесть, ни побыть с ним. Но между нами такие эпизоды давно уже имели место; мне даже казалось, будто каждый новый день приносит их больше, чем оставил день минувший. За последний год отец продал половину приневоленных к кухне и всех, приневоленных к кузнице и столярной мастерской. Карл, Эммануэль, Тезей и остальные отправились в Натчез и дальше, к Югу. В лед́ нике было пусто целых два года. По дому хлопотала единственная горничная – Ида; а это значило, что от порядка, памятного мне, остались одни ошметки, что навсегда сгинули и улыбчивая Бесс, и смешливая Лия, и волоокая Ева с этим ее отсутствующим взглядом. Стряпала теперь новенькая, по имени Люсилль; дело у нее не ладилось, за что она получала регулярные взбучки от Мэйнарда. Локлесс неумолимо безлюдел и ветшал, и не он один – безлюдели и ветшали все поместья по берегам Гус-реки, ибо сердце штата, некогда бившееся именно здесь, смещалось к Западу.

Я уселся на стул, еще теплый после Мэйнарда. В напряженной тишине прошло несколько минут. Отец молчал, глядя, как умирает пламя в камине; тусклые отблески желтили ему лицо.

– Ты ведь приглядишь за братом, верно, Хайрам?

– Да, сэр.

– Вот и ладненько. Ладненько.

Последовала еще одна пауза, на сей раз короткая. Отец заговорил снова:

– Хайрам, ситуация такова, что я могу сделать для тебя очень немного. Полагаю, из дозволенной мне малости я, по крайней мере, сумел донести до тебя вот какую мысль: ты мне дорог. Сам знаю: не так все должно было быть. Но я, Хайрам, живу в проклятые времена. У меня на глазах людей моих забирают, увозят бог весть куда.

Он помолчал, качая головой; поднялся, прикрутил фитиль лампы. Портреты и бюсты наших с ним предков погрузились во тьму, нарушаемую единичными судорожными вспышками.

– Я стар, – продолжал отец. – Перемен, если они и грядут, мне не дождаться. Я умру в нынешней Виргинии, и тяжесть упадка ляжет на Мэйнардовы плечи. То есть на твои плечи, Хайрам, сынок. Твой долг – спасти брата. Твой долг – оберегать его. Я сейчас не о завтрашних скачках, точнее, не только о них. Впереди куда как худшее – для всех нас. А Мэйнард, мой Мэйнард, который мне дороже всех на свете, – он не готов. Вот я и заклинаю: береги его, сын. Береги моего мальчика.

Отец выдержал еще одну паузу и уставился мне прямо в глаза.

– Понятно тебе, Хайрам? Береги брата.

– Понятно, сэр.

Мы провели в гостиной еще минут тридцать. Затем отец объявил, что хочет спать. Я отвел его и уложил и спустился в Муравейник. У себя в каморке я долго сидел на койке. Я думал о том дне, когда отец взял меня в Дом, и о дне, когда он с улыбкой бросил мне медяк. С него-то, с медяка, все и пошло. Монетка уберегла меня от худшего. Практически любой из локлесских невольников с готовностью обменял бы свою долю на мою. Знали бы они, сколь это тяжкое бремя – служить отцу и брату! Фина меня остерегала, как умела, – и о бремени, и кое о чем другом. А именно: когда трешься возле господ, когда они на твоих глазах в роскоши купаются, только тогда и понимаешь, до какой степени ты ими обобран.

* * *

Той ночью мне опять снилась табачная плантация. Мне снилось, будто мы, невольники, скованы одной длиннющей цепью, концом которой бездумно поигрывает Мэйнард, как бы и не сознавая, что наши жизни зависят от движения его запястий. Во сне я поднял голову и огляделся, и увидел: на цепи одни старики да старухи, и сам я – старый; зато Мэйнард… Мэйнард – дитя, младенец-пузан, ползающий по лужайке для гольфа. Вдруг рабы стали исчезать один за другим. Родные лица таяли в пространстве, пока на цепи не остался только я – старик, приневоленный к младенцу. Потом все исчезло – цепь, Мэйнард, плантация. Объятый ночным мраком, я был один в лесу, черные кроны качались надо мной, заблудившимся, дрожащим со страху, покуда я не поднял голову. Тут-то с темных небес блеснул мне серп луны и проклюнулись звезды, и в их скоплении я различил Малую Медведицу – загадочную зверюгу, которая перехитрила древних богов (об этом на последнем занятии успел рассказать мистер Филдз). А на хвосте Малой Медведицы опаляла взор Полярная звезда – бриллиант в синей водной толще, метафора жизни моей, судьбы моей.

Глава 4

Я очнулся в нервной лихорадке; я резко сел на койке. Посидел, снова лег, но забыться сном не удалось. Помаявшись, я встал, взял глиняный кувшин и поплелся за водой. Было еще темно, я отыскал колодец чуть ли не ощупью. Набрал воды, вернулся, ежась от предрассветного осеннего морозца.

Сон не шел у меня из головы. Среди утраченных – тех, которые растаяли прямо в кандалах, – однажды могут оказаться мои будущие жена и дети – вот о чем я думал. Безалаберный Мэйнард продаст их – не охнет. Я был в том возрасте, когда естественно мечтать о семейной жизни; но я и насмотрелся на любовь между невольниками, я знал, чем оборачивается хозяйское добродушное: «Что с вами поделаешь? Так и быть – женитесь!» Прежде чем разойтись – одному в поле, другой, к примеру, в кухню, – такие супруги до последней секунды обнимались; по вечерам, сидя на пороге хижины, не расцепляли пальцев, когда же наставал роковой день, убивали друг друга. Я видел колотые ножевые раны на телах тех, которые пуще смерти страшились Натчеза, ибо Натчез означал вечную агонию разлуки, погребение живой души, язвящую мысль о единственном или единственной, что сгниет в кандалах, сгинет на ненасытном Юге. Вот такая любовь доставалась невольникам, и о ней я размышлял, хотя пора было идти к Мэйнарду; вот такая участь ждала невольничьи семьи – считаные быстротечные ночи, а затем – крах краденого черного счастья по мановению белой руки.

Повздыхав, я побрел к потайной лестнице. Путь лежал мимо Софииной каморки. Дверь стояла нараспашку. Сама София, по обыкновению, вязала на спицах при свете коптилки. Я замер под дверью. София была видна мне в профиль: изящный нос, мякоть крупного рта, черные кудряшки, выбившиеся из-под тюрбана. София сидела на табурете, прислонясь к каменной стене; длинная ее тень тянулась через всю каморку, за порог, спицы казались продолжением тонких, паучьих рук; пряжа пока не приобрела задуманной ею формы.

– Проститься пришел? – спросила София.

Я вздрогнул, потому что она не подняла глаз над аморфной тучей, распяленной на паре спиц. Я вымучил что-то невнятное, и София повернула голову: глаза вспыхнули под тяжелыми веками, а улыбка, раздвинув губы, затеплила лицо, как лампаду.

София выделялась среди рабов, ведь первое впечатление от нее было – что она вообще не работает. Ей нравилось вязать; нередко я наблюдал, как она бродит по саду со спицами в руках и клубком в кармане, словно приневоленная к этому непыльному занятию. Разумеется, дела обстояли совсем не так, и все в Локлессе это знали. София принадлежала моему дяде, брату отца, по имени Натаниэль Уокер. Характер их связи сомнений не вызывал, а мои робкие попытки обмануться на этот счет живо были пресечены особым заданием – каждую пятницу возить Софию в поместье Натаниэля Уокера, каждое воскресенье забирать обратно.

Сам факт сожительства с рабыней не представлял собой ничего выходящего из ряда вон. Белые джентльмены сплошь и рядом практиковали такие отношения; что касается Натаниэля, полагаю, некое чистоплюйство мешало ему держать Софию при себе постоянно. Схема с проживанием наложницы в соседнем поместье – это дырявое шито-крыто – по сути, не отличалась от схемы с поднятием-опусканием сервированного/опустошенного стола. И то и другое имело одну цель: попользоваться, насвинячить и замести следы, а в идеале – выдать насилие за особую милость. Вот почему София жила в локлесском Муравейнике. Натаниэль требовал, чтобы для поездок к нему она наряжалась как леди – но экипаж всегда высаживал ее на задворках. Все локлесские были под контролем Натаниэля – пусть бы только какой-нибудь раб попробовал приударить за Софией или хотя бы просто поговорить с ней! Я один составлял исключение.

– Так ты проститься пришел, Хайрам? – повторила София.

– Нет, доброго утра пожелать, – вымучил я.

– Доброе утро, Хай, – отвечала София, возвращаясь к своему вязанию.

– Знаешь, что чудно? – заговорила она через несколько секунд. – Я нынче про тебя думала. Вот как раз сейчас, до того, как ты появился. Я думала про тебя, Хай, и про молодого господина, и про скачки. Я думала: хорошо, что мне туда не надо, и, поверишь ли, я в мыслях с тобой говорила – долго, очень долго. Поэтому, когда я тебя живьем увидала под дверью, мне и примнилось, будто это – прощанье.

– Ничего себе, – отреагировал я.

Действительно – что тут скажешь? Не излагать же Софии мой сегодняшний сон, в котором мы все состарились, а Мэйнард, пухлый младенец, держал нас на цепи. София тяжело вздохнула, словно недовольная собой, и добавила:

– Забудь, Хай. Пустяки это, что я сказала.

Вдруг она снова подняла взгляд, как бы спохватившись:

– Ты же по делу пришел, да? Что случилось? Ты сам как?

– Со мной порядок. Ну, насколько это возможно. Спал паршиво.

– Страшное приснилось? Присядь, поделись. Господь свидетель, Хай, я с тобой все время беседы веду. В голове, конечно. Чего только не порассказала – про себя, про жизнь.

– Не могу сейчас. Надо к молодому хозяину. Я в порядке.

– А с виду не скажешь.

– Нормальный вид у меня.

– Откуда тебе знать-то про свой вид? – София рассмеялась.

– Да уж знаю, – рассмеялся и я. – А тебе лучше бы своим видом озаботиться.

– Ну и какова я нынче, Хай?

Я успел ретироваться в коридор и уже оттуда ответил:

– Хороша. Ты нынче очень хороша.

– Спасибо. Я погляжу, нет у тебя настрою болтать. Ну ступай, если занят. Желаю приятной субботы и чтоб с молодым хозяином хлопот не вышло.

Я только кивнул и двинулся вверх по лестнице, из Муравейника с его гнусными секретами – в покои, где гнусность уже не прикрывалась маской. Ставя ногу на очередную ступень, я словно втемяшивал сам в себя чудовищную логику происходящего. И не только: каждым шагом я вбивал новый гвоздь в пресловутую крышку, и в ушах моих отдавалось: «по гроб жизни, по гроб жизни, по гроб жизни». Кто это недавно грезил о наследстве? Ни дюйма локлесских владений мне не светит, и на плоды трудов своих тоже нечего рот разевать. А что до естественных желаний… в моих же интересах поплотнее закупорить этот опасный сосуд. Ибо желания – враги мои, и да убоюсь я их паче хозяйской немилости.

* * *

Мы выбрались из дома ближе к полудню, но, вместо того чтобы катить главной аллеей, свернули почти сразу, объехали сады, мастерские, пшеничные поля и лишь затем покинули Локлесс по Западной дороге. Далее наш путь лежал мимо старинных поместий – Альтбрука, Лориджа, Беллвью. Имена эти тогда еще гремели в Виргинии, а сейчас, в эпоху электричества, телеграфа и лифтов, обратились в пыль, унеслись с ветром. Мэйнард, по обыкновению, рта не закрывал. Рефреном звучало его обычное «Ух, я им покажу, этим пижонам!». Не сразу получилось у меня погрузиться в собственные мысли настолько, чтобы не слышать Мэйнардовы бахвальства.

Вскоре мы пересекли мост и свернули к Старфоллу. То и дело я косился на западные горы, упиваясь последними в этом году метаморфозами – лес, по-ноябрьски прозрачный, еще вспыхивал местами то оранжевым, то желтым. В Старфолле мы оставили фаэтон и пешком прошли на Маркет-стрит, где виргинская знать являла себя во всем блеске фальшивого великолепия. Глаза резало от белизны – напудренных лиц, перчаток, шелковых шарфиков, бюстов, приподнятых корсетами, кружевных зонтиков – их над хозяйками держали рабыни, оберегая хваленый оттенок слоновой кости, присущий коже благородных дам. Джентльмены словно следовали неписаному правилу – все как один были в сильно приталенных черных сюртуках, для плотности проложенных конским волосом, в серых панталонах, цилиндрах, с тросточками и в сапогах из телячьей кожи. Ограничивая себя тремя цветами – черным, серым и белым, джентльмены как бы жертвовали всю гамму живых оттенков своим дамам. И дамы охотно принимали жертву.

Перетянутые корсетной шнуровкой, заключенные в клетки кринолинов, они двигались медленно, словно просчитывая каждый шаг. Однако их походка отнюдь не была скованной. Наоборот, напоминала некий совершенно особенный танец. Вроде бы не трогаясь с места или почти не трогаясь, дама поводила стройной шеей и в такт покачивала кринолином-колоколом. Я знал: этому искусству аристократы учат своих дочерей едва ли не с младенчества, ибо не по платью выделишь настоящую леди, а по манере это платье носить. На Маркет-стрит присутствовали и северяне из Нью-Гемпшира, и пионеры из недавно основанного города Падука, и уроженцы Натчеза, и местное белое отребье. Эти созерцали, как виргинская знать фланирует по главному проспекту Старфолла, словно жить и процветать ей вечно, словно Виргинии не грозит упадок, словно блеск империи, которая зиждется на табаке и рабах, не потускнеет вовек, словно сиять ей, подобно пресловутому Граду на Холме, остальному же миру – недоумевать, почему сияние досталось одним только старейшим семействам графства Ильм.

Многих я знал по именам, а кого не встречал прежде – тех угадывал, вспоминая обрывки сплетен. В глаза мне бросились несколько белых, часто бывавших в Локлессе; в их числе мистер Филдз, мой наставник. Мистер Филдз шел вроде с толпой, но находился как бы над; он не вливался – он наблюдал. Заметив меня, покривил рот в улыбке и коснулся шляпы. Мы не общались и даже не виделись с того последнего занятия; теперь в самом факте, что занятие было посвящено Малой Медведице, я усматривал нечто символическое. Интересно, а Мэйнард увидел мистера Филдза? Едва ли: глаза моего хозяина затуманивал восторг сопричастности; от этого же чувства раскрылся и широкий крупнозубый рот. Даже неловко сделалось за Мэйнарда: ну как он не понимает, что в его случае сопричастность – не более чем иллюзия? Утром я из кожи вон лез, чтобы одеть Мэйнарда подобающим образом, а сейчас на кого он похож? Мало того что неуклюжий, так еще и вечно поддергивает воротничок да сует пальцы в жилетный карман. На увальне с такими привычками ни один костюм смотреться не будет. Сам Мэйнард своей неуместности не сознавал. В течение года пестовал он смертельную обиду, а теперь рассчитывал (с недальновидностью игрока) заслужить уважение и вернуться «в свой круг». Разве не имеет он права вот так же гулять по Маркет-стрит, разве не ровня он «этим пижонам» по крови, по рождению? Видимо, нет, не ровня – иначе почему бы Мэйнарду колебаться, зачем бы теребить уголки воротничка? Наконец Мэйнард хохотнул по-жеребячьи и ринулся в блистательный медленный поток, несущий свое великолепие к ипподрому.

* * *

Мэйнард заметил Аделину Джоунз, за которой когда-то волочился, однако это его увлечение было не глубже всех прочих увлечений. Говорили, Аделина оставила графство Ильм, вообще уехала из Виргинии на Север ради некоего юриста. Впрочем, такое событие, как скачки, она пропустить не могла; а ведь, наверно, расстроилась, поглядев, как обстоят дела в родных краях! Аделина отличалась добротой, которую Мэйнард принимал за поощрение его ухаживаний. Так вот, выцепив Аделину в блистательном потоке, он, размахивая шляпой, двинул наперерез течению, вопя:

– Сколько лет, сколько зим, Адди! Как поживаешь?

Аделина вздрогнула, однако улыбнулась. Несколько минут продолжался пустой разговор, затем, сообразив, что они двое стопорят движение, Мэйнард подхватил Аделину под локоть, немало ее смутив; зато самого его буквально распирало – еще бы, такая спутница! Я следовал за Мэйнардом, только, разумеется, по обочине, как и надлежало черному камердинеру. Мэйнарда несло, Аделина начинала терять терпение. Вышколенная уроженка Виргинии, она крепилась, вероятно виня саму себя – зачем прибыла на скачки одна? При джентльмене Мэйнард не посмел бы громогласно (слышно было даже мне) хвастать Локлессом и укорять ее, Аделину, за то, что в свое время не оценила перспектив столь выгодного замужества. Конечно, Мэйнард преподносил упреки в форме острот, но острот затасканных; Аделина же изо всех сил удерживала вежливую улыбку.

На подступах к ипподрому Аделина была спасена неким джентльменом. Тот мигом оценил положение вещей – протянув Мэйнарду руку для пожатия, подхватил Аделину и скрылся вместе с нею. Мэйнард мешкал, буравил взглядом жокейский клуб, куда спешили комильфо; некогда Мэйнард и сам был вхож в эти райские врата, а затем бесцеремонно изгнан. Аделина исчезла, и я смог приблизиться. Потерянность и тоска в Мэйнардовых глазах потрясли меня. В прежние времена Мэйнарда если и не привечали в клубе, то по крайней мере терпели, а сейчас… Мэйнард перевел взгляд на дамские трибуны (устроенные отдельно, чтобы дамы могли наслаждаться скачками, не страдая от громких выкриков о ставках, от сигарного дыма и от грубых мужских разговоров), и потерянность с тоской пополнились новым чувством – унижением. Ибо в этом цветнике находилась Коррина Куинн, определенно ничуть не страдавшая от статуса Мэйнардовой нареченной невесты. Мэйнард сник. Скоро, очень скоро он попадет под каблучок этой богатой гордячки.

Стараясь не пялиться, я подмечал каждую мелочь. Коррина Куинн явно принадлежала другой, не нашей эпохе. В параде обреченных она не участвовала. Не по ней было роскошными туалетами маскировать истощение почв, разделение невольничьих семей, низкие урожаи табака – словом, общий упадок. Одетая в платье из простого коленкора, Коррина Куинн стояла в проходе, беседуя с какой-то дамой, Мэйнард же, метнув на нее полный отвращения взгляд, тряхнул головой и занял место, только не среди джентльменов, а среди представителей белого отребья, людей, чье положение я считал двусмысленным. На публике родовитые виргинцы держались с этим сословием как с равными (даром что к белому отребью принадлежали типы вроде нашего надсмотрщика, Харлана), только это все было показное. На банкетах их фамилии произносили – будто выплевывали; их сыновей высмеивали в гостиных, их жен и дочерей, совратив, отвергали. Белое отребье корчилось под пятой белой знати, но терпело, понимая, что отыграется на невольниках.

Мое место было среди цветных – частью рабов, частью свободных. Мы все сидели возле конюшен, где трудились опять же цветные. Кое-кого я знал – в частности, Хокинса, слугу Коррины Куинн. Он уселся рядом со мной, и я, понятно, кивнул в знак приветствия, получив в ответ кивок, только без улыбки. Он вообще к себе не располагал, этот Хокинс; наоборот, отталкивал холодностью. Вид у него был как у человека, не выносящего дураков, но вынужденного постоянно иметь с ними дело. Вообще я побаивался Хокинса и почти не сомневался, что суровым и жестким его сделали хозяева – уж, наверное, к такому приневолили, что и в страшном сне не приснится. Зрители перекрикивались, пересмеивались с конюхами, я же, по обыкновению, наблюдая да помалкивая, дивился прочности наших связей, нашему сходству даже в мелочах. Мы, цветные, одинаково укорачиваем слова белых; мы вовсе без слов можем обходиться. Нас объединяют воспоминания – о лущении кукурузы, ураганах, героях, да только не книжных, а тех, которые в легендах живут. У нас свой особый мир, куда белым доступа нет. Каждый из нас – часть большой тайны. Мы не делимся на знать и отребье, не заводим жокейских клубов, а значит, не имеем и риска быть вышвырнутыми из оных. Мы – сами себе Америка, да не та, где приходится, вроде как незадачливому Мэйнарду, место под солнцем отвоевывать. В нашей, цветной Америке, места хватает всем.

Было около двух часов дня, в небе по-прежнему ни облачка. Еще несколько минут – и скачки начнутся. Впрочем, когда первая партия лошадей рванула с места, я глядел не вниз, на беговые дорожки, а вверх, на Мэйнарда. Ну и ну! Мэйнард, казалось, позабыл обо всех своих обидах; он смеялся, он снова бахвалился – перед белым отребьем. Словно подходящую компанию наконец-то себе нашел. Или компания его нашла. Белых, кстати, так и распирало: еще бы, сам Уокер (из «тех самых» Уокеров!) с ними водится. А уж когда Мэйнардов жеребец, Брильянт, вырвался из клубов пыли, оставил далеко позади многоногое, многоглавое скопище каурых и вороных «середняков», когда, не сбавляя скорости, домчал до финиша, Мэйнард от радости едва не лопнул, да и новые его приятели с ним заодно. Мэйнард издал победный клич, бросился обниматься со всеми без разбору, махать руками, тыкать пальцем в сторону ложи и жокейского клуба, грозить и вопить. Затем повторил спектакль – уже персонально для Коррины. Члены жокейского клуба сносили все стоически, виду не показывали, сколь им отвратительно, что любимый спорт осквернен победой этого высокородного пентюха.

Скачки закончились. Я сидел в фаэтоне неподалеку от Маркет-стрит. Вот появился Мэйнард. Ни разу за всю его недолгую жизнь я не видел брата таким счастливым. Мэйнард осклабился в мой адрес и гаркнул:

– Ну, Хайрам, говорил я тебе или нет, что я их сделаю? Говорил, что нынче мой день?

– Да, сэр, говорили.

– Им я тоже сказал, – продолжал Мэйнард, усаживаясь, – я их всех предупредил!

– Да, сэр.

Помня об отцовском наказе, я поехал прочь из города, прямо домой.

– Куда ты правишь? – заорал Мэйнард. – Куда, спрашиваю, заворачиваешь? Давай назад! Я им говорил – они ноль внимания. Так вот, я покрасоваться хочу. Пускай поглядят! Пускай утрутся!

Пришлось мне править обратно в город, на центральную площадь, где напоследок трясла плюмажем виргинская знать. Однако наш фаэтон был встречен не восторженными возгласами, о нет. Ледяные взгляды, кивок-другой – без интереса, без улыбки – и возвращение к прежней болтовне, словно бы прерванной неким досадным пустяком, – вот как приняли Мэйнарда. Не знаю, на что конкретно он рассчитывал, какое соображение побудило моего брата думать, будто в этот раз виргинская знать примет его, простит ему импульсивный, взрывной характер. Когда стало ясно, что справедливость не восторжествует, Мэйнард яростным рыком велел мне ехать на окраину. Там я оставил его в борделе и получил распоряжение вернуться через час.

Мысленно возблагодарив судьбу за краткое одиночество, я спрыгнул с козел, привязал лошадей и отправился прогуляться. Мысли мои вернулись к последним событиям – ночному кошмару, осознанию рабства как бесконечной ночи, к утреннему разговору с Софией. Она воплощала день – светлый, ласковый, тающий за синими виргинскими горами. Не стану утверждать, что уже тогда любил Софию; впрочем, полагаю, так оно и было. В девятнадцать лет любовь воспринимаешь как фитиль, который вспыхивает сразу – ярко и опасно, а не как сад, который требует забот и радения. Любовь у меня тогдашнего ассоциировалась не с объектом обожания, не с нуждами и чаяниями этого объекта; нет, я делал выводы насчет собственной влюбленности, если при объекте обожания ощущал радость, а при его удалении – печаль. Ну а София – любила ли она меня? Вряд ли. Пожалуй, она тогда самого понятия «любовь» чуралась как пакости. Впрочем, не будь мы с ней невольниками, в другом мире, в другой жизни, София могла бы меня полюбить; по крайней мере, этой мыслью я тешился.

В другой мир вело всего два пути – выкуп и побег. Я знал кое-кого из цветных, выбравших первый путь и пришедших к свободе. Все они жили на южной окраине Старфолла. Как им удалось? Просто их юные годы выпали на эпоху, когда виргинская земля была красной, а табачные листья, по сути, золотыми. Невольникам разрешалось работать на стороне и откладывать часть денег. Накопив достаточно, они заключали с хозяином сделку: презренный металл в обмен на право распоряжаться собственным телом. Но все в Виргинии переменилось. По мере того как истощались почвы графства Ильм, росла стоимость приневоленных к этим почвам. Плантация больше не приносит доход? Не беда. Продадим рабов подороже – компенсируем убытки. В Луизиане, Миссисипи, Алабаме почва пока еще плодородна, тамошние плантаторы выложат сколько будет сказано – у них ведь нужда в рабах. Так рассуждали – и действовали – белые хозяева. Невольники теперь слишком ценились, чтобы позволять им такую привилегию, как выкуп себя самих.

Если первый путь был мне заказан, то о втором и речи не шло. Всех, кто сбегал из Локлесса, либо ловили Райландовы ищейки (отряд из белого отребья, стоявший на страже интересов белой знати), либо незадачливые беглецы, помыкавшись по лесам и болотам, отчаивались и возвращались сами. Меня, понятия не имевшего о жизни за пределами Виргинии, разумеется, ждала бы та же участь. Побег казался безумием. Но жил в Старфолле один цветной с репутацией человека, хорошо осведомленного.

Поистине, никто в целом графстве не пользовался таким авторитетом (причем равно среди цветных и среди белых), как Джорджи Паркс. Посланник свободы, воплощение чаяний – так его называли, даром что каждый из восхищавшихся держал в уме свои личные чаяния. Некогда Джорджи был рабом, но рабом привилегированным, вроде Большого Джона. Его чутье казалось сверхъестественным: подобно Большому Джону, Джорджи мог, час проведя на пшеничном поле, предсказать урожаи на три года вперед; или, ощупав землю вокруг только-только проклюнувшегося табачного ростка, сообщить, какие листья он даст – со слоновье ухо или с мышиное. Джорджи предупреждал белую знать и об истощении почв, причем не в лоб – дескать, доиграетесь, жадность вас погубит, – а в таких выражениях, что его пророчество вспоминали не с ненавистью, а даже с долей раскаяния. Но это не все. Джорджи Паркс был фигурой легендарной. Шлейф тайны тянулся за ним. Ибо Джорджи регулярно исчезал из дому; Джорджи видели далеко за пределами Старфолла, в лесу, среди ночи. У нас, цветных, было только одно объяснение этим загадкам. Джорджи Паркс, думали мы, связан с Тайным Приютом.

Но что такое этот Приют? Невольники шептались о секретном поселении, основанном сообществом цветных в самом сердце виргинского болота[11]; якобы все там живут общиной. Каким образом туда попадали беглые, я и представить не мог. Слыхал только, будто бы Райландовы ищейки разок сунулись на болото. Рейд не принес результатов, и вернулись далеко не все. Да что там «вернулись» – едва ноги унесли! Уцелевшие страдали от неведомых хворей, с расширенными глазами рассказывали о змеях, чудовищных насекомых и ядовитых растениях, а также о ведунах, способных укрощать крокодилов и кугуаров. Этот самый Приют время от времени пополнялся новичками, которые цивилизованной неволе графства Ильм предпочли опасную свободу на острове посреди трясины. Казалось логичным, что благородный Джорджи, столь уважаемый белыми и имеющий тайны от цветных, как раз и был болотным проводником.

Мои размышления прервал ружейный выстрел. Успевший пересечь главную площадь и почти готовый нырнуть в переулок, который вел к южной окраине, я, однако, поспешил на звук, и вот какая мне предстала картина. Некий джентльмен во фраке палил в воздух, гогоча несообразно своему внешнему виду. Погода, кстати, переменилась – набежали облака. Я увидел двоих белых – сцепившись, они почти выкатились из паба. Старший из них имел шрам через всю щеку. Секунда – и более молодой повалил своего соперника. Тогда человек со шрамом выхватил длиннющий нож и полоснул молодого по лицу. Из паба выскочили еще двое, набросились на лежачего. Досматривать сцену я не стал, но уже за углом меня ждало не менее поучительное зрелище. Представительница белого отребья, схватив за волосы юную проститутку, хлестала ее по щекам, к неподдельному восторгу мужчины, вероятно клиента. Он глотнул из фляжки, а остатки вылил на голову несчастной. Я поспешил прочь. Именно о таких безобразиях предупреждал отец, от них наказывал беречь Мэйнарда. Но разве убережешь того, чья принадлежность к расе Алисы Коллей столь очевидна? Как и торжественные приемы в Локлессе, дни скачек начинались пышно и чинно, а заканчивались возлияниями, срыванием масок благопристойности, под которыми обнаруживались гниющие язвы. Ибо графство Ильм давно уже поразил нравственный сифилис.

Цветных на улице не было. Мы знали, каково будет развитие событий: белые, продувшиеся на скачках или позднее в трактирах, пожелают отыграться на нас. Как это ни странно, больше всего боялись белых свободные цветные. Невольник был частной собственностью, били его только по распоряжению владельца. Попробуй нанеси физический ущерб невольнику ли, лошади ли – ответишь за порчу имущества по закону. Впрочем, это соображение не особенно меня успокоило. Я ускорил шаг – подальше бы от этой площади! Я почти бежал к району под названием Фритаун.

Район был невелик, свободные цветные жили одной семьей. Я знал каждого. Эдгар Комс, например, некогда приневоленный к картеровской кузнице, теперь выполняет ту же работу за деньги. Женат на Пэйшенс, у которой первый муж давным-давно от лихорадки умер. Окна в окна с Эдгаром живут браться Пэп и Гриз, а сразу за ними – Джорджи Паркс. Так я рассуждал про себя, стараясь не только физически, но и мысленно дистанцироваться от мерзостей главной площади. Очутившись возле Райландовой тюрьмы, я выдохнул: вот и оторвался. Дальше селились исключительно цветные.

Тут все было заранее продумано, спланировано, ибо в тюрьме содержались вовсе не преступники. Занимая целых два квартала, тюрьма служила пунктом приема и распределения невольников – как беглых, так и тех, что ждали здесь, пока их продадут. Построенная на границе между миром белых и миром цветных, тюрьма денно и нощно напоминала последним: ваша свобода эфемерна, чуть что не так – снова кандалами бренчать будете. И владельцами тюрьмы, и охранниками в ней были представители белого отребья. Многие разбогатели на торговле живым товаром, но состояние еще не облагородилось обязательной патиной, а способ его получения считался столь предосудительным, что и речи не шло о сближении этих белых со стариннейшими виргинскими фамилиями. Все знали, что узников «поставляют» Райландовы ищейки, поэтому и «заведение» прозвали Райландовой тюрьмой. Что до ищеек, мы, цветные, ненавидели их и страшились больше, чем хозяев. Казалось бы, мы с белым отребьем примерно в одинаковом положении. Мы обделены, зависимы, презираемые – и они тоже; так почему бы нам не сплотиться для противостояния знати? Да потому, что белому отребью крохи от пирога перепадают, а на полновесный кусок оно, отребье, рот не разевает из трусости.

Дверь мне открыла Эмбер, жена Джорджи. Произнесла, сверкнув улыбкой:

– Вот чуяло мое сердце, что ты, Хайрам, нынче заглянешь. Да и времечко подгадал, хитрюга, – аккурат к ужину! Признавайся, голодный?

Я тоже улыбнулся и переступил порог. Комната в жилище Джорджи Паркса была всего одна, и та немногим лучше моей каморки. В воздухе висел чад: жарилась солонина, пеклись в золе кукурузные лепешки. У меня засосало под ложечкой. Сам Джорджи сидел на койке, подле новорожденного младенца, сучившего ножками.

– А кто к нам пожаловал! Совсем большой он вырос, Розочки-то нашей сынок!

Розочкиным сынком называли меня на Улице, только давно уже я этого обращения не слышал – почти всех, помнивших мою мать, продали.

Мы обнялись.

– Как поживаешь, Джорджи?

Его улыбка стала шире.

– Женился вот, жена парнишку родила. – Джорджи пощекотал младенцу животик. – Не хуже людей поживаю, стало быть.

– Показал бы ты Хайраму наше хозяйство, – предложила Эмбер.

Мы прошли на задворки, где у Джорджи были огород и курятник; уселись на чурбачки. Я достал из кармана деревянную лошадку – я сам ее вырезал.

– Вот, Джорджи, это для твоего мальчика.

Джорджи принял подарок, кивнул – дескать, благодарствую, спрятал в карман. Через несколько минут появилась Эмбер с двумя тарелками. На каждой были лепешки и жареная солонина. Я молча набросился на угощение. Эмбер ушла, но вскоре вернулась, баюкая сына. День клонился к вечеру.

– Да ты, похоже, еще со вчерашнего не евши? – протянул Джорджи, до предела растягивая улыбку. Рыжевато-каштановые волосы его пламенели, пронизываемые предвечерним, предгрозовым солнцем.

– Ага. Утром не успел, а потом… не до еды было.

– Не до еды? А до чего тебе было, а, Хайрам?

Я поднял взгляд на Джорджи; я открыл рот. Я даже говорить начал и вдруг осекся – сам себя испугался. Отодвинул пустую тарелку. Эмбер к тому времени ушла в дом. Я ждал. Вот раздался приглушенный смех, вот запищал младенец. Не иначе к Эмбер кто-то в гости заглянул; значит, она занята, значит, не услышит.

– Джорджи, как ты себя чувствовал, когда от хозяина, от Хауэлла, ушел?

Он частично сглотнул, выдержал паузу.

– Как человек я себя чувствовал.

Джорджи дожевал, проглотил остальное и продолжил мысль:

– Не то чтоб я раньше человеком не был, просто чувства такого не имел. Сам знаешь, что с теми из наших делают, которые его имеют.

– Знаю.

– Может, не надо тебе этого говорить, они ж тебя завсегда особняком ставили; ну а может, и надо. Короче, я свое слово скажу, а ты сам смекай. Я теперь просыпаюсь когда хочу и спать ложусь когда хочу. Фамилию имею – Паркс; сам так назвался. Наобум ее взял. Пускай будет сыну моему подарком. А так она, фамилия, ничего не значит. В ней весь смысл – что я ее сам выбрал. Что она теперь моя. Понимаешь, Хайрам?

Я кивнул.

– Не помню, говорил я тебе или нет, да только, Хай-рам, мы все по твоей Розочке с ума сходили.

Я усмехнулся.

– Она красивая была, Розочка; вообще на Улице девчонки были одна другой лучше. Взять хотя бы тетушку твою, Эмму, – тоже хоть куда. Одна другой лучше, говорю.

От тети Эммы, так же как и от мамы, мне осталось только имя. Говорили, тетя Эмма работала в кухне и любила танцевать, но что было за этим набором слов – «кухарка», «плясунья», «красотка»; что было за туманом, легшим на мою память? Зато Джорджи помнил все, а значит и владел всем. Прошлое перед ним раскрывалось подобно сложенной вчетверо географической карте. Вот и сейчас он поблескивал глазами, определенно заново проходя каждый горный перевал, долину и ущелье.

– Порою, Хайрам, накатывает на меня. Вспоминаю, как мы плясали в прежнее времечко. Земля под нами горела, вот что я тебе скажу! Мама твоя с Эммой совсем разные были. Роза – тихая, будто речка, Эмма – сущий огонь. А придут, бывало, вдвоем на гулянье, так всякий скажет, что родная кровь. Я-то ни одной субботы не пропускал, Хайрам. Соберемся – Чудила Джим, сынок его, Пэ-младший, и я. Банджо у нас имелось, варган, скрипка трехструнная, да еще горшки с мисками, чтоб стукать, да бараньи косточки-погремушки. Как разойдемся, как пар от нас повалит – тут Эмма с Розой плясать и выходят. У каждой на темечке горлач, до краешков налитый, и вот они отчебучивают, покуда которая-нибудь воду не прольет. Тогда обе улыбнутся, поклонятся, а та, что победила, новую плясунью зазывает. Только эту парочку переплясать никто не мог.

Джорджи расхохотался и вдруг спросил:

– А ты, Хай, с горлачом на темени пляшешь?

– Нет. Не умею.

– Жаль, жаль. Тебе бы от матери уменье унаследовать – а оно вон как выходит. Без слез и не вспомнишь, сколько девчонок сгинуло с той поры. Красавиц сколько. Да и ребята были один другого лучше.

Джорджи наконец-то дожевал, отставил тарелку, вздохнул:

– Вся краса в цепях увяла, спортилась… Знаешь, Хайрам, я, когда Эмбер повстречал, поклялся: умру, а ее освобожу. Чего бы оно ни стоило. Наверно, если бы пришлось человека убить – я убил бы. Ради нее, ради Эмбер. Только б не видеть, как она… словно остальные…

Джорджи осекся, сообразив, что намекает на сам факт моего рождения, на позор моей матери.

– Но у тебя ведь получилось, Джорджи, – возразил я. – Ты сам себе хозяин.

Джорджи усмехнулся:

– Сам себе хозяин, как же! Освободиться невозможно, Хайрам, чтоб ты знал. Оно конечно, я плечи-то развернул, голову малость повыше поднял, чем, к примеру, ваши локлесские ребята, – с этим не поспоришь. А все ж таки я подневольный человек, зависимый человек.

Несколько минут мы молчали. Голоса со стороны улицы затихли, я услышал, как затворяется парадная дверь и скрипит, отворяясь, дверь задняя. Появилась Эмбер, взяла грязные тарелки, взглянула на меня многозначительно, вскинув бровь, и произнесла:

– Джорджи снова тебе сказки рассказывает?

– Не пойму пока, – отвечал я.

– Вот как! – Эмбер шагнула к двери, но, прежде чем исчезнуть в доме, предупредила: – Ты с ним поосторожнее, Хайрам, с Джорджи-то с моим. Он соврет – недорого возьмет.

Дом Джорджи был крайним в переулке, дальше начиналась пустошь. Не вставая с чурбачка, я видел, как поблескивает под низким солнцем излучина Гус-реки. Тучи сгущались, становилось зябко. Мэйнард, наверно, уже натешился в борделе – значит, мне пора двигать к фаэтону. Если сейчас не решусь – когда в следующий раз выберусь к Джорджи? Когда появится у меня шанс изменить жизнь? И я решился.

– Джорджи, мне уходить надо.

Думаю, он понял, о чем я, только виду не подал, простачком прикинулся.

– И впрямь поздно уже, Хайрам. Ступай, а то неприятности наживешь.

– Да я не про то. Я взрослый уже. У нас каждый день люди исчезают. Их в Натчез увозят и дальше – ну да кому я рассказываю? Локлессу недолго осталось. Земля – мертвая, не родит ничего. Песок, а не земля. И белым все давно понятно. Возврата к прежнему не будет, и они это знают. Я вот сегодня, пока до тебя шел, видел: одного типа ножом продырявили, девчонку избили прямо на улице. Где закон? Нету его. Старики говорят, раньше был; может, и так, я эти времена не застал. А вот что сейчас все меняется – это я чувствую. Во мне достоинство просыпается, Джорджи. Будто другой человек – новый, свободный. Нету таких кандалов, чтоб его заковать. Он слишком много знает. Слишком много помнит. Прочь он рвется, парень этот, а в кандалах, в неволе, ему не жить. Я сам его боюсь. Вот на руки свои взгляну – жуть берет.

Джорджи хотел что-то сказать, но я ему не дал.

– Говорят, ты человек бывалый. Всякого навидался, прежде чем здесь, в переулке этом, поселиться. Говорят, ты с такими людьми связан, которые… кое-что могут. Дорогу знают. Ту самую, Джорджи. Я сегодня ради твоих связей пришел. Ради Дороги.

Он резко поднялся, провел рукой сначала по жирным от свинины губам, затем по штанам и, не глядя мне в глаза, снова сел.

– Ехал бы ты до дому, Хайрам. Никакой особенный человек в тебе не просыпается. А вот что мужчина ты теперь – то правда. Стало быть, понимать должен: воли хочешь – работай, откладывай денежки себе на выкуп. С меня пример бери.

– Времена на те. Наш брат сильно вздорожал. Теперь столько не накопишь, хоть тресни.

– Значит, смириться надо. Не самая плохая судьба у тебя, Хайрам. Подумаешь, за братом ходить, даром что он обалдуй. Куда как хуже бывает. Езжай до дому. Женись. Сразу веселее станет.

Я насупился, и Джорджи повторил:

– Езжай до дому.

* * *

Что мне оставалось? Я подчинился. Но даже тогда я чувствовал: темнит Джорджи. Он действительно проводник – к свободе, к Орегону для цветных, – как о нем и толкуют. Он ведь даже не отрицал, что связан с Тайной дорогой. Словом, я вообразил, будто в моем случае надо просто внушить Джорджи: я решился твердо, отговаривать меня нет смысла, а что до вероятных тягот пути, так они мне по силам. Успокоившись на этой мысли, я направился к борделю, где стоял фаэтон. Я не сомневался, что Джорджи меня выручит, выведет – а как иначе, ведь другое будущее невозможно. Об этом вопила каждая подробность замусоренных улиц. Джентльмен (судя по платью) лежал мертвецки пьяный в куче навоза лицом вниз; над трупом, раздетые до нижних сорочек, глумились двое представителей белой знати. О потасовке, которая предваряла эту разнузданную сцену, свидетельствовали три изорванные шляпы, три бутоньерки, три бирюзовых шейных платка. Не смотреть на них, идти своей дорогой. Скользнуть мимо паба, где мечут кости да стравливают петухов. Вот она, белая цивилизация! Слой позолоты настолько тонок, что фальшивку всякий разглядит. А я-то, болван, слепец, еще планы строил, выслуживался перед фараоном Локлесса, подачками его кичился! Осознание собственных помыслов кольнуло пребольно, даром что случилось не впервые. Стыд-то какой. Мне ли, восемь с лишним лет прожившему в Муравейнике, было обольщаться насчет белых, насчет их сути? Молодые – непроходимо глупы; старики – немощны; их власть – одна фикция. Они не выше нас, цветных, а во многих аспектах куда как ниже.

Мэйнард успел выйти из борделя, да не один, а с проституткой. Он ждал меня, и тут же околачивался слуга Коррины, Хокинс этот самый. Мэйнарда корчило в приступе хохота, Хокинс косился на него с немым отвращением, которого Мэйнард, будучи пьян, разумеется не улавливал. Заметив меня, он заржал еще громче, ринулся в мою сторону, споткнулся, потерял равновесие. Девица тоже покачнулась. Мгновение – и оба упали. Я поспешил помочь девице, Мэйнарда поднял Хокинс. Панталоны и жилет, где-то изгвазданные еще раньше, теперь щеголяли пятнами свежей глины.

– Хайрам, чурбан, раззява! – заорал Мэйнард. – Ты мне должен в первую очередь помогать! Мне!

Ну еще бы. А чем я всю жизнь занимаюсь?

– Девчонка поедет с нами, – продолжал Мэйнард. – Нынче она моя! А что я им говорил? Что я говорил им всем, Хайрам? И хлыщам этим, и девкам? По моему слову вышло!

Тут он повернулся к Хокинсу, все еще перекошенному от гадливости.

– Гляди госпоже своей не сболтни. Чтоб мисс Коррине ни гугу, понял?

– Про что ни гугу, сэр? – поднял брови Хокинс.

Мэйнард прищурился и заржал со свежими силами.

– Э, парень, да мы с тобой поладим!

– Да, сэр, непременно, сэр. В семействе завсегда лад должен быть, сэр.

– В семействе! В семействе! – с восторгом подхватил Мэйнард и полез в фаэтон.

Девицу пришлось подсаживать мне. Я забрался на козлы и погнал лошадей тем же путем, каким мы въезжали в Старфолл. Внезапно, бог весть почему, с Мэйнардом сделалось просветление, точнее, его настиг приступ стыда. Мэйнард велел поворачивать обратно, чтобы не появляться вновь на главной площади; иными словами, править к Шелковому пути бессловесных. Здания уступали место деревьям в сполохах золота и пламени, издалека доносился вороний грай, мерно цокали подковы, ветер овевал мое лицо. Каждая малость кричала: помни, цени! Ибо скоро все это кончится. Дни отца сочтены, Локлесс достанется Мэйнарду, и тогда дорога для всех невольников одна – в Натчез и дальше, на Юг.

Тон целому дню был задан сном. Видение – цепные рабы и пузан Мэйнард – обострило во мне и ужас, и ярость, усугубило боль за неумолимое угасание Софии, и тоску по маме, и тоску по тете Эмме. А еще жажду – избавиться от Мэйнарда, от проклятия его власти. Так воды жаждешь, если ночь длинна. И вода пришла на помощь.

Впереди блеснула излучиной река. Туман поднимался над ней – небывалый прозрачный туман. А сверху лило – тучи, что пыхтели с самого полудня, разразились дождем. Дальний конец моста растаял в синей дымке. Вдруг цокот подков оборвался и настала ватная тишь. Я запомнил это мгновение, ведь погонял я лихо, в отчаянной надежде поскорее добраться домой, уберечь от Мэйнардовой похвальбы хотя бы остаток вечера. Лошади никуда не делись, я по-прежнему видел их, они по-прежнему, не сбавляя скорости, везли фаэтон – только беззвучно. Сначала я решил, это у меня с ушами что-то – временная глухота, допустим. Ну да ладно, может, оно и к лучшему. Домой, домой, вот проехать мост, а там совсем уже близко… Тогда-то и раздвинулась, распалась надвое завеса тумана, и я увидел… Плясунья с глиняным кувшином, моя мать, явилась на мосту из тьмы разума, и я натянул поводья (я отлично это помню), да только лошади не сбавили темп. Впрочем, теперь мне кажется, я лошадей не сдерживал, а, наоборот, нахлестывал. Ибо даже сейчас, после неоднократного выполнения Переправ, я толком не понимаю их механизма. Знаю только главное – чтобы переправлять, надо помнить.

Глава 5

Я очутился в воде, и меня понесло к свету, откуда манила мама – плясунья с кувшином; свет заполнил собою все и вся, но вдруг померк, а там и погас, и мама исчезла, я же ощутил под ногами твердую почву. Была ночь. Туман раздвинулся, как театральный занавес. Открылась декорация – небо в шляпках звездочек-гвоздей. Я оглянулся, ожидая увидеть туман над рекой, – увидел же травы, коленчатые, суставчатые, метельчатые, черные, колеблемые ветром. Сам я, как выяснилось, стоял, прислонившись к валуну. Вдали смутно вырисовывался лес. Я знал эту местность. Знал, сколько ярдов от валуна до леса, знал, что травой поросла залежь, а стало быть, я в Локлессе. Вот и валун – не простой; это памятник прадеду моему, Арчибальду Уокеру, основателю рода. Прошелестел ветер, сделалось зябко, ступни же в мокрых ботинках давно были как лед. Я шагнул – и упал, и сонливость пересилила прочие ощущения. Не иначе, я в чистилище; ну да, оно похоже на Локлесс – и что из того? Нужно подождать, пока НАВЕРХУ решают, как меня наградить. Я и лежал, ждал. Меня трясло, но я не дергался. Терпение, Хайрам.

Я лишь нашарил в кармане заветный медяк, ощупал неровные краешки, прежде чем тьма сомкнулась надо мною.

Награды – той, о которой старики шептались на Улице, – все не было. Никакая сила не подняла и не унесла меня. Историю свою я излагаю не из могилы, не с того света. Я жив; покуда жив. Я лишь изредка заглядываю в прошлое, где мы все были невольниками, зато имели особую связь с землей, и земля даровала нам силу – ту самую, что ставит в тупик ученых, что сбивает с толку аристократов. Белым не дано понять, в чем наша сила, как и не дано воспроизвести наши песни и наши танцы, а почему? Потому что их память смехотворно коротка.

После рассказывали: из мрака меня музыка вытащила. Трое суток между жизнью и смертью, между бредом и лихорадкой. Первое, за что я зацепился пробужденным сознанием, – мелодия, старый мотив – кто-то тянул его вроде как вдалеке, бросал мне, будто веревку, ждал, что уцеплюсь, не отчаивался, повторял и бросал заново, пока я не начал примерять мотив на знакомые слова:

Пляшут черные девушки —

черные парни глядят.

Пляшут черные парами —

ангелы хлопают в лад.

Запахи – уксус и сода, оба столь густые, что от них покалывало язык; теплое одеяло, мягкая подушка… Трудное поднятие век – и свет; комната, залитая светом. Обездвиженность. Первое наблюдение: голова моя не просто лежит на подушке, она повернута набок. Второе наблюдение: кровать находится в нише; третье – шторы раздвинуты. Напротив кровати – бюро, на нем – бюст Арчибальда Уокера, рядом подставка для ног красного дерева. И на этой низенькой подставке – очень прямая, с длинной шеей, с вязанием в длинных пальцах – София. Мелькание локтей, мелькание спиц, тающая туча пряжи. Я хотел повернуться – и не смог. Конец, решил я, что-то с хребтом, я теперь пленник в собственном теле. Хоть бы София взглянула на меня! Но София поднялась, продолжая мурлыкать и вязать, и вышла вон.

Сколько я так пролежал – в саркофаге собственного тела, парализованный ужасом? Не могу сказать. Помню, что опустилась тьма, когда же она отступила, ослабил хватку и паралич. Я сумел пошевелить пальцами ног. Я открыл рот и провел языком по зубам. Я повернул голову. Попробовал сжать кулак – получилось. Тогда я совершил титаническое усилие – упираясь руками, сел в постели. Огляделся. Снова солнце и бюст прадеда. Понятно: я в Мэйнардовой комнате. При первом пробуждении я не видел дальше скамеечки для ног; теперь повел глазами, вычленил в жидком свете массивный гардероб, и бюро, и зеркало, перед которым совсем недавно одевал Мэйнарда. Тут-то меня и обдало воспоминанием о воде.

Я попытался позвать кого-нибудь, но слова лежали в горле слипшимся комом. На мое счастье, вошла София – голова низко опущена, взгляд прикован к вечному вязанию. Я замычал, София вскинула голову, уронила вязание, бросилась к кровати, заключила меня в паутину тонких, будто растяжимых, рук. Затем отстранилась, заглянула мне в лицо, прошептала:

– Вот ты и снова с нами, Хай!

Помню, я хотел изобразить улыбку, но, наверно, вышла жалкая гримаса, потому что Софиина радость живо испарилась. Ладонью закрыв рот, София в следующее мгновение уже давила мне на плечи, укладывая обратно.

– Молчи, молчи. Небось воображаешь, что спасся, что река теперь далеко, а она, Хайрам, в тебе покамест.

Я не противился. Верхний мир таял передо мной, признаки, что я жив, исчезали в том же порядке, в каком себя явили: первым померк свет, затем пропал запах соды, остыло на моем лбу тепло Софииной ладони. Последним смолк ее голос. Я засыпал под мягкое пчелиное гудение; я заснул. Мне снилась Гус-река, погружение в воду, но только я видел всю сцену со стороны, с расстояния. Голова моя, очутившись меж двух стихий, успевши бросить последний взгляд на берег, решила: вот и все. Присутствовал во сне и Мэйнард – барахтался, боролся за жизнь. Синий свет, пробив тучи, столпом ринулся ко мне, я же захотел спасти и Мэйнарда, единственного своего брата. Я протянул ему руку, но он отмахнулся, выругался – и был поглощен мраком.

В следующий раз я очнулся с ломотой в плечах, зато в кисти рук вернулась гибкость. Пахло уксусом, только уже не так резко. Чтобы сесть, потребовалось куда меньше усилий. Белые занавески, отделявшие нишу от остального пространства комнаты, теперь были задернуты, но сквозь тонкую ткань я видел: на скамеечке для ног сгорбился одинокий силуэт. София? Она ведь несла дежурство; хоть бы это оказалась София! Сердце так и запрыгало. В комнату проникал птичий щебет, и, едва я уловил эти звуки – символы утра, посулы полного обновления, – меня захлестнула несокрушимая радость. Впрочем, ненадолго. Рука моя потянулась к занавескам, но увидел я отнюдь не Софию. На скамеечке, старчески сгорбленный, упершись локтями в колени, закрыв лицо ладонями, покачивался взад-вперед мой отец. Он поднял голову на шорох занавески. Небольшие глаза его были красны под набрякшими веками.

– Он погиб, – простонал отец. – Мэй, мой бесценный мальчик, погиб, утонул. Весь этот дом, весь Локлесс, все графство скорбит о нем.

Отец встал, приблизился к нише, сел на кровать. Вытянул руку и больно стиснул мне плечо. Я покосился вниз, на себя самого; я был одет в длинную ночную сорочку – одну из тех, в которые сам столько раз облачал Мэйнарда. Я поднял взгляд на отца. Его черты искажались по мере того, как подступало осознание. Секунду длился безмолвный диалог, какой может иметь место лишь между родителем и ребенком, вне зависимости от того, сколь чудовищны были обстоятельства зачатия. По истечении секунды отец прищурился. Масштабы горя не укладывались у него в голове. Как такое случилось? Были Уокеры – да все вышли; славный род свелся не к нулю даже – к рабу. Отец еще некоторое время отрицал реальность, но вот сдался, запустил пальцы себе в шевелюру, зарыдал и, как слепой, натыкаясь на мебель, побрел прочь из комнаты.

Я поднялся, доплелся до окна. День был прозрачный, я видел каждую деталь пейзажа до самых гор, которые расплывались в синеватой ноябрьской дымке. Вдруг дверь отворилась. Вошел отец, сопровождаемый Роско – постаревшим, серьезным, исполненным скорбной торжественности. И я вспомнил: прежде чем этот самый Роско явился, чтобы забрать меня в Муравейник, Улица восхищалась моими импровизациями, Улица мне аплодировала. Роско положил на комод невольничьи рубаху и штаны, увязал постельное белье в узел и удалился. Отец снова сел на подставочку для ног.

– Мы всю реку обшарили… только там такое течение… – Отцовский голос дрогнул, подбородок затрясся.

– Как представлю, что мальчик мой на дне… А оно, видение, меня преследует, Хайрам. Не отвязаться от него. Слышишь ты: вода стылая, темная, а дно жесткое, трава там растет гадкая, склизкая… и Мэй теперь с травой этой, с дном, с водой повенчан… Прости, Хай-рам, что заставляю тебя вспомнить. Только… кому еще я про это расскажу? Некому рассказать, Хай, только ты поймешь. В Мэйнарде я жену свою видел. Он один у нас с нею был, единственный. Бывало, радуется он, глаза сияют, а я думаю: совсем как у покойницы моей. Или говоришь ему что-нибудь, а он слушает-слушает, да и перебьет – это тоже от матери у него. И жалостливость, и рассеянность – все крошечки собрал.

По отцовским щекам текли слезы. Всхлипнув, он подытожил:

– Мэя больше нет, и жена моя с ним будто во второй раз умерла.

Вернулся Роско, принес полотенце и два тазика – один с водой, другой, большего размера, пустой.

– Так-то, сын, – снова заговорил отец. – Одевайся, приводи себя в порядок. Мэйнарда не вернуть, но память о нем не умрет, даром что тело пока не найдено. Ты ведь знаешь, не можешь не знать: Мэйнард тебя любил. Я уверен, он жизнь за тебя отдал. Собой пожертвовал, чтоб ты из воды выбрался.

Отец ушел, я начал умываться. «Мэйнард тебя любил» – отцовские слова стучали в висках, вызывали дрожь пальцев. Чтобы Мэйнард жизнью пожертвовал ради кого бы то ни было, а тем более ради меня? Немыслимо. Впрочем, скоро я догадался. Что и оставалось отцу, если не цепляться за бредовость своего же утверждения!

Мэйнард – плоть от его плоти, кровь от крови; Мэйнард – память о жене и оригинал великолепного портрета в ряду не менее великолепных портретов. Он продолжатель рода Уокеров. Его мнимое величие ничуть не противоречит отцовскому наказу: береги, мол, Хайрам, своего ветреного, беспутного брата. Спускаясь в Муравейник, я думал: такое выдать, в такое поверить со всей искренностью мог только виргинец. Ибо Виргиния – особое место. Только здесь незазорно обречь кандалам целую расу; только здесь представители этой расы, знающие кузнечное дело и владеющие резцом по мрамору, все-таки считаются скотами. И только здесь белый сегодня распинается перед цветным, клянясь в вечной благодарности, а завтра этого цветного продает. Какими только проклятиями болвану отцу не разражался мой мозг, пока ноги несли меня по тайной лестнице! Какие только кары небесные не призывал я на Виргинию – край лицемеров, что рядят свои грехи в шелк, ведут их в котильоне, не желая признать простую истину: грех порождается праздным разумом! Как хотелось мне разворотить Муравейник, явить всем, у кого еще жива совесть, обратную сторону белой благопристойности, сей Град-под-Холмом, от коего зависит слишком многое, чтобы истинное имя его можно было произнести вслух.

* * *

Фина шепталась с Софией в полумраке подземного коридора, возле своей каморки. Меня она встретила пристальным взглядом. Я неловко улыбнулся. Фина шагнула ко мне, прижала ладонь к моей щеке, на миг опустила веки. Уже в следующее мгновение она ощупывала меня глазами – без улыбки, сосредоточенно, готовая обнаружить нехватку ступни, кисти, пальца, уха – и наконец изрекла:

– Гм. Не скажешь по тебе, что ты в реке тонул.

Не из таких она была, которые квохчут да умиляются, – женщина, заменившая мне мать. По мнению Улицы, всякий, кого Фина не бранила и не гнала помелом, мог надеяться, что как минимум симпатичен ей. Я тоже не ласкался к Фине, не докучал словесными изъявлениями сыновней любви. Она другого и не ждала. Мы с ней давно выработали особый язык, мы умели молча донести друг до друга, сколь крепка наша связь.

Но в тот день я перешел на язык общепринятый – заключил Фину в объятия. Прижал к груди и долго не отпускал, ассоциируя усохшее тело и с сосудом, готовым принять избыток радости спасения, и с обломком мачты, за который цепляется утопающий, несомый Гус-рекою.

Фина терпела пару минут, затем высвободилась, снова осмотрела меня с головы до ног и пошла прочь.

София провожала ее взглядом, когда же Фину скрыл поворот, усмехнулась:

– Старуха любит тебя, Хайрам, очень, очень любит.

Я кивнул.

– Нет, правда, – продолжала София. – Со мной-то она вовсе, считай, не говорит, а вот как тебя в дом принесли, с того вечера всякую минуту ловила, чтоб, значит, выведать у меня, какое твое самочувствие. Прямо не спрашивала – все обиняками.

– Она и в комнату заглядывала, что ли?

– Да, и не раз. Потому я и сообразила: ты ей будто сын. Сказала ей про это, а она смутилась, бедная. Сама я не рада была, что затеяла разговор. Ей тебя такого видеть – нож острый. Тяжело это, Хайрам. Даже мне – а ведь я тебя вовсе не люблю. Ты мне даже не нравишься, ну вот ничуточки.

На этом слове София шлепнула меня по плечу. Мы оба захихикали: она – с хитрым блеском глаз, я – с ухающим сердцем.

– Ну и как ты, Хайрам?

– Лучше. Рад, что к своим вернулся.

– А то глядел бы на этих на своих с речного дна.

– Точно.

Мы одновременно замолчали. Через несколько мгновений ситуация стала неловкой, и я пригласил Софию к себе в каморку. Она согласилась. Я подвинул ей единственный табурет. Усевшись, она живо достала из кармана пряжу и спицы с чем-то пока (или вечно) аморфным. Сам я устроился на койке. Наши колени почти соприкасались.

– Я рада, что ты на поправку идешь, – начала София.

– Есть такое. Заметь, едва мне полегчало, они меня сразу из Мэйнардовой спальни вытурили.

– Это к лучшему. Не хотела бы я валяться на кровати, которая покойнику принадлежала.

– Верно, а я как-то не думал про это.

Инстинктивно я сунул руку в карман, хотел медяк нащупать. Только медяка не было. Потерялся, видно, еще в воде, талисман мой, билет в один конец с Улицы. Пусть большие надежды обернулись пшиком – все равно талисмана ужасно жаль.

– А кто меня нашел, София?

Не отвлекаясь от петель и накидов, она ответила:

– Слуга Коррины. Да ты знаешь его. Хокинсом звать.

– Вот как! Хокинс! А где, где он меня обнаружил?

– Ясно: на берегу. На нашей стороне. Лицом в грязи ты лежал. Как тебе вообще выплыть удалось из такой-то холоднющей воды? Не иначе в верхнем мире у тебя защитник имеется.

– Похоже на то.

Впрочем, думал я вовсе не об ангеле-хранителе или как там его. Я думал о Хокинсе. В день скачек я с ним дважды пересекся, и именно он меня нашел.

– Хокинс, значит, – повторил я.

– Ага. Он, и Коррина, и Эми, горничная ее, с тех пор каждый день приезжают и часами со старым хозяином сидят. Ты бы, Хайрам, спасибо сказал Хокинсу.

– Обязательно скажу.

София поднялась и шагнула к двери, оставив по своем уходе знакомую вязкую тоску.

* * *

Итак, София ушла, а я остался сидеть и размышлять. Я думал о нестыковках. По словам Софии, Хокинс нашел меня на берегу; мне же отчетливо помнились залежь и валун, этот своеобразный памятник первым успехам Арчибальда Уокера. Оттуда до реки не меньше двух миль; неужели я их прошагал – мокрый, чуть живой? Сомнительно. Быть может, залежь с памятником мне привиделись. Смерть обнимала меня, навевая напоследок образы людей, давших мне жизнь. Первой явилась мама, пляшущая на мосту, вторым – валун, этот символ прадеда, родоначальника.

Наконец я слез с койки. В планах у меня было сходить к валуну. Там, на месте, наверняка остался какой-нибудь знак; он и разрешит противоречие между двумя версиями – моей и Хокинсовой. Я выбрался из тупика, аппендикса, в котором находилась моя каморка, попал в главный коридор, миновал Финину дверь. Оттуда до света было рукой подать. Солнце – предполуденное, предзимнее – висело низко, как раз напротив дверного проема. Свет плеснул мне в лицо, ослепил, заставил замереть, заслонивши глаза оттопыренным локтем. Невольники как раз шли на поле: у каждого на одном плече мешок, на другом лопата. Среди них был Пит, садовник. Он да моя Фина – вот, пожалуй, и все старики, что остались в Лок лессе; остальных давно продали. Пита спасли смекалка, интуиция, радение.

– Хай! – воскликнул Пит, поравнявшись со мной. – Как здоровьичко?

– Лучше, спасибо.

– Вот и ладно. Перемелется, сынок. Главное, голову не заморачивай. И вот еще что…

Пит продолжал говорить, даром что процессия невольников, растянувшись, уводила его от меня. На моих глазах темные лица растворял слепящий свет, я же стоял, парализованный паническим ужасом, причины которого были смутны. Всего несколько дней назад я сам едва не растворился – только там, в реке, слепящей была тьма. И едва источник ужаса сделался мне ясен, прошел и мой ступор. Я сорвался с места, бросился обратно в каморку и рухнул поперек койки.

Рука инстинктивно скользнула в карман, в котором, конечно, отсутствовал заветный медяк. Щупая пустоту, я пролежал ничком до позднего вечера. Ничком – но в полном сознании. Хокинс утверждает, прикидывал я, будто нашел меня у реки, в то время как мне самому отчетливо помнятся валун, и падение, и колкий шорох черных трав. Память же до сей поры меня ни разу не подводила.

Надо мной гудел дневными звуками дом, этот оплот рабства. Вот звуки пошли на убыль, и я понял: день заканчивается, наступает вечер. Когда все стихло, я снова выбрался в коридор, освещенный единственным фонарем, и шагнул в ночь. Мутный лунный лик глядел сквозь полупрозрачное темное облако, словно сквозь траурную вуаль; он казался заплаканным, а мелкие звезды, наоборот, по контрасту с этой расплывчатостью выделялись четче.

На краю лужайки для гольфа маячила фигура; вот она двинулась в мою сторону по щетинистой траве, вот приблизилась настолько, что я узнал Софию. Огромная шаль покрывала ее с макушки до колен.

– Поздновато для тебя, Хайрам. Ты ведь слабый еще, – пожурила София.

– Да я и так целый день провалялся. В каморке дышать нечем.

С запада потянуло ветерком, и София плотнее завернулась в шаль. Впрочем, глядела она не на меня, а на дорогу, определенно оставаясь в Локлессе лишь телесно.

– Доброй ночи, София. Пойду разомнусь.

Она словно очнулась.

– Что? Ох, вечно со мной так. Ты, должно быть, заметил. Уносит меня; вот задумаюсь – и, глядь, далеко-далеко оказываюсь. Иногда оно пригождается.

– О чем же ты сейчас думала?

София встретила мой взгляд, тряхнула головой, рассмеялась негромко, как бы про себя.

– Ты сказал, что размяться хочешь?

– Ну да.

– Не против, если я с тобой пройдусь?

– В компании веселее.

Я старался говорить небрежно и преуспел; но, подними София глаза, она поняла бы: у меня буквально дыхание сперло. В молчании мы двинулись петляющей тропой – мимо конюшни, к Улице. Много лет назад я бежал в обратном направлении в тщетной надежде отыскать маму. Тропа вильнула, и перед нами возникла цепь узких, затупленных с верхнего конца треугольников-хижин[12]. Одну из них я когда-то делил с мамой, другую – с Финой.

– Ты здесь детство провел, да, Хайрам?

– Да, вот в этой хижине; направо погляди. Потом я прибился к Фине. Ее дом дальше, им Улица заканчивается.

– Тянет тебя сюда?

– Есть маленько. Хотя вообще-то мне хотелось вырваться. Размечтаюсь, бывало… А, пустое. Где те мечты, где тот малолетний дурак?

– То есть сейчас ты о другом мечтаешь, да? О чем же?

– После того что со мной случилось, мне бы воздуха. Вдохнуть мечтаю полной грудью, София.

Внезапно из хижины вышли двое – смутные тени на темном фоне. Одна тень притянула к себе другую и замерла. По истечении пары минут тени с усилием разъяли объятие. Та, что была миниатюрнее, скрылась в дверном проеме. Другая обогнула хижину, растворенная мраком. Через мгновение она возникла вновь – на поле, чтобы нырнуть в лес и исчезнуть уже насовсем. Определенно, это были муж с женой. Он спешил прочь, она оставалась. По тем временам обычное дело; тогда многие находили себе супругов за многие мили от дома. В детстве я не понимал, что заставляет невольников дополнительно усложнять свою жизнь; теперь, глядя на бегущего полем человека и каждой фиброй ощущая: София – рядом, я вообразил, что смысл мне наконец-то открылся.

– Я ведь нездешняя, – вдруг заговорила София. – В других местах жила. Других людей своими считала.

– Что это за места?

– Штат Каролина. Мы с Элен, женой Натаниэля, в один год родились. Только я сейчас не про них. Я про жизнь свою прежнюю.

– Что в ней было?

– В первую очередь парень у меня был. Какой надо парень. Рослый. Сильный. Мы с ним плясали вместе. По субботам соберемся возле старой коптильни и давай землю утаптывать.

София помолчала, видимо смакуя воспоминания.

– А ты, Хайрам, плясать умеешь?

– Не умею. Говорят, матушка моя была из лучших плясуний, да только я не в нее уродился, а в отца. Не повезло.

– Везение тут ни при чем. И умение тоже. Можешь ни в склад ни в лад отчебучивать – тебе слова худого никто не скажет. Главное, столбом не стой. Стенку подпирая, только сам себя обкрадываешь – так у нас, в Каролине, считалось.

– Серьезно?

– Еще бы. Только не подумай: я береглась. Понимала: всякий раз, когда бедрами трясу, будто курочку на улочку выпускаю.

Мы дружно рассмеялись.

– Жаль, я тебя пляшущей не видел, София. Когда меня в дом забрали, все изменилось уже. Да я сам не такой, как все, – и в детстве был, и сейчас остаюсь.

– Ага, я заметила. Ты на моего Меркурия похож. Тоже тихоня; за то он мне и нравился. О чем хочешь с ним говори, любой секрет открывай – он никому ни гугу. Надежный, словом, был мой Меркурий. Мне бы сердечко прижаливать, сообразить бы, что конец придет… Меркурий – он это понимал, насчет конца, а все-таки плясал. Как он плясал, Хайрам! Как мы плясали! Не после ужина, а вместо ужина. Крыша на коптильне – и та подпрыгивала. Помню, у Меркурия башмаки были – что твои кирпичины, а он в них летал ну чисто голубь.

– И что случилось?

– Что всегда. Потом другие были – Канзас, Миллард, Саммер; обычное дело, сам знаешь. Хотя нет, ты не знаешь. Но ведь понимаешь?

– Понимаю.

– Только до Меркурия всем было далеко. Надеюсь, он жив-здоров. Сошелся на Миссисипи с какой-нибудь толстухой…

София осеклась, резко развернулась и пошла к дому. Я поспешил за ней.

– Не знаю, Хайрам, зачем я тебе все это рассказываю.

Я молчал. Со мной многие откровенничали. Будто на свою память не надеялись, а на мою рассчитывали. Я умел слушать. Я все помнил.

Назавтра я проснулся рано, привел себя в порядок. Солнце только-только поднималось над садом. Я пересек лужайку для гольфа, прошел через сад, где Пит вместе с Исайей, Габриэлем и Буйным Джеком бережно раскладывали по мешкам последние яблоки. Мой путь лежал к валуну. Там я остановился, закрыл глаза, вызвал в памяти образы: Гус-река, туман, черные травы под черным ветром, надпись «Арчибальд Уокер». Я стал обходить валун. Обошел раз, обошел другой. На третьем круге солнечный луч высветил в траве что-то маленькое, и прежде, чем я нагнулся, прежде, чем поднял блестяшку, прежде, чем ощутил зазубрины подушечкой пальца, прежде, чем блестяшка отправилась в мой карман, я понял: это он, пропуск в Высшие Сферы – да только не в те, которые мне грезились.

Глава 6

Выходит, я таки был на залежи. Вот и объяснение всему – реке, туману, синему свеченью. Ни жив ни мертв стоял я среди тимофеевки и кормового клевера, щупал медяк в кармане. Вдруг на темя навалилась тяжесть, виски сдавило обручем орбиты, по коей вращалась вокруг меня реальность. Я рухнул на колени, и высокая трава почти скрыла меня. Сердце ухало, рука потянулась за носовым платком, ведь лоб мой покрылся испариной. Я закрыл глаза и сделал несколько длинных, медленных вдохов-выдохов.

– Хайрам!

Надо мной стояла Фина. Кое-как я поднялся на ноги. Пот заливал мне глаза.

– Господи боже, мальчик! – Фина тронула мой лоб. – Чего это тебя на залежь понесло?

Ответить я не смог – слишком голова кружилась. Фина подставила мне плечо, повела меня домой. Я знал: мы движемся, но лихорадка застила взор. Я видел только охристые вихри с глумливо-киноварными языками – стерню и листву, как подсказывал разум. Вскоре визуальные образы были пересилены обонятельными. Дым очагов, конский навоз и гниющие яблоки, приторный запах Фининой подмышки – все было чрезмерно, и вход в туннель замаячил слепою норой, в каморке же у Фины меня скрючило и долго рвало в тазик.

– Лучше теперь? – спросила Фина, дождавшись финала.

– Вроде да.

Фина дотащила меня до моей каморки, дала чистые штаны и рубаху и деликатно вышла за дверь. Когда она вернулась, я лежал на койке, натянув одеяло до самого подбородка. В молчании Фина взяла кувшин и отправилась к колодцу. Вновь возникнув надо мной, налила полную кружку воды.

– Выпей, мальчик. Тебе отдых надобен.

– Знаю.

– А если знаешь, так чего ж по ночам шляешься? Что ты на залежи позабыл?

– Я… это… Как ты меня нашла?

– Хайрам, кто-кто, а старая Фина всегда и всюду тебя отыщет. Вот, гляди – одежу твою забираю. В понедельник чистую верну.

Уже на пороге она добавила:

– Стирка не ждет. А ты спи. И чтоб с койки ни ногой.

Заснул я сразу, и сны мои были реальнее реальности. Сначала я увидел конюшню в ту ночь, когда разлука с мамой не длилась еще и одних суток. Я уставился в глаза жеребца по кличке Лидер Теннесси; я гляделся в них, пока ртутно-карие зрачки не сделались той жидкой средой, которая выплеснула меня на настил в Финином жилище, где остаток детства я без помех тешился строительством далеко идущих планов.

* * *

Наутро явился Роско, обнадежил:

– Можешь пока баклуши бить, Хай. Наработаешься еще.

Невелика радость – маяться на койке. Меня одолевали вопросы и страхи. Зачем солгал Хокинс? К чему явилась мне мама? Нет, срочно заняться делом, хоть каким-нибудь. Я оделся и вышел на воздух – прямо навстречу фаэтону, в котором на черепашьей скорости ехала с визитом Коррина Куинн. После смерти Мэйнарда она наведывалась почти ежедневно. Появлялась вместе с Хокинсом и Эми, от обеда до вечера молилась в обществе отца. Прежде такого порядка – молиться по целым часам – в доме не наблюдалось. Отец был реликтом отмирающей Виргинии; ему импонировало безбожие отцов – основателей США, оправданное общей неопределенностью той давней поры, общей тенденцией все ставить под вопрос. Теперь, когда в лице Мэйнарда была уничтожена единственная инвестиция в будущее, отец вспомнил о христианском Боге; только Бог у него и остался. Я помедлил на выходе, пронаблюдал, как Хокинс помогает женщинам выбраться из фаэтона – сперва госпоже, затем горничной, как все трое шествуют к дому. По какой причине эти люди внушали мне суеверные чувства? Я тогда не знал. Мне при них себя самого почему-то стыдно было.

Я задумал действовать как в отрочестве – иначе говоря, искать, кому бы могли пригодиться мои услуги. Заглянул в кухню, в коптильню, на конюшню; прошел в сад. Везде меня встречали сочувственные взгляды. Определенно, Фина или Роско, а может оба, строго-настрого запретили остальным невольникам давать мне даже легкие поручения. Ничего, сам разберусь, где в хозяйстве непорядок. Только сначала сменю ливрею на рабочие штаны с рубахой. Так-то лучше. Я вспомнил о сарае с западной стороны двора. Там отец складировал старую мебель: кресла, подставки для ног, бюро – простые и с выдвижными крышками – и прочее. Близился полдень. Было сыро и зябко. Лиственная прель мигом налипла на башмаки. Я отворил дверь сарая. В квадратное окошко лился на гору хлама бледный ноябрьский свет. Я различил секретер эпохи Адамса, диван с выгнутой спинкой, угловой стул из атласного дерева, высокий узкий комод красного дерева и прочие экземпляры – ровесники самому Локлессу. Из сентиментальных соображений я решил начать с комода. Именно в нем отец когда-то хранил семейные реликвии, а Мэйнард любил вывалить добро из ящичков, перещупать своими лапами. Определившись с объектом работы, я поспешил в Муравейник, вооружился фонарем и долго шарил по чуланам и закуткам, пока не нашел банку воска, бутылку скипидара и ненужный глиняный горшок. Уже на воздухе я смешал в горшке воск со скипидаром, оставил «доходить», а сам выволок комод из сарая. Голова закружилась, я долго не мог отдышаться, стоял согнувшись, уперев ладони в колени. Распрямившись, я увидел на лужайке негодующую Фину.

– Живо в постель, Хайрам! Кому говорю!

Я только улыбнулся и помахал ей. Фина, качая головой, удалилась.

До вечера я пыхтел над комодом – счищал наждачкой старый лак. Работа позволила полностью отключиться; уже много дней я не чувствовал такой умиротворенности.

В ту ночь я спал крепко и без сновидений, а проснулся с вдохновляющим ощущением: у меня есть цель, у меня есть занятие, мне не нужно думать. Я оделся и поспешил в сарай. Восковая смесь как раз дозрела. Скоро комод был отреставрирован. Солнце, еще не достигшее невысокого предзимнего пика, заиграло в обновленных дверцах и стенках. Налюбовавшись результатом, я двинулся к сараю в расчете на очередной объект приложения сил, но заметил: по лужайке торопливо и явно ко мне идет Хокинс. Значит, Коррина приехала.

– Доброе утро, Хай, – поздоровался Хокинс. – Тебя ведь так называют?

– Кое-кто и кое-когда.

Мулат Хокинс был нездорово худощав. Его улыбка имела странное свойство – делать еще резче крупные черты лица. Оливковая кожа туго-натуго обтягивала это костистое лицо, выделяя сеточки зеленоватых жилок на висках. Глазки сидели в черепе глубоко и прочно, как граненые стекляшки в крышке жестяной конфетной коробки.

– Меня за тобой послали, – продолжал Хокинс. – Мисс Коррине угодно тебя порасспрашивать.

К дому мы пошли вместе, у входа в Муравейник расстались. Я завернул к себе в каморку, напялил ливрею и сменил башмаки на легкие туфли. Только теперь мог я подняться по черной лестнице и попасть в гостиную через тайную раздвижную дверь. Отец сидел на кожаном диване рядом с Корриной, держа ее руку в обеих руках. Лицо его искажала боль. Отец силился заглянуть Коррине в глаза, но попытки были заведомо тщетны, ибо Коррина не сняла и даже не откинула траурной вуали. Хокинс и Эми замерли, словно часовые, по обе стороны дивана, но на почтительном расстоянии – ждали распоряжений. Корринин шепот был достаточно громким – еще с порога я расслышал несколько фраз, которыми Коррина пыталась утешить своего несостоявшегося свекра. Он отвечал таким же выразительным шепотом. Предметом разговора был, разумеется, Мэйнард – точнее, улучшенная, облагороженная, неизвестная мне версия Мэйнарда. Этакий грешник на подступах к искреннему раскаянию. Внимая Коррине, отец согласно покачивал головой. Вот он заметил меня и разжал ладони. Корринина рука повисла, чтобы в следующее мгновение грациозно лечь на черный подол. Отец встал, смерил меня взглядом и вышел. Хокинс задвинул за ним дверь, а меня охватило дурное предчувствие. Определенно, отец и Коррина говорили не об одном только Мэйнарде.

Только теперь я заметил, что Коррина обрядила в траур и своих слуг. Хокинс был в черном сюртуке, Эми – в черном платье. На нее даже черную вуаль напялили, разве что не такую длинную и не из таких дорогих кружев, как хозяйская. Оба, лакей и горничная, казались живыми перспективами Коррининой дальнейшей жизни, то есть вечного, практически духовного вдовства.

– Мои люди тебе ведь не чужие, так, Хайрам? – уточнила Коррина.

– Еще бы, мэм! – оживился Хокинс. – Хотя, правду сказать, когда я этого парня в прошлый раз видал, ему и жизнь собственная чужой была.

– Много благодарен, – выдавил я. – Мне сказали, если бы Хокинс меня вовремя не нашел, я бы умер.

– Я поблизости бродил, – начал Хокинс. – Глядь: бык валяется. Чей бы это, думаю? А он и не бык вовсе оказался. Благодарности не надо, потому ты сам спасся. Гус-река – это ж силища, особливо ближе к зиме. И не таких уносила. Не слыхал я, чтоб люди сами на берег выбирались, а ты вот сумел, Хай. Одолел теченье-то.

– Все равно спасибо, Хокинс.

– Пустяки, – встряла Эми. – Хокинс ничего особенного не сделал. Как же человеку не пособить, который нам без пяти минут свой?

– Хайрам должен был войти в наш дом, стать членом семьи, – подхватила Коррина. – И, несмотря на трагедию, так и будет. Горе да не воспрепятствует этому. Каждому предназначен свой путь, и надобно следовать сим путем, не страшась перемен, кои в руце Божией.

Женщина сотворена помощницею мужчине, ибо несовершенен он без нее, – продолжала Коррина. – Так решил Отец наш Небесный. Соединяя руки пред алтарем, заполняем мы пустоту от изъятого ребра. Ты, Хайрам, умный и способный, это всем известно. Твой отец говорит о тебе с придыханием, как о чуде, но не бахвалится по всей округе твоими удивительными талантами, дабы не проклюнулись зерна зависти, кои дремлют в каждом из человеков. Зависть вынудила Каина к братоубийству. Завистью движимый, обманул Иаков отца своего Исаака. Вот почему твою одаренность, Хайрам, следует замалчивать. Но я-то знаю о ней, я-то знаю.

Шторы были наполовину опущены, траурные вуали опущены полностью. Я видел только контуры двух женских лиц. Корринин голос подрагивал, эхом отдаваясь под низким потолком сильно вытянутой комнаты. Казалось, три голоса сливаются в один – гармония наоборот, исходящая из неясных, завуалированных уст.

Не только вибрирующий тенор, не только слова как таковые – сам характер обращения изумил меня. Сейчас это трудно объяснить, сейчас почти забыта эпоха ритуалов, которые неукоснительно соблюдались тремя сословиями – знатью, невольниками и белым отребьем. Каждому свой набор реплик и действий, своя роль, за рамки которой – ни-ни. К примеру, знати не следовало интересоваться внутренней жизнью невольников. Достаточно помнить их по именам и иметь представление, кто чей сын или дочь. Копни глубже – тут-то власть и пошатнется. Попробуй отними для продажи ребенка у матери, если уже вник в ее «черную душу». Попробуй распорядись выпороть мужчину, соленой водой полить окровавленные к лочья кожи, если поспрашивал его о житье-бытье. В обоих случаях чужая боль будет восприниматься как или почти как своя, а сострадание для белых равняется слабости. И вот уже рука с плетью дрогнула, а невольникам только того и надо. Вмиг смекнут, что хозяин себя в них видит, вмиг хозяина раскусят. Это и есть начало краха. Отныне не жди рачительного ухода за табачными ростками, не рассчитывай, что проплешины засеют заново, сорняки станут регулярно выпалывать, почву тщательно рыхлить, что урожай соберут в срок, оставив достаточно кустов для вызревания семян, что листья нанижут на нитки и пучками развесят на шестах, причем на надлежащем расстоянии, чтобы не загнили и не пересохли, а, напротив, превратились в виргинское золото, покупающее простому смертному местечко рядом с небожителями. В табаководстве чрезвычайно важен каждый этап, и как иначе добиться дармового радения, если не пытками и угрозами: тебя убьют, твоих детей покалечат или продадут? Как, если не вечным страхом?

Вот почему Корринины словесные попытки установить между собой и мной некое подобие человеческой связи так смутили меня, даже напугали. Что на уме у этой женщины? Хоть бы лицо ее видеть, уж я бы прочел по нему дурной умысел. Ишь, два раза повторила «знаю»! Скользкий Хокинс врет – зачем, спрашивается? И что конкретно «знает» Коррина Куинн?

На всякий случай я вымучил:

– Мистер Мэйнард был очень мил.

– Мил?! О нет, Мэйнард был груб и невоздержан, и кому это знать, как не тебе? Запомни, Хайрам: льстивых речей я не терплю, даже о покойном женихе.

– Да, мэм.

– Я хорошо знала Мэйнарда, – смягчилась Коррина. – Деловой жилки он не имел. Такие люди состояний не наживают, а, наоборот, разбазаривают. Но я любила его, я надеялась сгладить несовершенства своей любовью.

Коррина замолчала. Близился полдень. Зеленые жалюзи; располосованное жидким светом пространство; неестественно редкие звуки в доме, где раньше кипела жизнь, спорилась работа… Хоть бы меня отпустили, хоть бы вернуться в сарай, заняться секретером или, допустим, угловым стулом! Мне казалось, еще мгновение – и подо мной откроется люк и я рухну в погреб-ловушку.

– Над нами смеялись, – снова заговорила Коррина. – Знаешь, Хайрам, как нас за глаза называли? Герцогиня и Шут, вот как. Наверняка ты имеешь понятие об отдельных представителях виргинской аристократии, наверняка встречал родовитых молодых джентльменов, скрывающих грязные цели под маской приличий. Мэйнард был не таков. Резкий и прямой, он не умел и не желал очаровывать, но зато и вероломства от него ждать не приходилось. Он даже вальс не танцевал. Помню, появляется на каком-нибудь пикнике – ну сущий мужлан, все от него нос воротят. А мне нравилось, что фальши в нем не было. Пусть мужлан – зато мой. Собственный.

Корринин голос опять дрогнул. На сей раз модуляцию вызвало глубокое горе.

– Я сломлена, Хайрам. Сломлена.

Из-под вуали послышались сдавленные рыдания, и я подумал: нет здесь никакого подвоха. Коррина Куинн – та, кем кажется; она – девушка, овдовевшая в невестах. А что тянется она ко мне, так это естественно – тянуться к близким покойного жениха. Я ведь Мэйнарду брат, вот Коррина и ищет во мне его черты, рвет себе сердце зыбким сходством.

– Ты, должно быть, представляешь мое состояние, – продолжала Коррина. – Ты служил Мэйнарду правой рукой. Теперь, когда он погиб, не ощущаешь ли ты неприкаянности, Хайрам? Тебе не к чему силы приложить – права я или нет? Ты уберегал моего жениха от импульсивных поступков, от грехов. Мэйнард даже советовался с тобой в сложных ситуациях, зная о твоем здравомыслии, – ведь одним только глупцам свойственно гнушаться мудрых советов, не так ли? Мой жених не брезговал твоей опекой – ибо кем ты был ему, если не опекуном? Нынче почтенный Хауэлл Уокер сообщил мне, что ты бродишь по усадьбе с несчастным видом, ищешь себе занятие.

Значит, подобно мне, ты охвачен горем, значит, твоя жажда приносить пользу продиктована стремлением развеять скорбь. То же со мной. Видишь, не так много различий между женщинами и мужчинами. Все мы приневолены к собственным мыслям. Мэйнард с тобой повсюду, верно? Ибо я с ним не расстаюсь. Его лицо глядит на меня с небес, мерещится среди деревьев, является во сне. Мэйнард представляется мне заблудившимся в горах, но не это самое страшное. Страшнее, когда я вижу его в воде, в бешеном потоке. О, эта близость финала, эта отчаянная, мужественная борьба со стихией! Он ведь боролся до последнего, верно, Хайрам? Мужество не покинуло его?

Ты один видел Мэйнарда в последние минуты, ты один можешь рассказать о нем. Я не прошу отчета о его гибели – тут я полагаюсь на промысел Божий, которого человечий разум постичь не в силах. Но меня мучит неизвестность. Картины теснятся в моей голове, я же не ведаю, правдивы они или лживы. Скажи, Хайрам, что Мэйнард встретил смерть как подобает, что не посрамил рода своего. Что остался в смерти таким, каким был в жизни – прямым и отважным!

– Мисс Коррина, он спас меня!

Не знаю, зачем я солгал. Наверно, я просто слишком плохо знал Коррину Куинн, и ложь стала попыткой самосохранения. Инстинкт подсказывал: дай ей утешение, всели в нее гордость за жениха. Вот я и внял.

Руки Коррины взметнулись к лицу, исчезли под вуалью. Молчание побудило меня продолжать.

– Я уж совсем выдохся, я ко дну пошел, мэм. Вода – она будто кинжалами в глотку впилась, в грудь, в самое сердце. Ну, думаю, конец. И тут мистер Мэйнард стал меня снизу толкать. Толкал, пока я не вынырнул, пока воздухом не надышался. От этого силы прибавилось, я поплыл. Он рядом держался… Только вода слишком холодная была, а течение слишком быстрое.

Коррина заговорила не сразу, зато голос больше не дрожал. Он сделался тверд и упруг, как металлический пру т.

– Но мистеру Хауэллу ты про это не рассказывал, Хайрам?

– Нет, мэм. Ему ведь даже имя Мэйнарда слышать больно; что ж будет, если он подробности узнает? Да мне и самому вспоминать тяжело. Горе-то какое, мэм! Я вот вам рассказал, потому что вы уж так от души просили. Может, легче вам станет теперь.

– Спасибо, Хайрам. Надеюсь позднее отблагодарить тебя за откровенность. – И снова она замолчала.

Я стоял и ждал. О чем еще спросит Коррина Куинн? Чего потребует? Вновь зазвучав, голос ее явил новую модуляцию – полоснул меня по ушам высокими нотами.

– Итак, твой хозяин погиб. Ты молод и силен, но болтаешься без дела. Чем ты теперь займешься, Хай-рам?

– Чем будет велено, мэм. Где понадоблюсь, туда и пойду.

– Допустим, ты понадобился в моем имении. Мэйнард тебя любил, очень любил. Твое имя стало ассоциироваться у меня с чем-то удивительным. Я мечтала принять тебя в семью. Планировалось, что Мэйнард будет мне опорой и защитой – он же стал опорой тебе, утопавшему. Пожертвовал жизнью ради тебя. Возможно, Хайрам, настанет время, когда и ты будешь призван на благие дела. Отдаешь ли ты себе в этом отчет?

– Да, мэм.

Я не лукавил. Если не в тот конкретный момент, то позднее, у себя в каморке, я понял, к чему клонила Коррина. Нет, я не утверждаю, что она симулировала скорбь, да только одно другому не мешает. Горе горем, а планы планами. В чем они состояли? В том, разумеется, чтобы меня заполучить. Надо помнить, кем я был – не человеком, а собственностью, причем ценной. Невольник, умеющий читать, писать, считать; вышколенный лакей и – благодаря феноменальной памяти – шут; чего уж лучше. Вдобавок я был покладист, усерден, честен. По условиям брачного договора я так и так достался бы Коррине – переехал бы к ней в усадьбу Мэйнардовым камердинером. Коррина не видела причин отказываться от явной выгоды. Теперь, прикидывал я, Коррина Куинн будет одолевать отца просьбами, он же, убитый горем, рано или поздно согласится. И куда меня отправят, где найду я приют? Я слыхал, что у Коррины владения пусть в нашем графстве, но далеко на западе, за горами, в необжитой местности. Ей повезло унаследовать эти земли, богатые солью и лесом. В отличие от других виргинских аристократов, полностью зависимых от табака, Коррине разорение не грозило: она могла продавать (и продавала) соль, древесину, пеньку. Да мне-то что до Коррининого благополучия? Надо мной реальная угроза – не Натчез, конечно, но все равно – неминуемая разлука с Локлессом, домом моим.

* * *

Тело Мэйнарда так и не нашли, однако на Рождество в Локлессе собралась вся родня Уокеров, дабы справить поминки по безвременно ушедшему единственному наследнику. Целый месяц мы, невольники, ни минуты покоя не знали. Дом был вылизан до последнего закоулка; особенно пришлось повозиться с гостиной-салоном на верхнем этаже – с тех пор как умерла мать Мэйнарда, эта комната стояла запертой. Мне поручили начищать зеркала; также я починил две веревочные кровати и покрыл лаком старый рояль. Реставрацией я занимался в сарае, а по вечерам работал на Улице вместе с Лоренцо, Птахой, Лемом и Фрэнком. Это были приятели моих детских лет, компания что надо. Мы ремонтировали хижины, обветшавшие без жильцов. Латали кровлю, попутно выбрасывая из-под застрех птичьи гнезда, и таскали тюфяки. Ведь многочисленные Уокеры ожидались в Локлессе вместе с невольниками, которым требовались спальные места.

Стук молотков отвлекал мысли, а я их удерживать не собирался. Приятно было выпасть из реальности, замолкнуть, забыть – так я и сделал. Зато Лем не вынес отсутствия человеческой речи – в его душе ритмичные звуки родили куплет:

В Натчез, Джина, пролег он,

мой долгий, мой горестный путь.

Да не все ли одно – тут ли, там ли

хребет на хозяина гнуть?

Слез не лей, не заламывай рук —

лучше друга забудь.

Лем пропел о горестном пути дважды, после повтора выдержав красноречивую паузу: мол, подхватывай, ребята! И мы подхватили. Потом каждый пел соло, сочиняя на ходу, пристраивая (как пристраивают к особняку террасу, балкон или флигель) свою личную печаль, свою боль, свою надежду. Очередь дошла до меня, и я выдал пронзительным речитативом:

В Натчез, к Югу, пролег он,

мой долгий, мой горестный путь.

Только, Джина, не плачь —

потерпеть-то осталось чуть-чуть.

Будь покойна, родная, —

вернусь-извернусь как-нибудь.

Было решено, что помянуть молодого хозяина следует и невольникам. Не в доме, разумеется, а на Улице. Мы срубили большое дерево, обтесали, снабдили низенькими подпорками – вот и стол, за которым уместятся и свои, и приехавшие. Изготовление этого стола едва меня не угробило, зато, орудуя топориком, я не только избавлял ствол от сучков, но и собственный разум от опасных вопросов.

Утром в канун Рождества я стоял на веранде, вглядываясь в даль. Только-только солнце поднялось над охристо-рыжими горами, как на дороге возникла струящаяся змея – это тянулись в Локлесс многочисленные Уокеры. Я насчитал десять экипажей. Вскоре все наши были приневолены к разгрузке багажа. Тот день помнится мне светлым и радостным, ведь с Уокерами приехали невольники, знавшие меня ребенком, помнившие маму, говорившие о ней с теплотой.

По рождественской традиции каждому из нас дали дополнительный паек съестного: две меры муки вместо обычной одной, тройную норму смальца и солонины. Да еще были забиты два бычка – мясом мы могли распорядиться по собственному усмотрению. В огородиках нашлись капуста и салат, и ни один цыпленок, годный для жарки, не избежал этой участи. Все пошло в общий котел. Мы, невольники, разделились: половина работала в господском доме, половина готовила угощение на Улице, для своих. Я занимался колкой дров, а ближе к вечеру был послан за спиртным. Нам на всех полагалось пять бутылей эля и пять – рома. Наступил ранний зимний закат. Над Улицей витали соблазнительные ароматы праздничного ужина. Сладко пахло курятиной и кукурузными лепешками, запеченными в золе; особенно же дразнил дымок говяжьего бульона. Старфоллские цветные, у которых родня оставалась в Локлессе, привезли гостинцы – пирожки и печенье. Джорджи Паркс и Эмбер с торжествующим видом развернули два огромных, еще теплых яблочных пирога. Мы с ребятами подтащили к столу скамьи, сработанные нами накануне, еще толком не просохшие, занозистые; но для всех места не хватило. В дело пошли ящики, бочонки, пеньки, валуны. Наконец мы расселись вокруг большого костра, дождались приневоленных к господской кухне, прочли молитву и набросились на угощение.

Когда желудки наши, непривычные к изобилию, затрещали по швам, а лица разгорячились от близкого жара, настал черед страшных, исполненных тоски историй о локлесских призраках – иными словами, о невольниках, некогда здесь живших, а ныне утраченных навеки. Двоюродный брат моего отца, Зев из Теннесси, приехал со своим камердинером Конуэем и его сестрой Кэт. Эти двое в детстве были моими лучшими друзьями. У них оказались сведения о моем дяде Джозайе – он женился, две дочки родились. Конуэй и Кэт знали и про сестер Клэй, и про Шейлу – да, их продали, но, хвала Небесам, одному и тому же хозяину. Филиппа, Томас и Брик, давным-давно увезенные Зевом в Теннесси, теперь, конечно, совсем старые, однако живы. После обмена новостями разговор перекинулся на Мэйнарда.

– Не так они его живого любили, как о покойном плачут, – констатировал Конуэй, протягивая руки к огню. – Этим белым вообще соврать – что воздуха вдохнуть. Я сам слышал, как они Мэйнарда выродком называли, а теперь выходит, будто он был чуть ли не Иисус Христос.

– О покойниках не злословят, – сказала Кэт. – Не перечислять же им все его прегрешения.

– Почему это не перечислять? – возразила София. – Я бы вот не хотела, чтоб над моим гробом лгали. Пусть всю правду выложат – какова была, чего дурного сделала, а чего хорошего.

– Да, так правильно, – согласилась Кэт. – Только над нами, цветными, долгих речей не держат. Надсмотрщик скажет: «Зарывайте» – вот и вся панихида.

– Ну и ладно. Зато без вранья. Без паутины, – произнесла София. – От греха я родилась, во грехе живу, во грехе умру – тут ни убавить, ни прибавить.

– Мэйнард как раз лжи не терпел, – снова заговорил Конуэй. – За это белые его прочь гнали, а как потонул он – слезы льют да нахваливают покойного. Стыдно им, вот что. Я ведь Мэйнарда мальчонкой помню. Погляжу, бывало, на него и подумаю: вот дурачка-то послал Господь мистеру Хауэллу. А взрослым я его не видал. Говорят, Мэйнард не поумнел с годами, но зато и хитрить не выучился. Ну а раз так, тогда ясно, отчего по нему родня рыдает. Совесть-то гложет, выхода просит.

– Глупые вы, – бросила Фина, не сводя взора с пламени. – Называют вас белые дурачьем – так оно и есть. Да разве же они там, в доме-то, ради поминок собрались?

Никто не ответил, не возразил, и Фина подняла победный взгляд. Ее боялись – она это знала. Но сейчас общее молчание лишь подвигло Фину продолжить речь.

– В земле все дело, в землице локлесской! Верно вам говорю! – Фина выдержала паузу. Я сидел к ней ближе всех, я видел пляску теней на блестящем ее лице и клубы пара, исторгаемые ее ртом. – Эти белые один перед другим покойника нахваливают не потому, что совесть их заела, так и знайте! – продолжала Фина. – Нет, они перед старым Хауэллом отличаются. Кто, думают, лучше сердце отцовское проймет, тому Хауэлл именье-то и отпишет. С нами вместе. В этом вся штука, вся соль. Спектакль там, в доме-то. Игра большая, а на кону – земля. И мы все.

Будто мы без Фины не понимали. Однако мы и другое учитывали: больше уже нам вместе не собраться, прощанье у нас нынче. Но вслух об этом говорить – только последние сладкие минуты портить. Никто и не говорил. Фина, с ее порванной в клочья душою, разучившаяся улыбаться и находить утешение в совместных воспоминаниях, – Фина рискнула, сказала, после чего поцокала языком, плотнее запахнула белую шаль и демонстративно пошла прочь.

Ее слова, ее уход вызвали всеобщую неловкость. Люди друг на друга взглянуть боялись. Каждому словно пинка дали, вытолкали до времени в реальность. Несколько минут я провел за столом, затем незаметно поднялся и двинул по Улице к крайней хижине, к тому самому порогу, с которого Фина когда-то размахивала метлой, грозя маленьким шалунам. К тому порогу, на который много лет назад ступил я сам, почуяв: склочная старуха поймет и разделит со мною горечь предательства. Теперь Фина стояла лицом к хижине – несчастная, отрешенная. Я приблизился на достаточное расстояние, чтобы дать ей понять: она не одна. Фина повернула голову, и через несколько секунд я заметил: напряжение отпускает ее, черты смягчаются. Впрочем, она не заговорила со мной. Она опять вперила взор в старую свою хижину.

Постояв с Финой еще немного, я пошел обратно к костру. Фина и ее мысли – уже компания, я там лишний. За столом сменили тему. Продажа имения, разлука, новопреставленный Мэйнард – в них ли суть? Нет, теперь пересказывали легенды, глубинная правда которых давно возвеличилась до мифа.

– Быть не может, – отрезал Джорджи.

– А вот и было! Было! – вскинулась Кэт.

– А я говорю: байки. Да если б цветные вниз по реке отправились да исчезли, уж я бы знал.

Кэт заметила меня, оживилась.

– Вон, Хайрам знает. Скажи ему, Хайрам! Про твою бабку ведь речь идет. Про Санти Бесс.

– Кэт, я бабушку не видел никогда, а что слыхал, так то и остальные слыхали.

Джорджи отмахнулся от Кэт, как от мухи.

– Парня не впутывай. Не знает он и знать не может. Я тебе ручаюсь: если бы невольница увела из Локлесса пятьдесят человек чернокожих, мне известно было бы. А вообще-то история в зубах навязла. Каждый год ктонибудь да вспомнит.

– Это, Джорджи, не на твоем веку было, – не сдавалась Кэт. – Тетка моя, Эльма, как раз в те времена тут жила. Говорила, первый муж ее был в том отряде, который Санти Бесс прямо в реку завела. Чтоб, значит, на родину вернуть.

Джорджи затряс головой:

– Когда вы только уйметесь! Каждый год одно и то же: Гус-река, Санти Бесс, возвращение. Чушь, чушь полнейшая! Мне-то лучше знать.

Только тут я заметил: остальные разговоры смолкли, каждый уши навострил. Так всегда бывало. Стоило собраться группке цветных, неминуемо заходила речь о маминой маме и ее удивительной судьбе. Санти Бесс удалось спасти из неволи сорок восемь человек разом; по столько в графстве Ильм в один прием никто не освобождал. Причем вывела она этакую толпу не в соседний штат, а прямо в Африку. Говорили, Санти Бесс двинулась сначала вниз по течению реки, а потом вступила в воду. Невольники следовали за ней. Шагнув с берега, все они исчезли, а материализовались уже по другую сторону океана.

Невероятно, нелепо, ни с чем не сообразно – так я думал, не смея думать иначе, ибо история Санти Бесс дошла до меня уже в форме легенды. Мне ее нашептывали, усугубляя неправдоподобность вольным обращением с деталями. В категории невольничьих баек легенду окончательно закрепило то обстоятельство, что почти все одногодки Санти Бесс, а также представители следующего поколения пошли в Натчезе с молотка. К тому времени, когда я научился говорить, в графстве Ильм не осталось никого из знавших мою бабку.

В споре Джорджи и Кэт я держал сторону Джорджи. Как и он, я сомневался в самом существовании Санти Бесс. Однако замолчали невольники не от слов «Чушь полнейшая». Нет, их потрясла уверенность, с какой Джорджи произнес: «Мне-то лучше знать».

Кэт поднялась с места, подошла к Джорджи почти вплотную и спросила с усмешкой:

– Откуда же ты знаешь, а, Джорджи? Откуда?

Я тоже уставился на него. Солнце давным-давно закатилось, но костер освещал лицо Джорджи во всех деталях внезапной напряженности.

Сбоку от мужа возникла Эмбер, повторила вкрадчиво:

– И впрямь, Джорджи, откуда ты знаешь?

Джорджи повел глазами направо, налево. Все взоры были устремлены на него.

– А вот это не ваше дело. Просто уясните себе: я знаю – вы нет.

Послышалось нервное хихиканье. Поговорили еще немного о Мэйнарде и вернулись к вестям из дальних краев, которые стали домом для наших, локлесских. Давно следовало разойтись, но атмосфера за столом была столь теплая, что ни один из нас не хотел нарушать ее обыденным «Пора на боковую». Мои мысли оставались с Финой, потому я и не заметил, чей это был почин; да только, когда я очнулся, все уже пришло в движение. Наверно, воображая Фину возле заброшенной хижины, краем уха я улавливал некое «бум-бум-тум»; но окончательно меня вывели из транса фигуры, замельтешившие в отсветах пламени. Я встрепенулся, я разглядел Амечи, парня с табачной плантации, – он тащил из хижины табурет. Усевшись, Амечи устроил на коленях жестяной тазик, взял в каждую руку по палке, и мельтешенье теней сделалось согласованным, словно удары палками в дно худой посудины задали теням и огню особый ритм, незамедлительно подхваченный двумя или тремя парами удлиненных ладоней, что принялись бить своих обладателей по ляжкам – резче, звонче, отчаяннее. Садовник Пит исчез и появился с банджо, тронул струны – как просигналил. Включились ложки, палки, варганы, и нежданным, но желанным гостем ворвался, нагрянул танец, и мы расступились, образовав широкий круг, и в этом кругу, как цветок, выросла плясунья: пальцы удерживают подол, луковица бедер отягощает, уравновешивает упрямый стан, увенчанный кувшином. Мой взгляд скользнул сначала от земли вверх по стеблю, затем от кувшинного горлышка до кувшинного донышка, а замер на лице. Ибо лицо принадлежало Софии.

Опомнившись малость, я запрокинул голову и по расположению полумесяца среди звезд в безоблачном небе определил, что близится полночь. Костер наш ревел, боксируя декабрьскую стужу, и стужа пятилась, скалясь. Когда я отвлекся от небес, плясала уже вся Улица. И я попятился сам, чтобы видеть всех разом. Десятки наших – кто парами, кто по несколько человек в обнимку, в полукруге, а кто поодиночке – вколачивали в грунт свою неволю, а Фина сидела на пороге заброшенной хижины, качая головой в такт биенью коллективного пульса.

Я смотрел на Софию, почти уверенный: ни одна ее мышца не осталась не задействованной в танце – как ни одна и не вышла из-под контроля. Кувшин словно вплавили в темя. Вот к Софии слишком приблизился какой-то тип, не узнанный мною во мраке; София схватила его за локоть, на губах зазмеился шепот. Вероятно, произнесла она что-то резкое, ибо мужчина поспешил отойти. А потом София заметила, что я на нее пялюсь, и улыбнулась, и протанцевала в мою сторону, и повела длинной шеей, так что кувшин соскользнул, но был удержан и устроен на правом плече. София остановилась прямо передо мной, отпила из кувшина и протянула его мне. Я взял, но от первого же глотка меня передернуло – я-то думал, в кувшине простая вода. София рассмеялась.

– Крепковато для такого юнца, как ты?

Остро ощущая под ладонями шероховатость глины, не отпуская Софииного взгляда, я припал к кувшину, я тянул и тянул крепкий эль, пока не выпил его, и вернул кувшин уже пустым. Не знаю, почему я так поступил; точнее, не знал тогда, не сумел бы выразить словами; зато тайный смысл ритуала был понятен мне интуитивно, даром что от него открещивался мой разум. То же самое происходило с Софией. Потупившись, она приняла кувшин, поставила на землю, и метнулась к столу, и сгинула на миг среди теней, а появилась с оплетенной бутылью, полной эля.

– Прогуляемся, – сказала София, вручая мне бутыль.

– Куда пойдем?

– Куда скажешь.

Мы пошли прочь от костра. Уличные ритмы умирали за нашими спинами и умерли совсем, когда перед нами легла лужайка с тенью громады господского дома. Поодаль, возле лед́ ника, была беседка; в ней-то мы и устроились и без лишних слов начали поочередно отхлебывать из бутыли. Скоро в головах наших зашумело.

Молчание нарушила София:

– Фина ведь знает, что говорит, да, Хайрам?

– Да.

– То есть нас распродадут?

– Скорее всего.

– А ты историю Финину знаешь?

– Почему она такой стала? Знаю, только без подробностей. Фина не из тех, которые жалуются.

– Ну, тебе-то она небось рассказала. С тобой она ласковая.

– Ласковая – это вообще не про Фину. Едва ли у нее нрав сильно поменялся, когда она семьи лишилась. Наверно, Фина всегда такая была – недоверчивая к людям.

– Думаешь? Ну а как насчет тебя?

– Что насчет меня?

– Ты тоже недоверчивый к людям?

– Вообще-то да. Хотя зависит от людей.

Я глотнул эля и передал бутыль Софии. Она смотрела теперь без улыбки, с особой пристальностью, прямо в душу мне заглядывала. И я понял про себя: в Гус-реку свалился один Хайрам, на берег выбрался – совсем другой. Тот, прежний, спокойно возил Софию к Натаниэлю Уокеру, ибо был слеп. Для нового Хайрама это немыслимо и неприемлемо. Потому что он сознает прелесть Софии и жаждет ее, как не жаждал пока ни одну женщину. Жажда такого рода остывает с годами, утоляется опытом – но ни первое, ни второе не обременяет нового Хайрама. Кофейная Софиина кожа, карие глаза, рот-инжирина, длинные руки, низкий голос и язвительный смех – все должно принадлежать Хайраму, вся София, без остатка. Так я думал, не думая о главном – о беспощадности подобных желаний по отношению к их объекту, о кошмаре, в который превратил Софиину жизнь другой вожделеющий – белый, да, но по сути своей – двойник юного, неискушенного, самодовольного меня. Моим оправданием было пламя, что плясало во мне под неслышные ритмы; София, воображал я, должна эти ритмы уловить, подстроиться под них, причем с радостью – а как же иначе?

– Ясненько, – протянула София.

Отвернулась, глотнула эля, устроила бутыль у ног и подняла взгляд, заставив меня ревновать к звездчатому небу. Глупая эта ревность вызвала целый поток мыслей. Прежде всего я подумал о Коррине и этом ее скользком Хокинсе: определенно, дни мои в Лок лессе сочтены. Меня увезут – пусть не в Натчез, но велика ли разница, если придется расстаться с Софией? Затем я вспомнил о Джорджи: не зря, ох не зря болтают, что он осведомлен!

Софиина рука скользнула мне под локоть, головка легла на мое плечо; так, сплетясь руками, мы созерцали звезды над Виргинией.

Глава 7

Праздник закончился, мы распрощались, отлично сознавая, что это навсегда. Наступил и прошел Новый год, после которого многих недосчитались как на Улице, так и в Муравейнике. Коррина по-прежнему наведывалась ежедневно, шепталась с отцом о моей судьбе. Ясно было: судьба эта предрешена – такой доверительности достигли отношения отца с Корриной. Иначе говоря, в Локлессе я доживал последние дни.

Кто-то доложил отцу о комоде, мной отреставрированном. Вероятнее всего, это был Роско; так с его подачи определился род моих занятий – наводить блеск на старую мебель, причем по науке. Мне открыли доступ в библиотеку, к сопроводительным документам – письменно оформленным заказам и счетам за столы, стулья, кушетки, бюро и прочее. Отдельными экземплярами владел еще Арчибальд Уокер, они помнили историю нашего рода, который оборвется на мне, невольнике! Да и я буду продан или подарен; я не спасу ни землю эту, ни людей, что обихаживали и украшали ее, благодаря которым она процветала; людей, вырванных с корнем, рассеянных по миру, насколько позволяет длина цепей; цепи же – бесконечны. Все чаще возвращались прежние мысли об Орегоне. Локлесс мне не спасти, но с этой невозможностью закрывается лишь один выход. Как насчет других? Если я в любом случае покину Локлесс, почему бы не покинуть его на моих собственных условиях? В общем, как ни крути, говорил я себе, а все дороги ведут к Джорджи Парксу.

Мысль о Джорджи только брезжила во мне, пока я закладывал коляску, чтобы везти Софию к Натаниэлю. Была пятница, предрассветный час; но я давно привык подниматься затемно, я мог бы запрячь лошадей даже на ощупь. Подтянув последнюю подпругу, я поднял глаза. Передо мной стояла София.

– Доброе утро, Хай.

– Доброе утро.

София была одета, как всегда для таких поездок, – шляпка-капор, кринолин, длинная накидка. Не иначе уже часа два-три на ногах, бедная. Так я подумал, но через минуту, словно впервые отметив уверенность Софииных движений и неуместность собственных попыток подсадить ее в коляску, я вдруг сообразил: София не вчера освоила искусство казаться леди. Она ведь служила горничной, одевала-раздевала, прихорашивала и обихаживала покойную жену Натаниэля Уокера. Она с отрочества выучила дамскую азбуку: «К» – корсет, крем; «П» – пилка для ногтей, притирание, прическа. Сама Элен не так тверда была в этой азбуке, как ее горничная.

На полпути я обернулся. Отсутствующий Софиин взгляд был устремлен в пространство меж голых стволов.

– Что скажешь, Хайрам? – спросила София, как бы очнувшись.

Я не удивился. Мы общались достаточно долго, я успел приноровиться к этой ее привычке – начинать разговор в уме, а продолжать – вслух.

– Скажу: я и сам того же мнения.

София вскинула голову. В глазах читалось недоверие.

– Ты ведь понятия не имеешь, о чем я!

– Верно, не имею.

Последовал смешок.

– Значит, Хайрам, ты бы и дальше разговор поддерживал? Не представляя, о чем я речь веду?

– Ну да. Я сообразительный, рано или поздно понял бы, что к чему.

– А не боишься услышать что-нибудь для себя неприятное?

– Если честно, то да, малость опасаюсь. Но ради твоих мыслей я не прочь рискнуть. В любом случае раз начала, так договаривай. Назад пути нет.

– Это ты правильно подметил. Только… может, тебе неинтересно. Я душой не в Локлессе была. В другом месте. Вот уж куда пути обратного точно нет.

– Ты думала о тех, кто в Каролине остался?

– Старая добрая Каролина.

Каждое из этих трех слов София выдыхала, каждое в морозном воздухе обретало собственный контур.

– Ты служила горничной у Натаниэлевой жены, так ведь?

– Не просто горничной. Мы с Элен подружки были; по крайней мере, пока не выросли. Я любила ее, правда-правда. И нечего таращиться. Я плохого не помню, не даю себе помнить. Когда думаю про Элен, так только про наши детские годы. Только про хорошее.

София говорила чуть нараспев, явно опять отдавшись воспоминаниям. Я воображал, что понимаю ее, чувствую за нее. София представилась мне маленькой девочкой, играющей на равных со своей будущей госпожой, не замечающей, что цвет кожи у них разный. Обычная практика белой знати: растить невольничьих детей вместе со своими, в любви к своим. Однако девочки взрослеют – и тут-то порядок меняется кардинально. Подруг разделяют догматы рабства, этой главной религии общества. Белая девочка остается в особняке, черная отправляется в подземную каморку. Жестоко, думал я, воспитывать девочек как родных сестер, а затем противопоставить их, чтобы одна об другую ноги вытирала.

– Мы, когда играли, увлекались очень. Шалили даже. Любимая забава у нас была – бал. Нарядимся и выступаем важно, как знатные дамы. А то на луг улизнем. Знаешь, какие в Каролине луга? Однажды я в овраг свалилась, а там – терновник. Колю-ю-ючий! Боже, как я вопила. Элен не струсила, не убежала. Она меня вызволила. Она меня до дому довела. Такое не забывается. Я до сих пор, как увижу терновые кусты, не про боль вспоминаю, а про Элен: склонилась будто бы она над оврагом, руку мне протягивает.

София рассказывала, глядя на дорогу.

– Понимаешь, Хайрам? Мы с Элен дружили, сроду друг от друга не таились, пока ОН не появился. Теперь-то все быльем поросло. Мужчина, которого Элен любила, на меня глаз положил. Я не говорю: полюбил. Потому что я для него безделушкой была и безделушкой остаюсь. Я это сразу просекла. А потом умерла моя Элен, когда дитя ему рожала. И до чего ж мне горько с тех пор, до чего стыдно!

На слове «стыдно» София осеклась. Некоторое время слышался только хруст мерзлого гравия под копытами и колесами. Я был почти уверен: сейчас, вот сейчас последует ужасное откровение.

– Представляешь, Хайрам, Элен мне снится. Чуть ли не каждую ночь.

– Очень даже представляю. И мне Мэйнард снится, хотя чудесного ничего между нами не было.

– Да при чем тут чудеса? Мне, Хайрам, порой кажется, Элен… она нарочно умерла, чтобы ему… Натаниэлю… не мешать. Ну, чтоб он уже не таился… насчет меня.

Впервые с начала разговора София взглянула мне в лицо.

– Он меня пользовать будет, пока я не выстарюсь. Потом отошлет куда подальше, может, вовсе из графства прочь, а себе новую рабыню возьмет, молодую, гладкую. Наша сестра для белых – всегда безделушка, это я точно знаю. Всегда знала, Хайрам. Только одно дело – просто знать, а другое – чувствовать, как дни бегут.

– Ты еще не скоро постареешь, София.

Снова она замолчала. Лошади продолжали цокать, пофыркивая, потряхивая гривами.

– Ты о будущем когда-нибудь задумывался? Может, у тебя дети родятся – что с ними станется, а, Хайрам? Может, где-то другая жизнь есть, как считаешь?

– Раньше не задумывался. Теперь – да. В последнее время вообще много о чем думаю.

– Я о детях думаю без конца. Разве можно невольникам детей рожать, особенно девочек? Ведь что такую девочку ждет? Моя судьба, ничего больше. А ведь от меня, Хайрам, тут ничего не зависит. Придет срок – я произведу маленькую рабыню и буду смотреть, как она растет, моя дочь, и ждать, когда хозяин на нее разлакомится… Ох, да что я все вокруг да около! Заладила: другая жизнь, другая жизнь… Нет чтоб прямо сказать: давай за реку сбежим, за горы вон за те – да хоть к черту на рога!

Она резко отвернулась, вперив взор в ленту обочины. Сейчас я знаю: побег почти всегда с этого и начинается. Вот как поймешь, докуда увяз, – так и решаешься. Ибо не сам факт неволи держит человека в этой самой неволе, но еще и обман, чудовищная галлюцинация, рисующая мучителей стражами у неких Врат, охранниками, гонящими прочь африканское варварство, в то время как они сами и есть варвары, дикари; Мордред, а то и Дракон, в одеждах благородных рыцарей Камелота. В такой-то миг откровения перестаешь тешиться помыслами о бегстве, мечтами о бегстве. В такой миг просто сбегаешь – без раздумий, как из дома, охваченного пожаром.

– Хайрам! Не знаю, зачем с тобой об этом заговорила. Наверно, потому, что ты грамотный, что в город ездил с поручениями. Опыт у тебя есть, словом. Да еще это твое спасение из реки. Мы тебя уж похоронили. Ты смерть видел, у ворот ее стоял – а потом взял да развернулся и к нам обратно пришел. Я думала, невозможно такое. Оказалось – возможно.

– София, я понимаю, о чем ты говоришь.

– Я говорю о том, что сама видела.

– Нет, ты говоришь о прощании. Только куда же мы денемся? Да если бы и было куда податься, разве сможем мы жить сами по себе?

Ее ладонь легла на мое плечо.

– Удивляюсь я, Хайрам. Ты из реки вернулся, смерти в глаза глядел, а неволю терпишь.

– Ты не ответила, куда нам податься. Потому что не знаешь.

– Зато знаю, что будет, если все получится. Хочешь, всю нашу жизнь распишу? Нам вместе надо бежать, Хай-рам. Ты читать умеешь, ты из Локлесса выезжал, за рекой был и даже в реке. Неужели тебе вырваться не хочется? Да ты небось спишь и видишь свободу, а как проснешься, зубами скрежещешь! Не верю, будто не интересно тебе, на что ты способен – сам, без хозяина. Как мужчина.

Я молчал. Деревья расступились – значит, вот-вот появится впереди усадьба Натаниэля Уокера. И она появилась. Однако я свернул на узкую дорожку, что вела к задворкам – именно таким манером было велено доставлять Софию. У черного входа я натянул вожжи. Светало. За деревьями маячил Натаниэлев кирпичный особняк. На крыльце появился ливрейный лакей. Сошел, приблизился, кивнул мне в знак приветствия, молча поманил Софию. Она выбралась из коляски и подняла на меня глаза. Обычно она сразу, без прощаний и красноречивых взглядов шла за своим провожатым. И странно, что раньше меня не задевала ее покорность, теперь же задело промедление. Одними губами, беззвучно, София произнесла: «Все получится». В этот миг исчезли мои колебания. Бежать, бежать с Софией, и как можно скорее.

* * *

Всю обратную дорогу я думал о Джорджи Парксе. Найти его, во что бы то ни стало найти. Правда, в день гибели Мэйнарда он юлил, но это и понятно. Джорджи меня с малолетства знает. Беспокойство его сродни беспокойству отца о сыне, которого забирают в солдаты. Вдобавок слишком многих на веку Джорджи угнали в Натчез. Словом, я легко простил ему запирательства. А бежать я должен, и точка. Так ситуация складывается. Все, буквально все меня к побегу толкает – и документы из отцовской библиотеки, и Коррина с ее интригами, и мутный Хокинс, и положение в Локлессе; особенно положение в Локлессе, и раньше сложное, теперь, с утратой наследника, просто катастрофическое. Ну и София. София, подобно мне, доведенная до крайности; София, чья жажда перемен равносильна моей; София, которой, как и мне, хочется вырваться за горы, за Гус-реку, скованную кандалами арочных мостов. София, которую не устроит жалкое житье в Старфолле, да и вообще в Виргинии. «Да ты небось спишь и видишь свободу, а как проснешься, зубами скрежещешь!» – бросила она и не ошиблась. Только пути к свободе без проводника я тогда не знал, а проводником, этаким светоносцем, видел исключительно Джорджи Паркса.

Назавтра, в субботу, я почти весь день провозился с вишневым секретером, у которого заедали выдвижные ящики. Когда моими стараниями к ящикам вернулась плавность хода, я умылся, переоделся и направился к Джорджи. На подступах к Старфоллу был трактир; возле него совершенно неожиданно оказались Эми с Хокинсом, оба по-прежнему в трауре. Они вели оживленный разговор. Спрятавшись за повозкой, я несколько минут наблюдал за ними. Поздороваться значило навлечь на себя ряд въедливых вопросов, ответы на которые вызвали бы новые вопросы, и так далее и так далее – мне же и в Локлессе интриг за глаза хватало. Я обогнул трактир с задворок, оставшись незамеченным.

Джорджи стоял возле своего дома, то есть в непосредственной близости от Райландовой тюрьмы. На мою улыбку он не ответил, только молча поманил меня за собой. Сначала мы шли по улице, затем свернули в переулок, который плавно перетек в тропку, что вилась меж огородов и хибар и ныряла в густые заросли, за которыми поблескивал пруд. Джорджи заговорил не прежде, чем мы оказались у этого пруда.

– Ты мне по нраву, Хайрам. Честное слово. Будь у меня дочка твоих лет, я бы лучшего зятя и не желал. Ты умный. Ты языком не треплешь. И за Мэйнардом ходил получше, чем этот охламон заслуживал.

Джорджи огладил свою рыже-каштановую бородку и отвернулся к зарослям. Теперь я не мог видеть его лица.

– Вот я в толк не возьму, зачем парню вроде тебя ко мне ходить, неприятности на свою голову искать.

Разворот Джорджи был резок, глубоко посаженные карие глазки сверкнули.

– Тебе-то оно на что, Хайрам? Ты ж привилегированный, ты ж домашний! И с чего ты взял, будто за ЭТИМ ко мне надо?

– Джорджи, про тебя все знают. Все наши. Белым, конечно, невдомек, от них ты отлично замаскировался, да мы-то поумнее будем.

– Хай, сынок, ты даже не представляешь, во что впутываешься. Я тебе уже говорил: ступай восвояси. Женись. Не там оно, счастье, где тебе кажется, а в семье. Вот и будь счастлив.

– Я все равно сбегу. И не один.

– Чего?

– Со мной София, Джорджи.

– Натаниэля Уокера цыпочка, что ли? Совсем рехнулся, да? Ее увести – все равно что в рыло Уокеру плюнуть. Ни один белый такого не потерпит, уж мне-то поверь. Потому бесчестье это для джентльмена, которого хуже и не придумаешь.

– Мы все равно сбежим, – бросил я. Тон ли меня уколол, слово ли «цыпочка» покоробило – я вдруг ощутил приступ ярости. Потому и добавил: – София ему не принадлежит, слышишь, Джорджи? И она никакая не цыпочка.

Говорила во мне не одна только ярость. Девятнадцатилетний, всю жизнь я приучался, был приучаем обуздывать этот вот самый инстинкт, а тут понял, что не обуздаешь его, не уймешь. Инстинкт объявил: ты, Хай-рам, влюблен в Софию, и твое нежелание делить ее с кем бы то ни было – нормально, законно, естественно. Ты должен спасти любимую – не женитьбой, этой фикцией, но бегством из гнусного плена. Тогда и она, и ты будете отомщены.

– Э, нет! – протянул Джорджи. – Дай-ка я тебе самые азы растолкую. София – цыпочка. Как и остальные – Эмбер, Фина. Матушка твоя.

– Полегче, Джорджи. Полегче.

– Кто это говорит про полегче? Уж не Хайрам ли – невольник из Локлесса? Уясни себе, кто ты такой есть. Что отец твой белый – пустое. Сам-то ты раб. Собственность Уокерова. Небось думаешь: хорошо этому Джорджи рассуждать, он себя выкупил, живет не тужит. Ан нет! Я тоже раб, хоть и не по бумажкам. Не лучше тебя. Раз белые нами, мужчинами, владеют, то уж женщинами и подавно. В этом вся штука. Ты вот побег замыслил. Сказать, что выйдет из этого? Изловят тебя, с недельку в Райландовой тюрьме продержат, а уж пороть будут – небо с овчинку покажется. У тебя любовь; что ж, понимаю. Сам молодой был. Но ты себя на смерть уже обрек. И знаешь еще что? Чем к Райланду – лучше сразу в могилу.

– Джорджи, да пойми же ты: у нас выбора нет. Нельзя нам оставаться. Помоги! Кроме тебя, некому.

– Ты себе всякого навоображал про меня, Хайрам. Я не проводник. А если бы и был, тебя бы не повел.

– Опять не понимаешь. Я так и так сбегу. Я решился. К тебе обращаюсь, потому что знаю тебя как человека честного, потому что верю и в связи твои, и в благородную душу. Поможешь? Если нет – ладно, буду сам путь к свободе искать.

Джорджи прошелся по бережку – туда-сюда, туда-сюда. Прикинул: отговаривать меня бесполезно, отказывать в помощи – непродуктивно. Мы с Софией готовы бежать и одни. Глаза Джорджи округлялись в нараставшем удивлении, и я вообразил, что читаю по ним, будто по книге. Джорджи, думал я, производит мысленные вычисления и находит наши шансы ничтожными. Он добрый, Джорджи; когда речь идет о пути к свободе, личные обиды и симпатии (особенно симпатии) для него не имеют значения.

– Неделю вам даю – тебе и зазнобе твоей, – наконец произнес Джорджи. – Одну неделю. Встречаемся вот на этом самом месте. И помни: ты меня вынудил. Жалко вас, котят, пропадете ведь без меня.

* * *

Моей сильной стороной была память, а вовсе не способность анализировать. Идя от Джорджи, я прокручивал в голове собственные подозрения, не догадываясь, что на ситуацию влияет еще куча всего. Вот почему, вторично наткнувшись на Эми с Хокинсом, я не сделал выводов из этого совпадения.

Эми и Хокинс выходили из универсального магазина, и на сей раз столкновение было неизбежно – я, занятый мыслями о Джорджи и Софии, никого и ничего вокруг не замечал.

– Ишь, разогнался! – крикнул Хокинс. – Притормози, давай поговорим. Ответь, к примеру, как жизнь молодая?

– В порядке, – буркнул я.

Над городом сгущались сумерки. Рассесться по своим коляскам и фаэтонам спешили сельские жители, которых в Старфолл привели дела. Я избегал глядеть на Хокинса – может, моя неприветливость удержит его от расспросов. Ага, как же!

– С поручением в город послали, да? – осведомился Хокинс, натягивая свою особую, резиновую улыбку.

Я не ответил. Хокинс потемнел лицом. Понятно: думал, я от дружеского участия растаю, а не тут-то было. Впрочем, моя холодность нимало не отпугнула Хокинса.

– Что, не в свое дело лезу? Ну извини. Леди говорит, мы теперь семья, вот я и поинтересовался…

– Друга ходил проведать.

– Джорджи Паркса, что ли?

В тогдашней Виргинии существовала уйма разновидностей приневоленности. Приневоливали к плантациям, кухне, конюшне. Можно было приневолить иначе, не к материальному объекту – например, держать в качестве шута или даже секретаря. Но порой невольник получал от господина особенное задание. Я говорю о чернокожих, которые подличали по приказу – становились хозяйскими ушами и глазами. Белые желали знать, кто улыбается с подобострастием, а сам шлет проклятия; кто ворует, кто спалил сарай, кто отравил любимую кобылу и злоумышляет на господина. Такая практика сделала невольников подозрительными, особенно к чужакам. Каждый с детства усваивал: чтобы тебя не сочли доносчиком, не лезь с расспросами, очутившись в новом доме. Иначе не только вызовешь неприязнь старожилов, но станешь изгоем, а то и жертвой отравления. Гляди в оба да рот держи на замке – мало-помалу сам разберешься, что к чему, кто кому кем доводится и так далее. Хокинс это правило игнорировал. Уточнение насчет друга прозвучало зловеще.

– Да я так просто, наугад ляпнул, – снова заговорил Хокинс, оправдываясь. – У Эми, сестренки моей, во Фритауне подружка живет. Шепнула ей, что ты к Джорджи наведываешься. Только и всего.

Эми переводила взгляд с Хокинса на меня и обратно. Лишь теперь я заметил: она тревожится. Будто знает о каком-то неминуемом событии и боится его проворонить.

– Ну да, я вожу знакомство с Джорджи, – вымучил я.

– Гм. Джорджи – он такой человек, как бы это сказать… – замялся Хокинс.

Я покосился на Эми. Она бросила стрелять глазами по нам – ее пристальный взгляд был устремлен к перекрестку, от которого в нашу сторону направлялся не кто иной, как мистер Филдз, мой наставник. Второе столкновение за три месяца после семилетнего перерыва – вот странно! Еще страннее было то, что двигался мистер Филдз прямиком к Эми, словно у него с нею и Хокинсом встреча была назначена. На полпути он заметил меня и резко остановился. Эге, да мое присутствие все планы его скомкало! Еще мне показалось, что мистер Филдз с удовольствием сменил бы траекторию, не будь слишком поздно. Впрочем, после секундного раздумья он коснулся пальцами шляпы, совсем как тогда, перед скачками, и приблизился к Эми. Хокинс проследил мой взгляд. Теперь мы таращились друг на друга в парах – я и Хокинс, Эми и мистер Филдз. Причем Хокинс нервничал до такой степени, что улыбка его, съемная, на физиономии не держалась. Скоро он, образно выражаясь, совладал с «завязочками» и выдал тоном почти беспечным:

– Сдается мне, пора и до дому, Хайрам.

– Удачной дороги, – отвечал я.

Настал мой черед улыбаться. Причины для улыбки были смутны. Полагаю, я решил, будто раскусил Хокинсову ложь – и насчет того, что он меня на берегу нашел, и насчет моего вливания в «семью», якобы дающего Хокинсу право меня расспрашивать. Мне казалось, я наконец-то застал Хокинса врасплох, сумел пролить свет на отдельные его махинации, потому плут Хокинс и напрягся. Как же тут не улыбнуться? Я и растягивал рот, пока Хокинс шел к сестре и мистеру Филдзу; затем приподнял шляпу в знак почтения ко всей компании – и в знак прощания.

А следовало мне не губы напрягать, а извилины. Следовало задаться вопросом: что, собственно, общего у двоих невольников и образованного белого северянина? И как связан с ними Джорджи? Увы, мой разум с наслаждением плескался в океане перспектив, которые, как я полагал, реальными делало согласие Джорджи Паркса. Опьяненный этими перспективами, я был куда больше озабочен тем, чтобы скрывать свои намерения, нежели тем, чтобы разоблачать чужие.

* * *

Назавтра мне нужно было забрать Софию из поместья Натаниэля. Не на полпути даже, а минут через пятнадцать после того, как я покинул пределы Локлесса, меня остановил Райландов патруль – белое отребье прочесывало окрестности. Разумеется, я без документов не ездил; фамилия Уокер произвела должное впечатление, я был отпущен. Но сам обыск потряс меня, ибо во мне успела совершиться метаморфоза. После разговора с Джорджи я ощущал себя беглым – и вдруг бы Райландовы ищейки это просекли? Могла ведь внутренняя моя свобода прорваться в кривой ухмылке, в неуместной развязности. Но я имел дело с белыми, хоть и самого низкого пошиба; власть над нами, черными, застила им глаза.

Мы с Софией ехали в молчании. Лишь когда впереди замаячил локлесский особняк, я натянул вожжи. Давно уже рассвело, но воздух не успел прогреться. Дорога была пустынна, а из звуков слышалось только гудение ветра в древесных кронах; да вот еще сердце мое ухало филином. Мне почему-то казалось, у Софии за эти дни появился некий план; перед глазами моими толклись, как мошкара, образы: Хауэлл, Натаниэль, Коррина, София. Даже Мэйнард, который будто бы вовсе и не утонул, будто бы вырвался из ледяных челюстей Гус-реки, проник в мои сны, чтобы регулярно оглашать список моих грехов. Так я сидел, не решаясь заговорить, боясь хотя бы оглянуться на Софию. Но все-таки оглянулся. София, по обыкновению, присутствовала в коляске лишь телесно. Взгляд карих глаз был устремлен в лесной сумрак; казалось, София даже того факта не заметила, что мы не едем, а стоим. И вот когда я ее увидел такой – отрешенной, надмирной, – я чуть к ногам ее не бросился.

Но тут она вдруг заговорила:

– Бежать надо. Он думает, потешится, а потом и на Юг меня, в гроб прямиком? Не выйдет. И мулатов я ему не нарожаю. Да разве можно тут жить? С нами что хочешь вытворяй, а мы молчи да терпи? Что в Кентукки, что в Миссисипи, что в Теннесси – всюду одинаково. Чего ждать, Хайрам? Пока в Натчез нас погонят?

София перевела дыхание и повторила четче, раздельнее:

– Бежать надо.

И тогда я сказал:

– Вот мы и сбежим.

Глава 8

Я давно не тот юнец; давно выучился разматывать самые запутанные клубки событий с целью вычленить нить, с которой все и началось. В событиях давних лет, о которых я веду рассказ, пресловутой нитью было осознание: свобода мне заказана моим происхождением.

Если бы даже отец меня и возвысил над остальными, что пользы? Локлесс двигался к банкротству, причем в ногу с остальными поместьями, ибо все они зиждились на рабском труде. Упадок же не означал подписания вольных – упадок означал продажу невольников. Мои способности и умения не спасли бы меня – наоборот, за счет них я пошел бы с молотка вдвое-втрое дороже, чем мои товарищи по несчастью. Я внушил себе, будто Коррина польстилась на меня, этакую ценную собственность, будто интригует с помощью своих слуг, лживых братца с сестрицей, – ускоряет неизбежное, тянет ко мне жадные руки. Не будь моего погружения в реку, я бы, может, и смирился с планами Коррины; но погружение было, и вышел я другим человеком. Мой пока неясный дар, мой рок, мое спасение в совокупности преобразовались во взрывчатую смесь, а «Бежать надо» из припухших уст Софии сработало как запал. Я воображал Софию конечной целью побега, иначе говоря – наградой себе, отважному. Куда полезнее было бы учесть, что у «награды» имеются собственные представления о будущем, собственные упования, собственные планы.

Через несколько дней София приблизилась к сараю, где я трудился над комплектом угловых стульев. Рискует, подумал я, и сам осмелел.

София помедлила в дверях, улыбнулась и переступила порог.

– Напрасно ты это, – сказал я. – Здесь не место для леди.

– А где ты видишь леди? – парировала София, углубляясь в сарай.

Я ходил за ней по пятам, смотрел, как она снимает паутину – широкими, решительными взмахами, в стремлении разом очистить максимальное пространство столешницы ли, диванной ли спинки. Ее тонкие руки коснулись кленового стула с подлокотниками, стола в стиле Хэпплуайта, настольных часов. Полумрак и снопик солнечного света из оконца как бы символизировали наше с Софией настоящее, говорили: смелее, смелее.

– Тебе весь этот хлам надо чинить, да, Хайрам? – усмехнулась София.

– Похоже на то.

– Хауэлл велел?

– Да, через Роско. Но начал я сам. Обрыдло без дела шататься, ждать, чего прикажут. Знаешь, я ведь и мальчишкой так себя занимал. Шныряю, бывало, по дому, смотрю, где пригодиться могу.

– А на плантацию ходить не пробовал? Там всегда людей не хватает.

– Благодарю покорно, я на плантации достаточно спину гнул. А ты, София? Ты когда-нибудь за мотыгу бра лась?

– Чего не было, того не было.

София стояла близко, совсем близко, а я с некоторых пор сделался очень чувствителен к расстоянию между нами, на каждый дюйм реагировал. Внутренний голосишко, правда, попискивал: дескать, неправильно это, опасно, да только голосишко этот себя дискредитировал, потому что именно он чуть раньше вякал, будто упадок Виргинии можно повернуть вспять, просто крутнув дареную монетку.

– Не самая плохая работа – мебель чинить, – продолжал я. – Никто не понукает, никто не следит за мной.

София сделала шажок в мою сторону.

– Значит, Хайрам, тебе есть что скрывать? И что же это такое? – Еще шажок, пряный запах – и головокружение, и потребность на что-нибудь опереться. К счастью, в опорах недостатка не было.

София усмехнулась и пошла к двери, но не прежде, чем прошептала:

– Поговорим в другом месте, Хайрам? Подробности обсудим.

– Да, – вымучил я.

– Через час у оврага.

– Идет.

* * *

Не знаю, не помню, много ли наработал до свидания с Софией – полный ею до краев, совершенно выпавший из реальности. Рабство, ко всем прочему, – это жизнь среди соблазнов разной степени интенсивности. В детстве – не разевай рот на господские угощения; в юности – только попробуй заглядеться на господскую наложницу; в зрелости – и думать не смей, будто получишь хотя бы малость от трудов своих – на плантации ли, в мастерской или на кухне. Доход с табака, выращенного тобой, одежда, тобой сшитая, сласти, тобой испеченные, не тебе предназначены. Вот и приучаешься с младых ногтей не просто скрывать свои желания, но душить их в зародыше, ибо слишком силен страх последствий. Не так было с моей страстью к Софии. Проклюнувшись наперекор запретам, страсть теперь расцвела – и сулила иное будущее. Мои дети, размечтался я, на себя будут работать, молоток аукциониста им и в ночном кошмаре не привидится. Картинка – эти образы детей моих, не ведающих унизительного, подлого страха, – раз мелькнув, душу во мне перевернула. Я сделался одержим бегством; внутренне я уже был свободен, как если бы действительно вырвался, добрался до легендарного болотного острова. Час перед свиданием стал апогеем беспечности юного Хайрама Уокера, ибо он, Хайрам, телесно оставаясь в поместье, стряхнул с себя Локлесс, как истлевшее вервие.

– Ну и каков твой план? – спросила София. Мы с ней стояли над оврагом, глядя на залежь и дальний лес.

– Плана нет, – отвечал я.

София повернулась ко мне. В глазах замерло разочарование.

– Нет плана?

– Я на Джорджи надеюсь. Он обещал.

– То есть сам ты не знаешь, что да как будет?

– Не знаю. Не мог же я к нему с расспросами приставать. Такие, как Джорджи, небось рот на замке держат, иначе всему делу каюк. А с нами просто: являемся в назначенное место без всяких узлов да тюков, налегке то есть, а уж оттуда идем.

– Куда идем, Хайрам?

Несколько мгновений я смотрел ей в лицо, недоумевая: ну как она может сомневаться? Затем перевел взгляд на залежь.

– На болото идем. Там у них вроде тайного селения. Человек сам себе хозяин.

– А женщине в этом селении кто хозяин?

– Вот ты о чем. Понимаю. Я про это думал. Наверно, для леди место не самое подходящее…

– Я тебе нынче сказала: я не леди! – оборвала София. – Не ясно, что ли, с одного раза?

– Ладно, ладно.

– Ты меня, главное, выведи. Дальше я справлюсь. Сама.

Слово «сама» повисло между нами.

– А если не справишься?

София теперь смотрела без намека на улыбку.

– Послушай, Хайрам. Давай сразу это обговорим. Ты мне очень нравишься, очень.

Взгляд стал испытующим, я поежился и приготовился к откровению. София продолжала с расстановкой, трудно подбирая самые убедительные слова.

– Меня после Меркурия, считай, от каждого воротило, а ты вот мне по сердцу. Ты на него похож, есть в тебе что-то… родное. Но, Хайрам! Если ты решил заманить меня в это, как его, тайное поселение и стать мне вторым Натаниэлем – тут вся моя приязнь и кончается! Потому что я иначе свободу понимаю. Белого мужчину на цветного сменять – это для женщины никакое не освобождение.

Лишь теперь я заметил, что София вцепилась мне в предплечье и все крепче сжимает свои тонкие пальцы.

– Если, Хайрам, ты именно это затеял, если меня заполучить хочешь – лучше сразу признавайся. Ну! Говори! Прикидываешь небось: из селения-то она никуда не денется – болото со всех сторон, а там и дети пойдут… Что, угадала я? Угадала? Такие-то колодки ты мне приготовил, Хайрам? Или я неправа? Ты мне на других мужчин непохожим всегда представлялся. Честный парень – вот как я про тебя думала. Если не ошиблась я, ты свои замыслы сейчас откроешь, здесь. Чтобы я выбор могла сделать.

Яростный надрыв – вот что меня потрясло; может, даже не столько сами интонации, сколько их контраст с обстановкой. День отстоял безветренный, вечер спускался тишайший, обещая раннюю, долгую, непроглядную, благословенно глухую ночь – лучшее время для бегства, как мне вскоре предстояло узнать. Не чирикали птицы, не звенели насекомые, не шелестели деревья – короче, никакие посторонние шумы не отвлекали меня от Софииной речи. Впервые в жизни я не визуализировал – слова были просто словами, без картинок; причин я тогда не понимал. Зато отлично понял другое: София страшится обнаружить во мне второго Натаниэля. И я сам устрашился и устыдился – как ее подозрений, так и своих вожделений.

– Что ты, София! Никогда, слышишь? Никогда я на тебя не покушусь. Я свободы для тебя хочу. Если ты сама меня выберешь – счастлив буду, но чтоб насильно или чтоб ситуацией воспользоваться? Нет, нет!

София разжала пальцы, хватка трансформировалась в едва ощутимое прикосновение.

– Честно тебе скажу: я очень, очень надеюсь, что однажды ты ответишь на мои чувства. А они сильные, София. Знаешь, какие мне сны снятся? С ума сойти!

– И какие же это сны, Хайрам? – Пальцы снова стиснули мое предплечье.

– Какие сны? Я вижу мужчин и женщин, которые никому не прислуживают, которые сами себе пищу добывают и стряпают и сами ее употребляют, сами одежду шьют и сами носят. Розы растят себе на радость – целые огромные цветники, представляешь, – и все не для господ, а только чтоб самим глядеть да нюхать. В этом мире, София, каждый, кто полюбил, о своей любви вслух говорит и песни слагает без страха. Потому что чужим любящую пару никогда не разлучить.

Мы еще постояли над оврагом, а потом двинулись обратно – через поле, через лес. На выходе из леса мы замедлили шаг. Впереди на бледно-алом фоне выделялся черный силуэт особняка.

– Дальше поодиночке пойдем. Я первая, – сказала София.

Я лишь кивнул. Под моим пристальным взглядом ее поглотили сумерки. Я выждал еще какое-то время и сам направился на тусклый свет, означавший вход в Муравейник, и еще издали разглядел: подпирая притолоку, сложив руки на груди, меня (а кого ж еще?) поджидает моя Фина.

Увы, и она, бедная, не избегла метаморфоз, запущенных моим новым состоянием. Я, молодой парень, на днях сбегу с возлюбленной; нас ждет другая жизнь. Нет, не так, не другая – просто жизнь, ибо до сих пор никакой жизни мы не знали. Как не знали и не узнают жизни старики из наших. Потому что боятся. Потому что для бегства у них кишка тонка была даже в молодости. Да, я пытался спасти Локлесс. Не смог. Локлесские старожилы теперь словно овцы перед закланьем. И для них это не секрет. Об упадке им давно нашептывает почва, а кому понимать шепот бывшего краснозема, как не тем, кто, возделывая, его умерщвлял? Старожилы не спят по ночам, ибо тени угнанных в Натчез стонут над ними, и продолжается это не год, не два, а десять, двадцать лет. Им все известно, все, что будет с Локлессом, – но они тянут лямку, они ждут необратимого. Мне же – молодому, сильному, без пяти минут вольному – стыдно за них и горько. Они допустили упадок, они с рабской покорностью, которая зовется у них стойкостью, отдали детей своих в Натчез. Это вот все – стыд, горечь, досаду – нужно было на кого-то направить; удивительно ли, что мишенью стала Фина, что ее неодобрительный взгляд распалил меня, обуянного праведным гневом?

– Добрый вечер, – бросил я.

Фина только глаза закатила. Я вступил в туннель и двинул к своей каморке. Фина поспешила за мной, вошла не спросясь, зажгла лампу и притворила дверь, после чего села в углу на табурет – так, что лицо оказалось в тени.

– Что с тобой, сынок?

– А что со мной? Ничего со мной.

– Сдается мне, лихорадка у тебя.

– Фина, какая лихорадка?

– Тогда чего ты уж месяц как сам не свой? В чем дело? Что тебя гложет?

– Не понимаю, о чем ты.

– Ишь, какой непонятливый. Ладно, спрошу иначе. Какого черта ты, Хайрам, шатаешься по лесу с Софией? Или не знаешь, что она к спальне Натаниэля Уокера приневолена?

– Я? С Софией? Ничего подобного. Она сама по себе, я сам по себе. Уж и прогуляться нельзя.

– Сам по себе, значит?

– Ну да.

– Дурак ты, Хайрам.

Чем я ответил? Зыркнул на Фину. Обычная детская реакция на родительские наставления. Но я и был ребенком, мальчишкой, в котором зияет черная дыра потери – слишком ранней, слишком скоропостижной. В тот момент я ощущал эту пустоту, отнюдь не пустую, но кишащую безымянными кошмарами, причем ощущал как никогда остро: ведь передо мной была та, кого я намеревался покинуть, только теперь уж по собственной воле. Открыться ей? Ни за что. Второй потери, прощания с женщиной, заменившей мне мать, я не снесу. Вот почему я так быстро отвел глаза, вот почему не сознался в своих намерениях, но заговорил язвительно, как правый априори:

– Чем я такое заслужил, Фина?

– Что?

– Вот и я спрашиваю: что? Что я такого сделал? Почему ты обзываешься?

– Обзываюсь? – опешила Фина. – И давно ты такой обидчивый? Нет, вы поглядите! Свалился на мою голову, приблудился, как щенок. Я тебя хоть о чем спросила, а, Хайрам? Не спросила! Горбатишься этак день-деньской на господ, а вечером нет чтоб передохнуть – лепешки давай печь для тебя, солонину жарить. София тебе хоть раз лепешку спекла? То-то! А хозяин? Он тебя все спортить хотел, все прельщал, грамоте учил, книжки дорогие читать давал. Если б не я, крышу бы тебе давно снесли мечтанья-то глупые! В первый раз спросила, решилась, никогда ведь прежде не спрашивала.

– Вот и зря начала, – буркнул я и принялся сверлить Фину взглядом. Никто такого не заслуживал, и всех менее женщина, столь сильно меня любившая, столь ревностно оберегавшая.

Фина в лице изменилась, будто я в нее выстрелил, но уже через пару секунд гримаса боли исчезла, уступив место другому выражению. «Так я и знала, – одними глазами говорила Фина. – Так я и знала». Слабенькое упование на последнюю справедливость угасло в ней, и мир – вместилище зла – продемонстрировал вполне предсказуемый кукиш.

– Придет день – раскаешься, – произнесла Фина. – Жалеть будешь сильней, чем о том даже, что с Софией связался, а уж это тебе точно боком выйдет, попомни мое слово. Только насчет Софии – другое раскаяние, не такое, как насчет меня. Потому что она – блажь, а я… Я с тобой нянчилась, я тебя вытащила. – Фина шагнула к двери, переступила порог, но оглянулась – единственно чтобы добавить: – Не подумавши ты ляпнул, мальчик, ох не подумавши. Как знать, может, последние они, слова-то эти – «зря начала».

Напророченное раскаяние стало жечь и терзать меня, едва за Финой закрылась дверь, однако в тот момент его еще заслоняла мысль о бегстве из старого мира с бесплодной землей, запуганными чернокожими и вульгарными белыми. Жалеть о них? Ну нет. Все оставлю позади с легкостью, все отдам без раздумий за свободу среди болот. Все – включая Фину, мою приемную мать.

* * *

Следующие несколько дней ничем не запомнились; они просто текли, пока не вылились в день роковой, он же был подобен самой жизни – растянутое утро-начало, сносный темп до обеда, а дальше ускорение по нарастающей. Тревога грызла меня с момента пробуждения. Я медлил подниматься, словно от этого зависело развитие дня, словно, оставаясь в постели, я мог оттянуть, отсрочить исполнения сговора с Джорджи Парксом, а то и вовсе аннулировать этот сговор. Потом стали доноситься обычные утренние шумы. Муравейник пробуждался, предвосхищал пробуждение дома, и под эту опостылевшую «музыку» я откинул одеяло, взял кувшин и поплелся к колодцу. Мне встретился Пит. Полностью одетый, он шел в сад; я запомнил, потому что видел Пита в последний раз. Фина набирала воду для стирки. Ей одной предстояло управляться – воду носить, костер разжигать, белье вальком колошматить, даже мыло варить. И она управлялась. Из года в год. Я не высунулся из туннеля, о нет; я ждал, когда уйдет Фина, чтобы не столкнуться с нею. Мне было стыдно, и я нарочно распалялся, я противопоставлял стыду – гнев и незаменимое в подобных ситуациях «Да что она о себе возомнила?». Слабая старуха таскала тяжеленные ведра, я же наблюдал, зная: раскаяние неминуемо, а треклятое «зря начала» будет преследовать меня до самой смерти.

Когда Фина ушла, я вынырнул из туннеля, набрал воды, поспешил к себе в каморку, умылся и оделся, после чего ноги сами вынесли меня на порог Муравейника. Я застал рассвет; столкнулся с солнцем лицом к лицу. Поднимаясь, оно зачем-то – возможно, не без умысла – задержало бледный луч на пороге, и я задумался об океанах и путешественниках из книжек, которые мне дозволялось читать летом по воскресеньям в отцовской библиотеке. Каково это, прикидывал я, – шагнуть с твердой земли на зыбкую палубу, неделями и месяцами видеть только воду, только волны, не зная, доплывешь ли до сказочной страны? И не охватывал ли мореплавателя ужас еще на берегу, не удерживал ли от рокового шага, не заставлял ли кинуться домой, обнять жену, расцеловать маленькую дочь, остаться с ними, плюнув на эфемерное? Или мореплаватели походили на меня – то есть знали, что так называемая стабильная жизнь отнюдь не стабильна, что близкие тленны, мир подвержен переменам, и, если не ринуться навстречу стихии, стихия сама ринется, и захлестнет, и камня на камне не оставит от былого. Так и с моим миром; убегу я или нет, он рухнет. Значит, надо бежать. Мэйнард утонул неспроста; Коррина неспроста зачастила в Локлесс. Мне грозит переезд за горы – или же передо мной ляжет дорога в Натчез.

Не без усилий вышел я из транса. Поднялся по лестнице в гостиную, где отец объявил, что нашел мне новое занятие – пополнил мною поредевшие ряды кухонных лакеев.

– Последний денек догуливаешь, Хайрам, – объявил отец. – Завтра с утра приступишь.

А меня связанное с Локлессом больше не волновало. Я лишь кивнул. Правда, успел отметить, что отец нынче глядит бодрей; пожалуй, впервые с гибели Мэйнарда не кажется совершенно раздавленным. Отец заговорил о Коррине Куинн: она, дескать, к концу недели обещала наведаться. Пусть; меня она уже не застанет.

Я проскользнул в библиотеку. Прощайте, Рамсей и Мортон, думал я, любовно поглаживая тисненые корешки. Потом я вернулся к себе и до вечера никому на глаза не показывался. Кусок не лез в горло. Вид людей был невыносим. С прощаниями я завязал, а что до фантазий о будущем, они меня опустошили, измучили – я запретил себе мечтать. Хотелось одного: чтобы срок настал прежде, чем я перегорю. И он настал, не подвел. Солнце закатилось, землю окутала долгая зимняя ночь, в доме стихли шумы, прекратилась дневная возня, сменившись тишиной, которую лишь изредка нарушали самопроизвольные скрипы и шорохи. Я вышел на воздух. Ничего не было при мне, кроме мечты о свободе, – ни узла со сменой одежи, ни лепешек с солониной, ни книг, ни даже медяка – его я напоследок потер и оставил в каморке, на полочке. София ждала меня в персиковом саду. Вместе мы вступили в лес. Из страха нарваться на патруль белого отребья мы сразу сошли с дороги, но, продираясь сквозь густой подлесок, удерживали дорогу в поле зрения – она была нам ориентиром. Ребяческая бравада побуждала нас болтать и даже смеяться, хоть и приглушенными голосами; кончилась она вместе с лесом. Дорога сделала поворот, впереди замерцала Гус-река – и мы притихли, онемели в священном трепете, замерли на опушке, в спасительной тени. Перед нами, малой аркой на заднике небоската, белел печально знаменитый мост. В палой листве шуршали, попискивали, скреблись, сигнализировали друг другу ночные существа. Тьма была беззвездна и необъятна.

– Там, за мостом, – свобода, – выдохнул я.

– Свобода… С прежним покончено. Никаких больше угроз. Никаких кринолинов с капорами. Или молодыми умрем, или счастливы будем.

Так сказала София, и мы шагнули из леса прямо на просторную ладонь черной госпожи Ночи. Резким толчком пришло осознание: наши с Софией судьбы сейчас в руках Джорджи Паркса, вся надежда – на его порядочность и на реальность Тайной дороги свободы. София, видно, доверилась мне полностью, думал я, потому ее рука тверда, моя же трясется заячьим хвостом. Мы пересекли мост не оглянувшись; мы снова вступили в лес. Тропу, которая огибала Старфолл, я наметил заранее. Гордился своим маршрутом – еще бы, ведь мы достигнем места встречи быстрее, нам не придется блуждать по фритаунским улицам в опасной близости от тюрьмы. И все-таки мы почти бежали и перевели дух, лишь очутившись возле пруда.

– Что ты станешь делать на болоте, София?

– Понятия не имею. А что женщины на болоте делают? Работают, должно быть, да только на себя самих. Ну и я работать буду. Это пока моя цель. А твоя цель какая?

– От тебя подальше держаться.

Мы так и прыснули.

– Нет, правда, София. Ты ж малахольная. На побег меня толкнула. Если выберемся – точнее, когда выберемся, – уж будь добра, избавь меня от своих прожектов.

София фыркнула:

– Нет чтоб спасибо сказать, так он еще и недоволен! Мне же легче, без прицепа-то. Потому, Хайрам, что от мужчин никакой пользы.

Мы посмеялись – сдавленно, нервически. Я поднял взгляд – небо по-прежнему было беззвездно; посмотрел на Софию – она пятилась к воде. Вдруг послышались шаги, и их разнобой сказал мне: приближается не один человек и не два, а больше. Я уловил обрывки разговора. Захотелось спрятаться, но среди чужих голосов явственно прозвучал голос Джорджи, и это удержало меня на месте. Говорившие смолкли. Теперь только палая листва шелестела под их подошвами. Я схватил Софию за руку. Среди темных стволов возникла, оформилась первая фигура, и принадлежала она Джорджи Парксу.

Отчетливо помню: я улыбнулся. И тут, вероятно, хваленая моя память вздумала сыграть со мною шутку. Мрак стоял – хоть глаз коли; я даже Софииного лица не различал, один только силуэт. Зато я четко запомнил лицо Джорджи – перекошенное страданием, причины которого были мне неизвестны. Дальше все происходило как во сне. Шаги, вот только что далекие, вдруг захрустели совсем рядом. Ибо к пруду, друг за другом, вышли пятеро. Пятеро белых. Один держал веревку. Они приблизились к нам вплотную, и еще, казалось, целую вечность ровно ничего не предпринимали. София простонала: «Нет, нет, нет…» – но и стон был как из другого мира.

Один из белых хлопнул Джорджи по плечу и сказал:

– Чисто сработано.

Джорджи повернулся к нам спиной, пошел прочь, исчез за деревьями. И тогда пятеро взяли нас в кольцо.

– Нет, нет, нет… – снова застонала София.

Поклясться готов: они светились фосфорически, точно привидения. И по одежде их, по манере держаться я понял, кто они такие есть.

Глава 9

Тыча нам в спины револьверами, Райландовы ищейки повели нас сквозь безлунную, беззвездную ночь, сквозь мрак не менее осязаемый, не менее шершавый, чем веревки, которыми были стянуты наши запястья. До сих пор я не разбирал, холодно ли, промозгло ли в лесу; теперь меня знобило, передергивало при каждом порыве зимнего ветра. Я втягивал голову в плечи, словно ветер был саблей, словно метил по моей шее. Мои ужимки крайне забавляли конвоиров. Не видя их лиц, я слышал смех.

– Раньше надо было дрожать, парень, раньше, – повторяли они, полагая, что трясет меня от страха, а не от холода.

Слава о Райландовых ищейках шла хуже некуда, и тот факт, что я пока не был обуян страхом, объяснялся просто – страх отодвинули, отсрочили другие эмоции, а именно стыд, ярость и шок. С нами могли сотворить что угодно; с Софией могли сотворить что угодно. Я достаточно наслушался рассказов о том, как Райландовы ищейки поступали с чернокожими женщинами. Право давал им закон. Лишенные живой собственности, они без лишних раздумий пользовались собственностью чужой. Выпускали пар. Изливали досаду на свое незавидное – среди белых – положение. С той минуты, как Джорджи скрылся, а эти пятеро, подобно фантомам, явились из леса, я был уверен: на нас с Софией отыграются по полной программе. Но я ошибся. Нас даже не избили. Отконвоировали в Старфолл, к тюрьме, заменили веревки цепями, приковали к забору, как скотов (мы для них скотами и были), и оставили на холоде, в ледяных кандалах на неопределенное время. Как бы для прощания. Я и не сомневался: это последние наши минуты наедине – по крайней мере, до встречи в лучшем мире.

Помню тяжесть цепи, что тянулась от леденящего ошейника к наручникам и дальше, к ножным кандалам, и была прикреплена к горизонтальному пруту тюремного забора на таком уровне, что не давала ни распрямить спину, ни присесть. Человек оставался согнутым, как вопросительный знак. Да, разумеется, я всю жизнь провел в неволе. Но если подробности моего рождения позволяли ощущать неволю неким абстрактным тавром, то теперешняя железная паутина не имела с абстракцией ничего общего. Мне удалось кое-как повернуть голову, вызвав боль в шее; но худшая боль ждала мои глаза. Ибо я увидел, что Софию заковали точно в такие же кандалы. Сгорбленная, она стояла на расстоянии в несколько ярдов. О, как хотелось мне сказать что-нибудь лаконичное, исчерпывающее, чтобы София поняла, сколь я раскаиваюсь, что по неведению завел ее в ловушку, что теперь ей суждена неволя куда тяжелее прежней, что вся ответственность на мне одном! Увы, я вымучил самые неубедительные, самые жалкие слова:

– Прости, София.

Не в силах видеть ее закованной, я отвернулся, я уставился в землю и повторил:

– Прости, если можешь.

София не ответила.

Будь у меня нож, я бы разом боль унял. Лезвием по горлу – и дело с концом. Оставаться в живых после содеянного с Софией казалось преступно. И холод сделался невыносим. Руки окоченели, ушей я давно не чувствовал. Когда щеки защипало, я понял: этот от слез. Ибо я плакал беззвучно, горько, как плачут о непоправимом.

Снедаемый стыдом, я вдруг ощутил дрожь – не свою, не телесную. Ритмичные рывки сотрясали забор, сопровождались сдавленным «Чтоб тебя, чтоб тебя». Я снова повернул голову. Ругалась София; она же трясла забор. Дергаясь на цепи, София фут за футом продвигалась в мою сторону. Зачем? Вероятно, чтобы выплюнуть в меня древнее африканское проклятие или зубами впиться мне в ухо. При каждом Софиином броске железный прут чуть подавался вверх. Мне и не снилось, что София обладает такой силой. Начала она, как бы силу эту пробуя, делая передышки между рывками. Но разошлась, но по мере приближения ко мне перестала отдыхать, и рывки сделались чаще и резче. Я решил даже, она вздумала вовсе вырвать прут, высвободиться, вызволить меня. Но нет. Вот она, рядом – часто-часто дышит, ибо энергии еле хватило на сближение. Вот она, рядом – так близко, что я вижу все ее черты, она же глядит на меня с нежностью, от которой, пусть на секунду, отступает нестерпимый стыд. Вот она, рядом – напрягла длинную свою шею, подняла голову максимально (мне почудилось, сама цепь стала немного эластичнее), и я, неспособный проследить Софиин взгляд, понял, что устремлен он к Фритауну. А потом София перевела глаза на меня, и в них отразилось мое желание обладать кинжалом – только кинжал был нужен Софии не для собственного горла. В следующее мгновение лицевые мышцы напряглись, сверкнули и скрипнули зубы. Последний рывок – и София настолько близко, что ее дыхание овевает мне щеку, плечо касается моего плеча, и сама она – вся – льнет ко мне. И пятится промозглый мрак, и нет больше причин для дрожи.

Часть II

Спроси меня кто-нибудь о мерзостях рабства… я бы не обрушил на любопытствующего все мерзости сразу.

Я выдавал бы их по одной. И шепотом.

Уильям Уэллс Браун[13]

Глава 10

Так я оказался в Райландовой тюрьме. С Софией меня разлучили уже утром; куда ее отправили, я не представлял. Может, в публичный дом. Может, обратно к Натаниэлю. А может, и в Натчез. Мне остались образы; до сих пор, стоит закрыть глаза, я вижу то исполинские Софиины усилия ради минутного прикосновения, то взгляд ее, которым она, вероятно, испепелила бы Джорджи, находись он тогда возле тюремного забора. Ибо в Джорджи воплотилась для Софии, да и для меня тоже, сама идея предательства. Я не представлял, до каких пределов простирается предательство, однако ненависть во мне клокотала густая и обжигающая, как похлебка с кукурузной мукой. Мне еще предстояло узнать (через много лет), что Джорджи сам был жертвой, жил меж двух миров, на зыбкой, гибельной грани; что само существование квартала с издевательским именем «Фритаун»[14] полностью зависело от белых.

Но пока что я ненавидел, и ненависть помогала держаться.

Я тешился надеждой: однажды предатель Джорджи Паркс попадется мне, и уж тогда-то я дам выход гневу.

Меня затолкали в сырую камеру. Гнилая солома вместо матраца, вонючая попона вместо одеяла, ведро, чтобы справлять нужду, – вот и вся обстановка. Каждое утро меня поднимали до рассвета, устраивали разминку, умывание, после чего приводили «в товарный вид», то есть втирали в волосы что-то черное, а кожу мазали маслом – для блеска[15]. Потом я целый день стоял нагишом среди остальных узников в отдельной большой камере, куда приходили работорговцы, эти стервятники, чьим логовом был Натчез, – каждый из них имел право любыми способами проверять, не бракованный ли предлагается «товар». Меня от одного вида работорговцев едва не выворачивало. Рожденные в статусе отребья, они остались отребьем, даже разбогатев; мало того – эти белые словно упивались собственной низостью. Неряшливо одетые, зачастую беззубые (хотя могли бы вставить новые зубы, деньги ведь позволяли), дурно пахнущие, они со смаком рыгали и сплевывали табачную жвачку где ни попадя, предварительно почавкав дополнительной бравады ради. Виргинская аристократия их чуралась, ибо в наших краях торговлю живым товаром все еще почитали занятием недостойным. Работорговцам был заказан вход в гостиные лучших домов, и в церкви они все еще не смели расположиться на передних скамьях. Правда, близилось время, когда золоту предстояло перевесить родовитость, но пока неправедный Бог четко отделял тех белых, что желали выставить черных на продажу, от тех, что осуществляли сделку, суля милости Свои первым, но никак не вторым.

Сам тот факт, что выходцы из белого отребья бравировали своей гнусностью, свидетельствовал, сколь сильно задевает их презрение аристократов. Не в силах втереться в высшее общество, они отыгрывались на нас, вели себя, словно выбор «товара» доставлял им удовольствие; впрочем, может, так и было. Входил каждый работорговец пританцовывая; приближался с ужимками предвкушения. Каждый с преувеличенным энтузиазмом тискал мои ягодицы – не дряблы ли они; каждый, взявши меня за подбородок, поворачивал голову мою к свету в поисках подтверждений известной френологической теории, обнаружив же таковые, непременно ухмылялся. Лазая пальцами мне в рот на предмет гнилых зубов, жестом веля согнуть руку или ногу – вдруг имеются старые травмы? – каждый работорговец мурлыкал популярный мотивчик.

Во время «осмотров» я отключался. Быстро выучился, ибо почти сразу понял: надо отделять душу от тела, отпускать ее – лети, мол, в Локлесс. Там, в Локлессе, в другой жизни, я пел, починяя кровлю «Дождись меня, Джина, я скоро, я скоро вернусь»; там на меня с изумлением глядела Алиса Коллей; там я прикладывался к бутыли, полной эля, и, хмельной, давал волю мальчишеским мечтам. Воспоминания – вот что мне осталось от прошлого. Я находился в чудовищном настоящем, в лапах выродков, гордых своей властью умалить человека до комплекта рабочих мышц.

* * *

Итак, я угодил под пресловутую крышку «гроба жизни»; локлексские унижения и несправедливости не могли сравниться с кошмаром, который уготовило мне будущее. И под этой «крышкой» я был не один. В камере со мной томились еще двое. Первый – мальчик лет двенадцати со светло-каштановыми волосами; его рот не знал улыбки, с языка за все время не сорвалось ни слова. С душевным отуплением рожденного в рабстве мальчик сносил дневные издевательства, но по ночам я слышал, как он скулит и всхлипывает от страха, утром же он зевал – трогательно, по-детски. Только эти зевки да всхлипы и выдавали в нем ребенка. Каждый вечер нас оделяли объедками, потом все стихало в тюремных стенах. Тогда-то и приходила мать мальчика. Покрой и материал ее платья красноречиво говорили, что женщина эта свободная. При каких обстоятельствах ребенок был отнят у нее, оставалось неясным. Женщина садилась под стеной, совала руку сквозь решетку. Мальчик припадал к решетке с внутренней стороны. Так они проводили ночь – в молчании держась за руки. На рассвете охранник прогонял несчастную. Что-то в еженощном ритуале словно пыталось растолкать, расшевелить мою память, но, закрытая для всего связанного с сыновней любовью, память не реагировала.

Вторым моим сокамерником был старик. Лицо – как поле, пропаханное морщинами; спина – словно карта, на которой многажды скрещивались маршруты палок, плетей и кнутов. Мои страдания в Райландовой тюрьме, по большей части нравственные, не шли ни в какое сравнение с тем, что терпел этот человек. Меня и мальчика защищали от побоев корыстные соображения – за нас можно было заломить хорошую цену; но старик, давно не способный к работе, пошел бы с молотка за гроши. Потенциальным покупателям его даже не показывали. Он находился в камере, пока охрана не заскучает, а поскольку скука была бичом Райландовых ищеек, старика они то и дело требовали к себе. По их велению он пел, плясал, ползал на четвереньках, гавкал, кудахтал и выполнял аналогичные унизительные действия. Если хоть один изверг оставался недоволен «представлением», на беднягу обрушивался град кулачных ударов и пинков. Его били вожжами и хлыстом, в него швыряли пресс-папье, стулья и прочее – все, что попадало под руку. Свои чувства к этому человеку я принимал за жалость, в то время как они были стыдом, горшей его разновидностью, которую испытывает сильный, образованный, молодой, несломленный, когда не может защитить слабого, темного, старого, морально уничтоженного.

Впрочем, жалость ко всем троим – мальчику, его матери и старику – скоро уступила место подозрениям. В конце концов, думал я, именно из-за глупого сочувствия (теперь я мысленно называл его слюнтяйством) я и угодил в тюрьму. Голова шла кругом, тьма заволакивала сознание. Быть может, имел место заговор. Быть может, София нарочно подзуживала меня. Быть может, донесла на нас не кто иная, как Фина. Раз заведшись, черные домыслы множились без удержу. Мне воображалось собрание в гостиной: Коррина со своими людьми, Фина, София, даже отец высмеивают мои детские мечты о свободе. Так я растравливал душу, пока для жалости не осталось в ней места, пока она не загрубела, как старый шрам.

Ночь близилась к концу. Я бодрствовал – уснуть не давала промозглость. Женщина, мать мальчика, ушла. Из помещения охраны доносились пьяные выкрики – там играли в покер.

Старика, всегда замкнутого, нынче пробило на разговор. Когда во тьме раздался его сдавленный шепот, я не сразу понял, что это за звуки. Для начала старик сообщил мне, что я похож на его сына. Я не отозвался. Я все еще надеялся как-нибудь угреться между гнилой соломенной подстилкой и траченной молью попоной. Тогда старик, видимо сочтя, что возраст ему это позволяет, повторил насчет сходства, я же буркнул:

– Я не твой сын.

– Оно конечно, – отвечал старик. – Да только я тебя приметил, и сказать почему? Первое – когда лишился я сына, был он твоих годков, таким и помню его. А второе – ты злой. И сын мой теперь наверняка тоже злой. Мы давно в разлуке, а вот снится он мне, и всегда с этой злостью, какая у тех бывает, которых предали. Потому гляжу я на тебя – а вижу сына.

Я молчал.

– За что тебя упекли? – спросил старик.

– Я беглый. Мало того что сам сбежал, так еще и умыкнул одну… чужую собственность, в общем.

– И не кокнули тебя за такое, – констатировал старик, похоже ничуть не растроганный. – Продать рассчитывают с выгодой, значит. В других-то краях, в которые молва об тебе да грехах твоих не добралась, хвастуном бы тебя назвали. Где это видано, чтоб женщину у белого уводить!

– Почему они над тобой измываются? – спросил я.

– Забавы ради. Других причин нету.

Старик усмехнулся:

– Я одной ногой в могиле, неужто сам не видишь?

– Мы тут все такие.

– Э, не скажи! Ты да мальчонка – вам еще долго мыкаться. А я помру скоро, и не видать мне там, на Небесах, своих, как и Небес не видать. Потому – грех я свершил такой, которого хуже и не бывает.

Я догадался: на него нашло, теперь он должен выговориться. Старик принял вертикальное положение – сидел, уставившись на квадрат решетки, чуть подсвеченный фонарем. Самого фонаря мы видеть не могли – он горел за поворотом коридора, и оттуда же доносился гогот охранников. Мальчик спал, то и дело переходя с детского сопения на простуженный влажный храп.

– Жил я как полагается, – завел старик. – Не один, значит. А потом сюда загремел, а здесь-то какая справедливость? Нету ее. Со дня на день смерти жду.

Что про тюрьму говорить, когда во всей Виргинии правды не сыщешь? А ведь было времечко, было! Графство-то наше Господь лелеял, аки сына единого! Наши аристократы не чета прочим белым были – каждый знал. А как жилось им! Балы, да пикники, да прогулки – вечный праздник. Я сам видал. С хозяином езживал по пикникам-то. Помню, этакая большущая лодка – белых полна, и все в шелках да в кружевах – залюбуешься! Уж я нагляделся, как они пировали-жировали. Тебе, молодому, такое и не приснится – хлеб пшеничный, пышный, да перепелки жареные, да кексы с коринкой, да кларет, да сидр… Ломились у них столы-то, у белых.

Нам, понятно, с тех столов ни крошки не перепадало. Ну и что ж? Зато у нас земля под ногами не шаталась. В те времена невольник, ежели не буян, ежели на хорошем счету у хозяина, женился без страха. Вот мой дед – он и детей своих сам вырастил, и на внуков порадовался. Все семейство при нем было. Его, деда то есть, из Африки привезли. Тут, в Виргинии, он Господа Бога обрел. Жену нашел, доволен был – вся семья, говорю, под крылом у него; мир, любовь, забота, и об завтрашнем дне думать не надо. Конечно, на господ работай, тут уж никуда не денешься, невольник – он всегда невольник. Да только одно дело, когда ты живешь себе с женою на одном месте, день за день, год за год; первенца ждешь, нянчишься с ним, ходить учишь, потом пару ему присматриваешь. И другое дело – это как нынче стало. Я бы тебе порассказал, парень, я бы порассказал. Помню, на скачки хозяин взял меня. Кобыла одна – Планетой звали – аж подкову потеряла, так мчалась. Ка-ак взлетит подкова-то, об землю ка-ак хряснется; искры столбом, остальные лошади назад подались, давка, вопли… Ладно, Бог с ней, с кобылой. Ты спросил, почему они куражатся надо мною. Так я тебе скажу. Тут целая история.

Чего-чего, а историй я наслушался. Откровенничать было в обычае у невольников, каждый как бы упаковывал тоску по близким в связный рассказ и передавал в таком виде чуть ли не первому встречному, утешаясь соображением, что рассказ пойдет дальше и каким-то образом достигнет ушей матери, давно увезенной в другое поместье, или двоюродной сестры, или брата, или дядюшки; что воспоминания о совместно отпразднованном Рождестве лучше сохранятся, если будут разделены с максимальным количеством человек. Разумеется, утешение не равняется свободе, а кусок лепешки с солониной не дает уверенности в завтрашнем дне. Система, при которой у человека нет ничего, кроме гарантии, что он не умрет с голоду, узаконила регулярное насилие – например, насилие Натаниэля над Софией; да я сам был порождением этой системы. Что там мой сокамерник сейчас говорил о семьях? Забота – да; но мир? Какой мир, откуда? Рабство – это война, ежедневная, ежечасная.

– Как тебя зовут? – спросил я старика.

– Суть ли в нем, в имени? Суть – она в другом, сынок. В том, что я женщину любил, так любил, что и имя свое позабыл. Это и есть мой грех. Потому я здесь, как ты да мальчонка этот, и белое отребье глумится надо мною, да, гляди, не нынче, так завтра дух из меня вон вышибет.

Он теперь пытался подняться, хватался за железные прутья оконной решетки. Я вскочил, хотел поддержать его – он только отмахнулся. Через несколько минут усилия увенчались успехом – старик стоял в полный рост, для надежности просунув левую руку за окно, зацепившись, укрепившись посредством прутьев.

– Женился я рано, совсем юнцом, и много лет жили мы с женою в любви и согласии, какие не всем даются, о каких мечтают, да не получают. Ну а у нас вот было оно, счастье. Работали, ясно, как все невольники, да только неволя нас не опоганила, мы и не чуяли ее. Сына произвели, в христианской вере растили. Уж такой он вышел у нас разумный, такой усердный. Хозяева его отличали, гостям хвастались, невольники к нему со всем уважением, даром что молод, даже белое отребье – и то не смело обругать либо рожу скривить. Вот какой он был, сын-то наш. И взмечталось ему: хозяева вольную дадут. Может, не при жизни, но в завещании-то уж непременно пропишу т.

Разумным сынок наш уродился, говорю. От невест отбою не было: любую девчонку с плантации помани – бегом побежит под венец. Да только он не манил. И не путался ни с одной. Хотел такую сыскать, чтоб матери его не ниже. А мать возьми да и помри. Лихорадка забрала ее, душу мою, любовь мою. Перед смертью только и успела сказать: «Береги сына. Он у нас на возрасте, так ты гляди, чтоб на пустое не разменивался».

Думаешь, я дурака свалял? Нет. Я сыну наставником был, я его берег, как жена завещала. И нашлась ему невеста – лучше некуда. Кухарка из господского дома. Честная девушка, чистая. Усердная, как он. Когда в домишко наш вступила она – будто жены моей дух возвернулся.

Счастье, радость, мир – они тоже возвернулись. Опять семья у нас получилась, другая чуть, но крепкая, хорошая. Тремя внуками Господь меня благословил. Двое во младенчестве умерли. Горевали мы сильно – я, сын да сноха – по деткам, но любви меж нами было – как воды в Джеймс-реке. И мы перемогли горе-то, утешились мальчонкой, который выжил. Вся любовь на него излилась.

Да только земля была уж не прежняя. Не родила, почитай. Что продавать белым, чем жить? Понятно, продавать стали нас, невольников. Да как пошли, как пошли – какая ни неделя, непременно одного-двух недосчитаешься на поле-то.

Вот раз после работы, после переклички, подзывает меня надсмотрщик. Мы, говорит, тебя и семью твою знаем как работников добрых и смирных. Вы нам все равно что дети – в самое сердце вросли. Но ты сам видишь, какова нынче земля – плачем исходит похоронным, так и гудит, так и воет, а чтоб плодоносить – этого нету. Веришь ли – это он мне, надсмотрщик-то, – веришь ли, сердце разрывается, а деваться некуда. Короче, забирают сына твоего. Насовсем. Так надо, по-другому концы с концами не сведет хозяин. Я человек честный, потому сам тебе сообщаю, заранее. Сына твоего хозяин уж так нахваливал, авось не будет ему очень уж худо на новом месте. Я же одним только участь его могу облегчить – жену и ребенка с ним вместе предложу перекупщику. Молись, чтоб взял.

Я давно уже слушал стоя, готовый в любой момент метнуться к старику, поддержать его, если пошатнется. Охрана все еще резалась в покер, только теперь смех звучал тише. Определенно, за столом остались самые выносливые – в общем гуле поубавилось голосов.

– Не помню, как до дому добрался, – продолжал старик. – Самого лихорадит, в глазах темно. Ощупью, должно быть, брел, точно слепой. А взаперти не смог. В лес меня понесло. Хотел к Господу воззвать – язык отнялся. Там, в лесу, прямо на землю рухнул, до утра лежал, не то спал, не то бредил. Утром на поле не вышел. Надсмотрщик, правда, не послал за мною – догадался, что тошно мне.

Очнулся я, встал. До вечера бродил, мили вокруг поместья наматывал – а не сбежал. О бегстве и мыслей не было. А были – про хозяев. Что мерзавцы они. Знают – единый сын у меня – и продают. Одно дело, что я невольник, в неволе рожден, ровно в капкане живу, тело мое, время мое белым принадлежит. Это я всегда помнил, на носу себе, можно сказать, зарубил с малолетства. Только ведь сколько ни повторяй: «раб, раб, раб», до конца все равно не веришь. Спину гнешь – не веришь. Паек получаешь – не веришь. Когда сына отбирают – тогда веришь.

Вечером приплелся я домой. Сын уж там был. Я ему сказал, он выслушал. Лицо – ну чистый гранит. Ни одна жилочка не дрогнула. Вот какой он у меня. Зато я, мужество, силу его видя, раскис. Заплакал, а сын и говорит: «Не плачь, папа, мы с тобой свидимся. Не в этом мире, так в другом, вместе будем».

Через два дня меня в город послали с поручением. Только я запрягать начал, гляжу – коляска знакомая подкатывает. И лошади тоже знакомые. А в коляске Райланд собственной персоной. Я и смекнул – не за кем-нибудь он тут, а за сыном за моим. А мне куда деваться? Я в город поехал. Еду и повторяю себе: сына с женой продали и с мальчонкой, не так все плохо. Будут жить как жили, семья-то в целости.

– Возвращаюсь – сноха дома, сына с внуком нету. Вечером пошел к ней сам не свой. Оказалось, не взял ее Райланд – не нужна. Мужа забрал, мальчонку забрал, а ее нет. Вот она рассказывает, я слушаю, а она повторяться начала, все одно как заведенная талдычит. Потом на пол рухнула, завыла. Ну, думаю, конец – умом тронулась. А она ничего, собой овладела, поднялась, лицом ко мне повернулась. И тут словно дух жены моей, покойницы, глянул на меня. Я уж говорил, что похожи они. Ну и вот. Глядит, стало быть, а мне мерещится, будто это жена моя, будто с того света явилась и спрашивает: «Так-то ты сыночка нашего сберег?» Тогда и ясно мне стало: не жилец я. Который человек женин наказ предсмертный не выполнил, он и не человек вовсе. Не мужчина. Труп он ходячий, и больше никто.

А сноха говорит: жить не буду, сил нету. У нее, вишь, была семья, родня – так всех, почитай, пораспродали, в Натчез угнали. Кого следующего заберут, не знаешь, не ведаешь, – легко ли? Терпения никакого не хватит. Вот и она отчаялась. Почему, говорит, отец, нас разлучают, за что? А мне и ответить нечего. И то верно: мы для белых – будто дерево на лесопилке. Ветки туда, корни сюда, ствол отдельно.

Тут и я не выдержал. Сидим с нею обнявшись, плачем оба. Потом она встала, за руку меня взяла, обернулась – опять лицо женино вижу; вот наваждение. Пошел я за нею, а она не куда-нибудь меня тащила – на кухню. Зачем – я тоже смекнул. Ну да за такое белые с нас шкуру живьем спустили бы. Опомнился я, сноху в охапку – и обратно в дом. Уложил кое-как. Уснула она, утром проснулась уже другая. Понурая, да, но страшные мысли во вчерашнем дне остались. Лицом тихая, глаза долу – смирилась. Хозяева, значит, огня в глазах-то не углядят, не накажут. Жить, значит, будет.

Парня, старикова сына, я видел, как если бы в зеркало смотрелся. Те же честолюбивые мечты, глупые надежды: вот проявлю свой талант, и хозяин меня возвеличит, а там и освободит. На это, должно быть, все молодые смекалистые невольники уповают. Но рабство двояко: изнуряя черные тела, оно наполняет алчностью белые души. Чем ценнее «собственность», тем меньше шансов, что белый от нее откажется.

Время прошло, и она, сноха, даже спасибо мне сказала, что удержал ее тогда. Мудрым назвала меня. Теперь вот думаю: не в другом ли мудрость была бы? Ну да ладно. Лишились мы близких. Она – женщина молодая, без опоры, без защиты, я стареть начал. Никак невозможно поодиночке, никак невозможно…

Старик помолчал. Отвратительное чувство овладело мной, тяжкая догадка. Я уже знал, чего ждать в следующей порции рассказа.

– Мы с ней сошлись. А как иначе? Человеку семья нужна. От ее семьи она одна осталась, от моей – я один. Вот мы и слепили осколки-то. Не из похоти – из любви. Несколько лет вместе прожили. И я от этого не отрекаюсь, никогда не отрекусь. Слова худого не скажу о снохе своей, которая женой мне стала. Грех, конечно, да ведь грешил я среди худших грешников. Они богатство на грехе выстроили, на том, что отцов с сыновьями разлучают, мужей с женами. Куда нам деваться? Мы огрызаемся, мстим, как только можем.

А потом приехал один белый, который в Миссисипи перебрался, да не смог там жить – очень уж дикари досаждали. Воротился, значит. Землю продал, людей – нет, люди с ним прибыли. И среди них сын мой. Мне так сказали, что сын вернулся, сам-то я с ним не встретился.

Ну и ясно мне стало: не для меня этот мир, недостоин я жизни-то. Возвращается человек, считай, из могилы – и что видит? Отца родного видит, который жену его себе взял. Такой встречи мне не снести было, вот я и сделал то, что дочь моя, сноха моя, а ныне жена, замышляла, от чего я ее уберег. Пошел я на кухню, взял спички, да и пожар устроил. Что со мною за это сотворят, я знал, я этого даже хотел. За грех мой. Да только прежде и сам решил с ними поквитаться. Рассудил: не будь их греха, и моего бы не было.

– Значит, ищейки тебя мучают, потому что так твой хозяин распорядился? – спросил я.

– Ищейки меня мучают, потому что право имеют. Я старик, даром не нужен никому. Ничего, недолго осталось. Чую: скоро дух из меня вылетит. А вот кто меня ТАМ встретит, в ином-то мире? Кто?

Старик пошатнулся и стал сползать по стенке, тщась замедлить падение, хватаясь за железные прутья. Я бросился к нему, подхватил под мышки. Глядя мне в лицо снизу вверх, он почти простонал:

– Мать моего сына – что она скажет? Я все, что мог, сделал, но много ли я мог? Она мне такой наказ дала, который ни один невольник не выполнит; вдруг ТАМ, в лучшем мире, она уж это поняла? А если не поняла? Если она отвернется от меня до скончания времен?

Я молчал. Утешить старика было нечем. Ведя его к соломенной подстилке, я ощущал под ладонями бугорчатую от шрамов кожу. Казалось, под ней, истерзанной, вовсе нет мышечной прослойки и болтается она на костях, будто тряпье на вороньем пугале. С моей помощью старик растянулся на соломе, и долго еще в ночи слышались его всхлипы и причитания: «Кто меня там встретит, в ином-то мире? Кто?» Потом он уснул, и я тоже уснул, и мне приснился тот же сон, что много месяцев назад: поле, пузан Мэйнард и все наши на длинной цепи.

* * *

Мальчика забрали первым. Только светло-каштановая голова мелькнула, когда на запад уводили очередную партию невольников. Сам я находился во внутреннем дворе – периодически охрана устраивала нам осмотр. Я видел, как мать мальчика идет вровень с сыном, приноравливается к скорости каравана. Ни цепей, ни колодок на ней не было. Было белое платье. При каждом удобном случае она трогала сына за плечо или за локоть или сжимала его ладошку. Караван скрылся вдали. Стояло ясное утро. Вместе с другими инспектируемыми я все еще был во дворе. Меня принуждали наклоняться и приседать, щупали, щипали, лазали пальцами в рот, и не только, хмыкали, цокали языками, плевали мне под ноги – ритуал давно стал привычным. Если бы не уводимый мальчик, я бы, наверно, сумел (раньше ведь получалось) закрыться в собственном разуме. Но два образа из прошлой жизни – мальчик, удаляющийся, поглощаемый расстоянием, и женщина, остающаяся, осиротевшая, – толкали меня обратно в реальность.

Примерно через полчаса после того, как улеглась пыль за невольничьим караваном, раздались крики и вой, и я увидел: мать мальчика возвращается.

– Чтоб вам пусто было, детоубийцы! Чтоб вам пусто было! Вы моих сыновей забрали – да гореть вам в аду! Да разверзнется пред вами геенна огненная! Да валяться вашим собачьим костям без погребения, да разбросает их по земле праведный Господь!

Теперь уже все на нее смотрели – и невольники, и охрана. Женщина в белом приближалась к Райландовой тюрьме; кричала, переходя на визг, проклиная ищеек, а заодно и взрослых невольников, словно не могла уяснить, для чего мы сохраняем достоинство перед этими. Лишь тут я понял, насколько абсурдна наша покорность. Зачем цепляться за мораль, когда тебя окружают существа, морали не ведающие? Вид этой женщины – безутешной, бунтующей, призывающей гнев Господень на головы извергов – вселил в меня надежду. Женщина словно росла с каждым шагом своим, ее ступни, мерно опускаясь в дорожную пыль, сотрясали самое землю. Грозой веяло от нее; шакалы Юга – и те бросили нас щупать, насторожились. Ибо за караваном невольников бежала всего-навсего молодая мать – а на подступах к тюрьме находилось воплощенное Возмездие. Слабые женские руки стали когтями. Волосы ожили, зазмеились языками адского пламени. Райланд стоял у ворот, еще не понимая, кто перед ним. Он понял, когда женщина бросилась на него, впилась ему в лицо с намерением выцарапать глаза; когда ее челюсти сомкнулись на нечистом ухе, Райланд взвыл. Набежали ищейки, оттащили, бросили неистовую мать на землю, запинали, оплевали. Я не шелохнулся. Понимаете? Я все видел – и ничего не предпринял. При мне продавали детей и били женщин, а я стоял как истукан.

Потом ее уволокли. Она извивалась, схваченная за руки и за ноги, – каждую ее конечность с трудом удерживал мужчина. Белое платье стало изгвазданной тряпкой. Пока четверо охранников не скрылись, я слышал выкрики – ритмичные, как невольничья рабочая песня:

– Кровопийцы! Гиены! Стервятники! Вы сами рабы – сами рабы! Рабы молотка – вот вы кто, вот вы кто! Ищейки Райланда! Псы! Псы! Псы! Господь справедлив – пойдете червям на корм! Червям, червям на корм! Огнь, черный огнь охватит вашу плоть, сожжет, испепелит ее, смердящую! Сожжет до гнилостных кривых костей!

Следующим был старик. Однажды ночью ищейки забрали его, желая поразвлечься, и назад в камеру он не вернулся. Отмучился, думал я, исповедался передо мной и отмучился.

Мне самому такой легкий конец не светил. Для меня все только начиналось. В тюрьме я находился уже три недели – жаждущий, голодный и холодный. Объедков нам давали ровно столько, чтобы хватало энергии работать, чтобы вечером мы валились с ног, не в силах и помыслить о бунте. Работа была разная – отвоевывать у леса новые земли под пахоту, чистить нужники и разбрасывать экскременты на поле, таскать из тюрем трупы и рыть могилы. За это время я видел множество чернокожих – мужчин, женщин, детей; чуть попав в тюрьму, они покидали ее, выбранные тем или иным работорговцем. Почему никто не польстился на мое молодое сильное тело? Не придерживают ли меня нарочно – для какой-то особо гнусной цели? За меня ведь можно быстро выручить кругленькую сумму. Но дни тянулись, узники исчезали, сменяясь новыми, а я оставался.

Покупатель появился с первыми признаками весны. Меня вывели к нему в кандалах, с завязанными глазами и с кляпом. Один из охранников произнес:

– Да, мистер, заплатили вы изрядно, вот и убедитесь сами, что товар первоклассный. Сделка для вас куда как выгодная. Парень здоровьем так и пышет, на плантации десятерых сто́ит.

Повисло молчание, затем заговорил второй охранник:

– Он у нас засиделся. Сто раз могли его сбыть. Да у нас луизианцы, все как один, к этому парню приценялись. И каролинцы тоже, черт возьми! А мы как чувствовали – придерживали добрый товар.

От грубого прикосновения меня передернуло. За три недели я привык к «осмотрам»; дурной знак, ибо не должен человек привыкать к унижению, иначе он не человек. Впрочем, теперь «отключка» не сработала – не видя покупателя, я не мог предугадать, куда конкретно он полезет своими пальцами.

– Ничего, ожидание ваше с лихвой окупилось, да и расходы на баланду, полагаю, тоже, – выдал новый голос, определенно принадлежавший покупателю. – Только что у вас за манеры! Помурыжили вы меня достаточно, по ушам поездили, так что давайте-ка я поскорее заберу свою законную собственность, не буду вас от работы отвлекать.

– Ладно вам, мы ж от сердца, из любезности к деловому человеку, – заюлил охранник.

– Сдалась она мне, ваша любезность, – буркнул покупатель.

На этом разговор закончился. Меня погрузили, как саквояж, в багажное отделение фургона. Повязку с глаз снять и не подумали. Ничего не видя, я лишь ощущал толчки на колдобинах и делал выводы о скорости, с которой передвигался фургон. В течение нескольких часов – по крайней мере, мне казалось, что минули целые часы, – я не слышал от кучера ни словечка. Гудел ветер в ветвях – значит, лесом едем; подскакивал фургон, подскакивал, стукаясь то плечом, то теменем, я, закованный. Потом тряска стала слабее. Фургон со скрипом поднимался в гору; фургон бодро скатывался с горы; и опять, и снова. И вот остановился. Меня выгрузили. Сняли ручные кандалы, сдернули повязку.

Под ногами была земля. Над головой – ночное небо. Передо мной стоял мой новый хозяин. Всю дорогу он воображался мне великаном – оказался же среднего роста, внешности самой заурядной. Детальнее разглядеть его мешала темнота, да и кто бы позволил разглядывать? Опираясь на освобожденные руки, я попытался подняться. Ноги после долгой тряски не слушались – едва встав, я упал, будто куча тряпья. Вторая попытка удалась, но теперь хозяин ткнул меня в грудь – вроде несильно, однако я опрокинулся навзничь. Я был готов к мгновенному удару оземь, но падение затянулось на несколько секунд. Ибо я рухнул в яму. Сверху грохотнуло – это закрыли люк.

Я снова встал. Ноги дрожали и подкашивались. Выпрямиться во весь рост не получилось – теменем я уперся в земляную крышу. С вытянутыми руками я сделал шаг в одну сторону, шаг в другую. Земляные стены были укреплены кое-как, от осыпания землю удерживали сырые корни, гнилые доски. Тогда я раскинул руки, желая определить площадь моей тюрьмы. По ширине она могла бы вместить еще одного человека, только мы бы с ним стояли в обнимку. Мрак был кромешный. Такого повязкой на глазах не достигнешь, да и ночью, пусть безлунной и беззвездной, не настолько темно. Может, я ослеп. Или умер. Вспомнилась Марвеллова «Книга чудес», глава об океанах – как они поглощают целые континенты, а те, в свою очередь, способны поглощать таких, как я, тысячами и десятками тысяч. Не видя собственных рук, я видел себя на полу локлесской библиотеки; тот, другой Хайрам, тщился полудетским своим разумом объять океанскую ширь и сдавался, когда пульсация в висках делалась болезненной, ибо не для человечьих потуг такие усилия, ибо есть вещи непознаваемые. Теперь мне казалось, что я вовсе не под землей. Нет, я был в другой стихии. Затерянный в океане, накрытый водяным валом, увлекаемый в глубину труп – вот кто, вот что я был такое.

Я наслушался о белых, которые покупают невольников не для работы, а для забавы, тешатся возможностью держать при себе живые игрушки. Одним будоражит кровь простое сознание, что человек полностью зависит от хозяйской прихоти, другие впадают в экстаз, наблюдая или свершая убийство. Третьи – изощреннее; они ставят опыты на невольниках – как медицинские, так и те, что связаны с чернокнижием. Вероятно, к такому-то садисту я и угодил. Страшная месть ожидает меня – за упадок Виргинии в целом и графства Ильм в частности, за отца и Мэя-пузанчика.

Глава 11

Время как таковое исчезло. Минуты казались часами, ночь и день при полном отсутствии света стали чистой фикцией. Сначала у меня обострились обоняние и слух. Запахи земли раздражали, нечастые шорохи наверху мучили надеждами. Потом это прошло; насколько быстро, не могу сказать, но все звуки снаружи умалились до шумового фона. Растаяла граница между сном и явью. Теперь сны были неотличимы от видений, терзавших разум. Кто только не мерещился мне там, под землей! Среди образов выделялся один – не признак скорого помешательства, а реальное воспоминание.

Это было давно, в первый год моей службы родному брату. Стояло лето, душная суббота тянулась и тянулась, не желая завершаться. Скука одолела хозяев Локлесса; скука, сулившая нам, чернокожим, новые напасти. Мэйнарду, подростку, взбрело: а пусть-ка все обитатели Муравейника соберутся на лужайке. Меня отправили сзывать народ. Примерно через полчаса лужайку заполнили невольники – старики и молодые, женщины и мужчины. Одни только-только вернулись с плантации, выжатые, измочаленные, другие пришли прямо из господского дома – в ливреях, белых чулках и лакированных туфлях. Всем без исключения предстояло соревноваться в беге. Да-да, на потеху молодому хозяину. Разумеется, этот вид деятельности едва ли перевесил бы прочие унижения и несчастья, которым нас подвергали белые, однако и он являлся унижением, причем в моем случае – двойным. Ибо я далеко не сразу понял, какая мне уготована роль. Мэйнард долго формировал команды бегунов, я наблюдал за процессом, и вдруг меня оглушило, ошарашило Мэйнардово:

– Хай, чего прохлаждаешься? Сюда топай, в команде человека не хватает.

Я даже понял его не сразу.

– Сюда, живо! – прикрикнул Мэйнард.

Только теперь до меня дошло. Я тоже участвую. А ведь еще недавно мистер Филдз учил меня наукам. Помню, все взгляды устремились в мою сторону – сочувствующие взгляды, даром что я навряд ли заслуживал сочувствия. На Мэйнарда косились с отвращением. Меня определили в одну из троек, и по сигналу мы пустились бежать, палимые августовским солнцем. К тому времени как цель – роща – была достигнута и все повернули назад, я ковылял в самом хвосте. Почему? Потому что с места сорвался истово (про других не скажу – не знаю); земля горела у меня под ногами, пока на пути не случилось препятствие – камень ли, корень ли. Короче, я споткнулся и упал, да не просто ничком, нет – я взмахнул руками, изобразил кульбит и рухнул картинно, театрально даже, к полному восторгу Мэйнарда, который взялся формировать новую команду. Следующие три недели я сильно хромал, по дому еле передвигался, и при каждом шаге травмированная нога словно вопила: «Раб ты, раб ты, раб ты!»

Эти сцены – сбор невольников на лужайке, окрик, собственно бег, падение и трехнедельная хромота – прокручивались передо мною по законам разогнавшейся карусели, то есть первая сцена порой становилась последней, а последняя – первой. Иногда между сцен вклинивалось лицо Фины, или Старого Пита, или Лема; или я видел плясунью на мосту – свою мать. Но по большей части перед глазами был мрак, один только мрак, покуда часы ли, дни ли, а может, недели спустя крышку над моей головой не отодвинули, резанув меня лезвием света. Я шарахнулся к стене, точно крыса; я скорчился на земляном полу. Сверху в яму что-то упало, и голос велел:

– Вылезай.

Я встал; я нашарил лестницу и поднял взгляд. Наверху смеркалось; закатное небо служило фоном для фигуры, в которой я опознал своего нового хозяина, человека без особых примет. Того, кто толкнул меня в яму.

– Вылезай, – повторил он.

Я повиновался. Вылез. Встал перед ним; точнее, сгорбился. Мы находились на лесной опушке. Чахоточное солнце дышало алым на пальцы черных деревьев. Абсурднее места для угощения и не вообразишь, но мой тюремщик, видно, обладал специфическим чувством юмора – на поляне стояли стол и пара деревянных стульев. Человек заурядной наружности указал на стул: дескать, садись; я не сел. Тогда он прошагал к столу, схватил сверток и швырнул в мою сторону. Инстинктивно я метнулся, чтобы поймать бросаемое. Упустил; принялся шарить по земле, нашарил, поднял. Это оказался кусок хлеба, завернутый в бумагу. Хлеб был тотчас проглочен мною, и лишь тут я понял, что до ямы настоящего голода не испытывал. Я не ел долго – настолько долго, что желудок притерпелся к пустоте и перестал докучать спазмами – так визитер бросает молотить в дверь, сообразив, что дома никого нет. Теперь, получив пищу, желудок устроил голодный бунт. Меня скрутило, и, согнувшись в три погибели, я посмел взглянуть на стол и увидел еще несколько таких свертков, а главное – кувшин с водой.

Я даже просить не стал. Я метнулся к столу, схватил кувшин и опрокинул в себя его содержимое. Вода лилась мне в горло, стекала за шиворот вонючей рубахи – там, в яме, я не чувствовал зловония. Но я оживал, и оживал быстро. Меня трясло от голода и холода. Я развернул бумагу и проглотил, почти не жуя, второй кусок хлеба, затем третий, потянулся за четвертым, когда человек без особых примет тихо, но многозначительно произнес:

– Пока хватит.

Лишь теперь я вообще о нем вспомнил, а ведь он устроился на стуле, он был совсем рядом. Еще не смерклось, но яма свое дело сделала – я видел только силуэт, по-прежнему не различая черт лица. Человек заурядной внешности молчал. Я ждал, дрожа крупной дрожью. И тут вдали замигал огонь, и послышался скрип колес, и что-то большое, неуклюжее, темное надвинулось, качаясь, и остановилось, и я понял: это фургон об одной лошади, а свет исходит от фонаря, который держит некто рядом с кучером. Кучер спрыгнул с козел и кивнул человеку заурядной наружности, а тот жестом велел мне лезть в фургон. Я повиновался, пополнив собой группу чернокожих мужчин. Фургон тронулся, оси под нами заскрипели надрывно, заходили ходуном. Куда нас везут? Вовсе уничтожат или еще помучают? Я тщился читать по лицам ехавших со мною. Отметил, что кандалов ни на ком нет. В кандалах не было нужды. Взгляни любой на склоненные курчавые головы, сразу понял бы: плен пленом, рабство рабством – но эти люди раздавлены, сломлены. И я был такой же, ибо земляная тюрьма, эта яма отчаяния, свела все мои несообразные статусу помыслы к одному-единственному инстинкту. Основному, связанному с выживанием. Меня умалили, из человека сделали зверя. А как поступают со зверями? На них охотятся.

* * *

Ехали примерно час. Наконец фургон остановился. Раздалась команда:

– На выход! В шеренгу стройся!

Мы повиновались. Человек заурядной наружности произвел нам смотр, как генерал, в распоряжение которого прибыла партия новобранцев. Уже совсем смерклось, но я обнаружил странное: что в темноте вижу лучше, чем днем. Лунного свечения оказалось довольно, я наконец-то сумел рассмотреть купившего меня и засадившего в яму. Сосульки волос будто стекали из-под широкополой шляпы, борода росла клочками цвета лишайника – таков он был. То обстоятельство, что мы, чернокожие (пусть битые, оголодавшие, деморализованные), находимся в большинстве, не смущало его, нам же не внушало ложных надежд. Мы знали: белый здесь не один, ибо в Виргинии белые вообще не попадаются поодиночке.

Действительно, остальные не слишком задержались. Об их скором появлении возвестили дальние огни, цокот копыт, шорох и скрип колес. На поляну выехали три коляски, остановились, выпустив целую свору двуногих. Каждый держал фонарь и в круге желтого света казался существом нездешним. Бесы, горгоны, привидения кривлялись и корчились на поляне. Я почти уверился: это белая аристократия сорвала маски, ибо обрушивать гнев на головы дерзких чернокожих удобнее в истинном обличье. А потом они заговорили, и по лающим интонациям я понял: никакой мистики, ничего потустороннего. Не шабаш намечается, а потеха для белого отребья. Ибо это оно и было – неряшливое, сквернословящее. Сердце у меня упало, ужас нахлынул – и остался. Любое из мифических чудовищ или даже все чудовища, вместе взятые, казались предпочтительнее, чем так называемые люди. Слишком хорошо я их знал. Белое отребье давно пыталось закрепиться на отвесной скале, иначе называемой виргинским высшим обществом, но в результате всех усилий сумело лишь нащупать крохотный уступчик, на коем и балансировало. Конечно, столь ненадежная позиция – над пропастью, где обретались мы, чернокожие, – рождала в белом отребье страх разделить нашу участь, из страха же вытекала ненависть, изливаемая на нас при каждом удобном случае. Расправы над нами белые аристократы отдавали на откуп отребью, получая двойную выгоду. Во-первых, так они заручались преданностью отребья, во-вторых, могли, не мараясь и даже на словах осуждая, смаковать подробности. Теперь при виде этих гиен я догадался: нынче состоится жертвоприношение – человеческое.

Наскоро поприветствовав каждого из приехавших, человек заурядной наружности произвел нам повторный смотр. На сей раз он работал на публику. Жесты, мимика – все отдавало гнилыми подмостками. Если, оценивая наши силы в первый раз, он был сосредоточен, даже мрачен, теперь перед нами пританцовывал, гримасничая, шут. Щелчки собственными подтяжками, покачивания головой, цоканье языком – ни одна из классических ужимок не была упущена.

– Выродки и мерзавцы, позор Виргинии! – выкрикнул он, остановившись перед нашей шеренгой. – Наконец-то Правосудие обратило на вас незрячие свои глаза! Плуты! Воры! Убийцы! Злодеи, замыслившие свои преступления в расчете избегнуть суда в Виргинии и скрыться в другом штате под ложным именем!

Он двинулся к левому от меня краю шеренги, остановился перед человеком, которого я со своего места видеть не мог.

– Джексон! Ты говорил, что намерен умертвить своего хозяина, – видишь теперь, куда приводит длинный язык? Хозяину ты больше не нужен, он отдал тебя в руки виргинского правосудия.

Человек заурядной наружности сделал несколько шагов, снова загрохотал:

– А ты, Эндрю, решил бежать, прихватив тюк хозяйского хлопка. Когда замысел твой раскрыли, ты, хоть и без добычи, все-таки дал деру.

Эндрю не отпирался. Человек заурядной наружности проследовал дальше.

– Дейвис и Билли, – произнес он, прошагав до противоположного, правого от меня края. – Вас обоих хозяин всячески жаловал – чем вам было не житье? Что вас толкнуло умертвить добропорядочного человека и завладеть его собственностью?

– Собственность – наша! – вскинулся один из поименованных. – Дядюшка мне перед смертью подарил! А он его украл, подарок-то! Поделом ему!

– Нет у тебя никакой собственности и быть не может! Как и у дядюшки твоего, – оборвал из светового круга белый.

– Может! – взвизгнул бунтарь. – Не позволю дядюшкино имя пачкать!

– Заткнись, Билли, – раздалось рядом с бунтарем. – Тебе что, мало? Об остальных подумал бы!

Белый, которого возмутили претензии на собственность, ухмыльнулся:

– Дай срок – Билли у нас как шелковый станет.

Человек заурядной наружности двинулся обратно, остановился строго по центру шеренги.

– Каждый из вас хотел бежать. Имею ли я право в глазах Господа Бога препятствовать исполнению желаний, пусть даже они исходят от черных? Нет, нет и нет!

Он развернулся, дошел до фургона, влез на козлы и выпрямился в полный рост.

– Вот как мы поступим. Вы находитесь во власти этих виргинских джентльменов. Они по доброте душевной дают вам фору. Сумеете убежать от них, и свобода – ваша. Попадетесь – вам останется только молиться. Ибо тогда ваша жизнь будет целиком и полностью в их руках. Как знать, может, вам повезет и вы в прямом смысле избегнете расплаты за свои грехи. Однако куда вероятнее, что уже через час возмездие вас настигнет. Лично мне все равно. Я свою миссию выполнил. Черед за вами.

Он сел, взялся за вожжи. Сотрясаясь и громыхая, фургон покатил прочь.

Мы остались стоять. Озирались, переглядывались – каждый надеялся, что другой раньше сообразит, в чем тут подвох, что мимикой даст понять: делай так-то и так-то. Через несколько минут мы уже и шелохнуться были не в состоянии, не то что думать. Я покосился на белых – мертвецы мертвецами, привидения в широкополых шляпах. Что они уготовили для нас? В эту секунду один белый, видимо устав от ожидания, устав от тупости «черномазых», двинулся к нашей шеренге. В руках он держал дубину. Размахнувшись, он обрушил удар на парня с клеймом. Парень этого не ожидал, иначе закрылся бы рукой или втянул бы голову в плечи. Все произошло слишком быстро: хруст черепа – вопль – падение. Белый с дубиной отвернулся, скользнул взглядом по остальным и выдал:

– Ну, чего стоим? Вперед, ребята.

Всех как ветром сдуло. Я тоже побежал, напоследок оглянувшись на бесформенную груду, недавно бывшую человеком, теперь же просто мутноватое пятно на заднике густого мрака. Я был один. Думаю, остальные тоже не сбивались в пары или тройки. Каждый сам за себя. Никто не искал себе товарища в смертельной гонке, разве только братья, Дейвис и Билли, сорвались с места вдвоем, бросились в одну сторону. Впрочем, если удар дубиной произвел на них такое же впечатление, как на меня, если их предварительно продержали в таких же ямах, едва ли они вообще вспомнили о своем родстве, об ответственности друг за друга.

Итак, я бежал – увы, с недостаточной скоростью. Уйти мне удалось на плачевно малое расстояние. Волю мою похитил голод. Тело сковал страх. Встречный ветер сыпал пощечинами. Почти сразу я перешел на припрыжку и заметил, что передвигаюсь по болоту. Внизу хлюпало, грязь налипала на подошвы, делая ноги неподъемными.

Да и куда бежать, думал я. Что есть Север – не пустое ли слово, набор звуков? Тайная дорога свободы, остров посреди болот – не легенда ли они, не выдумка ли мерзавца Джорджи? Разве спастись мне от стаи хищников? Я почти не верил в спасение, был охвачен отчаянием и мистическим ужасом, но мне и в голову не пришло рухнуть на землю или повернуть назад, то есть сдаться. От костра свободы остались одни уголья, но и они излучали свет; у страха обнаружились крылья – они меня подхватили. И я не останавливался. Согнувшись в три погибели, прихрамывая, спотыкаясь, я пробирался лесом, почти уверенный: вот сейчас грудь мою разорвет от напряжения.

Темнота не мешала – я к ней привык, собственные глаза представлялись светочами, рассеивающими промозглый туман зимнего леса. Башмаки при каждом шаге чавкали, слышалось, как хрустят сучки, втаптываемые в жирную грязь. В какой-то момент эхо донесло звук выстрела. Один из наших убит? Наверное. Сердце зашлось, заколотилось африканским барабаном. И тут я увидел, что тропу перегораживает голый древесный ствол. Перепрыгну, подумал я, но переоценил свои возможности. Я рухнул ничком, грязь попала в нос и в рот. Отчетливо помню, сколь всеобъемлющее испытал облегчение, сколь быстро, враз, обмякли, расслабились мышцы. Но и лежащему лицом в грязи, обессилевшему, мне продолжал мерцать свет свободы – тусклый, синеватый, как болотный огонек. Через небольшое время раздались голоса – значит, меня сейчас обнаружат. Значит, надо подняться. «Вставай, – велел я себе. – Вставай». Ладони увязли глубоко, и несколько секунд я корячился кверху задом. «Вставай». Упор на согнутую кисть, одно колено вверх. И вот я снова на ногах.

Но, едва я поднялся, на спину мне обрушилась дубинка. Меня повалили, принялись бить, пинать, оплевывать – все со сквернословием. Я не сопротивлялся. Измочаленное мое тело осталось сносить побои и унижения, сам я же улетел в Локлесс. Наведался в хижину к Фине, заглянул в сад, к старому Питу и уселся в беседке рядом с Софией. Не помню, как меня связывали по рукам и ногам, тащили волоком, заталкивали в фургон; не могу сказать, долгим ли, мучительным ли было сотрясение на колдобинах. У меня феноменальная память. В нее впечатывается каждое мгновение – кроме тех, которым я запрещаю сохраняться.

Меня привезли к человеку заурядной наружности. Я на него даже не взглянул. Мне завязали глаза, посадили в другой фургон, и вскоре я был брошен в яму, в которой и начались мои мучения.

Охотились на меня еженощно. В сумерках выпускали из ямы, давали хлеба и воды, ставили в ряд с другими беглыми. Человек заурядной наружности зловещим тоном оглашал преступления моих товарищей и называл их имена: Росс, Хили, Дэн, Эдгар. Затем начиналась собственно охота. Правила были одни и те же: мы спасаемся бегством, белые нас ловят. Каждую ночь меня находили и избивали. Каждую ночь возвращали в яму. Иногда думалось: может, я умер? Может, я в аду, которым стращал отец? Выпадали ночи, когда мне удавалось продержаться несколько часов, когда деревья расступались, за ними светлело поле, и небосвод брезжил близким рассветом. Всякий раз до края леса, до поля и зари не хватало нескольких минут, нескольких шагов. Я бывал пойман, избит, брошен в яму, а там уж выходила на тысячный по счету круг бешеная карусель видений, калейдоскоп сцен: София с кувшином на голове, танцующая у костра; Джек и Арабелла за игрой в шарики; я сам, сзывающий невольников на лужайку для гольфа.

* * *

Однако силы во мне прибывало. Я бегал все быстрее. Процесс запустился не в теле, но в разуме, когда я обнаружил, что при определенном душевном настрое увеличиваются мои скорость и ловкость, и понял: чтобы победить в этой игре без правил, я должен задействовать все доступные активы. Отныне я повторял про себя песню, что мы с Лемом пели перед Рождеством, латая кровли хижин:

В Натчез, Джина, пролег он,

мой долгий, мой горестный путь.

Да не все ли одно – тут ли, там ли

хребет на хозяина гнуть?

Слез не лей, не заламывай рук —

лучше друга забудь.

Песня умножала мои силы, ибо за простыми словами стояли образы – Лем, Фина, София, все наши. Чавкая набухшими башмаками по топям, спасаясь, бесконечно спасаясь, я улыбался.

Пусть на секунды, но каждая из тех ночей освобождала меня. Я вдыхал свободу с ветром, хотя его прикосновения были резки и болезненны. Царапала ли мне лицо ветка, увязал ли в грязи башмак, разрывались ли мои легкие от бешеного бега – я, преследуемый, был свободен. В лесу надо мной не глумился Мэйнард, не приходилось ломать голову над намерениями отца или бояться коварства Коррины Куинн. Нет, все было просто и ясно. Бег – он ведь форма неповиновения, а неповиновение пьянит.

Вдобавок я делался все хитрее. Однажды я гонял белых по лесу целую ночь. Это совершенно точно: когда меня в итоге схватили и, измолоченного, доставили к человеку заурядной наружности, я увидел нечто почти забытое – полноценный рассвет, солнце над зелеными холмами. Мне обещали свободу, если сумею уйти; в то мгновение я почувствовал, что близок к свободе, как никогда прежде. Я научился петлять, возвращаться по собственным следам, путая белую свору. Сообразил: я ведь могу вести их, как они ведут меня! Вспомнил про свое преимущество – память; она-то мне и пригодится. Белые всегда были одни и те же и оригинальностью не блистали. Я прекрасно ориентировался в лесу, я помнил его до мельчайших подробностей – как помнил и каждого из белых с его повадками, поступью, голосом, приемчиками. Однажды белые разделились, пошли по лесу цепью. Я повалил одного, затаившись и напав сзади; я с наслаждением избил второго. Разумеется, меня снова поймали; разумеется, я получил дополнительную порцию ударов и признал мысленно, что возможности мои ограничены. В моем арсенале был только бег. А требовался – полет. В прямом смысле. Бег – ничто. Спасешься, если взлетишь, поднимешься над белым отребьем, отмежуешься от него. С Мэйнардом ведь удалось – тогда, в Гус-реке.

Увы, механизм был до сих пор неясен. Какая сила переместила парня из воды на поле, к межевому камню? Вероятно, та же, что переместила мальчика от лошадиной поилки на настил в хижине старой Фины. Я занялся реконструкцией обоих эпизодов. И в первом и во втором наличествовало синее свечение. Первый эпизод был связан с черной дырой, в которую канули воспоминания о маме; во втором эпизоде мама явилась мне. Значит, мои способности каким-то образом зависят от нее. Пока не разберусь, не вспомню по-настоящему – не сумею сбежать от этих волков; кончится тем, что они меня забьют до смерти либо сердце мое разорвется от напряжения.

Да, определенно, чудесная сила высвободится – надо только вспомнить; так я рассуждал. Надо отомкнуть тот ящичек памяти, в котором заперта моя мать. И я стал корпеть над ящичком; в яме, в кромешной тьме, я по крупицам собирал все, что слышал о маме от других; я восстанавливал ее черты, наряд, жесты, даже форму кувшина (ведь это был ее атрибут) – словом, все детали видения на мосту. Добрая, милая Роза, Эммина сестрица. Роза-красавица, Роза-тихоня, Роза-плясунья.

Была безлунная ночь. Я бежал. Весна уже пришла в Виргинию – отступил промозглый холод. Сердце мое, натренированное, больше не норовило ни выпрыгнуть, ни разорваться. В ногах появилась легкость. Белые это заметили. Во-первых, их количество увеличилось, во-вторых, они теперь не разделялись, преследуя каждый свою жертву, но сосредоточивали усилия на мне, главном объекте ночной травли. Поначалу я думал, мне так только кажется, но в ту конкретную ночь мои подозрения подтвердились. Меня окружали, я слышал шаги с трех сторон. И тут деревья раздались. Передо мной лежало озеро. Значит, нужно обогнуть его, ориентируясь на тусклый стальной блеск. За спиной уже улюлюкали. Не чуя ног, я пустился бежать берегом. Голоса белых приближались. Оглянуться я не смел. Вдруг я споткнулся. То ли корень древесный выпростался из земли на моем пути, то ли камень случился – не знаю, да только боль, острая, застарелая, пронзила мне лодыжку. Я падал неестественно долго, сам чувствовал, что падаю; наконец рухнул лицом в тухловатую воду и по инерции прополз еще несколько футов. Понял: все, отбегался на сегодня.

И, обезумевший от боли, завел куплет, только не в уме, а вслух, громко:

В Натчез, к Югу, пролег он,

мой долгий, мой горестный путь.

Только, Джина, не плачь —

потерпеть-то осталось чуть-чуть.

Будь покойна, родная, —

вернусь-извернусь как-нибудь.

Что в этот миг увидели мои преследователи? Донеслась ли до них песня? Они были совсем близко, они, должно быть, уже и руки тянули ко мне, уже пинать меня примеривались. Обескуражила ли их прореха в мутном предутреннем эфире, устрашил ли синеватый светящийся кинжал, явившись сквозь эту прореху, ослепила ли ночь своим исподом? Сам я видел, как лес падает, словно картонная декорация, как поднимается туман, открывая лужайку для гольфа – не абстрактную, а конкретную, локлесскую. Первой моей мыслью было: я вернулся домой. Однако сцена обрастала подробностями (причем подробности формировались вокруг меня, хотя логичнее было бы мне угодить в уже готовый пейзаж), и скоро я понял: это Локлесс прошлых лет. Ибо я увидел невольников, давным-давно проданных. Да, они все сгрудились на лужайке, командовал же ими взбалмошный и бездумный мальчишка Мэйнард – именно в таком виде, увальнем, он представлялся мне с того приснопамятного августовского забега. Мэйнард показывал пальцем, вопил, и, проследив его жест, я увидел: он кричит на меня. Не на парящего над лужайкой Хайрама-юношу, а на Хайрама-ребенка, который первый год служит камердинером родному брату, которого только-только лишили занятий с мистером Филдзом, который никак не возьмет в толк, кто он такой есть в Локлессе.

Однако все это совсем не походило на видение, очередной виток мысленной карусели. Нет, было как во сне, когда даже абсурдность ситуации не помогает осознать, что это сон. Логику постиг вывих, абсурд представился нормой – я просто наблюдал за Мэйнардом и самим собой. Столь силен был тогдашний эффект обманутого ожидания, что и теперь, глядя, как мальчишку Хайрама определяют в команду, как он пускается во всю прыть по лужайке; даже и теперь, ощущая себя бегущим, даром что ноги мои не двигались, – я оставался далек от окончательного осознания себя рабом. На собственных глазах я, юный, шустрый, вырвался вперед, пересек лужайку и помчался обратно, но споткнулся, упал и завопил, схватившись за лодыжку, пронзенную болью. Помню, мне, взрослому, хотелось утешить себя, ребенка. Я даже подался к маленькому Хайраму, но тут картинка сменилась. Я снова был в своем времени.

Да, время было мое, а вот место – другое. Я корчился от боли, подвывал, тер лодыжку, пытался ползти. Кое-как встал – сначала на четвереньки, затем в полный рост. Сделал шаг. Боль ослепила меня, обрушила на землю. Надо мной кто-то навис – разумеется, один из своры. Посмотрю ему в глаза, решил я напоследок.

Лицо было не белое, а желто-смуглое.

– Давай-ка потише, братишка. Стонешь так, что, гляди, мертвяки с могил повылазят, – произнес Хокинс.

Глава 12

В сознание я был возвращен опять же болью. Только не резко, не вдруг – адское шило мне поменяли на пульсацию, на тупое нытье в лодыжке. Я открыл глаза навстречу дневному свету, почти забытому за недели травли. Свет, пронзительный, словно сигнал охотничьего рога, полоснул по всем органам чувств разом. Лишь через несколько минут началась адаптация, и оглушительный визуальный хаос явил мне ряд предметов: стол, на котором стояла ваза в форме корабля с подвешенной к корме курительной трубкой, большие часы на каминной полке, полог над кроватью, раздвинутые густо-алые портьеры. Чуть позднее я обнаружил, что лежу чисто вымытый, в хлопчатобумажных кальсонах и шелковой ночной сорочке. Подумал: это очередное видение. Второй мыслью было: я умер и попал в рай для черных, мне воздается за мои страдания. Однако боль красноречиво свидетельствовала: я пока жив. К тому же в комнате оказались и другие люди. Хокинс, который уже два раза встречал меня в конце мистической переправы, а рядом с ним Коррина Куинн, овдовевшая невеста Мэйнарда. Только она была в обычном, не траурном платье.

– Добро пожаловать, – произнесла Коррина.

Она улыбалась радостно, просветленно – я не помнил у нее такой улыбки. Впечатление было, что Коррина Куинн отыскала нечто ценное, давно потерянное – например, ключ от потайного ларчика или последнюю детальку головоломки, которая за долгое время приобрела масштабы идеи фикс. Улыбка отличалась от прежних еще и эмоциональной окраской – в ней не было добродушной уничижительности. Конечно, Коррина Куинн и раньше не походила на прочих белых. Но сейчас разница прямо-таки била в глаза. Ни хозяйской уверенности, ни врожденного чувства превосходства – только искренняя радость оттого, что достигнута наконец-то некая цель.

– Ты знаешь, что с тобой случилось? – спросила Коррина. – Знаешь, где находишься?

В комнате остро пахло весной – я уловил сладкие нотки тимьяна и мяты, остальные составляющие весеннего попурри были мне неизвестны. С определенностью я мог сказать только одно: в Локлессе запах совсем другой. Ибо там нет госпожи.

– Ты знаешь, сколько пробыл без сознания? – продолжала Коррина.

Я не ответил.

– Ну а меня-то ты помнишь, Хайрам?

– Да. Вы – мисс Коррина.

– Никаких «мисс». – Коррина подкрепила улыбку ободряющим кивком. – Никаких «мисс» отныне, Хайрам. Зови меня просто по имени.

Ситуация казалась все более странной. Почему, к примеру, Хокинс не стоит в подобострастной позе, ожидая распоряжений? Почему вольготно расселся на стуле, почему голову держит высоко поднятой?

– Ты знаешь, где находишься? – повторила Коррина.

– Нет, – отвечал я. – Я не представляю, сколько пробыл без сознания. И как сюда попал. И почему.

– Хайрам, – с нажимом начала Коррина. – Давай договоримся. Я буду с тобой честна. За это и ты не должен лукавить.

Теперь она сверлила меня взглядом.

– Ты знаешь, за что попал в тюрьму. За побег. За увод невольницы. Полагаю, ты успел сообразить: у нас всюду глаза и уши. Я отвечу на любой твой вопрос. Но и ты не запирайся.

Я попытался сесть. Помешали боль в спине и ногах. Ступни были в плачевном состоянии. Ощупав лицо, я обнаружил изрядную припухлость над левой бровью. Вспомнил все в деталях – и ночную травлю с побоями, и яму.

– Извиняй, братишка, – подал голос Хокинс. Взгляд его сделался виноватым. – Только надо ж нам было проверить. Кой-чего мы знали, сами видали, а вот чтоб наверняка – для того сперемент надобен.

«Нам»? «Мы»? Почему Хокинс говорит так, словно его власть не ограничивается одной этой комнатой, но простирается и на круги ада, по которым меня носило – сколько времени? Месяц? Полтора? Два?

– Хайрам, – заговорила Коррина. – Ты увлек Мэйнарда в реку. Именно увлек. Я не утверждаю, что у тебя был коварный умысел. Но сути это не меняет: Мэйнард мертв, а планы, связанные с нашей свадьбой, обратились в дым. Из-за твоей неприязни, которая равна преступлению, слишком многие достойные люди, настоящие герои, сейчас поспешно меняют стратегию. Прежние достижения в сфере справедливости летят в тартарары. Однако я уверена, что твой импульсивный поступок на самом деле есть часть, и немаловажная, Промысла Господня, неведомого пока ни тебе, ни нам.

С этими словами Коррина левой рукой сняла с вазы-корабля курительную трубку, правой открыла крышечку. По комнате поплыл сладкий запах. Маленькой ложечкой Коррина разровняла и чуть примяла табачную к рошк у.

Затем подожгла табак, затянулась и передала трубку Хокинсу. Тот поджег табак заново, тоже затянулся и вернул трубку. Дымовое облачко повисло, зафиксированное в воздухе клинками солнечных лучей, мне же вспомнился Локлесс: полутемная гостиная, дрожащий Корринин голос, Эми с Хокинсом – преданные слуги своей скорбящей госпожи. Ни в тот день, ни прежде я не обращал внимания на несходство Коррины с остальными представителями белой знати, но это несходство сохранила моя память. Коррина выделялась из ряда вон – я недоумевал, как мог быть настолько слеп. Прозрение наступило внезапно. Традиции старой Виргинии, траур, да и сама помолвка с Мэйнардом предстали фрагментами обширного тайного плана.

Не иначе за время сидения под землей я разучился кроить бесстрастную мину, ибо Коррина со смехом спросила:

– Не понимаешь, как я это провернула, да, Хайрам?

– Не понимаю.

– Ну еще бы! Нечасто лорду или леди удается ввести в заблуждение слугу. Счастлив слуга, пребывающий в неведении относительно господских пороков, мнящий белого хозяина вместилищем достоинств, заступником, благодетелем. Но к тебе это не относится, Хайрам. Каковы бы ни были твои амбиции, ты никогда не ведал сего наслаждения. Ты – исследователь, и по-другому тебе нельзя. Джефферсоны, Мэдисоны, Уокеры могут сколько угодно верить в свою нелепую теорию, а я убеждена, что самый затюканный работник с самой захудалой плантации где-нибудь в штате Миссисипи смыслит в жизни побольше любого из американских философов, нашпигованных теориями, фактами и спесью. Разумеется, лорды и леди это чувствуют – инстинкты ведь у них пока сохранились. Вот почему их завораживают песни и танцы твоего народа, Хайрам. Ибо чернокожие хранят знание о нашем окаянном мире. Они – словно живая библиотека, им не нужны ни бумага, ни чернила, ни буквы, ни даже язык как таковой. А что у белых? Власть превратила их в рабов, леность отрезала от действительности. Сама я давно сбросила кандалы власти – потому и прозрела.

Коррина подняла трубку повыше, качнула головой.

– Ты, Хайрам, изначально не был ни слеп, ни глуп. Но тебе предстоит понять и развить свои способности, которые ты получил по наследству. Тебя ввели в заблуждение, ты доверился мерзавцу… Это неопытность, не влияющая на твой особый дар. Благодаря этому дару ты спасся из реки. А знаешь ли ты, Хайрам, что и до тебя были чернокожие с такими способностями? Слыхал ли о Санти Бесс, которая переместила из рабства на волю сорок восемь человек?

– Это просто легенда, – перебил я.

– А вот и нет. Твое кровное родство с Санти Бесс – одна из причин, почему ты находишься в этом доме. Известно ли тебе, что до той Переправы, которую твоя бабушка устроила, в Старфолле не было никакого Фритауна? Что за оборотнем Джорджи стоит правительство, что сам Джорджи – всего-навсего инструмент, шестеренка чудовищной машины?

Джорджи – давний друг, чуть ли не родственник; Эмбер, его жена; их новорожденный сын. Воспоминания накатили теплой волной, отступили, оставив стынуть песок мыслей. Знала ли Эмбер? Вероятно, знала – иначе зачем бы эти ее полунамеки? В какой конкретный момент Джорджи решил сдать меня? Скольких сдал ДО меня?

– У них там сговор, – вмешался Хокинс. – Они, белые, Джорджи Паркса с семьей не трогают, а он за это доносит. Чисто койот, в засаде залег, новую Санти Бесс подстерегает.

– Ну, с такими, как Санти Бесс, у Джорджи ничего не получится. Там ведь иная сила действует. Та сила, Хайрам, которая не дала тебе утонуть в Гус-реке, та, которая спасла тебя от нашего патруля.

Лишь теперь я оглядел комнату. В голове роились вопросы, но вымучить я смог только один:

– Что это?

Коррина потянулась за ридикюлем, извлекла бумагу, развернула передо мной.

– Твой отец передал мне тебя, Хайрам, во владение. Сбежав, ты разочаровал и рассердил его, этой бумагой он, по сути, от тебя отрекся. Едва перенесший первый удар судьбы – смерть Мэйнарда, твой отец ответил на второй удар гневом. Не желал видеть тебя, говорил, ему безразлична твоя дальнейшая судьба. Я убедила его, что ты – собственность слишком ценная, и он согласился продать тебя мне. За кругленькую сумму, Хайрам.

Коррина поднялась, прошла к двери.

– Но ты мне не принадлежишь. – Она открыла дверь, и я увидел часть лестницы с массивными перилами. – Ты не раб, Хайрам. Ты не являешься ничьей собственностью. Прав на тебя нет ни у мистера Уокера, ни у меня, ни у кого другого. Ты вот спросил, что это. Отвечаю: это свобода.

Думаете, я в восторг пришел? Ничего подобного. От вопросов меня уже мутило. Что это была за яма? Почему я страдал? Сколько времени провел под землей? Оказался бы в чистой комнате, если бы не имел, по мнению Коррины, особого дара? И главное, где София?

Коррина снова села в кресло.

– Только вот что тебе следует уяснить, Хайрам. Свобода, если она истинная, тоже госпожа. Суровая, жестокая – куда там до нее белому надсмотрщику, даже из самых грубых! У свободы всякий в пожизненном подчинении. Каждый из нас к чему-то приневолен. Одни – к рабовладению со всеми вытекающими последствиями. Другие – к справедливости. Каждый сам себе господина или госпожу выбирает, иначе нельзя. Каждый, Хайрам! Запомни это.

– Мы – Хокинс и я – выбрали то, что выбрали, – продолжала она. – Свобода для нас – это война против рабства, так в нашем Евангелии сказано. Ты уже догадался, кто мы, не правда ли? Да, мы связаны с Тайной дорогой свободы. Это нас ты искал, а нашел Джорджи Паркса. Мне очень жаль. Мы тебя вызволили, затратив большие средства, мы сильно рисковали. Но ты должен понимать, что спасен не за красивые глаза, но исключительно за свой дар. Мы обнаружили в тебе особые признаки причастности к знаниям утраченного мира, сему бесценному оружию, способному произвести перелом в самой затяжной из войн. Ты ведь понимаешь, о чем я?

Вместо ответа я спросил:

– А София где? Что с ней сталось?

– Наши возможности не безграничны, Хайрам, – произнесла Коррина.

– Но вы же Тайная дорога свободы![16] Если так, почему вы не освободили и Софию? Зачем столько времени медлили со мной? Я в тюрьме торчал, потом в яме гнил – или вы не знали?

– Мы не просто знали – мы это устроили, – выдал Хокинс. – Так надо было. Когда можно стало, тогда тебя и освободили. На Тайной дороге свои правила. Почему, ты думаешь, нас еще не рассекретили? А что Джорджи тебе раньше попался, чем мы, – и на то своя причина, братишка.

– Да меня ведь каждую ночь травили! – Я был готов взорваться. – А вы сидели сложа руки? То есть хуже: вы сами охотников науськивали, так я понял?

– Хайрам, – в Корринином голосе зазвучали наставительные нотки. – Этот тяжелый период был подготовкой к жизни, которая начинается для тебя сейчас. Тюрьма и яма – лишь малая часть огромной цены твоего опрометчивого поступка. Доверившись Джорджи Парксу, ты сам себе подписал приговор. Неужели лучше было бы оставить тебя на произвол судьбы? Хокинс прав. Мы хотели убедиться.

– В чем убедиться? – процедил я.

– В том, что ты действительно унаследовал способности своей бабки, Санти Бесс. Что обладаешь даром переправлять, – объяснила Коррина. – Теперь сомнений нет. Твой дар проявился уже дважды. В первый раз Хокинс обнаружил тебя исключительно по воле Господа. По счастливой случайности. Затем мы навели справки, и выяснилось, что нечто подобное с тобой случилось в детстве – ты сам рассказывал, не таился. Однако требовалось дополнительное подтверждение. Мы прикинули, куда конкретно может занести тебя мистическая сила, и стали ждать, когда ты возникнешь.

– И где, по-вашему, мне следовало возникнуть?

– В Локлессе, – уверенно произнесла Коррина. – Это единственный дом, который у тебя когда-либо был. Естественно, что ты попытался бы переместиться именно туда. Наши агенты каждую ночь тебя караулили.

– И вот ты здесь, – подытожил Хокинс.

– Здесь – это где? – спросил я.

– В надежном месте, – отвечала Коррина. – Там, где оказываются все наши неофиты.

Она умолкла. В ее лице я заметил сочувствие. Коррина отнюдь не наслаждалась моей растерянностью – она меня жалела.

– Тебе предстоит осмыслить еще очень многое, – продолжала Коррина после паузы. – Мы не станем держать тебя в неведении, мы все объясним. А ты нам верь. Собственно, выбора и не остается. Назад пути нет. Как нет в мире и другой правды. Скоро ты сам увидишь: наше дело – самое благородное, единственно честное.

Коррина с Хокинсом поднялись. Уже в дверях Коррина добавила:

– Терпение, Хайрам. Понимание не заставит себя долго ждать, а явившись, обяжет тебя на всю жизнь, и в этой новой, святой обязанности ты откроешь свою суть.

Последние слова Коррины прозвучали как пророчество:

– Ты не раб, Хайрам Уокер. Но, клянусь святым Гавриилом, ты обязан – и будешь – служить.

Глава 13

Тем вечером, по-прежнему лежа в постели, я слышал снизу голоса. Доносились также запахи – я очень надеялся, что это готовят ужин (в последний раз я по-человечески ел накануне побега). Голод вывел меня из ступора. Я заметил два тазика с водой, зубную щетку и зубной порошок, смену одежды. Встал, привел себя в пристойный вид и, жестоко хромая, спустился в гостиную. За столом сидели Коррина, Хокинс, Эми, еще трое цветных – и не кто иной, как мистер Филдз.

Я застыл в дверях. Шагу не сделал, пока мистер Филдз глаза на меня не перевел. Перед тем он смеялся над Хокинсовым рассказом, но улыбка сама собой сползла, мина стала почти скорбной. Мистер Филдз вопросительно посмотрел на Коррину. Коррина, в свою очередь, воззрилась на меня, а вслед за ней ко мне обратились все взгляды – тоже похоронные. Стол от яств ломился, но пирующие – мужчины и женщины, белые и черные – были в рабочей одежде.

– Садись ужинать, Хайрам, – пригласила Коррина.

Я прохромал к столу, уселся на единственное свободное место, рядом с Эми, напротив мистера Филдза. На столе была тушеная окра со сладким картофелем. И зелень с запеченной рыбой шэд. И солонина. И яблоки. И какая-то птица, фаршированная рисом с грибами. И хлеб. И клецки. И два пудинга – обычный и черный[17]. А также эль. В жизни столько вкусного не ел. Но самое удивительное, как выяснилось, припасено на десерт.

Первой из-за стола поднялась Коррина, остальные за ней. Все вместе они стали убирать и мыть посуду. Я просто опешил. Никаких различий между черными и белыми! Никаких распоряжений! Мой порыв на посильное участие был сразу отвергнут. Покончив с уборкой, вся компания вернулась из кухни в гостиную и допоздна играла в жмурки. И по веселым возгласам, по обрывкам фраз я понял: такое пиршество не каждый день бывает, нынче что-то важное празднуют, некий перелом, который связан со мной.

Ночь я провел в доме, в гостевой комнате. Назавтра спал далеко за полдень. Никогда мне так выспаться не удавалось, даже в Рождество. Вытащив себя из постели, я оделся и спустился в столовую. Никого не было. На столе стоял целый поднос ржаных кексов с запиской, из коей следовало, что я волен есть сколько хочу. Я употребил два кекса, вымыл за собой тарелку и через парадную дверь вышел на крыльцо, где и уселся. Снаружи дом выглядел скромнее, чем изнутри. Стены были обшиты белой доской. На клумбах цвели подснежники и пролески, с крыльца виднелся лес, за ним, на западе, – величественный горный хребет. Сопоставив свои наблюдения, я решил, что нахожусь неподалеку от границы штата Виргиния, скорее всего в Брайстоне, Корринином поместье – том самом, куда она хотела забрать меня еще несколько месяцев назад.

Вдруг из лесу вышли двое, направились к дому. Скоро я разглядел, что оба они белые, один в годах, другой молодой. Вероятно, отец и сын. Заметив меня, они остановились. Молодой кивнул мне, пожилой схватил его за руку и поволок обратно к лесу. Я все сидел. Дремота навалилась на меня – сначала мечтательная, какая случается по весне на припеке; затем я погрузился в полноценный сон – сказывалось многонедельное измождение. Мне снилось, будто я снова в тюрьме, в одной камере с Питом и Финой, что меня выгоняют на осмотр, а сокамерники мои смеются. Я буквально слышал их смех – Пита и Фины – над моим унижением. Причем тогда я еще не понимал толком, что это именно унижение. Мне потребовалось немало времени, чтобы научиться говорить о Райландовой тюрьме без обиняков, называть творимые со мной гадости своими именами, по-прежнему чувствуя себя человеком, а не скотом. Потребовалось время, чтобы понять: мой истинный дар – это дар рассказчика. А в тот день, очнувшись, я обнаружил, что клокочу от ярости, хотя вообще-то был не из бунтарей, даже в отрочестве. Еще много лет после тюрьмы я испытывал вспышки необузданного гнева и приступы деструктивных мыслей, не находя в себе мужества признать, откуда у них ноги растут.

Я проснулся оттого, что щелкнул замок. Позади меня стояла Эми – замерла на крыльце, устремив взор к дальним горам, к предзакатному горизонту. Вместо траурных одежд на Эми было серое платье c кринолином и белым передником, волосы убраны под шляпку-капор.

– У тебя, наверно, вопросов не счесть, – предположила Эми.

Не ошиблась. Вопросов действительно было много, но я не задал ни одного. Мне казалось, я и так уже достаточно спрашивал – в смысле, достаточно выложил им о себе. Вопрошающий себя выдает, это я с младых ногтей усвоил.

Подумав, Эми произнесла:

– Хорошо. Я понимаю. На твоем месте я бы тоже рот на замке держала. А на своем – держать не стану. Ты здесь новичок, так я тебе расскажу и про место это, и про жизнь здешнюю.

Краем глаза я видел: она смотрит на меня. Сам я упорно смотрел на горы, на солнце, что садилось в столь странной близости от лиловых пиков.

– Хайрам, ты, наверно, уже догадался, где мы. В Брайстоне. В поместье Коррины. Но тебе, конечно, невдомек, где ее настоящий дом. Сейчас расскажу. Все равно ты скоро узнаешь. Так вот. Брайстоном владел Корринин отец, еще раньше – дед. Она была единственная дочь, к ней все имущество и перешло. Ты ведь понял, что Коррина не та, за кого себя выдает? Нет, родилась-то она в Виргинии, но всякого здесь насмотрелась, а потом еще на Севере кой-чего узнала, и вот насчет неволи по-своему теперь понимает. И мы с братом, с Хокинсом, точно так же понимаем. Злости в нас много, во всех троих, гнев у нас великий.

Эми почему-то рассмеялась, затем как бы сама себе рот заткнула и добавила после паузы:

– Зубы скалить не след, не такое это дело – неволя, не хиханьки да хаханьки. Опасное дело, Хайрам. Для всех, для меня. А все равно по мне это счастье, войну вести с господами. Брайстон – он вроде заставы для целой армии, для Тайной дороги. Мы все, которые тут живем, мы солдаты. Только про то говорить нельзя. Хочешь, проведу тебя поместьем? Поглядишь, как сады цветут, какие всходы на полях, как люди работают дружно, с песней. Только все они – с нами, в армии нашей, потому решились свет свободы нести в Мэриленд, в Виргинию, в Кентукки и даже в Теннесси.

Мы тут все агенты, – продолжала Эми. – Только разные. Одни в доме работают – это которые грамотные, вроде тебя. Такие нам нужны – бумаги выправлять, завещания, дарственные да купчие. Много бумаг. И не думай: раз домашние, значит, слюнтяи. Нет, у нас каждый вроде льва, ежели надо. А ежели надо, так и вроде мыши: все шорохи слышит, все новости ловит. Где людей продают, кто разорился – от наших ничего не скроешь. Все шишки местные у них наперечет. А про них самих никому неизвестно. Но и другие агенты есть, кроме домашних.

Эми замолчала. Я покосился на нее, уловил мгновенную полуулыбку. Эми теперь сама смотрела на горы, которым осталось поглотить последний ломтик апельсинового солнца.

– Видишь, как оно? – вдруг спросила Эми. Я не ответил. Это ее не смутило. – Вот оно как: на закат гляжу в свое удовольствие и не боюсь, что надсмотрщик придет и рявкнет: «Чего расселась, черномазая, – плетки захотела?» А ведь были и другие времена. Жили мы с братом у хозяина, какого злее в целом мире не сыскать. Коррину за него замуж выдали. Где он теперь? Был, да сплыл. А я вот солнышком любуюсь.

Иных из наших, – продолжала Эми, – в дом не затащишь. Страшно им, стены над ними смыкаются, точно гроб. Это которые помнят, как в первый раз-то сбежали, как сладко им было на воле. Она пьянит, воля. Таких людей, Коррина говорит, надо в полевые агенты. Потому для них каждое задание будто побег, они уж без воздуха вольного не могут. Знаешь, что они делают, Хайрам? На плантации пробираются и людей с собой уводят, приневоленных то есть. Ух какие они смелые! Им ищейки расслабиться не дают. Болото, река, ежевичник, ферма заброшенная, чердак, сарай, мох, Полярная звезда – вот их жизнь, вот из чего они сделаны, полевые-то. Домашним без них никак, им без домашних никак. Единая армия, Хайрам. Единая.

Эми словно выдохлась. Некоторое время мы сидели молча, глядя, как проклевываются на зеленоватом небосклоне первые звездочки.

– А сама ты кто? – спросил я.

– Чего?

– Ты сама какой агент – домашний или полевой?

Эми взглянула на меня, фыркнула:

– Полевой, ясное дело!

Затем ее взор снова обратился к горам – теперь однотонной темной громаде.

– Я бы, Хайрам, даром что свободная, хоть сейчас бы побежала. Просто так, полем, лесом, по горам, по берегу речному, через прерии. В болоте бы ночевала, кореньями питалась – только бы мне бежать.

* * *

Итак, я стал агентом Тайной дороги свободы. Вместе с другими вновь завербованными я поселился в Брайстоне – Корринином родовом гнезде, тренировались же мы в горах. О своих товарищах я здесь рассказывать не буду – надеюсь, каждый поймет меня. Упомянутые в настоящей книге агенты либо живы и здравствуют – в таком случае я пишу о них с их согласия, – либо они отправились в последнее свое путешествие – к Верховному Судии. Не минуло еще время, не все счеты сведены, не все обиженные отомщены – вот и приходится нам, агентам, оставаться засекреченными.

Жизнь я теперь вел двойную. В Брайстоне нашлось применение моим локлесским навыкам – иными словами, я с удовольствием реставрировал мебель. Кроме того, принимал посильное участие в других работах, даром что режим был для меня непривычен и странен. В Брайстоне не знали разделения обязанностей. Трудились все – вне зависимости от пола и цвета кожи. Любого из нас можно было застать у кухонной плиты, на маслобойне или в мастерской. Сама Коррина Куинн, разыгрывавшая праздную госпожу в Локлессе, здесь выходила на полевые работы и в свою очередь вместе с Хокинсом накрывала на стол. Ужинали мы все в одно и то же время, дружно.

Насытившись, мы расходились по своим комнатам и переодевались для тренировок. Каждому были выданы фланелевая рубаха, просторные штаны и легкие парусиновые туфли. Начинался первый этап тренировки – бег. По моим подсчетам, мы наматывали по шесть-семь миль, делая перерывы для гимнастических упражнений – махов руками и ногами, прыжков и тому подобного. После бега снова следовали упражнения – наклоны в стороны, махи ногами из положения стоя, приседания. Система была позаимствована у немецких эмигрантов – представителей «Весны народов»[18]. Впрочем, я не особенно интересовался происхождением системы. Главное, что она делала меня сильнее и выносливее. Поначалу во время бега мои легкие буквально горели, но в процессе тренировок жжение умалилось до незначительного дискомфорта. Я теперь бегал по нескольку миль и совершенно не уставал.

Чернокожих среди инструкторов не было – только белые. Как представители знати, так и те, кого мы называли отребьем. Чуть ли не в каждом из последних мне мерещился «охотник», участник столь недавней ночной травли. Ничего удивительного – едва ли воспоминания об этом кошмаре когда-нибудь потускнеют. Во время тренировок я сам себе казался расходным материалом, инструкторов же воспринимал как фанатиков. Умом я понимал, что для достижения результатов эти уроженцы Виргинии фанатиками и должны быть, но душа моя их отторгала, ибо цели наши разнились. Белые инструкторы вели войну против неволи, а Хайрам Уокер – за приневоленных.

Впрочем, к одному инструктору я крепко привязался. Возможно, именно потому, что он был родом с Севера. Я говорю о мистере Филдзе. Встречался я с ним трижды в неделю на один час, после гимнастических упражнений. Мистер Филдз поджидал меня в брайстонском Муравейнике, устроенном точно так же, как Муравейник локлесский. Попасть к нему в кабинет можно было через огромный сундук красного дерева. Снявши крышку, входящий обнаруживал, что дна нет, а есть люк с туннелем. В туннеле следовало спуститься еще на два лестничных пролета. Далее имелась дверь, за которой открывалась комната. Неярко светил фонарь, пахло мускусом, по стенам шли стеллажи, сверху донизу уставленные книгами. Посередине был длинный стол, стулья располагались на одинаковом расстоянии. Для каждого агента имелись перо и бумага.

У дальней стены стояли два секретера с картотеками. Разумеется, все бумаги относились к деятельности Тайной дороги свободы. Порой, явившись в подземный кабинет, я заставал двух-трех «домашних» агентов, которые за длинным столом изучали готовые документы и подделывали новые. Сам я садился рядом с мистером Филдзом – невозмутимым, словно и не было никаких локлесских занятий во времена моего отрочества.

К моему огромному удовольствию, нынешняя учебная программа оказалась шире прежней. Я изучал геометрию, арифметику, азы греческого и латыни. Вдобавок мне давали целый час для самостоятельного чтения – я мог выбрать любой том. Думаю, тогда-то и возникла у меня тяга к писательству; там, в подземной библиотеке, и следует искать ростки книги, которую вы держите в руках. Ибо я теперь не только читал. Началось с коротеньких записок о занятиях; постепенно к ним прибавлялись мысли, к мыслям – впечатления. На бумаге получалась полная картина происходившего как в моей голове, так и в моей душе. Почему вообще мне взбрело взяться за перо? Наверно, я должен сказать спасибо Мэйнарду. Ведь в числе вещей и документов, вывороченных им из отцовского комода, был дневник нашего дедушки, Джона Уокера; а дедушка полагал, что саму историю творит, ибо находится в гуще событий, способных изменить мир. У меня такого чувства не было – самомнения не хватало, но и я смутно сознавал, что не зря живу на свете.

Тренировки и занятия продолжались с месяц без особых изменений, пока однажды, спустившись в кабинет, я вместо мистера Филдза не обнаружил Коррину.

– Что ты о здешних порядках думаешь, Хайрам?

– Не надивлюсь. Другая жизнь в Брайстоне, другой мир.

Коррина подавила зевок и уселась: локти на стол, подбородок в ладонь, взгляд пристальный, глаза усталые, черные кудри гладко зачесаны назад. При свете фонаря лицо казалось мятым. Коррина держала себя, словно родоначальница, даром что была старше меня лишь на несколько лет. Я вспомнил ее помолвку с Мэйнардом. Скольких Коррина ввела в заблуждение – и до чего ловко! Считаные месяцы назад я и не догадывался, насколько она умна, прозорлива, хитра. Правда, приступ восхищения сменился волной страха. Коррина Куинн, аболиционистка под маской представительницы белой знати, таинственная и могущественная, – что я знаю о ней? Да ничего!

– И насчет вас никогда бы не догадался, – промямлил я. – В голове не укладывается. Мне и не снилось такое.

– Спасибо! – Коррина рассмеялась, довольная масштабами своей засекреченности. – Я смотрю, Хайрам, тебе нравится писать?

– Просто в последнее время я многое перенес. Чувствую потребность свои переживания бумаге доверить. Особенно те, что с Брайстоном связаны.

– А вот здесь не очень увлекайся.

– Что ж я не понимаю, что ли? За пределы Брайстона ни одно словечко не выйдет.

– Ладно. – Корринины глаза вспыхнули. – Говорят, ты в библиотеку практически переселился, Хайрам. Порой тебя оттуда чуть ли не силой вытаскивают.

– Верно. Очень дом напоминает. Локлесс.

– А ты бы вернулся домой? Если бы мог?

– Нет. Никогда.

Коррина снова устремила на меня взгляд, расшифровать который я не сумел. Здесь, в Брайстоне, я вечно был под взглядами – как инструкторов, так и своих же товарищей агентов. Смотрели исподтишка, искоса, когда думали, что я не замечу. Я замечал, только виду не показывал. По крайней мере, старался. Но в Коррине, точнее, в ее молчании, было нечто, заставившее меня заговорить, – наверно, фатальное одиночество. Не ведая и не решаясь спросить о его происхождении, я чувствовал: наши с Корриной одиночества растут из одного корня.

– В Локлессе у меня прав было побольше, чем у других, – сказал я. – Да только все время, каждую секунду я знал, что чужой собственностью являюсь. Вот я вам про это рассказываю, а мне тошно. Стыдно. До сих пор.

– Еще бы, – кивнула Коррина. – А знаешь ли ты, что мы, женщины, в таком положении со времен Древнего Рима? Общество твердит об ограниченных возможностях нашего ума. Внушает, что родились мы единственно для того, чтобы стать красивыми игрушками – и этим удовольствоваться.

Коррина усмехнулась и выдержала паузу – вероятно, ждала, когда я уловлю смысл ее слов. Решив, что уже уловил, продолжила:

– Принято считать, что женщины разумом обделены. Впрочем, для леди грамота все-таки нужна. В зачаточном состоянии. Чтобы, упаси Господь, не травмировать нежный девичий умишко. Романы, сказочки – вот рекомендованное для нас чтение. Максимум – определенный набор древних мудрых высказываний. Никаких газет. Никакой политики.

Коррина поднялась, прошла к секретеру и вернулась с большим конвертом.

– Только я, Хайрам, не дала им своим разумом распорядиться. Я не просто читала, друг мой. Я научилась говорить на их языке, думать как они, когда нужно. Я сейчас говорю о тех, чей статус выше моего. Потому что все насчет них понять – самое главное для женщины, которая сеет зерна собственной свободы.

Коррина положила передо мной конверт.

– На-ка вот, открой.

Я повиновался. Внутри оказалось что-то вроде досье. Жизнь одного человека. Личные письма, доверенности, купчие.

– У тебя одна неделя, – объявила Коррина. – Дольше эти документы держать нельзя. Они похищены, Хайрам, но похищены с умом – понемногу из каждой специальной папки, чтобы владелец не сразу хватился.

– Что мне с ними делать?

– Прочесть, разумеется. Это будет твой первый урок по теме «Обычаи белой знати». Как сюда попали документы, тебя не касается. Твой «подопытный» – джентльмен с недурным образованием, какое получают практически все крупные рабовладельцы в этой стране.

Должно быть, обнаружив в моих глазах растерянность, Коррина спросила:

– Ну а как ты думал – для чего ты учишься?

Я не ответил, и она продолжала:

– Мы здесь, Хайрам, по большому счету, не гимнастикой заняты и уж точно не для душеспасительных бесед с рабовладельцами агентов готовим. Прежде всего агент-новичок постигает науки, которые рабовладельцы изучали в университете. Затем настает время браться за каждого рабовладельца в отдельности. Речь идет о том, что конкретный джентльмен усвоил из университетского курса, что отложилось у него в памяти. Речь идет о его манере говорить и писать, о почерке – и вот уже перед агентом не тень, но человек со своими особенностями. А там недалеко и до перевоплощения.

Изучать документы я начал уже назавтра. Почти сразу смекнул, что все бумаги писаны одним лицом. Постепенно смутный образ детализировался. Черта за чертой выплывала из гроссбухов, писем к жене, упоминаний о смертях близких, заметок об урожаях. Передо мной вставал живой человек со всеми своими особенностями, привычками, ежедневными занятиями, бытовой философией. К последнему часу работы я видел его словно воочию; казалось, я смог бы нарисовать его портрет.

Через неделю Коррина снова поджидала меня в библиотеке. Я изложил все, что выяснил, и ответил на несколько въедливых вопросов, например, какие цветы предпочитает супруга «подопытного», часты ли их разлуки, любил ли «подопытный» своего отца, поседел ли уже, каков его общественный статус, с какого года его состояние считается таковым, подвержен ли он вспышкам ярости. Я ни разу не запнулся – помогла моя феноменальная память, благодаря которой я впитал каждый факт. Но Коррина, выслушав меня, перешла к вопросам, которые до фактов касательства не имели, в которых от памяти не было никакой пользы. Тут уже требовалось факты толковать. Хороший ли человек мой «подопытный», интересовалась Коррина. Чего он ждет от жизни? Склонен ли к распутству? На следующую ночь она продолжила в том же духе, и по ее вопросам я создал целую картину, где нашлось место мельчайшим деталям – спущенной петле вязаного жилета, фигурально выражаясь. Еще через сутки я отвечал Коррине почти без затруднений, а при последнем сеансе мне казалось, что я о себе говорю, а не о человеке, которого никогда не видел, – настолько было легко. Эта легкость, примерка на себя и являлась Коррининой целью.

– Итак, – произнесла Коррина, весьма довольная, – ты прочел и проанализировал достаточно. Ты знаешь, какой собственностью больше всего дорожит твой «подопытный».

– Это его жокей, – отвечал я. – Левити Уильямс.

– Вот именно. Левити понадобится пропуск на целый день для проезда по дорогам штата, затем рекомендательное письмо для дальнейших перемещений и, наконец, вольная с хозяйской подписью. Этими бумагами ты и займешься, Хайрам.

Коррина извлекла из ридикюля жестяную коробочку, вручила мне. Внутри оказалось перо – точно такое, каким я пользовался на занятиях с мистером Филдзом.

– Смотри, Хайрам, подгони костюм по фигуре, – наставительно произнесла Коррина. – Пропуск на один день должен быть написан с досадливой торопливой небрежностью, рекомендательные письма – в цветистых выражениях, а вольная – с высокомерием самодура, охваченного прекрасным порывом.

Мне оставалось скопировать почерк. Благодаря памяти и способности к мимикрии это вышло быстро, по тому же механизму, который сработал много лет назад, когда мистер Филдз показал мне изображение моста. Труднее было с убеждениями и страстями, но я и тут справился, подладившись под них, присвоив себе на время. Урок оказался крайне важным, ключевым для моего развития – не только как агента Тайной дороги свободы, но и как человека, ломающего тесную скорлупу собственного происхождения.

Я так и не узнал, помогли эти документы освободить Левити Уильямса или нет. Деятельность каждого из нас была полностью засекречена, в том числе и для своих же товарищей. И все-таки, выправляя бумаги, я ощущал: во мне зарождается нечто новое. А именно сила. Силой набухала моя правая рука, сила выплескивалась на бумагу дозированными порциями бесценных букв, которые становились подобны верным пулям, поражавшим в самое сердце наших угнетателей.

Скоро я уже подделывал документы на регулярной основе. Каждые несколько недель от Коррины поступал новый конверт, и я занимался «подгонкой костюма», пока не начинал путаться, где Хайрам Уокер, а где очередной рабовладелец. Я знал их как облупленных. Я знал как облупленных их жен, детей, недругов. Страдал от мысли, что и они, рабовладельцы, принадлежат к роду человеческому, – они связаны семейными узами, их юные сыновья и дочери подчиняются матримониальным условностям. Но главное: горе не обходит их стороной, в головах живет понимание, сколь греховно рабство. И силен страх, что в конечном счете и они, белые, есть рабы некоей силы, некоего божества, а точнее, демона из старого мира, по беспечности, неведению, алчности выпущенного ими в мир новый. Я почти любил своих «подопытных». Того требовала работа: подняться над ненавистью, «задвинуть» душевную боль, увидеть врага во всех деталях – и уничтожить росчерком пера.

Каж дая вызволенная душа становилась ударом в стену рабства. Но мы не ограничивались вызволением как таковым. Мы возвращали документы, присовокупляя к ним новые. Наши подделки разжигали ярость приневоленных. Мы влияли на судебные расследования. Мы предоставляли доказательства насилия. Мой собственный гнев наконец-то высвободился и воспарил над обидами в адрес Мэйнарда и отца. Теперь я негодовал на Виргинию в целом, а подпитывал негодование еженощно в подземной библиотеке, при свете фонаря, за длинным столом.

Под утро, завершив очередную порцию документов, я, вымотанный, отправлялся спать. Те, против кого я вел войну, мне не снились. В моих снах фигурировали приятные вещи – участок земли, ручей, что уносит все дурное, прежнее. И разумеется, София. Но выпадали и такие дни, когда я возвращался в тюрьму, видел несчастного мальчика и его мать, призывающую кары небесные на Райландовых ищеек («Да разверзнется пред вами геенна огненная! Да валяться вашим собачьим костям без погребения, да разбросает их по земле праведный Господь!»). Я видел человека, который любил женщину и утратил собственное имя. И себя, обманутого Джорджи Парксом, ведомого на веревке. Тогда я просыпался в горячечном поту, с совершенно другим чувством, с целенаправленной ненавистью, с детальным планом – что и как я сделаю с Джорджи, если наши пути снова пересекутся.

* * *

Впрочем, в бойцы меня взяли не для того, чтоб я пестовал личную ненависть. И даже не по причине моей грамотности. Тайную дорогу свободы интересовали мои сверхъестественные способности. Дело оставалось за малым: отыскать «спусковой крючок», понять механизм моей силы. Прецеденты были. Одна женщина, чернокожая, виртуозно владела удивительным даром, аналогичным моему; дар позволил спасти из рабства множество народу. Среди цветных Бостона, Филадельфии, Нью-Йорка эта женщина была известна под кличкой Мозес. Ее боготворили. Ее называли Паромщицей; слово «Переправа» Коррина применяла и к моему дару. Ибо Мозес именно переправляла – с плантаций Юга в свободные северные штаты, отказываясь (а может, не умея) объяснить, как она это делает. По крайней мере, с виргинской ячейкой она на эту тему не контактировала. Вот я и варился в собственном соку – или, точнее, оставался на милости руководителей виргинской ячейки.

Было решено экспериментировать надо мной. Сошлись во мнении: «спусковой крючок» срабатывает в искусственно созданной ситуации, подразумевающей угрозу или даже сильную боль. Я сам сообщил, что прежде «переправлялся» только в критические моменты жизни; при себе оставил догадку, что все такие моменты связаны с мамой, с памятью о маме. Но как разблокировать воспоминания, как поставить их на службу нашему делу? Коррина и инструкторы чего только не перепробовали. Например, Хокинс заковывал меня в кандалы и требовал детально рассказывать о предательстве Джорджи Паркса. Мистер Филдз завязывал мне глаза, отводил в лес и задавал въедливые вопросы о том дне, когда я свалился в реку. Вместе с Эми я оставался на конюшне, выкладывал все мне известное о преступлении моего отца по отношению к моей матери. Однажды в субботу Коррина уселась в экипаж и я повез ее через поле, силясь вообразить, будто доставляю Софию к своему дяде Натаниэлю. Ничего не происходило. Синий свет и не думал мерцать, и по окончании эксперимента, измученный воспоминаниями, растрогавший экспериментаторов, я все-таки оставался в том же месте, где и начинал моральную самоэкзекуцию.

В ту же субботу, разочарованные отсутствием результатов, мы с Корриной вошли в гостиную. Мистер Филдз и Хокинс пили кофе. Поздоровавшись, они из деликатности удалились. Было уже лето. Длинные дни, поздние сумерки и ранние зори значительно сокращали время тренировок. Из той поры мне запомнилось почти метафизическое чувство – будто я расту, расцветаю заодно со всем сущим на земле. Но механизм Переправы оставался тайной за семью печатями.

Мы присели к столу. Пустоватый разговор продолжался, пока не были исчерпаны все темы, не имевшие отношения к главному. Лишь тогда Коррина выдала:

– Хайрам, из тебя получился превосходный агент. По всем параметрам, за исключением собственно умения переправлять, ты показал себя великолепно. Для нас это благо, ведь мы намерены использовать тебя в пределах наших потребностей, а не в рамках твоих возможностей. Что ты нахмурился? Похвала моя для тебя пустой звук? Напрасно, Хайрам, напрасно. Далеко не каждый достигает у нас таких выдающихся результатов.

Нет, пустым звуком Корринины слова не были. Всю сознательную жизнь я провел в услужении отцу и брату. Все мои успехи (даже те, чье свершение обеспечил сам отец) рассматривались как угроза существующему порядку вещей. Впервые я почувствовал себя в ладу с миром.

А вот как сложилась судьба тех новобранцев, которые Коррининых ожиданий не оправдали, зато успели узнать слишком много о деятельности виргинской ячейки? Насчет себя, собственного выхода в большой мир я не обольщался. Кто бы меня, интересно, выпустил – с таким объемом секретной информации?

– Дело в том, что ты превзошел наши ожидания. Да, мы кое-что знали о тебе: грамотный, способный парень с исключительной памятью, рос в доме, а не на плантации. Но твой дар перевоплощения – это нечто особенное. Небывалое. Как слишком многие, ты участвовал в ночных травлях, однако никому не удавалось продержаться так долго не только за счет быстрых ног, но в большей степени за счет хитрости и наблюдательности.

Коррина замолчала. Понятно: готовится перейти к неприятным вещам. Вон и взор опущен – слова подбирает. Вспомнился ее приезд в Локлесс, отцовская библиотека – я тогда стоял ни жив ни мертв. Иллюзия, чистой воды иллюзия эта Корринина властность, эти ее господские замашки. Спектакль со сценарием, репликами, гримом. Отбрось дамский убор, воспринимай ритуал посещения скачек, все эти любезности, реверансы, белила и румяна как меры конспирации – и узришь двоих, мужчину и женщину, которым не дается продолжение разговора. Лишенная атрибутов, которые, возможно, успели стать ее второй натурой, Коррина вызывала жалость. Из жалости, из желания облегчить ей задачу я пошел против собственных правил. То есть заговорил.

– Сам знаю, что этого мало. Меня не за быстрые ноги выбрали и не за грамотность. Тут другое. Другое.

– Верно, Хайрам, – отозвалась Коррина. – Не от всякого врага убежишь и не до всякого приневоленного дотянешься. Джексон, Монтгомери, Колумбия, Натчез – туда нашим агентам не проникнуть, а ведь там люди обречены. Да кому я рассказываю! Путь оттуда на Север занимает недели – Переправа же происходит почти мгновенно. Это – истинная Дорога свободы, Хайрам. Без этого дара мы можем только пугать южан. С ним – получаем возможность атаковать в любой момент. Короче, Хайрам, ты нам нужен. Не как человек, виртуозно подделывающий вольные, и не как ловкий бегун. Ты нужен нам как спаситель своего народа, как проводник к Свободе, которая – для каждого.

Я отлично понимал Коррину, вот только новобранцы, не оправдавшие ожиданий, не шли у меня из головы.

– Ну а что вы со мной сделаете, если я так и не научусь пользоваться своим даром? Что, Коррина? В подземной библиотеке буду сидеть, бумаги выправлять, пока не помру? Или вы меня снова – в яму?

– Нет, конечно. Ты же свободен, Хайрам.

«Свободен». Как-то особенно произнесла Коррина это слово. С душком получилось, зацепило меня не смыслом, но интонацией – как зверя.

– Где ж я свободен, когда на вас работать должен? Вы сами сказали. Что велите, то и буду выполнять. Куда отправите, туда и двинусь.

– Похоже, ты меня самой главной считаешь, Хай-рам?

– А разве не так? Неужто и за вами кто-то надзирает? И почему я результатов не вижу? Где они, освобожденные? Почему вы моих не вызволите – Софию, Пита, Фину? Маму мою, в конце концов?!

– Потому что у нас действуют правила.

– Какие еще правила?

– Правила, кого и как освобождать.

– Допустим. Тогда покажите мне их.

– Ты о правилах? – Коррина выглядела озадаченной.

– Нет. Я о действиях. Покажите людей, которых вызволили. То есть нет, лучше дайте мне поучаствовать. Я ж ваши ожидания превзошел – вот и возьмите меня на задание.

– Хайрам! – Корринин голос звенел от волнения. Видимо, она сообразила, что может меня лишиться, если не докажет: все по-настоящему, результаты есть, и я к ним причастен. Не поверю – уйду, может, даже «переправлюсь», и тогда на мой дар ей рассчитывать нечего.

– Убедил, – произнесла Коррина. – Хочешь поучаствовать – поучаствуешь.

– Настоящее дело дадите? Честно?

– Честнее не бывает.

Глава 14

Итак, Коррина согласилась приоткрыть для меня завесу тайны. Но ей требовалась гарантия, что я не исчезну. И обеспечить мое постоянство она решила простым и надежным способом – задействовав меня в ликвидации Джорджи Паркса.

Я сам этим буквально жил, только ненавистью и держался что в тюрьме, что в яме. Страшные картины мести не оставляли меня и в Брайстоне. Но вот странность: уполномоченный на ликвидацию гнусного врага, фигурально выражаясь, уже и мечом вооруженный, я вдруг ощутил, что ненависть улеглась, подобно пожару. А все потому, что во весь рост передо мной встали последствия расправы с Джорджи Парксом.

– Ты, Хайрам, не первый, кто этому мерзавцу доверился, – объявила Коррина. – И точно не последний. Джорджи Паркс сейчас в Старфолле, паутину свою гнусную плетет.

Разговор происходил ночью. Мы сидели, по обыкновению, в подземной библиотеке – я, Коррина и Хокинс. Как раз окончились мои ежевечерние занятия. Слушая Коррину, я все яснее понимал, сколь заблуждался насчет Джорджи и продолжаю заблуждаться. Ибо часть моего сознания по-прежнему рисовала Джорджи этаким героем, фигурой почти мифической. Ну как же – приневоленный, который сам себя освободил! Масштабы его предательства поддавались осмыслению лишь при условии, что осмыслявший принимал и глубину творимого со своим народом зла. Ведь насколько надо было закабалить нас, овладеть нашими душами, чтобы даже герои, даже легенды наши играли угнетателям на руку!

План был следующий: мы используем наши способности к мимикрии и вовлечем Джорджи в предательство – только предаст он не очередного наивного беглеца, а своих хозяев.

– Вы же знаете, как с ним поступят, – сказал я.

– В лучшем случае повесят, – выдал Хокинс.

– А в худшем закуют в цепи, – произнес я. – С семьей разлучат. На Юг отправят. На плантации ему вкалывать, пока не загнется. И упаси Господь, другие приневоленные – там, на Юге, – узнают, за что Джорджи такая судьба.

– Ну, на это расчет худой. Слухами земля полнится, – обронил Хокинс.

– Да ведь мы тут грань переходим! – воскликнул я. – Или вы уже перешли, а теперь и меня тащите на ТУ сторону?

– По мне надо его просто грохнуть, и дело с концом. – Хокинс явно проигнорировал мои слова о грани.

– Так не годится, Хокинс, и тебе это известно, – возразила Коррина.

Она была права, только не с точки зрения морали. Райландовы ищейки, разумеется, едва ли вышли бы на нас – хотя и эту вероятность исключать не следовало; но они уж точно расправились бы с каждым из чернокожих, попавшим под подозрение. Нет, Джорджи Паркса следовало подставить, чтобы смерть он принял от хозяйской руки. Наша задача была – создать впечатление, что он двойной агент.

– Знаю я этих подонков, – говорила между тем Коррина, встряхивая головой. – Пусть у них соглашение с Джорджи – они скорее рабу поверят, чем свободному чернокожему. А тем более Джорджи Парксу с его-то репутацией. Холуй он по натуре. Вот они и сделают вывод, что Джорджи и перед иной властью не устоял.

– Перед властью Тайной дороги свободы? – переспросил я.

– Перед тем, что они считают Тайной дорогой свободы, – уточнила Коррина. – Допустим, в некоем доме обнаруживается бумага, из которой следует, что Джорджи Паркс, фигурально говоря, слуга двух господ. Что на самом деле он работает на Тайную дорогу. А через небольшое время уже у него самого находят поддельные паспорта, вольные, аболиционистские брошюры, официальные подтверждения поездок на Север…

– Для него это смерть, – сказал я.

– Точно, смерть, – согласился Хокинс.

– Ему не жить. Не в петле умрет, так в кандалах, – продолжал я. – Мы убийство затеваем.

– Да ведь Джорджи такую же участь тебе готовил, Хайрам! – Корринины серые глаза мстительно потемнели. – А скольких он и впрямь на тот свет отправил! Или на Юг. Сколько еще отправит, если его сейчас не ликвидировать! Джорджи тем страшен, что последнюю надежду на вызволение в пепел превращает. Тебе известно, сколько таким образом сгорело народу – маленьких девочек, стариков? Он целые семьи уничтожал! А на Юге тебе бывать не доводилось, Хайрам? То-то же. Я вот бывала. Это сущий ад, поверь мне. Страшные рассказы про Юг – ерунда по сравнению с настоящим положением вещей. Непосильная работа и деградация – вот что там имеет место. Никто такой участи не заслуживает, разве только сами рабовладельцы. И во вторую очередь – предатели вроде Джорджи Паркса.

Логика была ясна. Да только я чувствовал: на темную сторону перехожу, где романтики и в помине нет. Я о той романтике, что пьянила меня в ночь побега с Софией. Потому что рабство – это ловушка. И Джорджи тоже в ловушку попался. А значит, кто такая Коррина Куинн, чтобы судить его? Да и сам я далеко ли ушел от Джорджи? Сбегая из Локлесса, я какие мечты пестовал? Шкуру свою спасти и желанную женщину заполучить. Мелковато, подленько. Зато теперь я понял: мы войну ведем. Не такую, как в благородной древности, когда войско с войском да в чистом поле. Нет никакого поля; на одного агента – по сотне аристократов, и к каждому еще сотня представителей белого отребья приставлена. Газель – она разве меряется силой со львом? Нет, газель убегает. А мы не просто убегаем. Мы анализируем. Подстрекаем. Саботируем. Агитируем. Рушим.

– Наша это задача, и кончен разговор, – произнес Хокинс. – Кто, ежели не мы, а? Он, Джорджи то есть, семьи ломает, через него люди в тюрьму попадают да с молотка идут. Он цветом кожи своей прикрывается, а нам терпеть?

– Мы тебя не принуждаем, Хайрам, – снова заговорила Коррина. – Ты прав, обычно мы другим заняты, ликвидацию на себя не взваливаем. Но выхода нет. Мы все варианты перебрали, абсолютно все.

Возражать не приходилось.

Коррина положила передо мной новый конверт. Что внутри, я знал без расспросов – конечно, досье на очередного рабовладельца, краденые бумаги, которые помогут мне влезть во вражескую шкуру. Отходя, Коррина взглянула на меня – не с жалостью или сожалением, нет. С гневом испепеляющим.

* * *

Примерно через месяц, в сумерках, я оделся для тренировки и вышел из дому. Лето было в разгаре – ночи на птичий скок, дни бесконечные, пышные, знойные. Июль, одно слово. Навстречу мне двигались Хокинс и мистер Филдз, оба в дневных костюмах. Хокинс говорил, мистер Филдз косился по сторонам. Что-то грядет, подумалось мне. Хокинс оглядел меня с головы до пят и выдал:

– Нынче никакой работы. Завтра тоже. Иди отдыхай.

Уж не ослышался ли я? Правильно ли понял? Впрочем, сверление Хокинса глазами подтвердило: да, правильно.

– Дело есть, – сказал Хокинс.

Отдыха не получилось – ни вечером, ни ночью, ни наутро. Я понятия не имел о работе полевых агентов и едва не своротил себе мозг в усилии вообразить, как же эта работа строится. Вечером, надев удобные брюки, рубашку, шляпу и старые свои башмаки, я снова покинул дом. Меня уже ждали. Как ни старался я справиться с волнением, Хокинс, поймав мой взгляд, нервно хохотнул.

– Ты чего?

– Ничего, братишка. Теперь тебе назад пути нету. Не соскочишь, говорю. Уразумел?

– Конечно. Давно уже.

– Вот и молодец. Мы на плечи твои бремя тяжкое взваливаем. Я ведь сквозь тебя гляжу, понимаю, что в середке твоей делается, будто про себя самого. Так же вот потряхивало меня, когда первый раз шел… ну на задание то есть. Скоро сам увидишь.

– Едва ли Хайрам отдает себе полный отчет в происходящем, – заметил мистер Филдз. – Но отступать действительно некуда.

От домиков для агентов мы проследовали к особняку, вошли во флигель.

В комнате на столе обнаружился кувшин с тремя стаканами. Хокинс без промедлений налил всем по доброй порции забористого сидра. Пригубил, втянул ноздрями воздух и начал:

– На первый взгляд дело легкое. Всего-то день пути на Юг. Ну и обратно день. И вызволяем одного только.

– А на второй взгляд? – спросил я.

– Парень – настоящий. Ему подсоблять – это не по лесам круги наматывать, не над бумажками корпеть ночь напролет. Поди, надоело, братишка? Ничего. Будут тебе и патруль, и Райландовы ищейки – все в лучшем виде.

Хокинс запустил пальцы в шевелюру, покачал головой. Казалось, он боится за меня сильнее, чем я сам.

– Ладно, слушай, братишка. Парня звать Парнел Джонс. Он сильно подставил своих же, с плантации. Тот еще плут. У хозяина тащил что плохо лежало да белому отребью сбывал. Хозяин – тот, конечно, чуял, да за руку поймать никак не мог.

– И тогда все остальные приневоленные попали под подозрение, – предположил я.

– Точно, – ответил за Хокинса мистер Филдз. – Причем краденое хозяин не искал – он решил потери компенсировать. Невольники работали вдвое больше обычного, а кто норму не выполнял, того били.

– А Джонс что? Продолжал воровать?

– Нет, он струхнул, но дела этим не поправил, – сказал мистер Филдз. – Хозяин решил не менять новые порядки. По-прежнему вымещает зло на невольниках.

– Которые вымещают зло на Джонсе, – докончил я.

– Не совсем так, – возразил Хокинс. – Джонс стал изгоем среди своих. Ему так больше невмоготу. Он хочет сбежать.

Я усмехнулся:

– Странный выбор для Тайной дороги. Неужто более достойных приневоленных нет, на кого силы потратить?

– Как не быть, братишка, есть, конечно. Да только мы не ради Джонсова блага, а из мести. Хозяину его мстим.

– Не понимаю.

– Джонс – он даром что плут, в поле семерых стоит. Это первое, – принялся перечислять Хокинс. – Второе – он на скрипке пиликать горазд. Третье – краснодеревщик – золотые руки, вот вроде тебя.

– Ну а к свободе это какое отношение имеет? – не унимался я.

– Свобода тут ни при чем. У нас война, братишка.

Я не нашелся с ответом, только вытаращился на них обоих.

– Не надо, слышишь? – предостерег Хокинс. – Не начинай мозгами ворочать снова-здорово. Лучше вспомни, куда тебя мысли-то в прошлый раз привели. Тут игра большая, планы – ого-го.

– И в чем они заключаются, планы эти?

– Хайрам, – вмешался мистер Филдз. – Чем меньше ты знаешь, тем тебе же лучше. Доверься нам. Не задавай лишних вопросов.

Он помолчал, как бы проверяя, дошли до меня его слова или нет.

– Я понимаю, Хайрам, очень трудно вот так взять и поверить. Честное слово, понимаю. С самого нашего знакомства ты сталкивался исключительно с обманом. Извини. Правдивость, открытость – не про нас, аболиционистов. Возможно, тебя убедит толика правды обо мне, даром что к нашей сегодняшней операции эта правда отношения не имеет. Я назову тебе свое настоящее имя, Хайрам. Я не Исайя Филдз, а Микайя Блэнд. Под именем «Филдз» я действую в Виргинии. Пожалуйста, обращайся ко мне именно так, пока мы выполняем задание. Но я рад, что теперь ты знаешь имя, данное мне родителями.

Он выдержал паузу и добавил:

– Итак, Хайрам, я сообщил тебе сведения, разглашение которых может стоить мне жизни. Доверяешь ли ты теперь нам с Хокинсом?

Нача лась наша миссия. Мы трое – Хокинс, я и Микайя Блэнд – передвигались отнюдь не бегом. Странно – зачем тогда были все эти тренировки? Мы шли, правда, достаточно быстро, сторонясь дорог, держась лесистых предгорий, покуда местность не сделалась плоской. Я заключил, что направляемся мы на восток; мою догадку подтверждали звезды. Земля была пересохшая, ночи – душные, короткие – не успеешь в путь пуститься, уже светает. Худшее время для нашего брата полевого агента. То ли дело зима – вот тогда и надо побеги организовывать. В летних же условиях практически все зависело от нашей точности – успеем или нет добраться до укрытия, пока заря не забрезжила? Мы шли часов шесть, все к юго-востоку, но куда конкретно, я не знал.

Джонс дожидался нас в условленном месте – на перекрестке двух лесных тропок, ориентир – гора валежника. Мы остановились прежде, чем он нас заметил, понаблюдали, как Джонс нервно меряет шагами ограниченное пространство. Мне, новичку, было доверено пойти на контакт. По нашим правилам на контакт шел всегда один из группы, остальные сидели в укрытии. Это делалось на случай засады – чтобы всю группу разом не сцапали.

Итак, я вышел из зарослей. Джонс застыл на месте. Явился он, как ему и было велено – никаких тюков с вещами или припасами, только пачка поддельных документов на случай патруля. Я испытывал противоречивые чувства: субъекты вроде Джонса попадаются, всегда попадались среди наших. На любой плантации найдется приневоленный, которому плевать на товарищей по несчастью; порой каверзы он строит не для личной выгоды даже, а исключительно для забавы. Во времена Санти Бесс приневоленные сами эту проблему решали. Плута могло придавить падающим деревом. Или его затаптывала перепуганная лошадь. В профилактических целях, чтобы впредь неповадно было, годился лаконос[19], подмешанный в пищу. И вот мне предстоит вызволять этого негодяя, когда в неволе томятся сотни порядочных мужчин и женщин, сотни невинных детей.

Я прямо взглянул Джонсу в глаза и отчеканил:

– Нынче месяц в озере не отражается.

Джонс выдал отзыв:

– Это потому, что озеро за день солнцем напиталось.

– Пойдем, – сказал я.

Он мешкал. Он сделал шаг к зарослям. И тут появилась девушка лет семнадцати, в одежде, какую носят приневоленные к сельскохозяйственным работам, в тюрбане, что полностью скрывал ее волосы. Гм. Понятно, почему сообщество чернокожих «прописывает» таким, как Парнел Джонс, лаконосовую терапию. Потому что они естественное человеческое сочувствие рассматривают как поощрение собственных дальнейших пакостей. Такому дай палец – он руку откусит. Мелькнула мысль: оставлю эту парочку в лесу, пускай сами выкручиваются. Нет, нельзя. Не моего ума дело, все «наверху» решено. План есть – Коррина ведь объясняла. Я никак не отреагировал на выход девушки, я просто повел ее и Джонса к укрытию, где ждали Хокинс и Блэнд.

– Это еще кто? – прошипел Хокинс.

– Она со мной, – не смутился Джонс.

– Какого черта? У нас разнарядка на одного. Ты нам лишней-то поклажи не навешивай.

– Это дочка моя, Люси, – пояснил Джонс.

– Да хоть мать родная, – не сдавался Хокинс. – Ты правила знаешь. Сказали: один приходи, так и слушайся.

– Я ее не брошу.

– Ничего, ничего. Обоих заберем, – вмешался Блэнд.

Они с Хокинсом крепко дружили. Откуда такой вывод? Хокинс умел Блэнда рассмешить. Не ухмылку вызвать, не хихиканье, а настоящий хохот – искренний, от сердца. Я сам слышал. Также я знал, что Микайя Блэнд не из тех, кто гогочет, только пальчик ему покажи.

Хокинс покачал головой, мрачно взглянул на Джонса.

– Ладно. Только имей в виду: чуть я заподозрю, что ищейки след наш взяли, вас обоих бросаю. Мы-то дорогу на Север знаем. А ты не знаешь. Усек? При первой опасности вы двое остаетесь ищейкам на растерзание.

Впрочем, опасности, даже намека на опасность, не возникло. По крайней мере, в том виде, о котором говорил Хокинс. Мы пустились в путь и до зари успели пройти немало. Хокинс и Блэнд заранее проверили местность, нашли пещеру для дневной пересидки, а добрались мы до этой пещеры как раз к рассвету. Спали и караулили наших подопечных по очереди. Мы права не имели их бросить, как бы там Хокинс ни запугивал. Джонс и Люси под пытками наверняка выдали бы нас, хотя знали совсем мало, но ищейкам и пары слов хватило бы. Впрочем, в Хокинсовой угрозе мне открылся новый, страшный смысл.

Дежурили мы по три часа. Мне выпало бодрствовать последнему – до сумерек. Мужчины спали, а Люси – нет: ей это непривычно было, при дневном свете. Она выбралась из пещеры, и я, ни слова не говоря, пошел за нею. Дочь она Джонсу, ха-ха! Да у этих двоих ни малейшего сходства. Джонс явно мулат, кожа изжелта-коричневая, а Люси черна, как олицетворение самой Африки. И вообще отец с дочерью за ручку не держатся, на ушко друг другу не нашептывают.

– Не знаю, зачем он соврал, – вдруг произнесла Люси.

– Перетрясся, – предположил я.

Я сидел на пеньке у входа в пещеру, Люси пожирала взглядом горизонт. Солнце уже было готово закатиться.

– Он не виноватый. Не хотел меня брать. Я сама увязалась. У него семья, у Парнела. Настоящая – жена, две дочки. Не здесь – далеко.

Не понимаю, почему каждый так и норовит душу на меня вывернуть. Едва услыхав о семье Джонса, я просек, к чему клонит Люси, куда заведет разговор. Только не препятствовать же ей.

– Хозяина нашего звать Хис, а у него жена молодая, – продолжала Люси. – Ох и злющая! Я-то знаю, я горничной при ней служила. Она, хозяйка, из тех, которые девушку выдерут потому только, что дождик никак не кончается или, скажем, ежели молоко перегрели на кухне. А красотка! Вот насколько злая, настолько и красивая. В городе что ни джентльмен – то поклонник ейный. Хозяин все боялся, как бы греха не вышло. Ревнивец! В ежовых рукавицах держал жену. А она придумала – в религию ударилась. Ясно, чтоб одной не сидеть. И стал к ней священник наезживать. Что ни день – он тут как тут. Сам старый, а, должно, не только в проповедях силен. Я-то живо просекла, а хозяину и невдомек.

Люси засмеялась, довольная, вероятно, тем, как построила фразу. Взглянула на меня – понял ли? Я, конечно, понял, только у меня в лице ни один мускул не дрогнул. От этого Люси стало еще смешнее.

– Однажды они взяли да и сбежали – хозяйка со священником. Небось где подальше отсюда новую жизнь начали. Ненавижу ее аж до трясучки, хозяйку-то. В другом мире вот как будет: она на полу, заголившись, а я над нею да с кнутом. Да, будет! А все же словчила она – пальчики оближешь.

Люси помолчала, затем вдохнула для новой порции.

– Мы с ним про то говорили. Мечтали: вот бы и нам! Ведь каково! Смело, легко. Только не про нашу честь. Не для приневоленных, словом.

Люси отвернулась и всхлипнула.

– А потом случилось. Думаешь, девчонка я совсем? А вот и нет. Это с виду только. Меня уж бросали один раз. Это совестно – бросать, и лицо у того, который бросает, особенное. Помню своего первого. Потому, когда Парнел ко мне пришел вчера, я сразу поняла – ему и слова сказать не понадобилось. И он понял по глазам моим, да как заплачет. Не выдержал, значит. Ты его не вини. Он мне ни гугу – ни куда, ни кто поможет. Только и услыхала я, что назавтра его уж не будет, а мне оставаться.

Вот говорят, мерзавец он, Парнел-то. Тогда и я мерзавка получаюсь. Мы с ним два сапога пара. Он почему воровал? Потому что незачем честным быть, когда весь дом прогнивший. От наших только и слышно: через Парнела хозяин лютует. Парнел, значит, виноват. А по мне на хозяине вина.

Я за ним потихоньку пошла. Он и не чуял. Тогда только показалась ему, когда он уж к условленному месту приближался. Встала этак перед ним и говорю: или я с тобой, или сейчас ворочусь и на тебя донесу. Нет, я б не донесла. Не из таковских. Да и Парнел не того испугался. Любит он меня, в этом все дело. Не сумел бросить.

– Ты правила нарушила.

– Ну и нарушила, ну и что? Правила кто выдумывает? Мне-то до них почему дело должно быть? А ты сам забыл, как с нами хозяева поступают, с девчонками особливо? После такого не убежишь. Привязана будешь, потому дитя родится, кровиночка. За первым – второе, потом еще. Перетянут дети, ежели вопрос встанет – бежать или оставаться. У меня прав даже побольше, чем у Парнела. Или у тебя, или еще у кого.

Люси уже не плакала. Понятно: душу облегчила. Она направилась к пещере, где просыпались остальные. Хокинс глазами просигнализировал: осторожнее, братишка! Я не внял. Мое внимание было направлено на Люси, которая приблизилась к улыбавшемуся Парнелу Джонсу и со смехом заключила его в объятия.

Шли мы бодро, с хорошей скоростью. Луна, возвысившись до зенита, озарила горную гряду, и я сообразил: Брайстон близко. Но мы его обогнули, а через пару часов оказались возле хижины. Над крышей курился дымок, окошко бликовало красноватым светом очага.

Хокинс свистел трижды, с короткими паузами. После третьего свистка свет в окошке погас. Мы выждали несколько минут, затем проследовали за Хокинсом на задворки. Дверь открылась, вышла белая женщина, совсем старенькая. Шагнув к нам, произнесла:

– Поезд на два пятьдесят всю неделю опаздывает.

– Нет, они просто расписание изменили, – отвечал Хокинс.

– Ты говорил, будет только один, – продолжала старушка.

– Верно. Только я тут ни при чем. С ними как хочешь, так и поступай.

Старушка испытующе оглядела всех по очереди и распорядилась:

– Давайте скорее в дом.

Мы вошли, помогли ей снова разжечь очаг. Пока мы возились с дровами, Хокинс вывел хозяйку за дверь – на два слова, а по возвращении сказал:

– Ну, нам домой пора.

Микайя Блэнд обернулся к Парнелу Джонсу. Лицо румянили отсветы огня, подчеркивали природную доброту.

– Не волнуйся, все будет хорошо, – произнес Блэнд.

– Я и не волнуюсь, – улыбнулся Джонс и вдруг спросил: – А когда мы выберемся, можно я отцу словечко передам?

– Кто ж тебе запретит? – съязвил Хокинс. – Только помни: если у нас проведают, какой ты заботливый сын, это твое последнее словечко будет.

* * *

Операция по вызволению Парнела Джонса удалась, к ликвидации Джорджи я руку приложил – и Коррина с остальной верхушкой решила, что мне пора больше узнать о работе Тайной дороги свободы. С закабаленного Юга я отправлялся на Север. Жить и работать мне предстояло в Филадельфии.

Предупредили меня за считаные дни до отъезда. Это считалось особым расположением. Обыкновенно агентов пересылали, не дав им опомниться. Ибо каждый из нас, сколько бы ни бредил Севером, в глубине души не хочет перемен. Когда до мечты становится рукой подать, наваливаются страхи, одолевают подленькие мыслишки: а не лучше ли сидеть, где сидел, пребывать в обжитом ничтожестве? Лично я потратил дарованные мне дни на беседы с Микайей Блэндом (он рассказывал, чего ожидать в Филадельфии), а еще на воспоминания. Бродил в одиночестве, думал о том, что привык воспринимать как должное, о том, что скоро оставлю в прошлом.

Всякому, кого Тайная дорога свободы отправляла на новое место, полагался паспорт. Причем сам агент, даже поднаторевший в выправлении бумаг, не имел права подделывать собственные документы. Этим занимались на других станциях. Основание? Вот оно: агент себе не хозяин. Моя легенда была следующая: я – мастер-краснодеревщик из мебельной компании, под прикрытием которой действовала Тайная дорога свободы. Сам себя выкупил, с Юга же меня гонят новые законы, ограничивающие права вольных цветных. Мне дали две смены рабочей одежды и приличный костюм – в церковь ходить. Имя мое осталось неизменным, зато прибавилась фамилия – Уокер.

Оставалось проработать детали переезда в Филадельфию. Райландовы ищейки шныряли по дорогам, караулили в портах и на вокзалах. Задачу облегчало то обстоятельство, что на меня не подали бы в розыск, а значит не снабдили бы ищеек моими приметами. В конце концов было решено, что я поеду поездом вместе с Хокинсом и Микайей Блэндом. План был прост. Я – свободный цветной, Хокинс – невольник Блэнда. Если мои бумаги вызовут подозрения, Микайя Блэнд подтвердит, кто я такой есть.

– Держись как свободный, – наставлял Хокинс. – Плечи разверни, голову повыше. В глаза им смотри, только не слишком долго – все ж таки цветным остаешься. Леди войдет – кланяйся. Да книжки свои любимые прихвати – с книжками-то благонадежней. Короче, не тушуйся перед ними, не то живо просекут насчет тебя.

Хокинсово напутствие я обдумывал в день отъезда. Нервы сдавали. Покупая билет, вручая носильщику чемодан, я внутренне трясся; когда же вагон качнуло и за окном поплыло вместе с пейзажем мое прошлое, мой Юг, я мысленно произнес фразу, которой надлежало стать моим настоящим: «Я – свободный».

Глава 15

Мой отъезд в Брайстоне никак не отмечали. Даже толкового прощания не было – например, Коррину и Эми я вообще не видел. Решил, они новой операцией заняты. Я покинул Брайстон жарким летним утром в понедельник, прожив там четыре месяца. Почти весь день мы трое – Хокинс, Микайя Блэнд и я – шли пешком. Заночевали на маленькой ферме у старика вдовца, который сочувствовал нашему делу. Назавтра, во вторник, разделились и по одному направились в городишко под названием Кларксбург, откуда и начиналось путешествие. Мы планировали пересечь штат на поезде компании «Северо-западная Виргинская железная дорога». На западе штата Мэриленд нам следовало сесть в другой поезд, доехать до Балтимора, оттуда до Огайо, а дальше продвигаться к свободным землям Пенсильвании. Пункт назначения – Филадельфия. Конечно, до Филадельфии был и прямой путь, но в последнее время там караулили Райландовы ищейки. Едва ли им в голову придет, что чернокожий двинется искать счастья через Балтимор – этот оплот работорговли; так посчитали в Брайстоне, и не ошиблись.

Добравшись до кларксбургского вокзала, я почти сразу заметил своих. Блэнд и Хокинс устроились под красным полотняным тентом. Хокинс обмахивался шляпой, Блэнд глядел на рельсы, в сторону, противоположную той, откуда ожидали поезда. На красном полотне графично выделялась стайка дроздов. Леди в платье-кринолине синего цвета водила по платформе двух нарядных малышей, держа их за ручки. Поодаль, на солнцепеке, полусидел, покуривая табак, представитель белого отребья. Рядом с ним лежала матерчатая сумка; подозреваю, в ней уместились все его пожитки.

Я не посягнул на благословенную тень – вдруг это сочтут дерзостью? Белый докурил и поклонился даме с детьми, завел беседу. Они еще разговаривали, когда с тента сорвались черные дрозды, спугнутые железным котищей, который, весь в дыму, вынырнул из-за поворота, вопя оглушительно, душераздирающе. На моих глазах колеса замедляли ход, и наконец вся громадина, проскрежетав и напоследок пыхнув дымом, остановилась. Никогда я не видел настоящего поезда, представлял его только по книжным описаниям. Реальность превзошла все ожидания. С опаской я подал кондуктору билет и паспорт. Кондуктор едва пробежал документы глазами. Вагонов «для цветных» тогда не существовало. Странно? Нет, вполне логично. Белые держали невольников при себе, не расставались с ними, как леди не расстается с ридикюлем. Ибо в тогдашней Америке не было и быть не могло для человека большей материальной ценности, чем другой человек.

Словом, я направился в конец вагона, стараясь кроить беззаботную мину. Поезд все не трогался. Наконец я услышал крик кондуктора, и в ту же секунду взвыл чудовищный котище. В организме пошла цепная реакция – один за другим расслаблялись налитые тревогой мускулы.

Путешествие заняло двое суток. На Грейз-Ферри-Стейшн, что глядится в реку Скулкилл, я прибыл в четверг утром и слился с вокзальной толпой. Блэнда и Хокинса увидел сразу, но они держались на расстоянии, ведь Райланд отправлял своих ищеек даже сюда, на свободный Север. Кто меня встретит, я не представлял. Никаких описаний мне не дали, имен не назвали. Велено было ждать. На противоположной стороне улицы остановился омнибус на лошадиной тяге. Несколько моих попутчиков поспешили в него забраться.

– Мистер Уокер?

Я повернул голову. Передо мной стоял темнокожий мужчина, одетый как джентльмен.

– Да, я.

– Рэймонд Уайт. – Он протянул руку для пожатия, но не улыбнулся. – Нам туда.

Мы пересекли улицу и сели в омнибус. Возница щелкнул кнутом, махина тронулась прочь от реки. По дороге мы молчали, что и понятно с учетом обстоятельств, которые свели нас вместе. Однако я времени не терял – я косился на Рэймонда Уайта, я делал выводы о нем. Прежде всего я отметил его опрятность. Серый костюм в талию был пошит безупречно. Волосы напомажены и разделены на пробор. Лицо – каменная маска. За всю поездку Рэймонд Уайт не явил ни единой эмоции; ни боль, ни раздражение, ни радость, ни намек на удовольствие или неудовольствие от встречи со мной не нарушили недвижности этих крупных черт. Зато глаза выдали скорбь – по крайней мере, мне так показалось. И сразу отошли на второй план невозмутимость с нарочитой элегантностью. Тот факт, что в мире наличествует рабство, глодал Рэймонда Уайта, ибо явно имел до него личное касательство. Я вдруг понял: Рэймонд Уайт не родился с этакой благородной осанкой – он обрел ее в процессе кропотливой душевной работы.

Мы теперь катили по оживленным центральным улицам. Люди были всюду. Выглядывали из окон, толклись на тротуарах – словно день скачек наступил, только толпа помножилась на сто. Мне казалось, что люди съехались со всего мира, что между мастерскими, аптеками и представительствами меховых компаний колышется, бурлит, дышит нечистотами вездесущая, досужая человеческая плазма, в коей представлены все сословия, все типы отношений, все нации. Передо мной мелькали родители с детьми, богачи и бедняки, белые лица и черные. И хотя на белых элементах «плазмы» в основном красовалась элегантная одежда, черные же выглядели непрезентабельно, я заметил, что это правило имеет немало исключений. Открытие шокировало меня. Еще бы! Власть – у белых (и это неоспоримо), но она принадлежит белым не вся без остатка. Никогда я не видел столь жалких представителей белой расы и столь шикарных представителей расы черной. В Старфолле свободные черные едва сводили концы с концами; в Филадельфии они процветали, судя по одежде: таких роскошных костюмов я даже в отцовском гардеробе припомнить не мог. И эти люди фланировали по улицам среди дня – в перчатках и шляпах, ведя под руку своих женщин в кринолинах и с кружевными зонтиками.

Фоном великолепию служили самые омерзительные запахи. Филадельфийский воздух казался осязаемым. Зародившись в сточных канавах, смешавшись с вонью лошадиных трупов, дополненный выхлопами фабричных труб, сложносочиненный смрад (так воняет в саду, где не зарыли по осени кучу гнилых фруктов) укладывался на городские крыши, чтобы душить население. Вообще к запахам – пусть дурным, но естественным – я привык. Не заходился кашлем, учуяв навоз, постольку, поскольку его используют как удобрение. То есть выборочно – на огороде. Но в Филадельфии никакой выборочности не было. Вонь равномерно распределялась по улицам, вползала в мастерские и таверны, а при попустительстве слуг – и в фешенебельные особняки с их пышными опочивальнями.

Поездка продолжалась минут двадцать. Выйдя из омнибуса, мы приблизились к кирпичному дому ленточной застройки. Рэймонд Уайт открыл дверь. Внутри, в небольшой гостиной, нас поджидали Хокинс и Блэнд – пили кофе с еще одним элегантно одетым чернокожим. Они заулыбались, и третий, незнакомый мне, встал из-за стола и приветствовал меня крепким рукопожатием и дополнительной улыбкой. При чертах той же чеканки, выдававших родство в Рэймондом Уайтом, этот человек был куда эмоциональнее.

– Ота Уайт, – представился он. – Как доехал – без проблем?

– Да, все гладко было, – отвечал я.

– Тогда располагайся. Сейчас кофейку тебе спроворю.

Я сел к столу. Блэнд с Хокинсом вполголоса перебрасывались общими фразами. Лишь когда Ота принес мне кофе, началось настоящее совещание.

– Берегите этого парня, – заговорил Хокинс. – Такие, как он, на дороге не валяются. Нет, кроме шуток. Он в реке тонул, да выбрался – я свидетель. Потом испытаний ему выпало с нашей подачи ох сколько. А с него – гляньте – как с гуся вода. Другой бы давно сломался, да только не наш Хайрам.

Никогда еще я не слыхал от Хокинса столь лестных слов.

– Вам, виргинцам, про мои убеждения известно, – отвечал Рэймонд. – Я всю жизнь этому посвятил. А подмога – она всегда кстати.

– Нам такие люди нужны, – ободрил Ота. – Я тебя не знаю вовсе, Хайрам Уокер, да только я и сам не здесь рос. Потом выучился. И ты выучишься.

Хокинс кивнул, отхлебнул кофе. Я заметил: с Отой, бывшим рабом, ему легче и приятнее, чем с Рэймондом – уроженцем свободного Севера. Сейчас, по прошествии лет, которые есть увеличительные линзы, я понимаю причину. В Виргинии мы были вне закона, чем и гордились безмерно – как возвысившиеся над миром, где правит дьявол по имени Рабство. Мы попирали гнусные традиции этого мира, его извращенную мораль, оставаясь чисты, праведны. Но к христианству наша религия отношения не имела. Христиане – те на Севере действовали, где Тайная дорога свободы была столь сильна, что даже в секретности не нуждалась, даже эпитет «тайная» могла отбросить. Сейчас мне вспоминаются многочисленные вечера в филадельфийских тавернах в компании чернокожих, чье освобождение только-только состоялось, – с каким восторгом они излагали подробности бегства! Беглецами полнились целые кварталы, они объединялись для взаимопомощи и отслеживания Райландовых ищеек. Северные агенты в отличие от южных подпольных сами являлись почти что законной властью. Штурмовали тюрьмы, нападали на федеральных маршалов, устраивали перестрелки с патрулями. Люди вроде Хокинса работали в условиях строгой секретности. Люди вроде Рэймонда агитировали на городских площадях.

С Отой дела обстояли иначе. Неотесанность ли Оты была тому причиной или копать следовало глубже, да только Хокинс к нему прикипел, хотя в душах читать, даже в своей собственной, не научился за все годы службы агентом. Сам говорил: «Я не по этой части, я из ада вывожу, и только». Я достаточно наслушался, каково жилось в Брайстоне, пока Коррина не превратила его в «станцию», чтобы понимать: чтение в душах для полевого агента – непозволительное излишество.

– Куда он денется! – Хокинс поднялся. – Учить будете – так и научится. От вас теперь зависит. А мы свое дело сделали, парня доставили. Пускай тут пользу приносит, как у нас приносил.

Я тоже встал, и Хокинс обернулся ко мне, пожал мою руку.

– Бывай, братишка. Навряд ли скоро свидимся. Старайся, служи – вот тебе мой совет.

Я кивнул. Хокинс так же, рукопожатием, попрощался со всеми, включая Блэнда, который в ближайшие недели не собирался уезжать – у него были свои дела. После Хокинсова ухода Ота повел меня наверх, в новую мою комнату. Рэймонд и Блэнд остались за столом. Комната была крошечная, но после четырех месяцев жизни коммуной – а перед тем в яме, а прежде в тюрьме – показалась мне хоромами. Закрыв дверь за Отой, я растянулся на кровати. Снизу слышалось журчание разговора между Рэймондом и Блэндом, временами прерываемое взрывами хохота. Позднее мы с Отой пошли ужинать в таверну. Ота сказал, что мне длинные выходные положены – в городе осваиваться. Полный планов на завтрашний день, я отправился спать. Ота ночевал в этом же доме, через стенку от меня. Рэймонд жил за городом, с женой и детьми.

* * *

Наутро я подхватился чуть свет. Вышел из дому, двинулся по Бейнбридж-стрит – одной из главных городских артерий, что примыкала к Девятой улице, на которой располагалась наша штаб-квартира. Мне представилась возможность наблюдать филадельфийцев в естественной среде, активно удовлетворяющих свои нужды, даром что едва пробило семь часов. Иными словами, жизнь в городе кипела. Я заметил вывеску «Пекарня»; в окне мелькнуло черное лицо в белом колпаке. Шагнув под вывеску, я был встречен запахом сдобы – будто получил дозу противоядия от филадельфийского смрада. На прилавке, на листе пергамента, красовались свежеиспеченные пирожки, оладьи, пончики с разными начинками. Еще больше вкусностей лежало на широких, наискось подвешенных полках.

– Недавно здесь?

Я отвел взгляд от выпечки и увидел улыбающегося пекаря. Прикинул, что он лет на десять старше меня, прочел в темных глазах участие и доброту. Наверно, я вздрогнул, потому что чернокожий пекарь поспешно добавил:

– Не подумай, сынок, я за тобой шпионить и в мыслях не имел. Просто новенького сразу распознаешь: каждой мелочи дивится. Не беда, освоишься. Новеньким быть не зазорно. Дивиться тоже не грех.

Я молчал.

– Меня Марсом зовут, – представился пекарь. – Я да Ханна моя – мы тут хозяева. Наша она, пекарня-то. А тебя на Девятой поселили, да? С Отой в одном доме? Рэймонд и Ота мне родичи. То бишь не мне самому, а жене моей. Кузены Ханнины. Ну да все одно. Семья мы, и ты теперь тоже наш.

Я по-прежнему рта не открывал. Сейчас вспомнить стыдно, какой я был невежа; подумать страшно, до каких пределов простиралась моя подозрительность.

– Погоди-ка!

Пекарь по имени Марс оторвал кусок пергамента и скрылся, но через минуту вернулся с приличным свертком, сунул его мне в руки. Внутри было что-то мягкое и теплое.

– Угощайся! Ну, чего ждешь?

Я приоткрыл сверток. Потянуло имбирным ароматом, сладко защемило сердце. Ибо запах имбиря был связан с воспоминаниями – подавленными, заблокированными в самом тесном тупике умственного лабиринта.

– Сколько я вам должен? – вымучил я.

– Ты? Мне? Да нисколько! Мы ж родня. Или позабыл? Родня, говорю: одна семья мы тут, в Филадельфии.

Я пробормотал «Спасибо» и попятился. Замешкался на пороге, перед тем как вынырнуть в городскую суету. Сверток дразнил обоняние, грел ладони. Вот я болван! Мне бы хоть улыбнуться! Найти хоть пару искренних слов! Впрочем, ожидать любезности от парня, который лишь на днях вырвался из Виргинии, а менее полугода назад сидел в яме, не приходилось. Я пока не залечил душу после предательства. И почти не надеялся свидеться с Софией. Ноги понесли меня на запад, где порядковые номера улиц как бы подтверждали: город разросся до абсурдных размеров, названия давно иссякли. Я шел, пока не оказался в доках, где работала смешанная команда: белые и цветные бок о бок таскали грузы, починяли что-то на палубе.

Я двинулся берегом реки, повторяя ее изгибы. Воды было почти не видно из-за многочисленных построек – контор, мастерских, сухих доков. Зато свежий ветер несколько развеял смрад большого города. Я оказался словно бы в парке – среди лужаек и дорожек, щедро снабженных скамейками. Пробило девять. Я присел на скамью. Пятничное утро обещало ясный, погожий денек. Филадельфийцы всех социальных слоев и возрастов уже активно дышали воздухом. Джентльмены в канотье сопровождали дам, группа школьников расположилась на травке, чтобы внимать учителю. Проехал мимо некто на одноколесном велосипеде, смеясь сам с собою. И я вдруг осознал: впервые в жизни я абсолютно свободен. Могу соскочить с агентурной работы, раствориться в этом огромном городе, где вечный праздник, вечный день скачек. Пусть смрадный воздух унесет меня – и скроет.

С такими мыслями я развернул бумагу, вынул имбирный пряник, поднес ко рту, надкусил с хрустом. В тот же миг что-то хрустнуло и во мне. Дальний тупик, чуть мелькнувший, когда я учуял аромат имбиря, лежал передо мной словно в разрезе. Только теперь это был не тупик, а определенное место. Точнее, кухня. Локлесская. Сам я покинул как скамью, так и парк над водой. Я стоял в этой кухне, завороженный, перед подносами, на которых благоухали кексы, печенье, пряники, слойки… Подносы были устланы пергаментом, как и в Марсовой пекарне. Чернокожая женщина, тихонько напевая, месила тесто. Заметив меня, она улыбнулась и произнесла:

– Опять подкрался, Хай? Ах ты мышонок!

Она вернулась к своему занятию и лишь через несколько минут снова заговорила со мной:

– Э, да ты на печенье имбирное разлакомился! А ведь оно для хозяина, для Хауэлла! – Женщина рассмеялась. – Вот так тихоня! Ишь, глазищи-то, глазищи! Ну и кто такому мальчику откажет, кто ради такого мальчика не рискнет?

Прошли еще несколько минут, в течение которых женщина качала головой, продолжая усмехаться. Затем взгляд сделался заговорщицким, тонкий палец прижался к губам. Она скользнула к двери, выглянула, вернулась к столу и сняла с пергамента два имбирных печенья.

– Держи, Хай. Мы ведь семья, стало быть, друг за дружку горой. И вообще, по моему разумению, оно тут все твое.

Я принял печенье из теплых темных рук. Определенно, я знал, не мог не знать, что происходит. Что Локлесс тут ни при чем – ни нынешний, ни прежний. Что это не сон, хотя ощущения аналогичные. Имени женщины я не помнил, но боль узнавания пронзила меня, а за ней последовала другая боль – интенсивнее, острее. Так ноет сердце при утрате. В неизбывной тоске я весь подался к женщине, обнял крепко, а когда наконец отпустил, она сверкнула улыбкой и сделалась подобна летнему полдню. Точно так же улыбался пекарь Марс всего пару часов назад.

– Запомни, Хай: мы одна семья.

Тут в кухню пополз туман, скрыл и столы, и сласти, и чернокожую женщину; правда, она еще успела напутствовать:

– Продолжай как начал.

В следующую секунду я снова сидел у реки, совершенно вымотанный. И без дареных пряников. Велосипедист, возвращаясь, помахал мне приветливо. Тогда я стал озираться. Дорожка уходила вдаль, отдыхающих, кроме меня, не было, зато через три скамейки, на четвертой, лежал недоеденный имбирный пряник, а ветер лениво пошевеливал пергаментную бумагу, что валялась в траве.

Глава 16

Стало ясно: мой дар при мне. Я не уразумел пока его механизмов, не понял, в какой момент, при каких обстоятельствах перемещаюсь, и уж тем более не представлял, как управлять своим даром. Но я его не утратил. Чуть живой, я поплелся на Девятую улицу. Повалился на кровать, проспал весь день и всю ночь. Проснулся я только назавтра с намерением испробовать свои способности, но при попытке подняться обнаружил, что силы за долгие часы сна не восстановились. Болезненная вялость и раньше сопутствовала Переправам. Нечего было и думать об экспериментах. «Пойду, по крайней мере, к Марсу в пекарню, извинюсь за вчерашнюю неучтивость, – прикидывал я. – Затем по городу прогуляюсь, на сей раз в восточном направлении, к реке Делавэр. Освоюсь со свободой. Может, и на тот берег переправлюсь, в Кэмден, где Рэймонд живет».

Я зашнуровывал башмаки, когда раздался стук в дверь и сразу за ним голос Оты:

– Хайрам, ты у себя?

Я распахнул дверь. Нетерпеливый Ота успел сойти на несколько ступеней. Оглянулся на скрип и, продолжая спускаться, бросил:

– Идем скорее.

Я повиновался. Внизу Рэймонд мерил шагами гостиную. В руке у него было какое-то письмо. Увидев нас, Рэймонд сгреб шляпу и без лишних слов буквально выскочил из дому. Мы последовали за ним и скоро очутились на Бейнбридж-стрит, которая, несмотря на ранний час, уже испускала миазмы, характерные для большого города.

– Закон наш филадельфийский прост, проще некуда, – заговорил Рэймонд, когда мы нагнали его. – Ни один человек, будь то мужчина или женщина, не является рабом. Никого нельзя держать в неволе. Всякий невольник, попавший в Филадельфию, автоматически становится свободным. Если невольник просит помощи, он ее получает. Только тут важно, чтобы попросил. Иначе мы и знать не будем.

– Хозяева, мерзавцы, закон от приневоленных скрывают! – перебил Ота, глядя мне прямо в глаза. – Лгут им, запугивают. Угрожают расправой над близкими, над друзьями.

– Если к нам обращается конкретный человек, – продолжал Рэймонд, – если у него конкретные требования, тогда мы не можем не отреагировать. Мы власть имеем. И сейчас как раз такой случай. К нам обратилась женщина по фамилии Бронсон, которую удерживают в неволе. Медлить нельзя. Мы заставим негодяя уважать наши законы.

Мы почти бежали в восточном направлении – как раз по этим улицам я собирался нынче прогуляться – и скоро оказались в доках. Река Делавэр словно охлопывала волнами борта массивных судов. Была суббота. А жара стояла такая, какой я в Виргинии припомнить не мог. Здесь, в Филадельфии, от зноя не спасала и тень. Влажная духота преследовала, как и вездесущий смрад; облегчение можно было испытать только на городских окраинах. Мы двинулись по набережной, от которой лучами расходились пирсы. Проигнорировали несколько таких лучей. Наконец вслед за Рэймондом свернули на очередной пирс и по трапу взошли на речной пароходик. Рэймонд оглядел пассажиров, но, кажется, не нашел среди них невольницы. И тут какой-то чернокожий бросил:

– Внизу они, мистер Уайт.

Мы поспешили на корму, где обнаружились люк и лестница. Оказывается, была и нижняя палуба. Женщину я заметил раньше, чем Рэймонд. Узнал сразу, даром что прежде не видел и даже описания не имел. Ни в каком описании я и не нуждался, ибо за два дня насмотрелся на местных приневоленных. Здесь, в Филадельфии, они были одеты чисто и с лоском, пожалуй даже элегантнее, чем свободные цветные. Вероятно, хозяева рассчитывали, что наряд сделает незаметной цепь, ими выкованную. Однако в поведении таких чернокожих сквозила тщательно скрываемая затравленность, вечное осознание собственной несвободы. Вот и эта женщина была в нарочито элегантном, почти кукольном платье (по стилю очень похожем на Софиино «выездное»), но руку ей стискивал худощавый высокий белый джентльмен. Другой рукой она вцепилась в ладошку мальчугана лет шести, судорожно ища визуального контакта с Рэймондом. Увы, Рэймонд скользил взглядом вхолостую. Тогда женщина перехватила мой взгляд и тотчас перевела глаза на мальчика.

Тут же ее заметил и Рэймонд. Шагнул к ней, объявил:

– Мэри Бронсон, ты жаловалась на хозяина. Мы здесь, чтобы восстановить справедливость, как она понимается в нашем штате, где ни один рабовладелец, – Рэймонд уставился на белого джентльмена, – не сыщет поддержки, ибо узы рабства у нас презираемы.

Виргинская ячейка была подпольной. Считаясь преступником, каждый из наших напоказ чтил те самые бесчеловечные законы, которые втайне нарушал, выказывал уважение к системе, которую намеревался сломать. Теперь на моих глазах разворачивалась сцена с агентом, действовавшим не просто в открытую, – нет, Рэймонд олицетворял собою Закон. Слова его были подобны взрыву. И это почуял тощий белый джентльмен, хозяин Мэри Бронсон.

– Иди к черту! – рявкнул он на Рэймонда и дернул Мэри за руку, да с такой силой, что она едва не потеряла равновесие. – Это моя собственность, я с ней сюда прибыл, с ней и домой уеду.

Рэймонд будто не слышал. Он обращался теперь непосредственно к Мэри.

– Ты не обязана подчиняться, Мэри Бронсон. Покуда я здесь, он не посмеет удерживать тебя. Я действую не в одиночку. Пойдем со мной, и я гарантирую тебе защиту филадельфийского законодательства.

– Прочь! – прошипел хозяин Мэри. – Она моя!

Но руку женщины он больше не стискивал. Не знаю, сама ли Мэри вырвалась или белый ослабил хватку, переключившись на Рэймонда. Между тем нас взяли в кольцо. Кто-то из пассажиров подвинулся ближе для поддержки, кто-то – из обывательского любопытства. Не успевшим к началу суть дела пересказывали шепотом. Нарастал осуждающий гул. Кольцо сужалось. Белому явно было невдомек, что шансы его тают с каждой секундой. Зато это почуяла Мэри. Всеобщая поддержка придала ей сил. Мэри схватила ребенка за ручку и шагнула к Рэймонду. Белый вскипел. На его приказ вернуться Мэри только фыркнула. Рэймонд заслонил ее собой, она, в свою очередь, заслонила сына.

– Каналья! – выплюнул белый. – Эх, поплясал бы ты у меня, будь я в родном штате! Розог бы о твои бока пообломалось без счету!

На этих словах общий гул трансформировался в язвительные замечания, проклятия и угрозы.

Немногим цветным выпадает благословенная минута, когда над штормящим океаном жизни вдруг сверкнет среди туч ослепительный клинок – доказательство, что Правда есть, пусть не на земле, а бесконечно выше. Подобные откровения никак не связаны с христианской религией – они случаются, если цветные становятся свидетелями сцены вроде той, что разыгралась между хозяином Мэри и Рэймондом Уайтом, если слышат уверенный, дерзкий ответ Уайта:

– Но ты не в родном штате.

Рэймонд повел глазами по сторонам. Тощий белый джентльмен проследил его взгляд – и вдруг понял, что его ждет, вздумай он и дальше упорствовать. Ярость уступила место панике. В считаные секунды мерзавец спал с лица и даже будто сделался ниже ростом. Толпа, возмущенная его заявлением насчет розог, гудела, предлагала способы расправы.

* * *

Речной пароход отчалил без Мэри и ее сынишки. Убедившись, что расстояние от него до берега неумолимо увеличивается, мы отправились на Девятую улицу. Рэймонд почти сразу ушел хлопотать насчет комнаты для Мэри и ее трудоустройства. Обычная процедура. В филадельфийской ячейке обеспечивали жильем и работой всех цветных, вызволенных на этой земле. В Виргинии при тотальной засекреченности мы таким не занимались. Это было просто немыслимо. Здесь же Рэймонд, столь удачно провернувший операцию по спасению Мэри, не сомневался и в дальнейших действиях на ее благо.

Ота сварил нам всем кофе, а мальчику принес целый ящик деревянных лошадок, коровок, овечек и прочих животных для игры в фермера, а также солдатиков. Я улучил момент, заглянул в пекарню, где Марс познакомил меня со своей дорогой Ханной. Мне удалось не стушеваться; я даже улыбнулся, даже вымучил извинение за давешнюю неучтивость. Марс подарил мне два еще теплых каравая и бросил:

– Не надо извиняться, братишка. Говорю же – мы одна семья.

Вернувшись в дом, я застал Мэри на полу играющей с сыном. Я прошел в кухню, нарезал хлеб, разложил на блюде. Нашлись банка варенья и кусок сыру. Соорудив сэндвичи, я отнес их в гостиную, где Ота уже разливал кофе, подзывая к столу Мэри и мальчика. Оба успели успокоиться. Простая еда – кофе с сэндвичами – казалась особенной, словно мы четверо отмечали великий праздник.

Мэри помогла с мытьем посуды, а после мы уселись для разговора. Мальчик, скроив грозную мину, с возгласом «Бабах!» ударил одного деревянного гусара о другого.

– Как зовут твоего сына, Мэри? – поинтересовался я.

– Октавий. Только не спрашивайте, откуда такое имя. Не я его придумала, а старый хозяин. Он все решал, и это тоже решил.

– Иди-ка, Мэри, вот сюда, на диван, – сказал Ота.

Я принес из комнаты бумагу и два карандаша, уселся за стол. Ота собирался задавать Мэри вопросы. Моя задача была стенографировать. Вот первая фраза, которую я записал:

– Меня зовут Мэри Бронсон, и я родилась в рабстве.

– Но отныне ты свободна, – отозвался Ота.

– Верно. За это я вас благодарю. Вам тут, в Филадельфии, невдомек, что мы все терпим и чего я натерпелась от этого мозгляка, будь он проклят! Я спала и видела, как бы сбежать. Только разве сбежишь, ежели некуда? А ведь я тут не впервой. Он и прежде меня в Филадельфию возил, и всякий раз я планы строила, да все не решалась. Почему? Бог весть.

– Откуда ты, Мэри Бронсон?

– Из ада прямиком, мистер Ота.

– Почему ты так говоришь?

– Потому что у меня еще двое ребят было, старше, чем Октавий. И муж был. Повар, как и я. Все меня хвалили, всем моя стряпня нравилась.

– А тебе самой?

Мэри горько усмехнулась:

– Будто я право имела свои блюда есть! Зато со старым хозяином у нас уговор был. Хозяин меня отпускал в другие дома стряпать – за деньги. Выручку мы потом делили. Хозяин обещал – вот накопится довольно денег, Мэри, тогда сама себя и выкупишь. И ребят своих, и мужа. Только не всех скопом – так я прикидывала. Сперва саму себя. Чтоб деньги уже не делить. Вторым Фред, муж мой, пошел бы – мне на подмогу, а уж после мы вдвоем и сыновей бы вызволили.

– Почему же план не удался? – спросил Ота.

– Так старый хозяин возьми да и помри. Поместье на части разделили, и я досталась этому, из отребья белого. У которого вы меня нынче отняли. И как стала я ему принадлежать, так мне прежняя жизнь раем показалась. Работала я на чужих, как раньше, только новый хозяин все деньги забирал. Мне, говорил, дела нету, о чем ты там со старым господином договаривалась. Ладно же, думаю, буду хитрее. Буду медленно работать, чтоб у тебя, у кровососа, доходы не росли. Глупая! Кого перехитрить хотела!

Мэри Бронсон умолкла. Несколько секунд она собиралась с силами, чтобы продолжить рассказ.

– Тогда-то битье и началось. Хозяин на каждую неделю мне задание давал – сколько я должна денег ему принесть. Грозился: недостача будет – так он ее, цифирь эту, на спине на моей плеткой выпишет. Так и делал. Еще грозился Фреда продать и ребят. Всех троих. Я работала, мистер Ота, ох как я старалась! Только он все равно продал и мужа, и старшеньких. Одного только меньшого мне оставил. – Мэри кивнула на Октавия. – Да не из милости, не из доброты. А чтоб мне было чего терять. Чтоб он, Октавий, держал меня, к дому привязывал.

– Зачем же он сюда тебя привез? – удивился Ота.

– Родня у него здесь. Вот он и расхвастался, какая ему повариха досталась. Я на сестру его стряпала. В доме ейном.

– Что, прямо в Филадельфии?!

– Да. Только я ему нынче показала, почем фунт лиха, верно ведь, мистер Ота?

– Верно, Мэри, верно.

– Цепи – они прочные, ох какие прочные, мистер Ота! Сколько раз я в свободном штате бывала, сколько раз о побеге помышляла, а отваги-то так и не наскребла! Потому очень большая власть у них, у белых, над нами. Будто зараза какая в крови. Вот Октавий – он пока не понимает. Он еще не отравлен. А пройдет годик-другой – его в поле отправят, втемяшат не мотыгой, так плетью, кто он такой есть. Я про это про все думала – аж до сердечного нытья.

Мэри тихонько заплакала, прикрывшись ладонью. Ота подвинулся к ней поближе. Затем обнял, привлек к себе на грудь, стал гладить по спине, бормоча: «Ну будет, будет. Покончено с прошлым», и все в таком духе. Всхлипы перешли в рыдания, затем в вой. Мэри выла, а мне слышалась волчья песня-призыв: вернитесь, родные мои, муж мой возлюбленный, дети мои бесценные.

Никогда агенты никого не утешали – по крайней мере, я не видел. Теперь же Ота не просто утешал Мэри – он являл ей всяческое уважение, как свободной женщине, а не как недавней рабыне. Объятия длились, пока Мэри не перестала плакать. Тогда Ота поднялся и произнес:

– На днях мы вам жилье подберем – тебе и мальчику твоему. Рэймонд уже хлопочет. А пока будьте как дома. Помни, Мэри, – ты среди друзей.

Мэри кивнула. Ота продолжал:

– Филадельфия – славный город. Мы здесь силу имеем. Только, может, ты оставаться не захочешь – это не беда. Это понятно. Мы все равно тебе поможем. От хозяина избавиться – полдела, Мэри. Главное-то впереди у тебя. Свобода – это наука, ей учиться надобно.

С минуту оба молчали. Полагая, что собеседование окончено, я отложил карандаш. Мэри уже не плакала, уже утерла лицо носовым платком Оты. И вдруг, подняв взгляд, выдала:

– Какая мне свобода без моих мальчиков? Да никакой!

Вся она как-то подобралась, страх и боль подальше задвинула. Другие чувства вышли на первый план.

– Про церковь вашу я и слышать не желаю. И про город тоже, будь он хоть трижды замечательный. Мне мои ребята нужны. Они все для меня, и город, и воля, и жизнь. Вы нас с Октавием вызволили – спасибо. Господь свидетель, я как надо воспитана, я вам очень благодарна. Только теперь моя забота – это мальчики мои. Все мои мальчики.

Ота смутился.

– Миссис Бронсон, у нас возможности не безграничные. Насчет освобождения ваших близких – это не к нам.

– Вот как? Почему тогда честно не сказать: мы бессильны? Почему, мистер Ота? Нет у вас силы никакой, власти никакой, раз не можете вы так сделать, чтобы дети к матери вернулись, жена к мужу! Гляньте на этого мальчика! Он все для меня! Ради него я побег затеяла. Пускай, думала, другой мир ему откроется. Сама бы так и сгнила в неволе. Рабыней родилась – рабыней и померла бы, невелика важность. Октавий меня освободил, и я в долгу перед ним. Как расплачиваться-то? Прежде всего отца вернуть ему и братьев. А ежели вы не способные разлуки эти прекратить, ежели семьи латать не беретесь – грош цена такой вашей свободе, и церкви, и городу вашему хваленому. Грош цена!

* * *

С понедельника я поступил в мебельную мастерскую, что находилась в доках на реке Скулкилл, на перекрестке Двадцать третьей улицы и улицы Локуст. Принадлежала мастерская соратнику Рэймонда, трудились там в основном беглые вроде меня. Три дня в неделю я пилил, строгал и полировал; три дня были отданы филадельфийской ячейке.

После работы я обыкновенно шел бродить по улицам, упиваться звуками, запахами, ощущениями, не очень понимая, что они такое – живительный эликсир или медленный яд. Во всяком случае, грудь от них теснило. И вот еще что странно: я ощущал одиночество. Да, среди разношерстной толпы я был чудовищно одинок – чувство подняла со дна моей души неистовая, изголодавшаяся по свободе женщина. Это ее, Мэри Бронсон, я винил в смуте и тоске – ее, для которой личная свобода ничего не значила, покуда оковы оставались на муже и детях. Ибо какой прок от свободы, пусть даже и в Филадельфии, когда все, кого любишь, по-прежнему являются приневоленными? Что я без Софии, без мамы, без Фины? Фина, Фина! «Не подумавши ты ляпнул, мальчик, ох не подумавши. Как знать, может, последние они, слова-то эти – “зря начала”». Так она сказала, а мне и возразить было нечего. Я и тогда в ее правоте не сомневался, а теперь время ускорилось, я взрослел не по дням, а по часам, и предостережение удесятерялось раскаянием человека той стадии нравственной зрелости, какая обыкновенно нехарактерна для двадцатилетних парней. С Финой я гадко обошелся – не совершил за свою короткую жизнь поступка презреннее. Вел себя как юнец, за мечтой погнавшийся. И вот мечты больше нет, как нет и близких Мэри Бронсон; далеко она, мечта, – Тайной дороге свободы не дотянуться, не вызволить. Не воскресить.

Однажды в пятницу перед моим уходом в мастерскую Ота хитро прищурился:

– Туго без родных, да, Хайрам? Вижу, что туго.

Я не ответил, только глаза на него вытаращил.

Ота улыбнулся:

– Конечно, твоих я тебе не заменю, но вечерок скоротаешь приятно, среди заботливых людей. Давай-ка приходи нынче к нам ужинать. Матушка рада будет. Все наши соберутся, вся семья. А они знаешь какие добрые! Примут как родного. Ну что, согласен? Придешь?

– Приду. Спасибо.

– Вот и славно, – промурлыкал Ота и тотчас сменил интонацию. – Все, до вечера.

Дом Уайтов стоял за рекой Делавэр. Я переправился на пароме, затем долго шел по мостовой, пока булыжник не кончился, пока башмаки мои не покрыла пыль. Впрочем, заодно с признаками цивилизации исчезли и смрад, и сугубо филадельфийская духота. Меня подгонял свежий ветерок с воды. Сердце пело. Пригород, конечно, не сельская местность, но после приезда в Филадельфию мне и этой малости не выпадало – просто подышать. Тут-то я и осознал всю глубину тоски по родной Виргинии, где ветер играет на поле, где солнце пробивается сквозь густолиственные кроны, где от полудня до сумерек – целая жизнь. Вот как повлияла на меня Филадельфия с ее стремительностью – едва до сумасшествия не довела.

Родители Рэймонда и Оты жили в большом доме с верандой по всему периметру и с прудиком перед фасадными окнами. Я не сразу решился постучать. Изнутри доносились голоса. Я слышал звонкое и требовательное «Мама!»; слышал женское воркование над малышами и отрывистые, нарочито грубоватые реплики, которыми обменивались мужчины. В каждом возгласе, в каждом смешке безошибочно угадывалось счастье оттого, что семья вместе. Ощущение было знакомо мне по празднованию Рождества на Улице. Теперь выходило, что я впитываю любовь, даже не вступая в дом, который ею лучится. Нечто подобное я уже испытывал; да, в Гус-реке. Я ведь тогда встретился с мамой, которую совершенно не помнил. Я увидел двоюродных братьев, и Хонаса, и Пэ-младшего. Едва я сообразил, что чувство – то же самое, как началось. Нахлынуло. Летний ветерок сделался ледяным, вызвал озноб. Все вокруг погрузилось в мерцающую синеву. Парадная дверь стала множиться, и вот уже целая череда дверей, совершенно одинаковых, только крошечных, убегает вдаль. Я покачнулся, потерял равновесие. Ближайшая дверь открылась, и оттуда, из дыма и тумана, протянулась ко мне мамина рука. Мама шагнула на веранду, и нашарила, и стиснула мою ладонь – и тотчас синева сменилась пыльной охристостью летнего предвечерья. На пороге я увидел женщину – чужую. Лет ей было примерно столько же, сколько сейчас могло быть моей маме. Из-за плеча женщины выглядывал, сверкая улыбкой, Ота.

– Ты Хайрам? – спросила женщина и, не дожидаясь ответа, выдала: – Ясное дело, он самый и есть. Ишь, глаза-то по пятаку, будто дьявола увидал. – С этими словами женщина взяла меня за руку и продолжила сокрушаться: – Вон что голод с людьми вытворяет! Рэймонд и Ота – они тебя вообще кормят там, на Девятой? То-то и видно, что не кормят! Да входи ж ты, на пороге не стой!

Я не сопротивлялся, дал увлечь себя в дом. Только приладился к шагам женщины, как она резко остановилась и представилась:

– Виола Уайт. Я их матушка – Оты да Рэймонда. Ты меня зови тетей Виолой. Потому мне сыновние друзья все равно что племянники родные.

И она повлекла меня дальше. Я успел подумать: время пройдет, прежде чем язык повернется назвать Виолу Уайт тетушкой. Гостиная была полна людей. Рэймонд, стоя у камина, толковал с пожилым родственником. Марс, владелец пекарни, бросился ко мне, стиснул в объятиях, скороговоркой выдал с полдюжины имен и давай распространяться о волшебном эффекте от имбирных пряников.

– Хайрам – он такую мину скроил – я, дескать, крепкий орешек, меня сластями не проймешь. А как дух-то имбирный учуял – все, спекся. Перед моими пряниками все ровно малые дети делаются, так-то!

Ханна смеялась, и я смеялся вместе с ней. Такова была обстановка. Здесь рушились стены, которые я возводил вокруг себя, обитая на Улице; стены молчания, стены наблюдений исподтишка. Нет, и Улица ведала, что такое любовь, именно там я был свидетелем самых сильных, самых прочных привязанностей. Но законы на Улице царили жестокие. Страсть порой перерождалась в ненависть, финалом трансформации было насилие. Дружелюбие Уайтов обессмыслило мои способы защиты; через несколько минут я поймал себя на неуклюжей улыбке, затем застукал сдавленно хихикающим. Но самое удивительное – я стал говорить, не будучи спрошенным в лоб.

После ужина вся компания переместилась в дальнюю гостиную, где – святые Небеса! – стояло пианино. Подали кофе и чай. Одна из девочек села за инструмент и заиграла. Я был потрясен не столько качеством исполнения, сколько гордостью, которой лучились абсолютно все лица. Маленькая музыкантша заставила меня вспомнить, что и я рожден не бездарным, только мои таланты моего отца не радовали, а скорее вызывали у него досаду: почему, дескать, достались мальчишке, прижитому от рабыни, а не обожаемому законному наследнику? И мой артистизм умалили до шутовства, до обезьянничанья перед гостями. Я смотрел на чернокожую девочку и думал: в развитие ее способностей вся семья вкладывается, а ведь почти у каждого ребенка есть талант, и сколько светлого, драгоценного в тех, кто рожден на Юге, затоптано, опошлено, задушено белыми хозяевами! Счет идет на миллионы. Но девочка за пианино навела меня и на другую мысль. Кажется, впервые я понял, какова истинная свобода – та, которой взыскует Мэри Бронсон, та, которую я покуда тщетно ловлю за хвост, бродя по филадельфийским улицам. Та, которая блеснула мне в Гус-реке.

В разговорах Уайтов то и дело слышались два имени – Лидия и Ламберт; по интонациям я догадался, что судьбы этих двоих связаны с неволей.

Маленький концерт закончился. Ота вышел на веранду, сел лицом к дороге, к лесу, поглощаемому сумерками. Я устроился рядом и сказал:

– Спасибо за приглашение, Ота. Для меня это очень много значит, честное слово.

– Не за что, Хайрам, – улыбнулся Ота, отвлекаясь от пейзажа и собственных мыслей. – Молодец, что пришел. Не все ж тебе вкалывать.

– Матушка твоя – она ведь знает? – уточнил я.

– Еще бы. Конечно. Все знают, вся семья, даже дети малые – и те понятие имеют. Да и как не иметь? Ради них же, ради детей, мы и стараемся.

– Славная у тебя семья, Ота.

Он весь сжался, снова стал смотреть на дорогу и лес.

– Ламберт и Лидия – они кто?

– Ламберт – это брат мой. Он умер. Еще когда я приневоленным был. Лидия – моя жена. До сих пор в рабстве. Мы с ней который год не видались.

– И дети есть?

– Две дочки и парнишка. А у тебя?

С минуту я молчал, наконец вымучил:

– Нет. Один я.

– Понятно. Что до меня, не знаю, как я без своих жить стану. Что я вообще без них? Я и на Тайную дорогу подался ради детей.

Ота встал, приоткрыл дверь. В доме звенели посудой и тихонько разговаривали. Изредка всплескивал детский смех. Ота прошел к ступеням, снова уселся в обнимку с деревянной балясиной.

– Я им не чета. В рабстве рожден потому что. Отец мой – он сейчас дряхлый стал, глядеть жалко. А был орел, да и только. Тоже рабом родился, но, как стукнуло ему двадцать, возьми да и пойди прямиком к хозяину, да и заяви: я, мол, взрослый уже и скорей помру, чем ярмо тащить буду. Старый хозяин день раздумывал, а потом вызвал отца к себе. Стоит этак – в одной руке ружье, в другой вольная – и говорит: «Вот что, парень. Свобода – она тоже ярмо, да еще какое. Сам увидишь. – Потом отдал отцу вольную и добавил: – Вот тебе бумажка, и вали отсюда, чтоб духу твоего не было. Когда в другой раз пути наши скрестятся, из нас двоих только один живым уйдет».

Ота усмехнулся и продолжал:

– Легко сказать – вали. А Виола как же, мама то есть? Она успела двоих отцу родить – меня и Ламберта. Отец решил: поедет на Север, найдет работу и нас выкупит. Устроился, значит, в доки, каждый грош откладывает. Но мама ждать не хотела. Нас с братом в охапку – и деру дала. Ага, по Тайной дороге. Отца чуть удар не хватил, когда она в доках появилась.

Обвенчались они с отцом – все честь по чести. Еще двое родились – Рэймонд и Пэтси. Слыхал, сейчас девочка на пианино играла? Так это дочка Пэтси. Ух даровитая! Поет словно птица. Ну да я отвлекся. Отца-то старый хозяин сам отпустил. Почему – кто его знает? Поди пойми этих белых. Мама – другое дело. Она сбежала. Сама собою распорядилась. Вдобавок нас, ребят, забрала. Вот если считать, что она вроде гусыни, так мы – золотые яйца. Ценная собственность.

Отправил, значит, хозяин ищеек по ее следу. И нас всех сцапали – маму, меня, Ламберта, Рэймонда и Пэтси. Одного только отца не тронули. Привезли обратно. Мама придумала: свалила все на отца, будто он ее бежать вынудил, с него и спрос. А она-то тише воды ниже травы, о побеге и не помышляла, потому это ж райское житье, у такого-то доброго хозяина, у благодетеля. Тот, болван старый, поверил. Должно, хотел верить, хотел оправдание себе сыскать – будто оно и впрямь великая милость, когда мужа от жены с детьми отрываешь.

Только недолго мама смиренницу разыгрывала. Она снова сбежала. На второй раз иначе действовала. Я малыш совсем был, шести лет (Ламберту восемь сравнялось), а помню все, будто вчера это было. Память – она острая, что топор. Разбудила, значит, меня мама среди ночи и говорит: «Сыночек, родненький, ухожу я. Ради Рэймонда и Пэтси ухожу – не сдюжат они в неволе, помрут. Прости, сынок, только иначе никак нельзя».

Нет, я все понимаю. Я даже тогда понял, шести лет от роду. Только от этого не легче. Я ее возненавидел. Представляешь, Хайрам, каково оно – родную мать ненавидеть? Хозяин нас с Ламбертом продал. На Юг. Чтоб не возиться с нами, с брошенными. И чтоб матери отомстить: вот, мол, ты сбежала, думала, за детьми воротишься – как бы не так. Не найти тебе их, живи с этой виной, коли можешь. Ну а мне Юг – все равно что родина. Там у меня жизнь началась. Там я Лидию встретил, женился. Вкалывал на плантации. На хорошем счету был. Иначе говоря – за человека не считался вовсе.

С Ламбертом по-другому получилось. Он старше меня, он лучше родителей помнил, потому и смириться не мог. Ненависть его изнутри точила, пока все нутро ему не выела. Помер он. В рабстве помер, вдали от матери, которая его родила, вдали от отца, который зачал его.

Голос Оты дрогнул. Не видя его лица, я понял: Ота на грани. Ибо вокруг него возникло свечение, особенно зловещее в сумерках: словно накопленная боль прорвалась не через горло – одним обжигающим снопом, а через кожные поры – мириадами острых искр.

– Из меня ведь, Хайрам, целую жизнь мою сердце по кусочкам вынимают. Сколько лет на Юге – без отца, без матери, без братьев, Рэймонда и Пэтси. Теперь вот жены лишен, Лидии моей, и детишек. Как подумаю, внутри все обрывается и саднит этак, скребет.

Сам-то я вырвался. Хозяину деньги понадобились больше, чем смирный работник. Добрые люди помогли – и вот я на воле. Сразу – в Филадельфию; слыхал ведь, что семья здесь. Приезжаю, тут говорят: кто семьи соединяет, так это Рэймонд Уайт. Отыскал я его.

– И вы друг друга узнали? – выдохнул я.

– В том-то и дело, что нет. А у меня ведь и фамилии даже не было. Я к Рэймонду пришел, он меня усадил и давай спрашивать, вот как сам я на днях Мэри Бронсон спрашивал. Рэймонд после уж признался, что на каждом слове у него сердце замирало. Но ты ж знаешь Рэймонда. Кремень! Вот сижу я на диване, рассказываю, а сам не понимаю, чего он чувствует: жалко ему меня или мысли какие имеются о моих родных. В лице-то ни единый мускул не дрогнул. Выслушал Рэймонд и говорит: приходи завтра сюда в это же время.

Я так и сделал. А в доме – она. Тут сомнений не было. Только взглянул, сразу понял: это мама моя. И говорит она… говорит, что человек этот, кремень непробиваемый, – это брат мой. Вот тогда Рэймонд заплакал. После я ни разу слез его не видал.

Мы с братом, с Ламбертом, когда маленькими были, все мечтали: убежим, родителей отыщем. Мы ж знали, что они на воле, в большом городе живут. Да только все наши мечты в прах рассыпались. И, когда последняя сгинула, нас отчаяние обуяло. Мы ведь не то что ты. Нам свобода улыбалась. С той ночи, когда мама нас оставила, мы крепко помнили: мы для свободы на свет появились. Раз у отца нашего на нее право и у матери, стало быть, и у нас тоже.

– Каждый в это верит, – перебил я. – Только у многих вера очень глубоко запрятана.

– У нас, Хайрам, вера на поверхности лежала. Ламберт все про ту последнюю ночь помнил – и как мама по головке его гладила, и какая у нее рука была теплая. Когда он умер, я решил: нет, меня не сломят. Выживу и сбегу. А зла таить нельзя. Не виновата она, мама наша. Я слова ее в голове прокручивал вроде как молитву. И сейчас, когда на дело иду, тоже прокручиваю. «Сыночек, родненький, ухожу я. Ради Рэймонда и Пэтси ухожу – не сдюжат они в неволе, помрут. Прости, сынок, только иначе никак нельзя». Я тогда спросил: «Почему, мамочка? Мы с тобой хотим, мы тоже пойдем». А она… она ответила: «Мне хоть бы двоих младших унести».

Глава 17

Переправляться я стал регулярно. Окружающий мир вдруг распадался на разновеликие осколки, а через мгновение я обнаруживал себя на чужом крыльце, или в тупике на городской окраине, или в чистом поле, или на каком-нибудь складе. Каждая Переправа провоцировалась воспоминанием – иногда четким, в виде целой сцены, иногда обрывочным – вроде того, когда чернокожая повариха стащила для меня пару имбирных печений. Впрочем, позже я использовал слышанное на Улице в качестве клея, и обрывки явили довольно внятную картину. Поварихой была моя тетя Эмма. В Локлессе говорили, она в кухне чудеса творит. А пляшет как – кровь закипает. Сомнений не осталось: именно тетя Эмма исполняла джубу в дуэте со своей сестрой Розой. То есть с моей мамой.

Создавалось впечатление, будто нечто во мне, в моем разуме, – задавленное, запертое, запретное – жаждет высвободиться. Наверно, следовало приветствовать эти потуги, сулившие открытие давней тайны, следовало выдохнуть с облегчением – дескать, наконец-то. Я не приветствовал и не выдыхал. Ибо каждая Переправа походила на хирургическую операцию, когда ломают кость, которая неправильно срослась, и заново состыковывают зазубрины этого скола. После Переправы неизменно наваливалась усталость. Мало того – усугублялось ощущение невосполнимости моих утрат. Я агонизировал почти без перерывов; я впал в меланхолию столь глубокую, что наутро после «операции», лежа в постели, мучительно долго собирался с силами, чтобы встать, умыться, одеться, и потом еще многие дни влачил в мрачнейшем расположении духа. Все это ну ни с какой стороны не походило на свободу.

Однажды я не выдержал. Я вышел из дому с намерением развязаться с Тайной дорогой, не нажимать больше на спусковые крючки, раз воспоминания столь мучительны. Решение явилось сразу. Я не размышлял над ним, не терзался сомнениями или угрызениями совести. Я просто шагнул за порог, уверенный, что не вернусь, и без страха, что меня хватятся. Все уже знали о моей любви к пешим прогулкам. Просто на этот раз я уйду навсегда.

Миновав контору, я направился к реке Скулкилл, к докам. Из всех горожан портовые рабочие и матросы казались мне самыми независимыми. Не связанные ничем, кроме крепкой мужской дружбы, как они были веселы, какие устраивали розыгрыши, как задорно, по-мальчишечьи, смеялись! Правда, порой я наблюдал драки между ними. И все равно матросское братство было моим тогдашним идеалом. Вольные, будто птицы, матросы и доковые рабочие – вот странность! – ассоциировались с домом. Может, причина была в их черных лицах, может, в натруженных сильных руках с грубыми пальцами и обломанными ногтями. А может, в песнях. Потому что пели они совершенно так же, как невольники в Виргинии.

Я долго наблюдал за их работой, надеясь: вот сейчас меня кликнут, попросят подсобить, примут в команду. Ничего подобного не случилось. Разочарованный, я покинул доки и до вечера шатался по улицам. Пересек на пароме реку, угодил на кладбище, оттуда вышел к железнодорожным путям, постоял напротив богадельни, к которой на ночлег стягивались попрошайки. Побрел прочь. Добрался до окраины, до района Коббс-Крик, что на юго-западе. Час был поздний. План у меня так и не родился, а уже темнело. Мысли вертелись вокруг одного: мне не соскочить. Не завязать с Тайной дорогой, не разорвать мучительных уз памяти. Я поплелся обратно на Девятую улицу – вконец удрученный, а потому лишенный своей всегдашней наблюдательности. Вдруг прямо передо мной, буквально из ночи, материализовался какой-то белый – я чуть не налетел на него. Он что-то сказал, я не расслышал, подался к нему, попросил повторить. В это мгновение страшный удар обрушился мне на затылок. Из глаз искры посыпались. Последовал второй удар. Дальше были пустота и мрак.

* * *

Я очнулся в кандалах, с завязанными глазами и с кляпом во рту. Ничего нового. Меня куда-то везли – тело отзывалось на каждую колдобину. Голова была ясная, что со мной – я знал. Достаточно страшных историй нас луша лся. Меня сцапа ли Райландовы ищейки – отряд, действующий на Севере. Они чернокожих прямо на улицах ловят, и статус их не волнует. Вольный ли, беглый ли – поедешь на Юг как миленький и будешь продан.

Ищейки переговаривались, голоса звучали весело. Не иначе охота удалась. В фургоне я был не один. Рядом кто-то всхлипывал. Девочка? Девушка? Сам я молчал. Думал про себя: что, Хайрам, с Тайной дорогой свободы развязаться хотел? Вот и развязался. В некотором смысле я даже облегчение чувствовал. Меня возвращали к привычному виду приневоленности.

Тряска, по моим подсчетам, продолжалась несколько часов. Фургон двигался окольными путями, старательно объезжал города и паромные переправы. Ибо страх был знаком не только нам, чернокожим. Если мы трепетали перед Райландовыми ищейками, то сами ищейки боялись комитетов бдительности, которые, будучи союзниками аболиционистов, устраивали засады на проселках. Вот фургон остановился – видимо, для ночлега. Меня вытолкали, швырнули на землю.

– Полегче, Дикенс, – раздалось совсем рядом. – Товар попортишь – я тебе самолично рожу начищу.

После этого предупреждения заявленный Дикенс поднял меня и прислонил к дереву, будто куклу. Я мог только пальцами шевелить, а чтобы рукой или ногой дернуть – нет. Тогда я навострил уши. Вдруг пойму, сколько их, ищеек? Свет резанул по глазам – и повязка не помогла. Я догадался: костер разводят. Говорить они не перестали, и через некоторое время стало ясно: их четверо. Они ужинают. Только они еще не знали, что это их последняя трапеза.

Сам я не слышал, как он подкрался. Ищейки тоже не слышали, тут сомневаться не приходится. Щелкнул курок, грянул выстрел, затем второй. Вопль. Звуки борьбы. Еще два выстрела. Кто-то заскулил по-детски – только это была не та девочка, с которой вместе меня везли. Далее грохот падения и миг тишины. И шорох, будто обшаривают бесчувственное тело. И торопливые прикосновения чужих рук. Скрежетнул замок, ослабла железная хватка. С исступлением, какого я сам в себе сроду не заподозрил бы, все еще на ощупь, я оттолкнул стоявшего рядом со мной, трогавшего меня. Сорвал с глаз повязку, выдернул кляп и тут только при свете костра увидел бесстрастное, флегматичное даже, знакомое лицо. Передо мной стоял мистер Филдз, он же Микайя Блэнд.

Ноги сделались как ватные, я прислонился к дереву. Разглядел: здесь еще двое пленников, оба в кандалах и для верности веревками обмотаны. Блэнд занялся ими, я перевел глаза на костер. Четыре недвижных тела. Какие слова подобрать, как объяснить дальнейшее? Я ощутил приступ слепящей, животной ярости. Словно неосознанное мое «я» вознеслось над поляной для лучшего обзора. Не помню, чтобы отделялся от ствола – помню себя уже пинающим одного из мертвецов. Блэнд хотел меня остановить – не тут-то было. Я его оттолкнул – во второй раз – и продолжил пинки, воображая, что мочалю именно Дикенса. Блэнд больше мне не препятствовал. Ибо я давал выход боли за своих и озлоблению на ложь; я вспомнил всех, всю цепочку – и маму, и Мэйнарда, и Софию, и Фину, и Коррину, и тюремных мучителей. Я взъярился на собственную беспомощность, неспособность защитить мальчика – своего сокамерника, и старика, который сошелся с женой родного сына. Я пинал не Дикенса, а свое участие в ночной травле.

Изнемогший, я почти рухнул на колени, сложился вдвое. Костер догорал, но остатков света хватило, чтобы разглядеть: поодаль стоят Блэнд и два других пленника, мужчина и девочка, причем мужчина заслоняет собой девочку, свою дочь.

– Расквитался? – спросил меня Микайя Блэнд.

– Нет, – процедил я. – Во всю жизнь не расквитаюсь.

К каждому подходит характеристика «разделившийся сам в себе»[20]. Каждый подвержен влиянию голосов, кои вещают по причинам, глубоко запрятанным, открывающимся только через многие годы. Голос, что пытался отторгнуть меня от Тайной дороги, я впервые услыхал давно, еще на Улице. По его наущению я загнал, затолкал воспоминания о маме в самый дальний тупик разума. Этим голосом я говорил с Финой перед побегом, перед тем как жестоко оставить ее. Это был голос рассудочной виргинской свободы – исключительно для меня и для тех, кого я сам выберу. Но теперь во мне все увереннее звучал другой голос – подпитанный теплом гостеприимного дома Виолы Уайт, усиленный призраком тети Эммы, которая взывала из глубин памяти, внушала: «Мы ведь семья, стало быть, друг за дружку горой».

Все четверо, мы двинулись через лес и скоро достигли городка, где осталась Блэндова конная повозка. Лишь теперь я стал ощущать последствия удара по голове – в висках пульсировало, словно боль подлаживалась под мои шаги. Меня и второго чернокожего с дочерью Блэнд усадил в повозку, сам взобрался на козлы. Мы проехали несколько миль. Светало. Над горизонтом возник, развернулся оранжево-голубой веер – аксессуар зари. Блэнд натянул вожжи. Через несколько минут простоя мне стало любопытно. Я высунулся и увидел на обочине женщину небольшого роста, с головы до ног закутанную в шаль. Явно между нею и Блэндом имел место – и закончился – разговор, ибо женщина теперь шла от козел к задку повозки. Приблизившись, она положила ладонь мне на щеку, затем на лоб и, наконец, на пылающий болью затылок. Теперь я мог хорошенько разглядеть ее. По лицу – молодая, чуть ли не мне ровесница; по повадкам, уверенности в каждом жесте, даже некоторой властности – много-много старше.

– Успел, стало быть, – уточнила женщина, гладя мою щеку, но обращаясь к Блэнду.

– Успел, – отозвался Блэнд. – Кучка идиотов. Только-только отъехали – взбрело пикник устроить.

– Так ведь нашему брату это на руку, – прокомментировала женщина и повернулась ко мне. – Но ты-то, парень? Тебя как угораздило? Хорош агент, которого ищейки на раз ловят. Еще бы чуть – и увезли бы тебя, сердешного.

Я молчал, наливаясь краской стыда. Женщина рассмеялась и отняла руку.

– Ладно, – сказала она Блэнду. – Поезжай.

Лошади встрепенулись, повозка тронулась, скрипя. Женщина помахала нам и исчезла в лесу, где еще недавно разыгралась драма. По уходе таинственной женщины под брезентом заискрило, а причины были мне неведомы. Отец с дочерью начали перешептываться, глаза у них сверкали. Когда я, против ожиданий, не включился в восторженный разговор, мужчина весь подался ко мне и выдохнул:

– Ты разве не знаешь, кто она?

– Не знаю.

– Да это ж сама Мозес! – Он замолк, будто выжидая, когда пройдет неотразимый эффект от слова изреченного, и повторил: – Мозес! Привел Господь своими глазами увидеть!

* * *

Про эту женщину ходили легенды, в количестве с которыми соперничали только ее же прозвища – Генерал, Ночь, Невидимка. И – Мозес, туман напускающая, воды речные разнимающая. Я слыхал о ней от Коррины и Хокинса – в их разговорах Мозес фигурировала не иначе как Паромщица. Но тогда, в фургоне, я не очень впечатлился. Слишком много случилось, слишком силен был шок.

Примерно через час девочка уснула у отца на коленях. Блэнд остановил лошадей, тихонько позвал меня, указывая на место рядом с собой. Я сел на козлы. Блэнд тронул поводья. Несколько минут прошло в молчании, мною и нарушенном.

– Как вы меня нашли?

Блэнд только фыркнул:

– Тут каждый под наблюдением, Хайрам.

– Да? Почему ж вы само похищение допустили? Почему не отбили меня, когда я только-только был схвачен?

Блэнд покачал головой:

– Этот конкретный отряд ищеек не первый день в Филадельфии орудует. Ловят исключительно свободных чернокожих, чаще всего детей. Дети в большой цене. Остановить их мы не можем. В наших силах зато время от времени посылать похитителям сигнал: опасный, дескать, у вас бизнес. Для вас же самих опасный.

– В смысле, все было подстроено?

– Нет. Но ты спросил, почему мы допустили похищение. А я ответил. Чтобы повод появился для предупреждения. Чтобы эти выродки осознали, чем их занятие чревато. Сам понимать должен, Хайрам: в городе столь наглядные «послания» недопустимы. Только безлюдные места годятся для…

– Убийства, – подсказал я.

– Убийства? А тебе известно, что они с тобой сделать собирались?

– Еще бы.

Это «еще бы» вернуло меня в кошмарную ночь побега. Я снова был прикован к тюремному забору, и София дышала рядом со мной, сломленным; со мной – бахвалом и сопляком, если уж начистоту. Я спекся, я, изнывая от стыда, призывал Смерть, но приблизилась София, неистовая, даже могучая. Она пришла, когда я нуждался в ней более всего. Я же сплоховал опять, я ей поддержки не дал ни взглядом, ни жестом, ни словом. И вот она в лапах Райландовых ищеек, и одному Господу ведомо, что они с ней творят.

– Вы только половину знаете, – заговорил я. – Половину истории. Что я с девушкой сбежал, с Софией, – это вы в курсе. Кто она для меня, вам невдомек. А я дышать не могу, мне и воля не воля, как подумаю, как представлю, что с ней сталось. Она лучше меня. Вы ошиблись, не того освободили. Я – пустое место. Софию надо было выручать – вот из нее агент получился бы не то что из меня.

Я всхлипнул. Слезы, пусть недолгие, возымели свое действие. Скоро я смог продолжить:

– София – она на меня положилась. А я сам влип и ее за собой потянул. Меня-то спасли, я тут, в Филадельфии, прохлаждаюсь, а она… Я даже не знаю, где она, куда ее увезли. Одно знаю: она лучшей доли заслуживает. Не такой, чтоб остаться с идиотом, который ее прямо к ищейкам привел.

На этой фразе я сорвался – заплакал в открытую. Потому что назвал вещи своими именами. По моему недомыслию, по моей мальчишеской наивности любимая оказалась в адском логове. Одно дело было – знать об этом про себя, другое – озвучить постороннему. Блэнд меня не утешал, даже попыток не делал. Глядел на дорогу неотрывно. Дождался, чтоб я затих, и лишь тогда заговорил:

– Теперь ты понимаешь? Это твое чувство к Софии – оно же тебе сердце рвет, правда? Ты ночей не спишь, изводишься: что с ней, да что было бы, если б ты иначе поступил, так-то и так-то. Не то что спать – лежать, сидеть не можешь. Душит тебя страх – а жива ли вообще твоя милая? Хайрам, Хайрам! Да ведь ты сейчас весь свой народ в себе воплощаешь. Целая нация ежеминутно тревожится об отцах и сыновьях, матерях и дочерях, кузенах, племянниках, друзьях, любимых.

Ты вот сказал: убийство я свершил там, в лесу. Допустим; ну а скольких я спас? Да без счету! Мне даже имен их не узнать. А теперь подумай: что за люди те четверо и люди ли они вообще? Они бы тебя убили – не охнули. Они семьи рушат не задумываясь. И жить такие недостойны – разве только в страхе перед возмездием, чтоб им призраки загубленных являлись. Убийство, говоришь? Ладно, я согласен убийцей называться. На таких условиях незазорно.

Блэнд замолчал. Несколько мгновений слышалось только, как цокают лошадиные подковы.

– Спасибо, – промямлил я. – С этого мне начать надо было – с благодарности. Спасибо, мистер Блэнд.

– Не благодари, Хайрам. Если бы не работа моя, не война – жизнь бы смысла всякого лишилась. Чем бы я стал? Не представляю. А ты подумай, хорошенько подумай. Глядишь, и тебе смысл явится, если…

Блэнд продолжал речь, но, на мое счастье, сказались последствия удара по голове. Сначала мой разум захлестнула волною мигрень, затем утро померкло перед глазами. Скоро на козлах чудом удерживался человек в глубоком обмороке.

* * *

В тот же день, ближе к вечеру, я очнулся в доме на Девятой улице от боли в руках, ногах, голове, позвоночнике – словом, во всем теле. Кое-как я оделся и сполз в гостиную, где обнаружил совет трех – Рэймонда, Оты и Блэнда. Каждый смерил меня взглядом, и под этими взглядами, повинуясь им, я сел напротив совещавшихся. По выражениям лиц, по последнему уловленному мной слову – «почти» – я сделал вывод, что речь шла о моей неосмотрительности (почти непростительной, гадал я; почти идиотской?). Еще мне казалось, Рэймонд, Ота и Блэнд вынуждены были сделать нечто ужасное, хоть и необходимое.

– Хайрам, – издалека начал Рэймонд. – Блэнд – мой старый товарищ. Ему я доверяю как родному, а если быть откровенным, то даже и больше, чем отдельным членам семьи. Ты знаешь, Хайрам, что Блэнд не является агентом филадельфийской ячейки. У него обширные связи на всей Тайной дороге свободы, и с этими-то своими соратниками Блэнд периодически разрабатывает проекты, которые никогда не снискали бы моего одобрения. И ты, Хайрам, вероятно, как раз и являешься таким проектом.

Эге, прикинул я; дело-то новый оборот принимает.

– Я наслышан о методах и репутации Коррины Куинн, – продолжал Рэймонд. – И вот что я тебе скажу: каковы бы ни были Корринины цели, ее методов я не приемлю.

Рэймонд тряхнул головой, уставился в пол.

– Погребение заживо, ночная травля – все это, по моему убеждению, омерзительно. Мне представляется, Хай-рам, что перед тобой следует извиниться. То, чему тебя подвергли, пусть и ради высокой цели, было недопустимо.

– Вы тут ни при чем, – сказал я.

– Нет, вина лежит и на мне. Я ведь в этой армии служу. Впрочем, хоть я и не в силах исправить Корринины… гм… ошибки, я зато отвечаю за свои действия. Коррина избрала неправильную стратегию. Поступила жестоко по отношению к тебе и немало навредила всей организации… – Рэймонд наконец-то поднял взгляд и добавил: – Что до силы, которой ты, возможно, наделен, ее поиски оправданием не являются.

– Это ничего. Ничего. Я понимаю, – зачастил я.

Рэймонд вдохнул поглубже.

– Нет, Хайрам, боюсь, не понимаешь.

– А я, – вмешался Блэнд, – знаю больше, чем тебе кажется, Хайрам.

– О чем?

– Обо всем. О Софии, например, и о твоей влюбленности я знал с самого начала. Работа у меня такая. Мне известно, что ты тогда чувствовал, что сейчас чувствуешь, но не только. Я знаю также, где сейчас находится София.

– Что?!

В затылке запульсировало едва ли не сильнее, чем сегодня утром, за минуту до обморока.

– Хороши были бы из нас агенты, – усмехнулся Блэнд, – не знай мы, с кем ты бежать надумал, и не следи за дальнейшей судьбой твоей подруги.

– Я ведь спрашивал Коррину, а она сказала, ее власть лимиты имеет!

– Да, Хайрам, я в курсе. В курсе. Коррина жестоко с тобой обошлась. Я ее оправдывать не стану. Одно скажу, хотя ты и сам мог бы сообразить: для агента вроде белой Коррины Куинн все не так, как для агента вроде чернокожего Хайрама Уокера. И это логично. По ту сторону и счет другой, Хайрам.

Я попытался дистанцироваться от мигрени – выдохнул одно слово:

– Где?

– В поместье твоего отца. В Локлессе. Коррина уговорила его принять Софию обратно.

– То есть вы ее не вызволили? У вас такая силища, а вы одну несчастную женщину не можете…

– В Виргинии свои правила. Мы стараемся обернуть их в свою пользу. Не всегда получается.

– Понятно. Вы ее там и оставите. В неволе, – хмыкнул я.

– Нет, – возразил Ота. – Мы никого не оставляем. Никогда. У них там свои правила. А у нас, черт возьми, свои.

– Хайрам, – снова перехватил Рэймонд нить разговора, – ты здесь не затем, чтоб слушать, как мы в извинениях рассыпаемся. Мы и план имеем.

– Видишь ли, Хайрам, нам не просто известно, где твоя София. Мы придумали, как ее вызволить.

Глава 18

В следующие несколько дней, бродя по филадельфийским улицам, орудуя в мастерской долотом или работая на токарном станке, выправляя вольные и паспорта для беглецов, я думал только о Софии. Она представлялась мне в рождественскую ночь: горит костер, недвижен кувшин на изящной головке, венчающей стройную шею. Я видел ее в беседке с бутылкой эля и в мастерской – длинные пальцы скользят по пыльным дверцам, столешницам, кресельным подлокотникам. Чаще всего я воспроизводил в деталях нашу прогулку до оврага – и жалел, ох как жалел, что не решился тогда обнять Софию. А еще я предавался мечтам: как мы поженимся и станем жить в Филадельфии. К собственным представлениям о счастье прибавлялись сцены недавно виденные. Я грезил, что у нас родятся девочки – звонкоголосые, как весенние пташки, что они будут музицировать после воскресного обеда, а потом мы все вместе пойдем гулять на набережную Скулкилл-реки. Я уже не мог спокойно смотреть на поезда, людские толпы, омнибусы; нет, мне самому они становились привычнее с каждым часом, но я жаждал явить их Софии.

Через две недели после похищения и спасения меня пригласил к себе домой Рэймонд. Встречать вышел на крыльцо, сразу сказал, что жена и дети в городе, на прогулке. По его лицу я догадался: это не случайно. Рэймонд нарочно услал близких – незачем было обременять их дополнительными тайнами.

Мы вошли в дом и поднялись на второй этаж. Рэймонд дернул за железное кольцо, вмонтированное в потолок. Открылся люк, из него выпала веревочная лестница. Мы залезли на чердак. В углу было нагромождение деревянных ящиков, и Рэймонд выбрал два, которые мы и спустили со всеми предосторожностями, закрыли за собой люк и проследовали в гостиную.

– Взгляни, Хайрам, – сказал Рэймонд, снимая крышки.

В ящиках оказались письма беглецов – с благодарностями, новостями о воссоединении семей, а также с информацией о деятельности Райландовых ищеек, об интригах и планах Силы Рабства[21]. Но больше всего было писем с мольбами вызволить родных. На конвертах я разглядел значки и догадался: Рэймонд ведет собственный учет просьб – удовлетворенных и тех, которые только предстоит удовлетворить. Все письма, все их огромное множество, без сомнения, были бесценны; настоящие разведданные, подумал я. Впрочем, попади они в лапы врагов, те узнали бы немало о нас, хватали бы наших агентов десятками.

– В эти истории поверить невозможно, Хайрам, – заговорил Рэймонд. – Я порой перечитываю – и не верю, даром что сам во многих операциях участвовал.

Я все перебирал конверты, дивился – сколько же их, вызволенных! Казалось, каждый, кого спасла филадельфийская ячейка, счел своим долгом рассказать о своей судьбе во всех подробностях. Ох, да ведь и записанное мною интервью с Мэри Бронсон, вероятно, где-то здесь, в одном из этих ящиков-архивов!

– По-моему, Хайрам, это правильно – все время помнить, почему мы этим занимаемся. Мне доводилось работать с агентами разных убеждений, так вот не скажу, чтобы у всех у них были благородные мотивы.

– Наверно, благородных среди нас вообще нет, – отозвался я. – У каждого своя цель, свои причины. Личные.

– Ты прав. Взять меня, к примеру. Если бы не моя семья, стал бы я членом ячейки? Влез бы в борьбу по самые уши? Нет, конечно. А мы ведь и тебе воссоединение с близкими обещали. С Софией твоей, которая с тобой убежала, как многие женщины убегают со своими мужчинами, о чем в этих вот письмах сказано.

– Да нет, тут по-другому, – возразил я. – Мы вообще не понимали, что делаем, кому доверяемся, как все будет. Мы слишком молоды были. Нелепо звучит, знаю, словно сейчас я намного старше! Ведь и года не минуло. И потом, вы, Рэймонд, моей Софию назвали. А ведь она не ради меня, даже не совсем со мной сбежать хотела. А сама по себе. Но только… только мне кажется… я этой мыслью тешусь, во всяком случае… Короче, есть у меня ощущение, что зарождалось между нами что-то такое особенное, что мы бы в конце концов поженились с Софией. Хотя… может, я это себе и нафантазировал.

– Поди пойми, – философски заметил Рэймонд. – Ну да зато у тебя есть шанс проверить.

– Да, пожалуй.

– Вызволение Софии – задача непростая. Да только с тобой, Хайрам, слишком долго играли, как с мышью кошка играет. Поэтому я насчет тебя, насчет твоих интересов отдельно распоряжусь и после тебе дам знать. В детали тебя посвящу.

Я сделал глубокий вдох – приготовился. Рэймонд продолжал:

– Прежде всего с Софией надо наладить контакт. Это непросто, как ты понимаешь. В один день такое не делается. Впрочем, Блэнд уже и план разработал. Хочет сам все дело провернуть. Только тут одно обстоятельство… заминка одна. Не в Софии проблема, а в нас. Дело в том, Хайрам, что ты к нам попал в неподходящее время. Мы сейчас заняты совсем другим. Другой операцией вызволения. Ота, должно быть, тебе о жене своей рассказывал?

– О Лидии?

– Да, о Лидии. Она томится в неволе. И дети с ней – трое. Племянники мои. Мы давно уже головы ломаем, как их освободить, как сюда, в Филадельфию, доставить. Сам Ота здесь появился – будто из сна в действительность шагнул. Будто мечтания наши взяли да исполнились. Мы ведь всякую надежду потеряли, крест, можно сказать, на нем поставили. А он – хвала Господу, чья милость безгранична, – снова с нами. Мы счастливы, и Ота счастлив, ибо мы обрели друг друга. Но без жены и детей счастье неполное, увечное какое-то.

– Лидия сейчас в Алабаме. Мы ее выкупить пытались – хозяин ни за что не продает. Хуже того: столько уже было предложений цены, что он подозрительным сделался, следит теперь за Лидией и за детьми. Они четверо будто в могильной яме, в гробу, и крышка на гроб надвигается – того гляди, ни щелочки надежды не оставит.

– Понимаю, – вымучил я. – Никого не бросим, только для каждого свое время, так?

– Так, Хайрам. Для каждого свое время. Но есть еще кое-что. Операция с Лидией не только сложна – она затрат требует. Нужен человек, который обеспечит Блэнду отбытие в Алабаму.

– Конечно. Для этого я здесь.

– Нет, Хайрам, нет. Это дело добровольное. Филадельфийская ячейка использует иные методы – не те, на которые ты насмотрелся в Виргинии. Мы тебе не Коррина Куинн, чтобы принуждать. Ты это уясни, пожалуйста, и запомни: даже если ты откажешься, мы все равно – в будущем – организуем вызволение твоих близких. Хотя бы потому, что ты настрадался, в том числе и от тех, кому бы надо защищать тебя. Коррина была к тебе несправедлива, и я считаю необходимым компенсировать ущерб. У нее свои методы, свои убеждения – у нас свои.

– Да понятно мне, Рэймонд. Просто Коррина не по этой части. А так она хорошая женщина. Много делает для борьбы, и получается у нее. У всех виргинских дело идет. Только ведь не в борьбе самая суть. Я, когда у тебя дома побывал, с матушкой твоей, с родными познакомился, понял: вот оно, будущее, вот ради чего мы стараемся. Коррине, конечно, я благодарен. За борьбу. А близким твоим моя благодарность стократ больше, потому что они явили, какая у нас жизнь выйдет – потом, когда всех освободим.

И тут я сделал нечто для себя нехарактерное – я улыбнулся. Не криво и не робко. Нет, улыбку, этот яркий полукруг, породила редкая в моей душе гостья – радость. Я радовался жизни, которая выйдет у нас ПОСЛЕ. Радовался своей роли в этом восхитительном грядущем.

– Рэймонд, я готов. На любой план согласен.

– Вот и славно. Пока можешь письма почитать. Там, наверху, как ты видел, их еще предостаточно. Скоро жена вернется, ближе к вечеру – дети, но ты не смущайся. Читай себе, вникай. Да не случится нам забыть, для чего мы этим занимаемся, Хайрам.

До вечера я читал архив, и это затянуло меня не меньше, чем какой-нибудь «Айвенго» или «Роб Рой». Потом я поужинал в кругу Рэймондовой семьи. Мне предложили ночевку, и после трапезы я продолжил чтение при свете фонаря. Наутро меня без завтрака не отпустили. Я покинул гостеприимный дом; я шел, еле сохраняя равновесие, ибо в сознании теснились непереваренные факты, потрясая размахом, который взяла филадельфийская ячейка, а также смекалкой и жаждой свободы со стороны беглецов. Полдня и полночи под моими пальцами и под моим взором оживали легенды, обретали плоть имена. Генри Браун по прозвищу Ящик[22], Эллен Крафт[23], Джарм Лог[24] – эти люди совершили ради свободы почти невозможное. Я начинал понимать, чем вдохновляются Рэймонд и Ота, затеявшие вызволение Лидии из алабамского ада. Они уже стольких спасли – почему не рискнуть снова? В Виргинии было по-другому – там удачи не афишировались. Получился чей-то побег – хорошо, помалкиваем о нем, бумаге не доверяем. Здесь, в Филадельфии, Рэймонд хотя и опасался предавать огласке сам факт наличия у него архива, а все-таки письменные свидетельства успешных операций по вызволению вселяли в него храбрость. Рэймонд жил ради свободы. Свобода была ему и молитвой, и самим хлебом.

Перебирая письма, я кончиками пальцев как бы впитывал истории спасений. Я видел беглецов вокруг себя, пока плыл на пароме, пока шел к дому на Девятой улице; чернокожие целыми легионами шагали мне навстречу, каждый на лбу имел маршрут побега с яркой отправной точкой. Ричмонд и Уильямсбург, Питерсберг и Хагерстаун, Лонг-Грин и Дарби, Ильм и Норфолк – вот где был для них ад. Они бежали из Куиндаро, чтобы передохнуть в Гранвилле и материализоваться в Сандаски или в городке Берд-ин-Хэнд, откуда рукой подать до Миллерсвилля и Сидарса.

Они бежали от невыносимых мыслей о проданных детях; бежали, прихватив ирландскую девчонку да шмат солонины, или мешок сухарей, или пару лепешек, или кусок говядины. Бежали, напоследок втянув ноздрями пар над тарелкой хозяйского черепахового супа, допив из хозяйской рюмки каплю-другую ямайского рома; выскакивали на холод без башмаков и колебаний – на болотный огонек свободы. Чернокожие горничные бежали с надеждой на законный брак, стащив двуствольный пистолет и нож – чтобы, если будут взяты в кольцо ищейками, расправить плечи и крикнуть: «Ну, стреляйте!» Бежали с младенцами, предварительно накачанными снотворным, и со стариками родителями, которые, прошаркав недолго по морозу, оставались умирать в лесу с последним напутствием на устах: «Белые нас поработили, да Господь-то свободными сотворил».

Что их спасало? Волшебство? То же самое, которое вытолкнуло меня из Гус-реки? Да, наверное. Все они совершили Переправу; стало быть, во мне нет ничего исключительного. Другие не хуже меня сумели. Переправились из Неволи на Волю по железной дороге, на баржах и паромах, в лодках, в дилижансах с подкупленными возницами. Верхом на лошади – по твердому насту, затем – по мартовской распутице. Одетые «как господа», подвязавши платком якобы больной зуб, нарочно изуродовав себе руку, чтобы выгадать день без работы на плантации[25]. Они обряжались в нищенские лохмотья, отстирывать которые не возьмется ни одна порядочная прачка. Отдавали последний доллар белому отребью и похищали лошадей. Перебирались через Потомак-реку при ветре, в метель, в кромешной ночи. Многих, как и меня, вела память о матери или жене, проданной на Юг за тяжкую провинность – сопротивление хозяйской похоти. Обмороженные, они добирались до очередной станции. Они рассказывали о надсмотрщиках – пьяницах и садистах. Они прятались в ящиках из-под кофейных зерен и в бочках из-под скипидара; их спины хранили страшные следы шрамов от плетей и ожогов от соленой воды, а души… души были изувечены самоуничижением, поклонами «за науку» перед экзекуцией и тем мерзким чувством, которое возникает у вынужденного держать под хозяйским бичом брата своего.

Я видел бегущего через лес (в руках ковровая сумка, на устах заклинание: «Меня не схватят!»); я слышал песню садящегося на паром:

Муж да жена – нераздельна плоть:

так повелел Господь.

Белый иначе решил господин —

вот почему я один.

В филадельфийских доках мне мерещились слова молитвы: «Сделай в полдень тень свою ночи подобной. Спрячь изгнанников, не выдавай скитальцев»[26]. Они бродили по Бейнбридж-стрит, оплакивая утраченных – тех, что пустились в последнее плавание, бросили якорь в бухте, из которой возврата нет никому. Они мчались ко мне, тесня друг друга, волнами выплескивались из писем, из моих собственных воспоминаний; каждый прошел чистилище неволи, вырвался из ее зловонных челюстей, из жерновов, крошащих тело и душу; голоса их слились в гимне Тайной дороге свободы – этой чудесной, почти божественной силе.

Назавтра вечером я отправился к Микайе Блэнду. Ужас похищения не улегся пока в моем сердце – на прохожих я смотрел подозрительно, издали старался понять, что за птица тот или иной горожанин. Если кому случалось поравняться со мной, я отступал, давая дорогу. Больше прочих я страшился представителей белого отребья. Этих я вычленял из толпы по особенностям одежды и по характерным повадкам, зная, что Райландовы ищейки именно среди таких выбирают себе подельников. Увы, белое отребье в Филадельфии преобладало, и лидировал как раз район возле доков Скулкилл-реки, где жил Микайя Блэнд. Правда, цветные там тоже имелись. Добрых десять минут я провел за углом, периодически выглядывая, нет ли мутных типов. На моих глазах из дома ленточной застройки возник грязно одетый чернокожий, торопливо пошел по улице, залитой душным филадельфийским солнцем. За мужчиной побежала чернокожая женщина. Мольбы о возвращении она мешала с самой вульгарной бранью. Вскоре к преследованию присоединилась другая женщина, преклонных лет. Наконец в дверном проеме показались две маленькие девочки и подняли рев. Только я подумал, не надо ли вмешаться, как старуха – наверно, бабка – зашикала на внучек и загнала их в дом, оставив дверь распахнутой.

Разумеется, я слыхал о цветных данной категории, ничуть не похожих на Рэймонда и его семью. Такие перебивались грошами, но искали «работу, которой белые не погнушаются». Не находили, понятно, что не мешало им упорствовать в поисках. Поначалу меня шокировало сравнительно большое число благополучных цветных – вот почему эти, опустившиеся, оставались незамеченными. Теперь я вспомнил: да ведь о подобной участи Ота всех клиентов предупреждает! Опустившиеся – они тоже беглецы, только сами умудрились скрыться от хозяев, а в Филадельфии ни к какой общине не примкнули, в церковь не ходят. Иными словами, абсолютная свобода легла на них тяжким бременем. Вот я за углом прячусь, каждого куста боюсь, а они с этим страхом существуют, потому что, если их ищейки схватят, на выручку никакой Микайя Блэнд не придет.

Сам он оказался дома. Ждал меня. Дверь открыла молодая женщина, улыбнулась мне и позвала Блэнда по имени. Затем представилась: ее зовут Лора, она сестра Микайи. Дом был совсем маленький, скромный, хотя в квартале считался одним из лучших. На Девятой улице и в доме Уайтов было и просторнее, и наряднее. Впрочем, здесь царила чистота, да и все необходимое имелось.

Мы с Блэндом обменялись рукопожатиями и обычными любезностями. Я мысленно выдохнул – очень уж перетрясся, пока шел сюда. Лишь теперь, после недавнего похищения и сегодняшних страхов, мною овладел зуд – поскорее вызволить Лидию с детьми, ведь это означает переход к новой операции – освобождению Софии. Моей Софии. Ибо в сознании моем София пребывала не как человеческое существо с собственными желаниями и планами. Нет, она трансформировалась в абстракцию, идею, образ. Мысленно произнося «моя София», я имел в виду, конечно, реальную женщину, любимую и желанную, но не только. Я думал также о своих мечтах и о своем искуплении – и это важный момент. Цель самообнажения сейчас – донести до читателей, сколь слабо я представлял, к чему стремится, о чем мечтает сама София; я упускал из виду ее понятия об искуплении, об отмщении. София пыталась донести их до меня, я же, гордый своей восприимчивостью и памятью, просто не слышал.

Как бы то ни было, а к Блэнду я пришел почти в горячке, поэтому, едва просидев с ним пять минут, выпалил:

– Каков план?

– План спасения Софии? – уточнил Блэнд.

– Вообще-то я имел в виду Лидию и детишек. Но если вы решили начать с Софии, я только за.

– Софиин случай не из трудных. Правда, Коррина иначе приоритеты расставила, но я с ней все утрясу. Подключу кое-кого, и вызволим мы твою милую.

– Коррина… – На этом слове мой голос дрогнул. – Она ведь Софию бросила. Могла спасти, да не стала.

– Просто на своей станции она – хозяйка. Ее не обойдешь и не объедешь, Хайрам. С ней считаться надо. Заслуживает она этого.

– Коррина? – Я недоверчиво тряхнул головой.

– Да известна ли тебе ее история, Хайрам?

– Нет. Я только знаю, что эта женщина мою Софию погибать оставила.

И тут со мной случилось нечто сродни припадку бесноватого. Гнев стал расти во мне, подниматься, шириться. Сознание прокрутило одну за другой все тюремные сцены – да, те самые, которые я столь успешно «задвигал», отключая разум и память во время унизительных осмотров своего тела потенциальными покупателями. Только вот что странно: это не я за себя на мучителей ярился, а словно кто-то другой. И разновидность гнева была другая. Я слышал голос: «А ты сам забыл, как с нами хозяева поступают, с девчонками особливо? После такого не убежишь. Привязана будешь, потому дитя родится, кровиночка. За первым – второе, потом еще. Перетянут дети, ежели вопрос встанет – бежать или оставаться».

Лишь когда эти последние слова набатным эхом отозвались в моей голове, я заметил перемену с Блэндом. Его всегдашней невозмутимости как не бывало. Непроницаемое лицо исказила гримаса, в которой я прочел мистический ужас. Тут-то стены и исчезли, растворились, как будто их поглотило безбрежное Ничто. Стол и стулья, да и сам Блэнд, остались на своих местах, но омытые уже знакомым синим свечением. Что касается меня, я был в сознании, я отдавал себе отчет в том, что ярюсь, но чувствовал и другое, а именно глубинную, затаенную боль, к которой приноравливался с того дня, когда оставил Мэйнарда тонуть. Но самое главное – впервые я понимал, какой процесс имеет место (раньше понимание приходило постфактум). Я даже дерзнул задать процессу направление – во сне такое иногда получается. Увы, едва я помыслил о том, чтобы взять ситуацию в свои руки, Ничто попятилось, спугнутое деятельностью разума. На месте стен сперва замерцало, а там они и вернулись, и комната обрела обычный вид. Синее свечение погасло. Мы с Блэндом по-прежнему находились в гостиной, только поменялись местами. Я сидел на его стуле, он – на моем. Потрясенный, я встал и принялся щупать стены. Прошелся по комнате, шагнул в холл. Голова закружилась, я прислонился к притолоке. Ну конечно. После Переправы всегда такое. Нет, не такое – на этот раз я не был столь вымотан физически. Я вернулся в гостиную и сел.

– Это оно, да? То, чего Коррина от меня добивалась?

– Да, Хайрам. Это оно.

– А вы такое раньше видели?

– Видел нечто подобное.

Я не знал, что ответить. Блэнд тактично покинул гостиную. Догадался: мне время нужно в себя прийти, немало времени. Вернулся Блэнд со своей сестрой. Она стала упрашивать: оставайся, мол, на ужин, Хайрам.

– Действительно, Хайрам, раздели с нами трапезу, – подключился к просьбам и сам Блэнд.

Деваться было некуда.

После ужина мы с Блэндом решили пройтись. Вечерняя Филадельфия легла к нашим ногам; мы бродили молча, пока я наконец не вымучил:

– А кто еще такое делает? Мозес?

Блэнд кивнул.

– А в ту ночь, на дороге, это она была?

– Она.

– Значит, вы с ней вместе ищеек одолели? Благодаря ее способностям?

– Нет. Для этого отребья потусторонние силы не нужны. Пистолета достаточно.

– А для других дел? Если Мозес – настоящая Паромщица, почему не отправить ее за Лидией и детьми?

– Потому что она не Иисус Христос. Ей хоть бы с теми управиться, кому она спасение обещала. А сила ее пределы имеет. Как и все остальное. Вот ты на Коррину зол. А ведь она достойна уважения. Она не из любопытства выясняла, каким закономерностям подчиняются твои способности, а ради общего блага. Так и не разобралась, но это не ее вина.

Мы продолжали путь. Закатное солнце било нам в спины. Я не гулял по городу с того вечера, как меня сцапали, – попросту трусил. А рядом с Микайей Блэндом расхрабрился. Блэнда ведь я знал еще по Виргинии; я даже мысленно своим самым старым другом его называл, отнюдь не уверенный, что имею на это право (или что остальные подходят под определение «друзья»). Вдобавок Блэнд единственный еще верил в мои способности.

– Можно спросить? – решился я. – Как и когда вы познакомились с Корриной?

– О, это дело давнее, Хайрам. Когда я впервые встретил Коррину, она была институткой. Знатные виргинские семьи имели такой обычай – посылать дочерей в Нью-Йорк «за образованием». Чему учили девиц в тамошнем университете? Французскому языку, домоводству, музыке, живописи да еще литературе, но только по верхам. Коррине хотелось большего. Нью-Йорк ее заворожил. Она убегала со скучных занятий – куда бы ты думал? – на заседания Общества аболиционистов. Там-то мы и познакомились.

Видишь ли, Хайрам, многим нашим казалось, мы должны распространить свое влияние на Юг. Коррина этой идеей загорелась, сама вызвалась. С ней стали работать. На нее делали ставку – будет, мол, тем самым копьем, которое поразит в сердце демона по имени Рабство. Проект вполне удался. На выходе мы имели красавицу южанку, гордость патриархальной Виргинии, которой предстояло эту Виргинию уничтожить. На счету Коррины немало побед. И ты даже не представляешь, Хайрам, чем она пожертвовала.

– Представляю. Собственными родителями, – сказал я.

– Если бы только ими! Рэймонд, Ота и даже сама Мозес на подобные жертвы никогда бы не пошли – да у меня бы и язык не повернулся просить о таком. Но я как раз познакомился с тобой, еще мальчиком. Я тогда был занят чем-то вроде рекогносцировки местности. Информацию собирал под именем «Филдз». Локлесс полнился легендами о Санти Бесс, но мне и в голову не стукнуло проводить параллели между бабушкой и внуком. В мальчике с феноменальной памятью я не разглядел будущего Паромщика. А Локлесс Коррина выбрала не случайно – лишь там имелся наследник, которого, как полагала Коррина, будет легко окрутить и затем одурачить. Когда же заявленный наследник погиб, Коррина решила, что виргинская ячейка вправе контролировать не только отдельную усадьбу в графстве Ильм, но и человека, через которого все наше общество обретет дополнительную мощь.

– Но ведь у вас уже есть Мозес.

– Мозес никому не подчиняется. Правда, она предана филадельфийской ячейке, но Коррина-то заправляет не здесь, а в Виргинии. Вот ей и хотелось завести Паромщика у себя.

– Выходит, все чистенькие? Никто не виноват?

– Не совсем так. Коррина не чистенькая. Просто она права – и все. Ты никогда не задумывался, что с ней сделают, если рассекретят? Какая судьба ждет женщину, поправшую законы штата, законы целого общества, глумившуюся над святынями этого общества? Как поступят с той, которая вздумала низвергнуть ни много ни мало жизненный уклад поколений?

Через переулок мы с Блэндом вышли к дому на Девятой улице. Лишь теперь я сообразил: да ведь Блэнд провожал меня! Не навязывая своей опеки, довел до самых дверей. Эта мысль меня позабавила. Я взглянул на Блэнда, тряхнул головой и тихонько засмеялся.

– В чем дело? Ты ведь не думаешь, что мы тебя принудим к сотрудничеству? Ты уже был приневоленным – хватит.

Я издал второй смешок, более громкий. И тогда Блэнд обнял меня за плечи и захохотал со мною вместе.

Глава 19

Той ночью я снова и снова проигрывал Переправу, которая удалась мне в Блэндовом доме. Определенно, сила моя была со мной, во мне, да только не в руках моих. Наоборот, я сам был ее игрушкой. Она мною вертела как хотела. Каждое размыкание пространства, каждый выплеск синего свеченья доказывал мне: я не Паромщик, а пассажир. Требовалось разобраться в механизмах, и способ был только один – спросить ту, которая уже разобралась. Истинную Паромщицу. Мозес.

Но в приоритете оставались Лидия и ее малыши. Поэтому назавтра мы с Микайей, Рэймондом и Отой засели в гостиной и принялись обсуждать способы их вызволения.

– Прежде всего понадобятся пропуска, – объяснял Блэнд. – Причем такие, чтобы комар носа не подточил. На имя Дэниела Мак-Кирнана. Это бывший хозяин Оты, и именно он держит Лидию с детьми. Всем четверым предстоит долгий путь, а наши агенты порой проваливаются из-за пустяков. То про комендантский час для чернокожих позабудут, потому что в законе как-то нечетко о нем написано. То время прибытия парома перепутают. А бывает, просто удача от них отворачивается.

– Пропусками я займусь, – сказал я. – Только понадобятся образцы почерка этого Мак-Кирнана. Чем больше бумаг, тем лучше. Ота, вольную свою доверишь, чтобы мне руку набить?

– Вольная не подойдет, Хайрам. Я ж тогда в сговор вступил кое с кем. Тот человек с Мак-Кирнаном насчет меня сторговался, а уж после вольную выправил.

– К делу можно иначе подойти, – вмешался Рэймонд. – Было время – и совсем недавно, – когда за рекой разрешалось держать рабов. Если начистоту, так это и поныне можно, хоть и на определенных условиях. Так вот, среди тех, кто на рабстве нажился, был некий Джедидайя Симпсон. В нашей семье его имя к ночи не поминают. Симпсон владел мною, отцом моим, матерью и Отой.

– Это от него твоя матушка сбежала? – уточнил я. – И Оту на Юг тоже он продал?

– Он, кто ж еще. Только Джедидайя Симпсон давно в могиле лежит. А наследовал ему сын, Илон. И старое поместье получил, и дом здесь, в Филадельфии, к северу от Вашингтон-сквер. Но с этим Илоном загвоздочка. Он в высших кругах вращается – богатеньких-то любят у нас. Поглядеть – джентльмен до мозга костей. Да не все знают про делишки его гнусные. Например, про то, как он чернокожих из отцовского поместья на Юг продавал.

– А вы с ним уже сталкивались? Шантажировали его? – спросил я.

– Нет пока, – отвечал Рэймонд.

– Симпсон-младший у нас на крючке, – вставил Ота. – Наши люди за ним следят здесь, в Филадельфии, да и поместье его, считай, под колпаком. Так вот, оттуда сообщают, что Симпсон до сих пор дела проворачивает с Мак-Кирнаном.

Некоторое время все молчали – ждали, пока я суть уловлю. Могли бы и не ждать. План начал вырисовываться уже в процессе разговора. Я взглянул на Оту и кивком подтвердил: понял, дескать, просек.

– Мне бы письмо, – сказал я. – Или купчую, или другую какую-нибудь бумажку – о сделке с Мак-Кирнаном, например. Может, взлом попробуем?

– Нет, – возразил Рэймонд. – Блэнд кое-что поделикатнее придумал.

Теперь все трое улыбались – ни дать ни взять малые дети, у которых общий простенький секретец.

– Ну так скажите мне!

– Давай, Хайрам, я лучше покажу, – произнес Блэнд.

* * *

Той же ночью мы двое – я и Блэнд – затаились в переулке. От газовых рожков лился мутный свет, и улица казалась погруженной в воду. Наши взгляды были прикованы к дому Илона Симпсона, что находился совсем рядом с Вашингтон-сквер. Район считался престижным – все здания из песчаника, на окнах добротные ставни, близлежащий парк одним своим названием воскрешает в памяти славные дни, когда рождалось государство. Теперь здесь предпочитала селиться белая знать, но роскошные особняки она строила на костях братьев моих по крови.

Я прочел о Филадельфии достаточно и знал: этот город, да и весь штат Пенсильвания, имеет статус свободного сравнительно недолго. Еще в конце прошлого века здесь были хозяева и приневоленные. И тогда же вспыхнула эпидемия желтой лихорадки[27]. Боролся с нею прославленный врач Бенджамин Раш. Впрочем, если учесть, какие методы борьбы он предложил, язык не повернется назвать его врачом. Короче, мистера Раша посетила интересная мысль: чернокожие-де отмечены невосприимчивостью к заразе. И даже больше: само их присутствие оздоравливает воздух, ибо вонючие тела способны задерживать в себе скверну. Невольников сотнями свозили в очаги заражения в надежде на «черную магию». Разумеется, все эти несчастные умерли.

Когда же город стал задыхаться от черных трупов, городские власти выделили под захоронение особый участок – подальше от кладбища для белых, также погибших от лихорадки. Это был пустырь. Трупы невольников швыряли в общие могилы. Прошло немало лет, лихорадка изгладилась из людской памяти, в огне войны родилась новая страна – тогда-то территория братских могил и была пущена под застройку. Здесь выросли дома, один другого наряднее и богаче, а само место нарекли в честь генерала-освободителя, который защищал интересы белых. «Вот так-то, Хайрам, – говорил я себе, читая об этом. – Вот она, страна! Вот он, хваленый свободный Север! Даже здесь вся роскошь на хребте нашего брата зиждется. В прямом смысле».

– Как случилось, что вы стали этим заниматься? – шепнул я Блэнду. Мы вели наблюдение уже несколько часов.

– Ты хочешь знать, какие обстоятельства толкают белых на путь аболиционизма?

– Нет, я насчет вас лично.

– Изволь, расскажу. Мой отец умер, когда я был ребенком. Матушка не могла одна тянуть нас с сестрой. Я помогал, как умел. За любую работу брался, даром что мальчишка совсем. Лору отдали чужим людям на воспитание – я ее так и не видел. Чуть только в лета вошел – подался от дома подальше. Приключений искал на свою голову. Дернул на Юг, в армию завербовался, на войну с семинолами[28]. Война-то мне мозги и прочистила. Я всякого насмотрелся: как индейские деревни жгут, беззащитных, невинных убивают, детей в рабство уводят. Понял: мои горести – чепуха по сравнению с тем, что политические игры уготовили другим людям.

Конечно, я причины зла не видел – образования не хватало. Зато я быстро сообразил, с какого конца за дело браться. Тут матушка моя умерла, и я домой вернулся – Лору опекать. Работал в доках, но каждую свободную минуту проводил в библиотеке. Из книг узнал, что это за движение – аболиционизм. А вскоре встретил живых аболиционистов и вступил в их ряды. Стал агентом, действовал сначала в северных штатах – Огайо, Индиане, Массачусетсе. Затем меня в Нью-Йорк перевели. Там я познакомился с Корриной Куинн и попал в Локлесс.

Блэнд хотел что-то добавить, но тут материализовалась причина нашего бдения. Из дома, который принадлежал Илону Симпсону, вышел и выжидательно замер на тротуаре неизвестный белый мужчина. Блэнд достал из кармана сигару, прикурил, выпустил колечко дыма и обернулся ко мне. Огонька на кончике сигары было достаточно, чтобы я разглядел: Блэнд улыбается. Подтвердив таким образом мою догадку (что белый – именно тот, который нам и нужен), Блэнд шагнул из укрытия. Белый поспешил к нему приблизиться. Блэнд вернулся в переулок. Белый семенил следом.

– Мне сказали, лишних никого не будет, – набросился он на Блэнда, едва тень скрыла их обоих. – Сказали, делов на полминуты.

Уж не Илон ли Симпсон собственной персоной, подумал я, но быстро отмел эту мысль. Джентльмены иначе одеваются. Да и выражаются.

– За полминуты, Чалмерс, дела не сделать, – оборвал Блэнд. – По крайней мере, важного дела.

– Вот, держите. – Чалмерс протянул Блэнду сверток. – Что от меня требовалось, то я добыл.

– Проверить надо, что вы там добыли. Пойдемте-ка в дом, – сказал Блэнд.

– Черта с два я туда пойду! То, значит, все шито-крыто, делов на полминуты, а то… Этот, который с вами, он здесь зачем? Такого уговору не было. И насчет в дом идти тоже не было…

– Это уж мне решать, – процедил Блэнд. – И в дом вы нас впустите, Чалмерс. Вам это ничего не стоит. Вам велели принести бумаги на имя конкретного человека. Как, спрашивается, я проверю в темноте, что именно вы мне всучить пытаетесь? Значит, ведите нас в дом вашего хозяина, ибо это ближайшее место, где имеются лампы.

– Хозяина? – возмутился Чалмерс. – Мистер Симпсон мне никакой не хозяин.

– И то правда. Я – ваш хозяин. И я вам приказываю впустить нас в дом с целью удостовериться, что бумаги – те самые. Не подчинитесь – так мы свои, особые, бумаги пошлем мистеру Симпсону. Впрочем, чего вам бояться – он же никакой вам не хозяин. Так вот, дражайший Чалмерс, мы сообщим об истинном характере прогулок, на которые вы увлекаете сестрицу мистера Илона Симпсона всякий раз, когда она приезжает в наш славный город. Без сомнения, мистер Илон Симпсон весьма заинтересуется данной информацией. Он будет приятно удивлен, когда узнает, что к своим секретарским обязанностям вы присовокупили такой пункт, как компрометация всего семейства Симпсон.

Темнота не позволила мне разглядеть выражение Чалмерсова лица, зато он выдал свои чувства, попятившись от Блэнда. Полагаю, он рад был бы броситься наутек. Вероятно, и он, и сказанная сестрица уже и вещички собрали, приготовились к побегу. А может, и нет. Может, Чалмерс решил оставить мисс Симпсон наедине с последствиями их романа; за углом его ждет кеб, а далеко на Севере любящее семейство уже распростерло объятия блудному сыну. Или он намылился в Орегон (эта версия почему-то казалась мне самой правдоподобной); или вздумал уйти в плавание, заранее сговорившись с неунывающими матросами (тут я на себя его действия примерял).

– Советую все хорошенько взвесить, Чалмерс, – снова заговорил Блэнд. – Много ли у вас шансов против такого человека, как Илон Симпсон? То-то же. Делайте как я велю. Секретность вам гарантирована. И справимся мы быстро – моргнуть не успеете. Ну, не упрямьтесь. Делов на полминуты, как вы изволили выразиться.

Чалмерс, еще чуток поколебавшись, походкой человека, решившего про себя «Будь что будет», направился к дому. Он отпер дверь, и мы проследовали за ним по лестнице, миновали холл и гостиную и остановились в боковой комнате, которая, очевидно, служила Илону Симпсону кабинетом. Чалмерс зажег лампу. Блэнд сел за стол. Бумаг было немного – он живо пробежал их глазами, после чего заключил:

– Ни одна не годится, Чалмерс.

– Как это не годится? Мне сказали, нужна переписка мистера Симпсона. Я ее добыл. Я свое дело сделал, и отстаньте от меня.

– Полагаю, суть задания была объяснена несколько иначе, – не смутился Блэнд. – Вы хоть озаботились взглянуть, кому эти письма адресованы?

– Мне сказали: нужны письма. Вот они. Забирайте, – гнул свое Чалмерс.

– Этих недостаточно. – Блэнд теперь сверлил меня взглядом. – Поищем другие.

Он встал из-за стола и, светя себе лампой, прошелся по периметру комнаты. Предварительно он кивнул в мою сторону. Задание было яснее ясного. Я занялся выдвижными ящиками. Обнаружил дневник, несколько писем личного характера, стопочку пригласительных открыток – ничего, связанного с Мак-Кирнаном. Разочарованный, я перевел глаза на Блэнда. Его усилия были сосредоточены на дубовом сундучке в углу кабинета. Блэнд опустился на колени, ощупал железный замок. Выудил из кармана мешочек, а из мешочка проволоку. Чамберс, устроившийся в кресле с высокой спинкой, нервно теребил пуговицу, стараясь не смотреть, как Блэнд возится с замком. Наконец замок щелкнул, крышка почти подпрыгнула на тугих пружинах, и Блэндово лицо расплылось в торжествующей улыбке, адресованной Чалмерс у.

Из сундучка Блэнд извлек пачку аккуратно вскрытых конвертов, положил на стол. Я принялся вытряхивать письма и почти сразу понял: вот оно, искомое. Ибо эти письма имели совершенно иную тональность. За лаконичностью, даже обрывистостью фраз стояли судьбы людей – продаваемых, приобретаемых, разлучаемых с родными. Что касается чисел, из них явственно следовало: Илон Симпсон сделал состояние на торговле живым товаром. Ни его самого, ни Симпсона-старшего я никогда не видел, однако перед моим мысленным взором буквально вырос белый джентльмен – желанный гость в лучших домах Северных штатов, пример образованности и изысканного обхождения, не замеченный в связях, его порочащих, не втянутый ни в одну из комбинаций, от которой идет даже слабенький душок. Да только в дубовом сундучке таился Симпсонов двойник – нечистоплотный субъект, преступник, гнусный член гнусного общества, которое подстраховывает «своих»; фундаментом же для дома его служила братская могила, что ширилась и углублялась с каждой новой сделкой, а допускал такую ситуацию якобы свободный от рабства город Филадельфия.

Мне попались и письма от Мак-Кирнана. Пригодятся: чем больше образцов, тем лучше.

– Мистер Симпсон обнаружит пропажу! – захныкал Чалмерс.

– Ничего подобного. Сам он не хватится, если только вы его на мысль не наведете, – отрезал Блэнд.

Мы направились к двери. Удрученный Чалмерс плелся следом.

– В ближайшие дни с вами свяжутся, – говорил ему Блэнд. – У нас имеются точные сведения, что ваш так называемый не-хозяин не появится еще неделю. Письма мы вернем, вы их положите на место, запрете на замок. После этого вы свободны. Можете катиться на все четыре стороны.

Пара дней мне понадобилась, чтобы подделать пропуска для Лидии с детьми и рекомендательные письма для Блэнда, перемещаться без которых по отдельным графствам было крайне опасно. Документы мы вернули Чалмерсу – и больше о нем не слыхали. Даже после того как события стали развиваться по неожиданному сценарию, никто из наших врагов не вышел ни на Рэймонда, ни на Оту, ни на остальных членов филадельфийской ячейки. Блэнд вскоре уехал в Алабаму. Попрощаться с ним мне не позволили. У нас прощания вообще редко удавались, но в данном случае я ужасно досадовал. Хотелось, чтобы весь план донес до меня Блэнд – а это сделал Рэймонд.

По его словам, операция по вызволению должна была стать самой дерзкой из всех, подготовленных филадельфийской ячейкой. Блэнду следовало направиться в Цинциннати, где надежный агент подготовил для него убежище. Там Блэнд изучит побережье реки Огайо на предмет «станций» и выберет подходящую либо в Индиане, либо в Иллинойсе, после чего поедет на Юг, в Алабаму, этот оплот рабства. Его цель – город Флоренция; именно там, в неволе у Мак-Кирнана, живет Хэнк Пирсон, старый верный друг Оты. Хэнк приведет к Блэнду Лидию и детей. Лидия узнает, что Блэнду можно доверять по шали – эту шаль она сама оставила мужу на память. Далее Блэнд, выдавая себя за владельца Лидии и детей, повезет их в Филадельфию. Если по пути они окажутся разделены, Лидию выручит поддельный пропуск.

Рискованность плана усугублялась временем года, выбранным для его исполнения. Стоял август – пора коротких ночей. Однако ждать длинных, зимних, благословенных для каждого агента было нельзя, поскольку разведка принесла неутешительные вести: Мак-Кирнану грозит разорение; по всей вероятности, очень скоро он начнет распродавать невольников порознь, и следы Лидии и детей затеряются навсегда, а вся наша подготовка пойдет насмарку.

Глава 20

Итак, был конец августа – неподходящий сезон для вызволений. Оставалось, набравшись терпения, ждать, когда Блэнд подаст весточку. Однако, к счастью, как раз на это время выпадал ежегодный Съезд борцов с рабством. Эти люди вносили свою лепту посредством публичных выступлений, газетных статей и противостояния членам правительства, стригшим купоны с южных плантаций. Дорога свободы вела свою войну – жестокую и беспощадную партизанскую, а значит, тайную, но имелась у нас и вполне легальная поддержка. Пересечься со своими соратниками мы могли только на августовском съезде. Признаюсь, я опасался встречи с членами виргинской ячейки. Точнее, меня напрягала перспектива вновь увидеть Коррину. Сразу после того как уехал Блэнд, мы – Рэймонд, Ота и я – стали готовиться и через две недели сами отбыли в северном направлении – к горам штата Нью-Йорк. Блэнд же двигался все дальше к Югу.

До меня постепенно доходило: Рэймонд с Отой работают сразу на два фронта. Во-первых, поставляют информацию легальным аболиционистам, во-вторых, не боятся замарать руки «в тылу» (и от меня ждут отнюдь не чистоплюйства). К востоку от Миссисипи не было ячейки, равной филадельфийской по количеству вызволений. Взять историю Оты, который спасся из самого сердца южного ада, вырвался из тисков сиротства и сумел воссоединиться с истосковавшимися родными. Эта одиссея считалась едва ли не самым ярким достижением филадельфийской ячейки. Впрочем, на вторую ночь в фургон к нам троим подсела та, чьи успехи многократно превосходили нашу деятельность. Я, разумеется, говорю о Мозес.

На тот момент она перестала быть для меня фигурой мифической – я ведь прочел архив Рэймонда и из многих свидетельств почерпнул реальные факты Переправ. И все-таки, когда Мозес шагнула на ступеньку фургона, неся с собою запах опасности заодно с вдохновением сердечного надрыва, я настолько растерялся, что едва промямлил: «Добрый вечер». Мозес тепло поздоровалась с Рэймондом, кивнула Оте и перевела взгляд на меня.

– Как поживаешь, друг?

Лишь теперь я сообразил, что первая наша встреча состоялась, когда Блэнд спас меня от Райландовых ищеек.

– Хорошо, – вымучил я.

Тогда, ночью, Мозес опиралась на посох. Он и сейчас был при ней, и я заметил то, чего не разглядел раньше: посох испещряли рисунки, надписи, непонятные знаки. На мое недоуменное лицо Мозес отреагировала снисходительным объяснением:

– Я без этой штуковины ни шагу. Не простая палка, не думай. Из амбрового дерева, которое в родных краях растет, вырезан он, посох мой.

Фургон покатил дальше. Я все таращился на Мозес, отлично понимая, что выгляжу как идиот. Эта женщина даже и без мистической силы была самым ценным агентом, какие только служили Тайной дороге свободы. Из архива и рассказов я знал, что за горькая доля ей выпала. Рабство когтищами прошлось по ее душе, оставив страшные шрамы, но хребта не переломило. Подумав так, я перенесся мыслями в собственное недавнее прошлое – вспомнил унижения в тюрьме и в яме, заново прочувствовал, каково бывает преследуемому зверю. Наверно, решил я, испытания посылались с определенной целью. Наверно, следовало опуститься на самое дно, познать рабство во всей его гнусности, чтобы сделаться Паромщиком.

Рэймонд, обращаясь к Мозес, употреблял имя Гарриет[29]; я и раньше слышал, что Мозес предпочитает называться именно так. Но отказ от прозвищ, таинственных и порой подобострастных, никоим образом не влиял на отношение Рэймонда – он, фигурально выражаясь, стоял перед нашей попутчицей навытяжку. Ждал, как солдат от генерала, распоряжений (которых Мозес не делала) и не лез с вопросами, сам отвечая Мозес четко и подробно.

Днем позже мы прибыли в лагерь у самой границы с Канадой. Земля, отведенная для нужд съезда (расчищенное поле), принадлежала одному из состоятельных покровителей нашей организации. Говорили, будто этот человек планирует переселить сюда целое сообщество чернокожих, с тем чтобы они основали общину и трудились исключительно для своего блага.

Накануне прошел ливень – из фургона пришлось спрыгивать в жирную грязищу, поднимая тучи брызг. Оставив фургон на краю лагеря, на горке, мы разделились – каждый побрел, куда его ноги несли.

Я направился к ряду палаток, заляпанных грязью (они стояли у самого леса, из каждой доносились голоса – споры, убеждения, порой взрывы хохота). Послушав немного, я переключился на импровизированную трибуну под навесом; за ней шло еще несколько таких шатров с ораторами, и перед каждым толкалась плотная толпа. Выступавшие соперничали за зрителей – по крайней мере, такое у меня сложилось впечатление. Протиснувшись ближе к трибуне, я был неприятно поражен видом оратора: в миткалевых штанах и в цилиндре, этот белый утирал слезы рукавом засаленного сюртука и речитативом рассказывал потрясенной аудитории, как ром и пиво лишили его дома и семьи, оставив в чем был, то есть в этих вот обносках, – да только он не какой-нибудь слюнтяй, он завяжет, он капли в рот сейчас не берет и брать не станет, покуда проклятие сие – алкоголь – на всей земле не искоренится.

Я поспешил прочь. Поодаль от горького пьяницы две женщины, взятые в плотное кольцо, обе с обритыми головами и в рабочих комбинезонах, заявляли о необходимости уравнять женский пол с полом мужским, причем во всех сферах. Разгоряченные, они вскоре перешли на крик, затем на визг, распространявшийся далеко за пределы «кольца». Договорились же они вот до чего: кто немедленно не подпишется под постулатами суфражизма, тот будет считаться пособником гнусных заговорщиков, которые вздумали обокрасть целых полмира.

Насчет обкрадывания они не преувеличивали, и я в этом убедился, пройдя к следующему навесу. Там белый каялся перед индейцем, стоявшим, словно изваяние, во всем великолепии традиционного костюма. Белый говорил о грабежах, о чудовищном их размахе, о том, что завоеватели ничем не гнушались ради земли, что Джорджия, Каролина, Виргиния – захваченные территории. К этой информации я приплюсовал собственные познания о том, что с жирными красноземами сталось после, и решил: грех разбоя будет усугублен грехом приневоливания, и никому из преступников не отвертеться на Страшном суде.

Я двинулся дальше, к стайке детишек, что сгрудились за спиной другого белого. Тот обрушил гнев на американские заводы и фабрики. Оказалось, детей продают родные отцы и матери, оттого что не могут более содержать; полагают, что пресловутый кусок хлеба дитя заработает себе каторжным трудом. Оратор был представителем общества спасения таких вот несчастных малюток; по его словам, выходило, что лишь усилиями благодетелей эти малыши, вызволенные из лап капитала, скоро пойдут в школу, как и положено в их возрасте. Послушав про детей, я переместился к трибуне, с которой некий тред-юнионист критиковал опять же фабрики, предлагая отнять их у владельцев-паразитов и передать в руки тех, кто там трудится.

Дальше – больше. Следующий оратор вовсе хотел уничтожить весь промышленный комплекс, ибо нынешний общественный строй себя изжил. Пускай люди собираются в общины, работают все вместе и делят поровну плоды трудов своих. Вот он, апогей радикализма, подумал я, но ошибся. Я не дошел еще до самой дальней палатки, где распиналась, судя по виду, старая дева. Отрекитесь, вещала она, от оков супружества, ибо оно тоже рабство; примите идею свободной любви, станьте независимыми в своих прихотях (на этом слове меня передернуло).

Близился полдень. Промытые августовские небеса ослепляли синевой и золотом. Становилось жарко. За неимением платка я отер лоб рукавом, присел в тенечке, подальше от палаточных перепалок. Мне казалось, я за утро прошел целый университетский курс. Лишь год назад я открестился бы не задумываясь разом ото всех идей – либеральных и суфражистских, отмел бы саму возможность возвращения к общинному строю. Да, так сделал бы Хайрам прежний, знавший жизнь по книжкам из отцовской библиотеки. Нынешнего Хайрама потряхивало при мысли, что идеями фонтанирует столько народу, что им, идеям, похоже, не иссякнуть.

Я вздрогнул под чьим-то взглядом. Возле крайней палатки стояла молодая женщина – навскидку я дал бы ей лет двадцать пять. Наши глаза встретились, и женщина, улыбнувшись, решительно пошла ко мне. Лицо у нее было тонкое, кожа светло-коричневая, волосы – как туча, черная и курчавая, – мягко касались щек, шеи, плеч.

Из учтивости я поднялся. Женщина уже не улыбалась – она осматривала меня, как бы сличая с неким мысленным образцом, и вдруг выдала фразу, которой я меньше всего ожидал:

– Как поживаешь, Хай?

Услышь я такое в любом другом месте, обрадовался бы. Узнавание наполнило бы меня мыслями о доме. Но тут я насторожился. Откуда этой женщине мое имя известно? Вопросы теснились, как невольники в корабельном трюме.

– Да не бойся ты! – воскликнула женщина. – Теперь все хорошо будет. – Она протянула мне руку и представилась: – Кессия.

Я руку ей не пожал, а она ничуть и не обиделась.

– Мы с тобой земляки, Хай. Я из графства Ильм, что в Виргинии. Тоже локлесская, как и ты. Говорят, ты все помнишь, а меня вот позабыл. Это не страшно. Я тебя, маленького, нянчила, когда мама твоя уходила. Бывало, просит: «Кессия, пригляди за моим», ну я и…

– Кто просит?

– Да мама же твоя, матушка Роза – так мы ее называли. А ты мою маму знать должен. Ее зовут Фина. Нас у нее пятеро было. Всех поодиночке распродали, бог весть, где мои братья и сестры. А мне повезло. Я вырвалась. Вот служу Тайной дороге. Прослышала, что здесь, в лагере, парень из Локлесса, тоже беглый и тоже агент. Хайрамом звать. Ну, думаю, точно ты, больше некому.

– Пройдемся? – спросил я.

– Конечно.

Я повел ее на лужайку, где мы с Рэймондом и Отой оставили фургон; помог забраться на козлы и сел рядом.

– Насчет меня не сомневайся, Хай, – заговорила Кессия. – Тут все правда. Могу и целую историю рассказать, если хочешь.

– Хочу. Расскажи, пожалуйста.

– Я – Финина дочка. Самая старшая. Жили мы на Улице всей семьей. Как вспомню – сердце щемит. Хорошо нам тогда жилось. Папа большим человеком был. Надсмотрщиком на табачной плантации. Уважали его, как только могут приневоленного уважать.

– Дом наш попросторнее, чем у других, особняком стоял. Я тогда воображала: это потому дом такой большой, что папа и на Улице, и на плантации всех главней. Он суровый был, папа. Лишнего слова не скажет, только по делу. Белые к нему за советом ходили, а уж как слушали! Других приневоленных в грош не ставили, а папа у них знатоком считался.

Тут Кессия умолкла. По глазам я прочел: до нее только сейчас стало доходить.

– Или, может, это мне тогда мерещилось. Дети разве понимают? Им что помнить приятно, то они и помнят. А если нет приятного, так и сочинят. Да, наверно, я тоже насочиняла. Хотя… были же у нас игры такие веселые, занятные. Нет, точно были. В шарики, например. В мячик на веревочке. Не примерещились же они! Или вот еще игра – «Рыцарь и дудочка». Только четче всего я не забавы запомнила, а маму. Какая она добрая, Хай! Какая ласковая! Бывало, воскресным утром мы все пятеро к ней прилезем, тремся, ластимся, будто котята. К папе так не прилезешь. Зато папа защищал нас – это я и девчонкой понимала. Делал что-то важное каждый день, а то, может, еще раньше отличился, потому и дом ему разрешили построить большой, поодаль от остальных, и огород завести. Мы даже цветы – камелии – растили, представляешь? Вот какая у меня была жизнь.

Глаза Кессии затуманились, голос дрогнул. Она смотрела теперь на лагерь, только что нами покинутый. Я ее не тормошил. Я думал о Фине – вдове и осиротевшей матери. Как она пыхала трубкой, рассказывая про Большого Джона – который, такой-сякой, взял да и помер. Невероятным казалось, что Кессия, дочь этих двоих, сейчас сидит со мной в фургоне, что утро мы провели среди освободителей разной степени радикализованности.

– Только быстро оно закончилось, счастливое детство. Чуть я подросла – к колодцу приневолили, воду таскать на плантацию. А потом и к мотыге да табачным кустам. Я не роптала, думала, так и надо: все мои приятели работали, и папа на плантации главным был. Что труд тяжелый – оно к лучшему, иначе я бы по Тайной дороге не сбежала. Но тогда я другой жизни не ведала. Мой мир был – плантация да Улица. А на Улице все свои, и тетя Роза, и тетя Эмма, и ты, карапуз. По выходным старшие в лес уходили плясать, а малышей на меня оставляли. Тебя в том числе. Думаешь, когда узнала, что ты тут, в лагере, я удивилась? Ничего подобного. Ты всегда был не как все. Тихоня глазастый. Ты не изменился. Я ведь, прежде чем нынче подойти к тебе, издали наблюдала. Думала: точно он. Как я рада, что тебя встретила, да не где-нибудь, а в лагере, который свободой дышит.

Чудное́ время было там, в Локлессе. Счастливое. Стыдно так говорить, да только это правда. Счастливо мы жили все вместе, пока папу лихорадка не погубила. С того беды и начались. Мама удар едва снесла. Нет, на нас не вымещала горе. По-прежнему и приласкает, и вкусненьким оделит. Только тоска ее глодала. Помню, плачет ночью в тюфяк, потом не выдержит, позовет: «Идите сюда, мои маленькие, идите, пожалейте маму». Мы к ней жмемся, сами тоже плачем, поскуливаем. Котята, я ж говорю. Не знали мы, что нам уготовано, не ведали, какие сладкие те слезы по сравненью с будущими-то. Папа умер, зато мы друг у дружки еще были. Мы бы сдюжили вместе. Оклемались бы. Ан нет. Совсем скоро и мы все равно как будто помирать начали по очереди, и каждый в своем собственном аду оказался. В одиночестве.

Кессия вдруг взглянула мне в лицо:

– Говорят, ты маму мою знал немножко. Правда это?

Я вымучил кивок, не имея намерения вдаваться в подробности. На тот момент я не дорос до признания собственной вины, еще противился, еще юлил перед самим собой. Глаза Кессии светились ожиданием – слишком мне знакомым. Неотступным.

– Ну да. Только под твое описание она не совсем подходит. Точнее, совсем не подходит. Она изменилась, Кессия. Что ж тут удивляться? Но это все ерунда, что она теперь другая. Главное, Фина внутри, в середке, доброй осталась. Лучше нее никого в Локлессе нет.

Кессия обеими ладонями закрыла рот и нос. Это она так плакала – не всхлипывая, вообще никаких звуков не издавая. И совсем недолго.

– То есть ты знаешь, как хозяин с нами поступил?

– Знаю.

– Он нас распродал. Забирал из дому, ровно та же лихорадка. По одному. То сестру, то брата. Я ведь больше никого из них не видела. Искала, расспрашивала – без толку. Разве найдешь, когда столько людей сгинуло? Будто вода сквозь пальцы, утекли они, братья мои и сестры. Будто вода…

– Я понимаю, Кессия. Раньше не понимал, а теперь вот понял. Твоя мама мне рассказать пыталась. Я ушами-то слышал, а чтоб сердцем – нет. Будто глухой был, будто слепой. Но с этим покончено. Прозрел вот.

– Говорят, отец твой – белый.

– Так и есть.

– Но тебя это не спасло.

– Ни меня, ни кого другого.

– Нет нам спасения, нет исхода. А я везучая, не то не сидела бы сейчас тут с тобой. Почти всех локлесских на Юг продавали, а меня почему-то в Мэриленд. Тамошний хозяин на лесопилку меня определил; тоже, доложу я тебе, не сахар. Зато я встретила Элиаса моего. Мы друг другу сильно глянулись. Он-то был свободный, Элиас. Жалованье за работу получал. Надумал меня выкупить, чтоб я тоже, значит, свободной стала.

Вот так я новую семью обрела, Хайрам. Из тяжкого труда родилась эта семья. Прежде всего, на лесопилке не расслабишься, ну а другое – себя ломать пришлось. Все прошлое не то чтоб забывать, но будто стенкой от него отгораживаться. Лозой вокруг мужчины обвиться. Получилось у меня, и я теперь почти-почти жизнью довольная. Себя прежнюю схоронила, крест на той девчонке поставила. Сердцу порваться не позволила. Да неволя – она так в меня въелась, я будто клейменая была. И вот только мы с Элиасом все наперед решили, как новому хозяину взбрело меня с молотка продать. Не на таковскую напал! Элиас – он парень непростой. Он знаешь с кем в родстве? Не догадаешься? Так я тебе скажу. С самою Мозес! – Кессия зашлась почти беззвучным торжествующим смехом. – Поглядел бы ты! Мы с Элиасом простились – навек простились, Хай! Тяжко было, ох тяжко. Назавтра аукцион. Меня выводят, и тут я вижу – Элиас в зале. И стал он торговаться. Против него какой-то тип из Техаса. Прочие-то покупатели живо отсеялись, только они двое ставки и поднимают. Сердце мое прыг-скок, прыг-скок. Не помню, сколько это длилось, да взглянул на меня мой Элиас с такой тоской неизбывной, что сразу я все поняла. Кончились деньги у него. Проиграл он. Техасец заплатил, меня – за локти да под замок. Пока вел, все говорил, чего и как со мною делать станет; на заре, говорил, в путь тронемся. Ну, Элиас ему слюни-то утер. Заря взошла, никуда не делась – да Мозес прежде солнышка поспела.

Понятно, подумал я. Мозес. Паромщица.

Кессия вперила в меня испытующий взор.

– Это они нарочно так все подстроили. Чтоб побольше денежек выманить у техасца. А теперь подумай: могла я после такого аукциона, после Переправы, просто замуж выйти да дома отсиживаться? То-то что нет. Мысли меня глодали: чего я натерпелась, да чего другие наши перенесли. А кто и не перенес – помер. Поквитаться с белыми – вот чего я жаждала. Отомстить за братьев, за сестер. За каждого, кого я и не видала никогда, и знать не знала.

– С тех пор я с Мозес работаю. Так и сюда попала – через нее. Так и про тебя узнала. Прослышала: есть, мол, новенький, парень из Виргинии, из графства Ильм. С родины моей, значит. Я поспрашивала, имя узнала. Нет, думаю, быть не может, чтоб ты. А потом сама тебя увидала, как ты ходишь да наблюдаешь, и уж больше не сомневалась. С первого взгляда поняла: Хай, он самый.

Тут Кессия бросилась мне на шею, обняла крепко, по-сестрински. Я растаял. Сам не сознавал, до чего истосковался по дому – и вот нежданно-негаданно появилась родная душа, столь же израненная, понимающая.

Однако смеркалось. Надо было идти искать своих. Мы слезли с козел, снова обнялись.

– Еще увидимся, поговорим, – сказала Кессия. – Не завтра ведь разъезжаться и не послезавтра. – И вдруг спохватилась: – Ой, что ж это я! Все о себе да о себе. Не спросила даже про матушку Розу. Как она поживает, мама твоя? Здоровье у нее как?

* * *

Скоро я уже опять шатался по лагерю, наблюдая остывание политико-социальных страстей. Людям надоело слушать ораторов – они хотели развлечься. Среди палаток появились жонглеры, стали перебрасываться яблоками, ловить бутылки за горлышки. Кто-то натянул канат между двух деревьев, и тотчас нашлись желающие прогуляться над пустотой – в одну сторону бегом, обратно с расстановочкой, рисуясь, напевая что-нибудь беззаботное. Еще были акробаты – эти кувыркались, почти зависая в предвечернем воздухе.

Как она поживает, моя мама? Как у нее здоровье? Откуда мне знать, если у меня не только вестей нет, но даже и воспоминаний? Если я представляю маму с чужих слов, коллекционирую лоскуты – вот и Кессия нынче лоскутом поделилась! Целостной картины не выходит, не то что с Софией и особенно с Финой, которая будто явилась ко мне сама, стоило скреститься моим воспоминаниям с воспоминаниями Кессии. Лишь теперь я понял, в чем корень Фининой суровости, расшифровал ее давнее предостережение: «Я тебе не кровная, а все ж мать. А белый господин, который вчера на лошади прискакал, – он да, он по крови отец твой, а на самом деле – нет».

Ужинали мы впятером – Рэймонд, Ота, Кессия, Мозес и я. Солнце еще не закатилось, но кто-то разжег костер, и к нему стали подсаживаться чернокожие. А где они да огонь – там и песня. Приглушенные зловещие голоса, тягучий ритм – такое рождается только в неволе, которая жизнь и есть. В последний раз я слушал эти напевы еще в Локлессе; даже подзабыл, какую они силу имеют. Теперь, утомленный дорожной тряской, августовской духотой и впечатлениями, я поддался гипнозу, стал раскачиваться в такт. Это было слишком. Стряхнув слуховой мор́ ок, на нетвердых ногах я снова отправился бродить по лагерю, месить башмаками грязь.

Выбрал сухое местечко на окраине, уселся. Пение, впрочем, все-таки доносилось до меня. Голова шла кругом: Кессия, Фина и Большой Джон, дебаты о правах женщин, о детях, о труде, о земле, об институте брака, о богатстве. Рабство предстало в новом свете; да ведь оно как понятие и другие грани имеет, вдруг сообразил я. Не об одной Виргинии речь идет, и друзья мои не на то нацеливаются, чтобы с мерзостями угнетения белыми черных покончить. Нет, они, друзья, шире мыслят, и дело касается строительства нового мира. Ибо фабрики эксплуатируют детские руки, деторождение порабощает женские тела, а ром приневоливает души мужчин. Осознание явилось как вспышка. Мы, агенты Тайной дороги свободы, конечно, боремся с виргинскими рабовладельцами – но не только. Рабовладельцы – одно из звеньев бесконечной цепи, и мало ее разбить. Надо перековать.

Меня отвлекло приближение незнакомца. Он поздоровался и вручил мне запечатанный пакет, и по оттиску я живо понял: это от Микайи Блэнда. Сердце едва не выпрыгнуло из груди. Первым побуждением было взломать печать, но я сдержался. Определенно, письмо касалось Лидии и детей – выходит, все права первым его прочесть принадлежат Оте.

Оту вместе с Рэймондом я нашел у костра. Оба внимали завораживающему пению. Ота еще только осваивал грамоту, и мне это было известно, поэтому, хоть и не без колебаний, я отдал письмо Рэймонду. Пока тот читал, по лицу Оты пронесся вихрь всех ожидаемых эмоций, но вот Рэймонд улыбнулся и отчеканил:

– Лидия и дети уже с Микайей Блэндом. Алабама осталась позади. Сейчас, судя по дате, они должны быть в Индиане.

– Господи боже мой, – прошептал Ота. – Господи боже мой, – и добавил специально для меня: – Сердцем чую: получится. Столько лет в разлуке, столько мучений – не может оно не получиться, Хайрам, так я думаю. Будут со мной и Лидия, и детишки. Эх, жалко, Ламберт не дожил – то-то бы порадовался.

На этих словах Ота уткнулся Рэймонду в грудь. Послышались всхлипы. Рэймонд не выдержал. Маска невозмутимости дала трещину, и через мгновение братья Уайты плакали оба не таясь. Я отвернулся. Эмоции переполняли и меня тоже, ибо первый день в лагере принес больше чудес, чем я способен был вместить.

Глава 21

Было время – я мечтал править Локлессом, как мой отец. Пусть мысль не оформилась – она владела мною, и мне стыдно и тяжело это признавать. Потом жизнь вывела меня на Тайную дорогу свободы (или Дорога сама такой виток сделала, что никто бы не сбился); короче, я стал счастливым. Обрел цель – Дорогу; обрел семью – Рэймонда, Оту, Микайю. А нынче, сладко думалось мне, Кессия появилась, заполнив брешь в моей душе.

Назавтра к вечеру, после очередной порции дебатов и развлечений, я решил прогуляться в одиночестве. Меня привлекли предгорья – к ним-то, через луг, я и направился. И там наткнулся на Мозес. Несколько отрешенная, подобрав ноги, она сидела на валуне – сама будто изваяние. Пусть себе размышлениям предается, решил я, не стану ее цеплять. И прошел мимо, но тут она меня окликнула:

– Добрый вечер.

Я вздрогнул. Мозес уже сама направлялась ко мне, зафиксировав взгляд на моей голове. Приблизилась, дотянулась, невысокая, ладонью до темечка, поврежденного ищейками; затем отступила на шаг и с улыбкой произнесла:

– Так я и знала, что выпадет случай потолковать. Он и выпал, и как удачно. Здесь-то, на лугу, оно лучше, чем в лагере. Здесь не помешают. Наслышана о тебе, друг. Да вчера еще Кессия обмолвилась: был, дескать, у вас разговор.

– Да. Мы с ней из одного поместья.

– Вот-вот, и она так сказала. Поди, рад, что родного человека повстречал? Корни – первое дело, верно? Без этого ты будто перекати-поле – мотает тебя, носит в чужих краях.

– Нас всех мотает и носит.

– Ну, я-то почаще других домой наведываюсь. Правда, белым господам это не по нраву. Вся моя работа с одним местом связана – с Мэрилендом. Там, на побережье, я родилась. Однажды вернусь насовсем. Не так, как сейчас возвращаюсь, когда я агент Тайной дороги. Не украдкой, а днем, и солнце будет светить в тот день, каждую мелочь являть. Жаль, пока по ночам прихожу, но и то хорошо, что часто дома бываю, что память подстегиваю.

– Я тоже многое помню.

– И это я слыхала. Говорят, ты и в Филадельфии за столом с бумагой да чернилами справляешься, и в Виргинии не сплоховал. А еще говорят, то есть шепчутся, ты на большее способный.

– Если и так, я своему дару не хозяин. Он все равно что конь, на котором без седла скачешь.

– Это до поры до времени.

– А по-моему, пользы не выйдет. Я хочу своих спасти, очень хочу. Но их столько, что мне не справиться. Они и сейчас все передо мной, вот в эту самую минуту. Глядят и ждут.

– Очень мне по нраву твоя речь, – произнесла Мозес.

Она улыбнулась лукаво, и от этой ее заговорщицкой улыбки мне почудилось – нет, я совершенно четко осознал, что втянут.

– Я ведь, – пустилась объяснять Мозес, – одна работаю. И вывожу людей тоже по одному, по двое, не больше. Время сама выбираю, на чутье на собственное полагаюсь. А нынче такое дело затеяли, такое дело, что мне помощник нужен, да не простой, а прыткий. Чтобы бегать умел не хуже, чем буквы писать. Говорят, ты сгодишься. Тебе равных нету – в Филадельфии-то уж точно.

– Чтобы сама Мозес и в моей помощи нуждалась? Не зря ведь вас так прозвали, правда? Речь о великой, о божественной силе идет.

– Божественной? – Мозес усмехнулась. – Не великовато ли словечко? Я вроде ничего особенного не делаю.

– Ну как же! О вас легенды слагают. Знаете какие? Мозес еще девочкой здоровенных быков укротила и поле на них вспахала, как взрослый мужчина. Мозес по-волчьему разговаривать умеет. Мозес тучи призывает, чтобы земля дождем напиталась. У Мозес под шалью стальные клинки становятся мягкими, как масло. А стоит Мозес на плетку взглянуть, та в пыль рассыпается прямо у надсмотрщика в руках.

Она рассмеялась:

– Вот, значит, что рассказывают про меня!

– И это далеко не все. Я и не такое слышал.

– А теперь меня послушай. Я о своей работе на каждом углу не болтаю. Дорога свободы не зря Тайной называется. Это не цирк, а я не Генри Ящик, трепло несчастное. Что до людей, так есть, и было, и будет – когда людям что-нибудь непонятно, они сочинять начинают. Один одно прибавит, другой другое. Глядишь, вот и сказка получилась. А сама я слухи не распускаю, нет. Не из таковских. Я вообще стараюсь поменьше рот раскрывать. Вызволила человека – пускай идет с Богом. Если ему чего причудилось – не моя вина. Ты вот прозванья мои помянул. А я только на одно имя откликаюсь – Гарриет.

– А Паромщица? Вам и это не по душе?

– Опять слово неверное, важное чересчур. Жуть от него берет. Ты вот скажи лучше: пойдешь со мной? Я в Каролину отправляюсь, а тебя мне посоветовали – дескать, пригодишься. Отвечай: готов работать? Или будешь время транжирить на расспросы: смогу – не смогу, есть сила – нету силы?

– Конечно, я готов. Когда уходим и за кем?

Лишь теперь я впервые расслышал в собственном голосе горячее желание работать под началом женщины, о которой ходят легенды. И тотчас сообразил, что снова лезу с вопросами.

– Прошу прощения, Гарриет. Когда назначите, тогда и сорвусь с места.

– Ступай в лагерь, на жонглеров погляди.

Она шагнула к своему валуну и добавила, отвернувшись от меня:

– Скоро тронемся, друг. Может, и седло тебе добудем заодно-то.

* * *

Назавтра меня разбудили шум и возня в непосредственной близости от нашей палатки. Я выделил голос Оты – выкрики, перемежаемые рыданиями. На них накладывались, успокаивали Оту, другие голоса – Рэймондов и еще несколько незнакомых. Наверно, я в тот же миг догадался о причине истерики – ведь Ота был не из тех, кто паникует, привлекает к себе внимание и требует утешения. Раз он так себя повел, значит, случилось нечто страшное. Я вскочил, вышел на воздух. Заря едва брезжила, но в двух слитых силуэтах я сразу угадал Оту и Рэймонда. Ота уткнулся брату в плечо и раскачивался, подвывая; казалось, разожми Рэймонд объятия – Ота рухнет, как мешок.

При моем появлении Рэймонд округлил глаза и качнул головой. Ота, вероятно почуяв нового человека, повернул ко мне лицо – мокрое от слез, искаженное – и прохрипел:

– Ты слышал, Хайрам? Слышал, что они сделали?

Я молчал.

– Хайрам, – заговорил Рэймонд, – мы тебе потом расскажем. Сейчас нужно… – Он снова покачал головой, как бы сам не веря в случившееся, и подхватил брата под локти. – Пойдем, Ота. Пойдем.

– Куда? Куда нам идти, Рэймонд? – простонал Ота. – Все кончено. Ничего мы не можем, ни на что теперь не способны. Ты разве сам не видишь? Лидию обратно везут, на Юг, на погибель. Микайя Блэнд мертв. Куда, спрашиваю, идти-то нам? То-то что некуда. Нет исходу, Рэймонд, нет исходу.

Ота втянул побольше воздуха и продолжал:

– Слыхал, Хайрам? – Лицо по-прежнему было искажено, только не болью, а гневом. – Слыхал, что они сделали? Они Микайю Блэнда убили! В цепи заковали, тресь по голове – и в речку.

Выпалив эти слова на одном выдохе, Ота разрыдался. Рэймонд и остальные схватили его, орущего, лягающегося, чтобы увести прочь от палатки. Удалось не сразу – энергия сопротивления была необъяснима с точки зрения расстановки сил. Наконец Рэймонд одержал верх, и Оту практически понесли, взявши за руки и за ноги, а он выкрикивал:

– Нет, ты слыхал? Микайя Блэнд в реке утонул! Что нам делать теперь? Что нам делать?

Я с места двинуться не мог, пока они из виду не скрылись. И потом еще довольно долго стоял, пораженный внезапной немотой. Когда чувства вернулись ко мне, оказалось, вокруг уже гудит целая толпа. Иначе и быть не могло в таком месте, как палаточный лагерь. Участь Микайи Блэнда, перемолотая группкой из троих-четверых, за секунды становилась достоянием другой группки – без гарантии, что ничего не присочинено и ничего не убавлено.

Совершенно случайно я заметил на земле большой сверток – как раз там, где утихомиривали Оту. Повинуясь инстинкту, я с этим свертком скрылся в палатке. У меня в руках оказались газеты – несколько разных изданий. На страницах разворачивалась целая сага: бегство Лидии и детей, поимка их, расправа над Микайей Блэндом. Завязка саги – заголовок «Беглые негры схвачены». Следующая статья подтверждала, что речь идет именно о семье Оты Уайта. Третья газета затрепыхалась в моих руках, когда я прочел: «Похититель негров отправлен обратно в Алабаму». Наконец дело дошло и до депеши одного нашего агента, который действовал в Индиане: Микайю Блэнда, мертвого, с пробитым черепом, закованного в цепи, выбросила нынче река. Каждое слово дышало неподдельной скорбью.

К тому времени я в себе выдержку воспитал. Научился собственные страдания откладывать, чтобы не мешали насущным задачам. Поэтому я абстрагировался от участи Микайи Блэнда и сосредоточил усилия на том, чтобы вернуть сверток братьям Уайт. Палатку нашу окружало плотное кольцо, и пришлось протискиваться, порой даже работая локтями. Меня останавливали, требовали подробностей – знали, что я к филадельфийской ячейке принадлежу, следовательно, должен быть в курсе. Я лез дальше, напролом. Только бы сообразить, в каком направлении унесли Оту. Наконец у одной из палаток я разглядел знакомые лица – парни служили агентами в западных штатах. Один шепнул: «Здесь они»; другой приподнял передо мной брезентовую занавеску. Действительно, в палатке находились Ота с Рэймондом: Ота немного успокоился, но не настолько, чтобы оставить его без присмотра. Были и новые лица, мысленно отнесенные мною к представителям «верхушки» – даром что на Тайной дороге свободы вообще-то отсутствовала строгая иерархия. Была и Гарриет, но вытаращился я не на нее. Ибо в палатке с невозмутимым видом сидела Коррина Куинн.

Откуда она взялась, рассуждать было некогда. При моем появлении все внезапно замолчали, а я, приблизившись к Рэймонду, сказал:

– Мне очень жаль. Но я подумал, эти бумаги еще понадобятся.

Я вручил ему сверток и под его «Спасибо» удалился. Пусть и дальше совещаются без меня. Мой путь лежал к пустоши, где только вчера я беседовал с Гарриет. Я устроился на том же самом валуне, где отдыхала она, и погрузился в мрачные размышления. Вот бы сила моя была такова, что я прямо сейчас разъял бы пространство и устроил Переправу – с алабамских плантаций хлопчатника да прямо в гористые леса штата Нью-Йорк. Увы. Сила без умения управлять ею теряла значение. Так я и сидел, раздавленный собственной бесполезностью.

Траур по Микайе Блэнду парализовал всякую деятельность в лагере. Я вошел в палатку, лег, отключился. Когда открыл глаза – в изголовье моем сидел Ота. Я знал его как человека искреннего, но сдержанного. Чтобы прослезиться от умиления или кулаками размахивать в ярости – такого за ним не водилось. Два дня назад я впервые видел бурную радость Оты, а нынче – полнейшее отчаяние.

– Ота, – заговорил я. – Мне так жаль. Слов нет, до чего жаль. Я не знал ни Лидию твою, ни детишек, но столько о них слышал, что они мне как родные стали.

– Он мне братом был, Хайрам. Я про Микайю Блэнда. Не по крови брат – так в том ли суть? И не в том, что белый. Микайя жизнь за меня и близких моих отдал бы. Какое «бы»! Он и отдал! Знаешь, мне ведь потеря не впервой. Вырос-то я от матери с отцом вдали, от двух братьев тоже. Потому всюду к кому-нибудь сердцем прикипал. Когда разлучали нас – это всегда происходило, Хайрам, – сердце мое рвалось. Мне бы огрубеть, нелюдимым сделаться – ан нет. Вроде и опытом научен, а все равно не могу, чтоб не привязаться к хорошему человеку. Не живется мне без любви братской. – Ота помолчал и добавил: – Сорвался вот нынче, истерику закатил. И кому – Рэймонду! Разве он такого заслуживает? И ты не заслуживаешь, Хайрам. И перед тобой мне сейчас неловко.

– Ничего, Ота, ничего.

Несколько минут он не отвечал, дозревая до исповеди.

– Рассказать тебе хочу, – заговорил Ота. – Про мечту. Ты вот место свое ищешь в нашей ячейке. Все кругом: «У Хайрама сила, у Хайрама сила!» А где она – поди разберись. Вижу, как мучаешься, вот и подумал: вдруг история моя тебе поможет, глаза откроет, что ли. Тогда и мне полегчает, друг.

Я сел на тюфяке, приготовился слушать.

– Лидию свою я встретил вскоре после Ламбертовой смерти. Он старше меня был, Ламберт, сильнее, храбрее. Я на него уповал во всем. Помню, маленький разнюнюсь – Ламберт утешает. Подрос когда – тоже нередко отчаивался. Ламберт говорил: «Верь. Не сомневайся в Господе». Ну и представь, каково было потерять такого брата. Я разумом повредился, все думал: теперь один, теперь не вырвусь, так и сгину в Алабаме, а что до Господа Бога – не иначе Он нас с Ламбертом проклял. Навалилась тоска до того тяжкая, душная. Сколько ночей я метался, вопил, зубами скрежетал, вот как нынче на заре, – и не счесть. Ну да ты, Хайрам, знаешь небось про такое помутнение, про затмение? Знаешь, как сердце во мраке тонет?

Если б не работа, пропал бы я тогда. Плевать, что на хозяина спину гнул, зато мысли страшные из пальцев в землю утекали, и легче становилось. Белые хвалили меня, в пример другим ставили, такой я был покорный. Для них же это главная добродетель. Вот, мол, пользы сколько от плетки – буйных в смирных превращает! А я их ненавидел, Хайрам. За то, что они меня из колыбели вынули да на плантацию отправили. За то, что Ламберта в могилу свели.

– Вот какой я был, когда Лидия мне повстречалась. Она-то тамошняя, алабамская – наверно, с рожденья привыкла бремя тащить. Помню, слушает, как ярюсь: хозяева, мол, гады, изверги, – посмеивается. Бывало, сам не заметишь, как с нею смеяться начнешь. Потом спохватишься: глупая девчонка, все бы ей хаханьки. Да и я не умней, раз поддался. Прикинешь это все – и ну хохотать. И легчало, Хайрам, очень даже легчало. Короче, поняли мы с Лидией, что друг дружке суждены, и решили пожениться. Она меня к жизни вернула. Послал мне Господь любовь большую заместо брата – так я думал.

– Вот за пару дней до свадьбы прихожу к ней – а она пластом лежит. Вся спина в свежих рубцах. Почему, за что? Белые Лидией дорожили, чтобы плеткой портить – такого не бывало. Оказалось, надсмотрщик. Он, видишь, подкатывал к ней, а она не далась. Ну он ее и высек – в отместку, значит.

Во мне кровь взыграла. Решил: не спущу мерзавцу. Вскочил – и к двери. Лидия стонет: «Ты куда?» Я в ответ: «Надсмотрщика убивать». Она: «Не смей». Я: «Почему это?» Она: «Сам знаешь. Потому что они тебя пристрелят». Я: «Пускай. Я за тебя отомстить должен. Мужчина я или не мужчина?» Она: «Пропади ты пропадом со своей мужественностью, если хоть пальцем этого белого тронешь». Я: «Ты невеста моя, должен я тебя защищать? Должен». Она: «Ты и из могилы защитить меня сумеешь, верно?»

Ота глубоко вдохнул, продолжил:

– Потом Лидия говорит: «Ты мне рассказывал о прошлом о своем. Я думала, ты умный. Повидал кой-что, кроме Юга проклятого. Жизни какой-никакой понюхал. Так вот охолонись. Меня выпороли, тебя через эту порку уязвили – подумаешь, велика важность. У нас с тобой и другое будет. Поженимся, а там посмотрим. Не позволю тебе задаром пропасть и сама еще пропадать не собираюсь».

– С той поры, Хайрам, у меня эти ее слова в ушах так и звенят, так и звенят. Они мне даже по ночам снятся: «У нас с тобой и другое будет. Не позволю тебе задаром пропасть и сама еще пропадать не собираюсь». Понимаешь? Выпороли Лидию, а страдальца из себя разыгрывал я. Говорил ей: «Люблю», а сам был пуще белого хозяина, которому ценную невольницу попортили.

Ты все понимаешь, Хайрам, чего тебе объяснять? Как только мы с Лидией сошлись, так опасность над нами и нависла. Сколько ей еще терпеть, сколько детям мучиться, какие испытания им уготованы – подумать страшно. Ты другое уразумей: за что Блэнд погиб, что я спасти хочу. Это шутки наши общие, которые только между нами. Это дети наши, чтоб на воле росли и гордились, какие у них отец с матерью. Это любовь, Хай-рам. А она у нас сильна, ух до чего сильна! Вот я с тобой говорю, а сам слышу, как Лидия оттуда, с Юга, ко мне взывает. И она меня слышит, уж будь покоен. Она мне жизнь спасла, ну а я жизнь эту положу, чтоб только ее освободить.

Микайя Блэнд все знал про нас с Лидией. За то его и убили. Мне больно, Хайрам. Никогда еще, ни по ком сердце так кровью не исходило, как по Микайе.

Ота поднялся, отогнул брезент у входа в палатку.

– Лидия станет свободной. Не может быть, чтоб вот так для нас с нею все закончилось. Станет, говорю, свободной жена моя!

Глава 22

Наступило утро. Лагерь в спешном порядке сворачивали. Я упаковал саквояж, дошел до поля и оттуда, с пригорка, оглядел скопление пестрых палаток и столь же пестрых представлений о будущем. Еще час-другой – и мужчин и женщин, которые до хрипоты отстаивали свои идеи, поглотит пространство, укроют правила конспирации. Я направился к лесу – подышать напоследок свежим воздухом, ведь скоро мою грудь наполнят миазмы большого города. Вернувшись, я застал своих за последними приготовлениями к отъезду. Кессия как раз перетягивала бечевкой чемодан. Увидала меня, инстинктивно вскинула, прижав к губам, руку, затем приблизилась – и я очутился в ее крепких объятиях.

– Как я тебе сочувствую, Хайрам! Как я тебе сочувствую!

– Спасибо. Только сочувствовать надо Оте – это ведь его семья обратно на Юг отправилась.

– Конечно. Бедный Ота! Но я же знаю, как ты к Микайе Блэнду относился. – Кессия совсем по-матерински сжала мою руку.

– Я его считал единственной связью с Локлессом. Не подумай: я не по усадьбе тоскую, а по людям. А Микайя… он словно ждал, пока мы с тобой встретимся, в смысле, не давался судьбе. Чтобы мне без ниточки связующей не остаться.

– Похоже на то, Хайрам, – согласилась Кессия. – Верно, ангел-хранитель у тебя заботливый.

Она улыбнулась, да так, что тепло мне в душу волнами хлынуло. Подумать только: лишь три дня назад я встретил Кессию, а уж готов ее сестрой назвать – старшей сестрой, которой никогда не имел и не догадывался, до какой степени в ней нуждаюсь. Отсутствие чего-то важного, хоть и не осознаваемого, – оно душу дырявит. Так со свищом и живешь. Кессия, появившись в моей судьбе, устранила этот сквозняк – один из многих.

– Какая ты славная, Кессия! Надеюсь, скоро свидимся. Выпадет минутка – черкни мне пару слов, договорились?

– Я бы с удовольствием, да вот письма писать не мастерица. Не так хорошо обучена, как некоторые! – Она чуть усмехнулась. – Мне оно и не особо надо, писание, – я ведь полевой агент. А до Филадельфии мы вместе поедем. И Гарриет с нами. Из-за Микайи Блэнда. Обстоятельства изменились потому что.

Мы снова обнялись. Я подхватил чемодан Кессии, отнес в фургон, пристроил понадежнее. Оглянулся. Рэймонд, Ота и Гарриет прощались с Корриной. Там же были Эми и Хокинс. Объятия, рукопожатия, слова поддержки в адрес Оты… Прежде я не замечал у наших такой эмоциональности; впрочем, на моей памяти Тайная дорога не теряла своих лучших агентов. Что касается Коррины, ее было почти не узнать. Она сбросила маску, предназначенную для ношения в Виргинии, предстала в новом облике: волосы распущены по плечам, платье цвета слоновой кости без каких-либо рюшечек, кружавчиков и прочих финтифлюшек, на лице ни следа пудры и румян. Хокинс отвлекся, увидел меня и в меру своих способностей изобразил лицом нечто похожее на сострадание.

Наш маленький караван состоял из трех фургонов. В первом ехали Рэймонд, Ота и я. Во втором Коррина, Хокинс и Эми, в третьем Гарриет и Кессия, а на козлах сидел молодой парень, преданный Гарриет до самозабвения за то, что она его переправила из неволи. На ночь мы остановились в придорожной гостинице, в часе пути от острова Манхэттен. Увы, сон не принес отдохновения. Едва закрыв глаза, я вновь очутился в Гус-реке; я барахтался, бился со стихией, а когда вынырнул – увидел пузанчика Мэя. Нет, решил я во сне, теперь я знаю про свой дар, теперь все будет иначе – вон же и синее свеченье появилось, и сгущается. На сей раз Мэй останется в живых. И я протянул к нему руки, но лишь для того, чтобы увидеть: это не Мэй, это Микайя Блэнд.

Страшная мысль заставила меня резко сесть в постели. Это ведь я выправлял пропуска, я подделывал письма. Я напортачил, чем и приговорил Микайю Блэнда. Вспомнились Симпсон, Мак-Кирнан, Чалмерс и все события той ночи, и все прежние документы, подделанные мною. Ну конечно! Излишняя старательность – вот чем грешат домашние агенты; совершенство исполнения – вот на чем прокалываются агенты полевые. Пропуск, написанный с художественной безупречностью, вызывает подозрения. Стало быть, в смерти Микайи Блэнда повинен я.

Я убил Блэнда и чуть не погубил Софию. Скорее всего, и маму продали из-за меня – потому-то я ее и не помню. Грудь сдавило как обручем. Воздуха не хватало. Я кое-как оделся и поспешил, натыкаясь впотьмах на углы, прочь из комнаты. Лишь на крыльце мне полегчало. Я долго сидел, все не мог надышаться. Когда легкие достаточно напитались кислородом, я сообразил: при гостинице есть садик. И ночь пока не вступила в свои права. Еще вечер – поздний вечер. Я шагнул с крыльца, ступил на дорожку. Скоро я стал различать голоса, еще через несколько секунд понял: они не чужие. Действительно, дорожка вывела меня к беседке, где кружком сидели, куря сигары, Коррина, Эми и Хокинс. Я тоже сел. Коррина, особенно бледная при лунном свете, затянулась, выпустила длинную струйку дыма. Разговор, прерванный моим появлением, не спешил возобновляться. Довольно долго слышалась только обычная ночная музыка – стрекот сверчков и прочих существ. Наконец Коррина решила, что пора озвучить общую мысль.

– Таких, как Микайя Блэнд, больше нет, – заговорила Коррина. – Я его хорошо знала. Я была к нему сильно привязана. Повторяю: второго такого не сыщешь. Он меня, что называется, «открыл». Точнее, спас. Еще много лет назад. Явил мне мир, о существовании которого я и не подозревала. Теперь, когда он погиб, я не буду прежней.

При общем молчании огоньки зажженных сигар бликовали на лицах, намечая скулы, надбровья, заставляя блестеть глазные белки. Не в силах терпеть угрызений совести, я выпалил:

– Меня он тоже спас. От Райландовых ищеек. И от глупости. Ведь чего только я себе про пресловутое болото не воображал. А он – Микайя – всю эту чушь из головы моей выбил. И благодаря ему я к чтению приобщился. Теперь вот долг никогда не отдам – некому отдавать.

Эми полезла в карман, извлекла сигару и протянула мне. Я взял, кивнул – дескать, спасибо, – но не прикурил, только в пальцах вертел так и этак. Хокинс усмехнулся, предложил огня. Я сделал затяжку, выпустил дымок и добавил:

– Только это все не впустую было. Кое-чему я выучился.

– Знаем, Хайрам, знаем, – произнес Хокинс. – По слухам, ты в Мэриленд отправляешься. Сама Мозес тебя в помощники берет.

– Да, если не передумала.

– Не беспокойся. Раз Мозес решила, значит, так тому и быть, – заверил Хокинс. – Из-за Блэнда она операцию не отменит, как и он из-за нее не отменил бы. Ну, может, лишний денек повременит, но пойдет обязательно. Беда страшная, спору нет. Только Микайя Блэнд небось там, на Небесах, доволен, что Мозес отступать и не думает. Второго такого не сыщешь, и дай Бог каждому из нас, агентов, умереть, как он умер.

Сделалось тоскливо до тошноты. Последняя сцена из сегодняшнего сна буквально стояла перед глазами.

– А как именно он погиб? – вымучил я.

– Ты и правда хочешь знать? – спросила Эми.

Ее тон – мягкий, почти ласковый – ранил меня сильнее, чем ранило бы прямое обвинение. И все-таки я хотел знать. Я попытался затянуться – сигара незаменима при сокрытии эмоций, – но совесть моя взбунтовалась против подобной уловки, и я жестоко закашлялся, а потом на меня напала икота. Хокинс не выдержал первым – захохотал. Вслед за ним стали смеяться Эми и Коррина. Дождавшись, когда они успокоятся, я произнес ровным голосом:

– Дело в бумагах. Я их подделывал. Напортачил, должно быть, потому Микайю и убили.

Мое откровение вызвало новый приступ смеха, только на этот раз Коррина не участвовала.

– С бумагами, говорю, сплоховал, – повторил я. – Сами подумайте: разве такой опытный агент, как Микайя, попался бы, не будь проблем с документами? Вот и выходит, что от моей руки он погиб, больше не от чего было.

– Как это «не от чего»? – возразил Хокинс. – Причин сколько угодно.

– Особенно в Алабаме, – подхватила Эми.

– Нет, это из-за документов. То есть из-за меня.

– Ты заблуждаешься, Хайрам, – вмешалась Коррина. – Случившееся не имеет отношения к бумагам. Дело не в них.

– Тогда в чем?

– Операция почти удалась. Микайя был близок к цели, очень близок. Несколько недель он изучал берег Огайо – искал надежный приют для беглецов. И нашел. И сумел, хоть мы и не знаем, каким образом, выкрасть Лидию с детьми и добрался до Индианы – свободного штата, всю дорогу притворяясь их хозяином. В Индиане они разделились, но, к несчастью, один малыш заболел – по крайней мере, таковы слухи, – и передвигаться по ночам для Лидии стало проблематично.

– Ну а при свете дня они, понятно, попались, – продолжил вместо Коррины Хокинс. – Белый один остановил: кто, мол, такие, куда идете, зачем? История ему подозрительной показалась. Он и отправил Лидию с детьми в тюрьму, а тамошние охранники стали ждать, не появится ли в газетах объявление, что невольники сбежали.

– И дождались, – произнесла Эми.

– Блэнд мог сразу скрыться, – снова заговорил Хокинс. – Против него улик не было. А он не скрылся. Агенты наши сообщают, да и из газет понятно, что Блэнд возле тюрьмы кружил, все пытался вызволить своих подопечных. Вот его и схватили.

– Нам неизвестно, при каких конкретно обстоятельствах он погиб. – Коррина наконец-то перехватила нить рассказа. – Впрочем, не такой Блэнд был человек, чтобы сразу сдаться. Наверняка он пытался бежать из тюрьмы. Подозреваю, тюремщики смекнули, что доставить беглых негров хозяину будет легче, если под ногами перестанет путаться белый, одержимый их освобождением.

– Боже, – простонал я. – Боже!

– Это догадаться было – в Алабаму его послать! – с неожиданной злобой выплюнул Хокинс. – Да там же могила любому агенту! Совсем людей не цените у себя в Филадельфии! Пропал, погиб, и ради кого? Ради троих сопляков!

Я мог бы рассказать Хокинсу о судьбе Оты Уайта. И об имбирных пряниках. И о Фине, и о Кессии. Мог бы привести аргументы: Тайная, мол, дорога свободы – это не просто добровольцы, которые по одному выводят с Юга невольников. Расчеты, сухая математика в таком деле, может, и уместны – да не на них наша организация держится. Не они нами, агентами, движут.

Ничего я ему не сказал, потому что знал: Хокинс тоже скорбит, пусть и на свой лад. Я сам к тому моменту чувствовал почти как он. Скорбь переставала быть только скорбью, ярость – только яростью, тоска по утраченным – только тоской. София, Микайя Блэнд, Джорджи, мама… Трансформации не возмущали меня. Я уже знал: хочешь оставаться агентом, уразумей и прими простую истину – в нашем деле без потерь не получится. И я ее уразумел и даже принял. Только не в отношении тех, кто был мне дорог.

Глава 23

В Филадельфии все пошло по-прежнему. Я разрывался между мастерской и работой на Тайную дорогу. На скорбь времени почти не оставалось. Была середина сентября, и мы, агенты, готовились активизироваться, ждали, когда ночи сделаются еще длиннее и непрогляднее. Возникло мнение, что Микайя Блэнд стал жертвой предательства; мы подвергли реорганизации всю систему. Поменяли пароли, шифры, маршруты, «станции». Каждый агент подвергся особой проверке. Личные отношения в филадельфийской ячейке испортились; казалось, к прежней доверительности возврата не будет – ведь именно она погубила Микайю, пусть даже агенты не имели злого умысла, а лишь грешили чрезмерной наивностью.

Весь месяц я регулярно виделся с Кессией – хоть один плюс от реорганизационных мероприятий. Встречи утешали меня, я словно по страничке открывал душу давно утраченной сестры. В первых числах октября меня позвала Гарриет, предложила прогуляться по городу. Мы отправились к реке Скулкилл, к докам, оттуда к мосту Саут-стрит и далее, к западной окраине Филадельфии.

Вечерело, самый воздух, казалось, похрустывал от морозца. Листва уже сменила цвет – с золотого на бурый; люди надели длинные черные пальто, обмотали шеи шерстяными шарфами. Гарриет была в коричневом платье до пят, в хлопчатобумажном переднике, на плече несла сумку – диагональ ремня давила ей на солнечное сплетение. Первые минут двадцать мы болтали о пустяках. Лишь когда пешеходов заметно поубавилось, беседа наша смогла вырулить на дорогу, намеченную заранее.

– Как себя ощущаешь, друг? – спросила Гарриет.

– Плохо. Можно к этому вообще привыкнуть? Блэнд ведь не первый, кто погиб? В смысле, не первый из агентов. На вашей памяти, Гарриет, и другие с жизнью прощались.

– Ничего не поделаешь. Работа у нас такая. Блэнд был не первым, не станет он и последним. Ты уж постарайся смириться.

– Я и стараюсь.

– Ты? Стараешься? Что-то незаметно. Уясни себе: это война. В солдаты каждый идет по своим причинам, а умирает знаешь почему? Потому что в старом мире, какой до войны был, жить уж не в силах. Так вот, это про Микайю. Он среди людского горя задыхался. Все на карту поставил: жизнь, родню, знакомства полезные, сестрино сердечко. Решил: чем я лучше чернокожих? Они страдают да рискуют – значит, и я должен. Только так. Только на равных, друг.

Мы остановились. После паузы Гарриет продолжала:

– Не понял ты пока. Позже поймешь, никуда не денешься. Жертвы еще будут. Ты сам можешь погибнуть. Или я, к примеру.

– Нет, Гарриет, только не вы. Вы ведь неуловимая! – Я вымучил улыбку.

– Еще какая уловимая. Тоже ведь из плоти и крови. Однажды и меня смерть настигнет. На одно уповаю: если суждено мне пред псами ответ держать, пускай это будут псы Господни[30], а не другие, которых ищейками прозвали.

После этих слов беседа перешла на предмет более насущный.

– Значит, ты со мной, – произнесла Гарриет. – Значит, готов отправиться в Мэриленд. Это не то что Юг, не могила, иными словами. Но для наших и Мэриленд все-таки фараонова земля[31]. Не думай только: мол, где Мозес, там безопасно. Ничего подобного. Мой след или чей другой – ищейкам все одно. Если уж учуяли, готовься к смерти, будь ты хоть трижды Мозес. Топор – он тоже без разбору деревья валит. Мы все – деревья, так и запомни, Хайрам. Перед размахом-то, под топором, все мои уменья в прах обращаются, в пыль на обочине. И не уменьем я крепка, а тем, что законы Тайной дороги соблюдаю.

Гарриет вдруг улыбнулась прямо-таки с нежностью и добавила:

– А чудеса-то случаются! Слыхала я об одном парне – так он не людей переправлял, он себя воскресил, из ледяной воды вытолкал. Гнались за ним псы премерзкие, и спасенья вроде не было, да он, парень этот, о родной стороне такою тоской изошел, что раз – и исчез. Только его и видели.

– Вот, значит, что люди болтают, – протянул я.

– Ага. Погоди, а я-то тебе свою историю не рассказывала? Нет? Что со мною случилось?

– Не рассказывали ничего совсем. Говорили, не время для историй.

– И то правда. Значит, отложим. Успеется еще. Если ты и не услышишь ее – ничего страшного. Ты, главное, верь. В меня верь, а про свои промахи забудь.

Мы повернули обратно, до самой Бейнсбридж-стрит шли молча. Добрались до дома, уселись в гостиной. Лишь здесь я решился заговорить:

– Значит, в Мэриленд, да, Гарриет?

– В Мэриленд, – отозвалась она и выудила из сумки пачку бумаг. – От тебя две вещи требуются, Хайрам. Первое – пропуск на двоих, чтоб написан был будто бы рукой белого хозяина. Вот образец.

Я стал делать пометки.

– Второе – письмо, вроде как один брат, невольник Генри Джексон из Бикон-Хилл, что в Бостоне, другому брату пишет, тоже невольнику. Отправишь Джейку Джексону, адрес: Поплар-Нек, Дорчестер, Мэриленд. Сначала пускай будут объятия, поклоны да пожелания – сам сочинишь. А в конце вот какая приписка: «Скажи моим братьям: бодрствуйте во всякое время и молитесь[32] и, когда приплывет корабль, чтобы везти вас в Землю обетованную[33], готовы будьте ступить на борт».

Я кивнул, поспешно царапая пером по бумаге.

– Письмо отправишь завтра утром. Нужно будет выждать, пока оно дойдет, пока дело свое сделает. Мы в путь тронемся через две недели. За ночь доберемся.

Я так и вытаращился на Гарриет.

– За ночь? Не маловато ли времени, чтобы в Мэриленд прибыть?

Она встретила мой взгляд спокойной улыбкой.

– Не получится, – пробормотал я. – В Мэриленд, в этакую даль – и за одну ночь? Нет, не выйдет.

* * *

Впрочем, какие бы сомнения меня ни одолевали, а ровно через две недели, в самый глухой предрассветный час я закрыл за собой дверь дома на Девятой улице, прокрался по сонной Маркет-стрит и явился в доки на реке Делавэр, где ждала Гарриет. Мы двинулись к югу, миновали угольный склад и пирс с паромом, качаемым волнами, на Саут-стрит. Целью нашей были так называемые ветхие пирсы. Они лежали, подобно языкам, на рядах заплесневелых столбцов; они скрипели под осенним ветром, а для полного сходства со старческими щербатыми челюстями между этих столбцов хлюпала и чмокала вода. «Языкам» было не достать до самого края – вдали я различил только гнилушки-клычки.

Октябрьский ветер сделался крепче, расчистил небо. Появились луна и звезды – наши верные помощники, наши ориентиры. Свернулось в рулон покрывало тумана. Гарриет застыла у пирса, устремив взор к противоположному берегу; на самом же деле она смотрела не на район Кэмден, невидимый в ночи; о нет, не на него! В руках ее был верный посох. Постояв так некоторое время, Гарриет вдруг воскликнула:

– За Микайю Блэнда!

И шагнула на пирс, на эту развалину, и пошла уверенно – прямо к воде.

Тот факт, что я последовал за Гарриет, причем не раздумывая, есть свидетельство моей в нее безграничной веры. Она успела стать Паромщицей и в моем личном понимании. Конечно, мне было жутко, но я не сомневался, что пучина водная расступится перед нею, как расступилась перед легендарным иудейским пророком, потому и шел.

– За всех, кто отправился в гавань, откуда нет возврата! – донеслось до моих ушей.

Сырая древесина застонала под ногой почти по-человечьи; впрочем, прогнувшись, доски не раскрошились, и я понял: мой вес они выдержат. Но все же оглянулся. Напрасно: туман взял нас в кольцо, и городских огней позади уже не было видно. Тогда я устремил взор на Гарриет, удалявшуюся мерной, уверенной поступью.

– Мы с тобой все помним, ты и я, – продолжала Гарриет. – Кто забыл – тот раб навеки. Кто забыл – тот помер.

И вдруг она остановилась, я же различил слабое свечение. Первой моей мыслью было – Гарриет зажгла фонарь; я подумал так именно из-за тусклости. Но свет делался интенсивнее и вдобавок имел не желтый, а призрачно-зеленоватый оттенок. Не сразу я понял, что источник света находится не в руке Гарриет, что это она сама мерцает в осеннем мраке.

Она обернулась. Глаза у нее фосфоресцировали – тоже зеленые, нечеловеческие.

– Ничего не забывай, друг. Память есть колесница, и память есть путь, и память есть мост, который выводит из проклятых рабских оков к благословенной свободе.

Лишь теперь я заметил: мы с ней в воде. То есть нет, не совсем. По всем законам природы мы должны были уже утонуть – пирс давно кончился, под нашими ногами не осталось ничего, принадлежащего к материальному миру. Река Делавэр достаточно глубока для пропуска пароходов в филадельфийские порты; между тем я стоял будто в обычной луже, только чуть промочив башмаки.

– Верь в меня, – заговорила Гарриет. – Не тревожься. Это как танец. Внимай музыке, держи ритм, слушай истории – и все будет хорошо. Какие истории? Те, что мы, черные, с детства знаем. О близких наших, в дьявольской утробе сгинувших. Рабством утроба эта зовется. Иного нам не положено, иная судьба не про нас. Не сразу это понимаешь – сызмальства-то для добра каждый открыт, и оно в голове не укладывается, откуда да за что такая доля. Хотя есть такие, которые, не успевши родиться, уж понимают: неправильное в мире делается. Я вот из них, из таких.

Случившееся далее иначе как приобщением Святых Тайн я назвать не могу. Мы с Гарриет оказались как бы нанизанными на длинную цепь. Словами этого не опишешь, вот разве так: цепь была продернута сквозь мою душу, сквозь тот ее потаенный уголок, где теплилась память о тете Эмме, о маме, где дремала великая моя сила. То же самое с Гарриет: и в ее душе был такой уголок, и там сейчас восстали от временного полузабвения все те, кого Гарриет утратила. Увидеть их смог даже я. Призраки, бесплотные, трепетные, они светились, как тогда, на Гус-реке, в день гибели Мэйнарда. Это были не мои призраки, но я тотчас понял все о каждом из них.

Например, я понял все о мальчике лет двенадцати, в фигурку которого сгустился зеленоватый туман. Я уже знал, что имя мальчика Эйб и что его угнали в Натчез и дальше к Югу – иными словами, туда, откуда не возвращаются. И снова я услыхал голос Гарриет, только говорили не уста и звуки доносились не из гортани, а из тайных душевных глубин, где пронизывала ее цепь.

– Ты не знаком с Эйбом, Хайрам, – говорила Гарриет. – Но благодаря свету паромной переправы ты его видишь. Скорблю я, ох как скорблю, что Эйб с нами обратно не пойдет, ведь это от боли за него ступила я на Тайную дорогу свободы.

Свечение в Гарриет, в груди Гарриет, сделалось ярче – луч стал дорожкой, какая пролегает по воде в полнолуние. Но воды уже не было, и доков не было, а все пространство заполняли призраки, танцующие джубу; вероятно, именно такими Гарриет их запомнила. Мы двигались вперед, и стоило нам миновать очередное воспоминание, как оно истаивало, напоследок посветив зеленоватой дымной струйкой.

– Про меня тебе известно, друг, – начала Гарриет. – Я в рабстве рождена. Мне только семь годочков было, когда Броадус, хозяин, отправил меня на болото силки проверять. Я могла без ноги или без руки остаться – там же, на болоте, ядовитых тварей без счету. Но я целехонька воротилась. В девять лет меня в Большой Дом взяли, в горничные. Поначалу не ладилось дело, и хозяйка порола меня всякий день, веревку вчетверо сложит и порет. Я стала думать: не иначе Бог так судил. Верно, я и правда дрянь, не зря ведь меня дрянью называют; верно, не заслуживаю другого обращенья-то.

Говорю тебе: это был ад. Ну а все же не самое дно адово – нет, туда мне угодить не случилось, хвала Господу. Ты догадался, о чем я толкую, так ведь? Я о дороге, по которой наших в безвестность уводили. Откуда ни возврата, ни весточки. Конец дороги этой – Батон-Руж; слыхал небось? Нет? Это в Луизиане, на Миссисипи, южнее Натчеза. Туда меня не занесло, и угрозы даже такой не было. Зато дядя мой, Харк, из страха одного, что продан будет, с семьей разлучен, руку себе отрубил. Показалось ему, что белые уж очень к нему приглядываются. Он и рассудил: калеку продать не получится, не нужен никому калека. Взял топор – да как тяпнет по руке. Сразу половину отсек. Это, говорит, Господу Богу. Лучше, говорит, без руки, чем без семьи.

Но дядя Харк был такой один. Другие шли на Юг, смирные, как овцы, оставляли за собой жен рыдающих, мужей, горем разбитых, детишек осиротевших. А теперь я расскажу про Эйба, про мальчика, которого ты только что видел. Лицо его и сейчас передо мною стоит, этакая скуластенькая мордашка, глаза огромные, удивленные. Эйб хорошим был, почтительным. Поперек старших – ни словечка. Все помалкивал. Матушка его родами померла, отца еще раньше продали. Что там у него на сердце творилось – мы только догадывались, сам-то он ничем горя не выдавал. Любили его наши, оберегать старались. И с расспросами не лезли о житье-бытье. Оно всякому понятно, каково сироте живется.

А вот для белых, особенно для надсмотрщика, который без плетки, должно, и спать не ложился, – для таких Эйб точно заноза был, точно бельмо на глазу. Как он бегал – точно не ребячьи легкие имел, а львиные! Вот бы агент из него получился! Словом, поймать его, чтобы высечь, никто не мог. Помню, Броадус, хозяин, еще только думает о порке, а Эйба уж и след простыл. Ищи-свищи.

Надсмотрщик порой нам приказывал: становитесь цепью, ловите паршивца. Мы, ясное дело, становились, но только для виду. Сердца наши с Эйбом были. Сам знаешь: чернокожий любое неповиновение, пусть даже не свое, а ближнего, за победу считает. Как сейчас вижу: мчится Эйб через поле, точно ветер, колосья перед ним расступаются, за ним смыкаются – шух! Шух! А я про себя думаю и каждый думает: свобода, сама свобода разгулялась средь колосьев! Эйб – он сейчас и от плетки свободен, и разлука на него не давит, потому что не с кем его разлучать, – так мы про него понимали. Эйбу я многим обязана. Если б не он, я бы, может, и не переправляла бы сейчас наших. Потому Эйб мне дал волей подышать.

Гарриет вдруг остановилась. Через некоторое время мы продолжили путь, но уже в молчании. Описанное оживало перед моим взором, сама же Гарриет светилась теперь настолько ярко, что каждая деталь – гребешки волн, дальний берег, края туч над горизонтом – имели фосфоресцирующие зеленые контуры.

– Стою однажды возле магазина, никого не трогаю, – снова заговорила Гарриет. – Вдруг Эйб – что твоя молния. Через скамейку перемахнул, под фургон нырь, с другой стороны выскочил и дальше помчался. А за ним старый Гэллоуэй – хромает, спотыкается, отдувается.

Увидал чернокожего, кричит: «Эй, малый, вон того пострела хватай!» Тот послушался, вдвоем они Эйба в угол загнали. Ха! Это все равно что ветер в угол загнать! Эйб – на четвереньки и между ног у Гэллоуэя прошмыгнул, как лодочка под мостом. Гэллоуэй взбеленился, руки собственные последними словами обругал. Мне бы догадаться – самой стрекача задать. Но я была как зачарованная. Таращилась, будто в цирке. Между тем народ собрался – чернокожие и белое отребье. Гоняют Эйба, а он не дается. Эти умаялись, пыхтят, сквернословят с досады!

Гэллоуэй уже и сам не рад, что связался. Сам бы готов плюнуть да уйти. Но куда ж там! Люди же смотрят. Куда ты ее денешь, честь-то? Хозяин не справился с рабом, с мальчишкой! Стыд и срам. И вот Гэллоуэй перестал метаться, перестал вопить. С умом к делу подошел. Но Эйб и на этот раз выскользнул. Как глянет на меня. Знаешь, Хайрам, я ведь совсем малявкой была. Не понимала толком, что это такое – рабство. Конечно, и мне хотелось на себя работать, монетку получать и чтоб не пороли. Мелкие хотенья, детские. Религии я не имела, веры не имела, но тут вся душа моя перевернулась, будто Святой Дух сошел.

Смотрю, Эйб прямо на меня бежит. Гэллоуэй заорал, ко мне обращаясь: «Держи его, хватай!» Он всем эти слова кричал. А я не могла хватать. И не стала бы, ни за что не стала. Тоже нашел надсмотрщика! Да и любой надсмотрщик, если есть у него хоть капля мозгов, не связался бы с Эйбом. Он, Эйб, от меня метнулся, крутнулся – и снова ко мне. Тогда Гэллоуэй как схватит гирю – тяжеленную – да как швырнет Эйбу вслед. Не знаю, чем он думал. У Эйба глаза на затылке, как у кролика. Что до девчонки Гарриет, ей такого дара Господь не отмерил.

Теперь уже Гарриет лучилась, будто двадцать фонарей, причем не зеленоватым, а чистейшим белым светом. Вода исчезла. Я не чуял собственных ног да и остального. Сам сделался вроде призрака, летящего на голос другой призрачной субстанции.

Гиря просвистела мимо Эйбова уха и угодила мне в голову. Череп раскроила. Черная ночь Господня обрушилась, спрятала меня.

Я очнулась, да только не в Дорчестере. Эйб все бегал, за ним гонялись. Поджигали деревья, которых он касался, – лес пылал, лес дотла сгорел, земля пеплом покрылась. И тут ветер как налетит, пепел этот как подхватит – и встали из пепла чернокожие – на каждом одежа синего цвета и винтовка на ремне. И я с ними в одном строю стояла. Сколько их было! Не счесть, Хайрам, не счесть, говорю тебе! Целое воинство! А в глазах-то словно летопись страданий наших, только не буквами написана, а картинками. И я всю ее разом прочла. Все унижения до единого как свои прочувствовала. А еще вот что я тебе скажу: воины были на одно лицо. На Эйбово лицо, Хайрам.

А стояла я на горе, на высоченной горе, с утеса вниз глядела. Внизу – земля наша закабаленная. Хлопчатник, который из тела черного растет, кровью вместо воды питается. Воины – те кругом меня были, плечом к плечу; вдруг как запоют они, тысячи Эйбов, как грянут! Только не слова звучали в той песне, а боль вековая. Знак я подала – и обрушилось наше войско прямо на долины, грехом напитанные, и клич наш боевой был мощнее гула, когда река из ущелья на простор вырывается.

Тут я глаза открыла. Смотрю: мама надо мною плачет. Оказывается, я несколько месяцев без сознания валялась. Все думали, конец мне. А вышло – нет, не конец, а начало. Второе рождение. Целый год еще понадобился, чтобы руки-ноги у меня снова заработали. И молчала я. За недели, за месяцы – ни словечка. Но слова-то были. Голову от них распирало, от слов. От каких, спросишь? Ладно, скажу. «Не вечно нам бегать да прятаться, победа за нами будет, да не случайная, а тогда, когда сами решим. Ринемся на эту страну, отомстим за всех, которые сгинули, от которых имечка даже не осталось. Гнев обрушим на проклятый Натчез. Испепелим Батон-Руж!»

Свечение в Гарриет начало меркнуть – постепенно, так же, как и нарастало. Мое тело заново обретало чувствительность. Первым включилось сердце, затем, движимые его барабанным ритмом, заработали легкие. В следующее мгновение кровь прилила к ладоням и ступням. Я, живой, теплый, в сухих башмаках, стоял на твердой почве.

– Эйб, юный Эйб! Я тебя помню. В жизни моей еще не было Тайной дороги, я не умела переправлять, не дружила с агентами, не спасала сирот, не встретила и тем паче не утратила Микайю Блэнда – ты же, Эйб, дал мне, затюканной, несмышленой девчонке, истинной свободы понюхать. На секунду этот дух до меня донесся – а хватило. Я слыхала, тебя в конце концов поймали, Эйб, поймали возле Хэмптонз-Марк, у речки Элиас-Крик. Загнали тебя, и ты выдохся – да только загоняли-то, травили-то всем городишкой, чтоб ему сгинуть. Так вот я не верю. Не из таковских ты, Эйб. Скорей бы, как волчонок, ногу себе отгрыз, а в кандалах не остался бы.

Свет, исходивший от Гарриет, умалился до слабого, едва заметного зеленоватого мерцания. Глазам уже не было больно, и я стал озираться. Доки, река, ветхие пирсы – куда что делось? Я поднял взгляд – тучи тоже исчезли. Небо очистилось, ярко горела Полярная звезда. Мы с Гарриет находились на сжатом поле, неподалеку щетинился лес, а само поле простиралось по пологому склону холма. Не без опаски я оглянулся. Раз мы из лесу пришли, значит, должна белеть под звездами тропа? Как бы не так. Ничего не белеет, сомкнута стена иссиня-черных деревьев. Гарриет застонала. Я бросился к ней, тяжко опершейся на посох, и уловил два слова, произнесенные дрожащим голосом:

– Конь… седло…

Она пошатнулась, рухнула навзничь. Я поспешил опуститься на колени, приподнять ее голову. Стоны продолжались – уже еле слышные. И тут затрубил рожок. Не убирая ладоней из-под затылка Гарриет, я оглянулся. В поле, почти у горизонта, маячили тени приневоленных. Тут-то я и сообразил: Филадельфия осталась далеко позади. Дверь отворилась. Пространство сложилось вдвое, вчетверо, ввосьмеро – как платок, как шаль. Я стал участником легендарной Переправы.

Глава 24

Я очутился в совершенно другом краю. Деревья тут росли мне неведомые, птицы выводили непривычные трели, даже пахло иначе. Однако на дорогу выходить было нельзя – вдруг там патруль Райландовых ищеек? Да и приневоленные, которые, очевидно, явились лес валить, тоже подозрительные типы. Вполне возможно, соблазнятся наградой, обещанной за поимку Гарриет. Несколько минут я стоял в раздумье, вглядывался в горизонт – солнце только-только начало желтить его. Затем подхватил Гарриет, устроил ее хрупкое тело у себя на плече. Присел со своей ношей на корточки, поднял с земли посох и вступил в чащу. Я продвигался, орудуя посохом, шуровал в дебрях подлеска, захваченного агрессивным ежевичником. Лишь расчистив перед собой пару футов, я делал шаг. Примерно через час такого продвижения, прерываемого короткими передышками, я заметил сухую ложбинку – ее удачно маскировал кустарник, но места хватило бы только для одного из нас. Безопасность Гарриет я ставил выше собственной, поэтому в ложбинку отправилась она, все еще пребывавшая в глубоком обмороке. Я же углубился в лес, прикидывая: если меня и поймают, то, по крайней мере, Гарриет не найдут. С наступлением темноты я рассчитывал вернуться к ней; я надеялся также, что к тому времени Гарриет придет в себя.

Я затаился в буераках, благополучно досидел до полудня. А потом раздались шаги и возгласы приневоленных к рубке леса – тех самых, которых я видел на заре. Я замер, я почти врос в землю. Впрочем, после торчания в яме такая неподвижность казалась пустяковым неудобством. Позднее появились двое белых охотников с собаками. Хорошо, что я заранее разбросал вокруг своего укрытия кладбищенскую землю – надежное средство, когда не хочешь быть обнаруженным. Затем прибежала стайка детей – чернокожих и белых, вероятно из ближайшей усадьбы. Мне стало страшновато – не занял ли я их игровое место – воображаемую крепость, например? К счастью, дети промчались мимо. Я еще долго маялся, но стало смеркаться, и я воспрянул духом – длиннейший день был пережит. Ночное светило взошло не только на небосклоне – оно взошло в моем истомившемся сердце.

Я прокрался к ложбине, раздвинул спутанные ветки и увидел, что Гарриет лежит, как я ее оставил – на спине, посох сверху – ни дать ни взять фараон в саркофаге. Робко я потянулся тронуть ее лицо – она ведь мое лицо трогала и при первой встрече, и после. Лоб был холодный, но легкие явно ожили – грудная клетка ходила ходуном. При второй попытке коснуться ее лба Гарриет вдруг распахнула глаза, улыбнулась и произнесла:

– Добрый вечер, друг.

Почти сразу она поднялась, будто и не теряла сознание, а просто вздремнула на полчасика. И мы с нею пошли, держась зарослей, но ориентируясь на раздолбанную дорогу.

– Прости, друг, – шепнула Гарриет. – Думала, сдюжу, не свалюсь, а вот свалилась… Ну, ты понял, как Переправа происходит? Рассказ правдивый – в нем великая сила заключена; когда рассказываешь – само получается. Близкие наши, кого мы любили пуще жизни, да утратили, – они-то и помогают. Надо только вспомнить, какая была любовь и каким горем утрата на плечи легла. От этого будто крылья вырастают. Порой переправишься – и дальше идешь, а бывает иначе – ты сам видел. Сколько раз я в Мэриленд возвращалась – и ничего. Ума не приложу, почему нынче Переправа мне так тяжело далась.

Мы продолжали путь. Впереди открылась вырубка – лагерь приневоленных. В хижине, притулившейся на границе с лесной чащей, слабенько мерцало окошко – не от свечи или лампы шел свет, а, вероятнее всего, от очага.

– Здесь подождем, – сказала Гарриет. – Не иначе у тебя вопросы накопились? После не до них будет, так что задавай – я слушаю.

Мы уселись на пеньки. Я отчаянно унимал дрожь – в лесу было относительно тепло, а вот по вырубке гулял ночной ветер.

Жизнью обитателей лок лесской Улицы правили сказки и легенды. Никто не сомневался в наличии такого явления, как порча, равно как и в умении отдельных сведущих людей эту порчу снимать. А еще мы находились во власти табу. Не закалывай свинью при лунном свете. Слезаешь с койки – либо обе ноги обуй, либо ступай на пол босиком, только ни в коем случае не в одном башмаке. Я в эти приметы не верил. Не отразились на моем скептицизме даже события личного характера – случай с лошадиной поилкой, мое появление у Фины в доме и спасение из Гус-реки. Я полагал, что объяснение в книгах, мною еще не прочтенных. Все в мире объяснимо, рассуждал я, а сам мир, скорее всего, и есть книга. Тем не менее уже после первой Переправы я обнаружил, что мысленно употребляю слова вроде «чудо» и «сверхъестественная сила».

– Моя бабушка была чистокровная африканка, – заговорил я. – Звали ее Санти Бесс. Она такой ритм могла задать африканской сказке, что на Улице, первым морозом схваченной, жарко делалось, будто в саванне.

Гарриет слушала молча.

– Белые заметили дар моей бабушки и стали вызывать ее на потеху гостям. Получалось целое представление. Санти Бесс истории свои напевала, сама покачивалась мерно, в такт. Белая знать была в восторге – нигде ведь такого не услышишь и не увидишь. Монетки ей бросали, она их в передник собирала, улыбалась. Соберет – и раздаст детишкам, которые в господском доме жили, точнее, в Муравейнике под домом. Мне, говорила, медь без надобности. Кажется, я понимаю, в чем причина.

Однажды ночью Санти Бесс нашептала моей маме: «Ухожу я, а тебе со мною нельзя – мы ведь в разных мирах рождены. Ты – здесь, а я – в далекой дали. Напоследок Бесс расскажет своей доченьке сказку – самую-самую древнюю из всех, какие знает, какие помнит. Сказка эта наделена силой великой, волшебной – может она время вспять поворачивать, может доставить Бесс к родным берегам, где прадеды ее с честью погребены, где прабабки для себя поле мотыжили испокон веков». Так она сказала, Санти Бесс. И ушла той же ночью, в разгар зимы. И больше никто ее не видел.

Не ее одну, Гарриет. Вместе с моей бабкой исчезли сорок восемь приневоленных, все чистокровные африканцы.

Я с этой историей рос. Только не знал, верить или не верить. Мама подобного дара не имела. И спросить ей было не у кого. Ее отца продали. Потом и сама она отправилась в Натчез. Я думал, мама для меня навсегда потеряна. Ведь я не помню ее совсем. Так только, лицо иногда привидится мутным пятном. Но мне Санти Бесс покоя не дает… – Я не договорил, испугавшись слов, что рождались в моем горле, однако решился и выпалил: – Гарриет, как ты это сделала?

– По-моему, ты и сам знаешь, – отвечала Гарриет. – Представь себе огромную реку, а в реке – острова. Обычные люди с острова на остров добираются вплавь. Для них это единственный способ. А ты из другого теста, друг. У тебя глаза особые – ты мосты видишь между островами. Связаны острова, будто паутиной, а каждый мост – история. А ты не просто видишь их – ты по ним ходить можешь, да не один. Собираешь людей, становятся они гуськом и следуют за тобой. Ты – проводник, ты – Паромщик. Это и есть Переправа. Мосты истории. Большая вода.

Это предки наши умели, Хайрам. Я слыхала, на невольничьих кораблях такое случалось. Люди за борт прыгали, прямо в воду – и вода их домой переправляла, обратно в Африку. – Гарриет вздохнула, покачала головой. – Утрачено древнее уменье. Мы давно здесь живем, в Америке. Песни петь разучились, сказки перезабывали – ох, сколько сказок!

– Верно, Гарриет, верно. Я тоже многого не помню.

– А мне сдается, память у тебя будь здоров.

– Сама память – да. Если что увидел, услышал – накрепко запоминаю. Но есть во мне – в душе – пустота вроде раны или свища. Там мамино место. Бывает, начну о детстве думать – оно передо мной, будто спектакль на сцене, разворачивается. Только вместо главной героини сплошной туман.

– Гм. – Гарриет обеими ладонями оперлась на посох, встала не без усилия. – А может, на самом деле ты видеть вовсе и не хочешь?

– Да нет же. Совсем наоборот. Очень хочу, силюсь – а никак.

Гарриет кивнула и подала мне посох. Недоумевающий, я принялся вертеть его, разглядывать знаки.

– Глаза-то не вытаращивай, не поймешь все равно. На таком языке написано, который я одна слышу. Да и вообще не в знаках дело, а в материале. Амбровое дерево на посох мой пошло. О тех днях напоминает, когда меня на лесопилку отправили. Самые это были тяжкие дни во всю мою жизнь, да только настоящая Гарриет Табмен именно тогда родилась. Как подумаю, что со мною вытворяли, что со всеми нашими вытворяют, – едва криком не кричу от боли, упасть на землю готова, рыдать, головой биться. И забыть хочу, все забыть начисто. Амбровое дерево память мою сохраняет. Стисну посох – дальше иду.

Что с твоей памятью случилось, Хайрам, мне неведомо. А если умом пораскинуть, я бы вот как сказала. В глубине души ты о матери помнить не хочешь. Боли боишься. Душа твоя один уголочек памяти охраняет от тебя же самого, и нет тебе туда доступа. Нужна тебе вещица из внешнего мира – такая, которую можно в руки взять. Она будет вроде ключа к замку, который ты сам на свою память навесил. Что это за вещица? Подумай, может, и сообразишь. Тут я тебе не помощница. Одно скажу: отыщешь ключ – вспомнишь матушку, вспомнишь матушку – станешь Паромщиком.

– Вот, значит, как это работает! У тебя есть чудесный посох. Ты его сжимаешь – и все само получается, да, Гарриет?

– Нет, Хайрам. Не все и не само. Да и я – не ты. Кессия мне кое-что порассказала. Пусть мы обе бывшие невольницы, а судьба с нами по-разному обошлась. Я про удар говорила – про гирю? Так вот, память мою гиря не отшибла. Наоборот, я каждого человека вспомнила, кого знала, и каждое событие. Мало того: я стала цвета слышать, песни видеть, а что до запахов, я их осязала кожей. Голоса на меня наступали. Легенды древние, которые прежде тусклыми казались, горели перед глазами моими, будто факелы. Не знала, куда и деться от них. Всюду они за мной следовали – не убежишь; а если остановлюсь – спектакль показывают совсем как тебе.

Люди говорили, умом я тронулась после удара. Пришлось видения обуздывать, из многих голосов несколько выбирать, прочие заглушать. Не всегда получалось. Бывало, брали голоса надо мною верх, с ног сваливали – вот как нынче. Зато, когда я снова вставала, в другом краю оказывалась. Потому что мост выходил, Хайрам, мост.

– Сказочный?

– Нет. Истории все до одной правдивые. Я их не сочиняла и никто не сочинял. Их мне голоса нашептывают. Каждая история – основание моста. Без него, без основания, никак невозможно – рухнет мост. И менять в истории ничего нельзя ни мне, ни Санти Бесс, ни тебе.

– Эх, а у меня все так ненадежно, Гарриет! Сила переносит меня куда попало – то в конюшню, то на настоящий мост, то на пустошь.

– В конюшню, говоришь? Не к лошадиной ли поилке?

– Ага. Поилка была полна воды, а впечатление – что меня туда засасывает.

– Ну еще бы! А говоришь, куда попало сила переносит!

– Что-то я не понимаю.

– А ты подумай. Сам по мосту ехал. Санти Бесс в реку людей повела. Ты опять же из реки спасся. Ну и вчера откуда мы с тобой путь начали? С пирса.

Я только глаза таращил. До меня все еще не дошло. Гарриет начала смеяться.

– Вся штука в воде, Хайрам. Для Переправы вода надобна.

Наверно, я рот разинул, потому что Гарриет уже просто давилась смехом. И у нее были основания для веселья. Действительно, как я сам не догадался! Мой дар обрушивался на меня со всей первобытной мощью исключительно возле воды, будь то лошадиная поилка, ледяной язык Гус-реки, слизнувший с моста экипаж, или набережная, где я угощался имбирными пряниками. Я чуть сам не захохотал, вспомнив нелепые Корринины попытки докопаться до истоков моего дара. Суть лежала на поверхности, но оставалась скрытой и для Коррины, и для меня самого.

– Гарриет, а почему ты Лидию не спасешь? – спросил я. Мы шли к хижине, на огонек.

– Истории, у которых конца нету, – они не действуют, Хайрам. Я в Алабаму переправиться не сумею. Ведь что мне о ней помнить, об Алабаме, когда я там сроду не бывала? Да если бы и бывала, недостаточно этого. Надобно и о человеке хоть немножко знать, которого вызволяешь. Такое редко выпадает. Вот почему я работаю, как обычный полевой агент. Правда, нынче будут пассажиры, которых я, как никто, знаю.

* * *

Почти на этих словах мы переступили порог хижины – дверь открылась нам навстречу, изнутри пахнуло живым человечьим теплом. Была уже глухая ночь, однако обитатели хижины и не думали спать. Они – четверо мужчин в штанах и простых рубахах, какие носят рабы на плантации, – окружили Гарриет. Двое, судя по лицам, доводились и ей, и друг другу близкими родственниками. Третий, сердечно поздоровавшись, отошел к очагу. А четвертый неожиданно оказался женщиной, переодетой в мужскую одежду, и с практически голым черепом – эти-то детали и ввели меня в заблуждение. Сразу пришли на ум две белые женщины, что во время съезда аболиционистов кричали о равенстве полов во всех сферах. Но эта конкретная женщина определенно решилась расстаться с волосами с совершенно иной целью.

– Познакомься, Хайрам, – сказала Гарриет, указывая на человека, занятого очагом. – Это Чейз Пирс. Он, как всегда, согласился нас приютить, за что ему огромное спасибо. А вот эти паршивцы слова доброго не заслуживают. – Гарриет теперь улыбалась паре молодых мужчин с почти одинаковыми лицами. В следующую секунду она заключила их в объятия. Все трое рассмеялись.

– Это братья мои, Бен и Генри, – пояснила Гарриет. – Оба трусоваты, ну да решились наконец. Впрочем, Генри не напрасно время тянул. Сбежал бы раньше – не встретил бы свою половину.

Гарриет шагнула к женщине и погладила ее продолговатый, как яйцо, череп.

– Это ты придумала. Мне бы самой не догадаться, – произнесла стриженая. Улыбка у нее была как бы отвоеванная у тревоги. – Пустяки! Выкарабкаемся из могилы, непременно выкарабкаемся. Иначе разве допустил бы Господь, чтоб волосы я остригла? То-то же. А за свободу волос не жаль, даже и таких, какие у меня были, какие редко сестре нашей даются.

– Главное, что сработало, – заключила Гарриет.

Женщина снова улыбнулась, на сей раз бодрее.

– Это Джейн, жена Генри, – пояснила Гарриет.

Джейн теперь улыбалась конкретно мне. Вероятно, облако темных кудрей скрадывало резкие ее черты, но кудри осыпались и явили все условно некрасивое – щелевидные глаза, несоразмерно большие уши, широкие скулы… Джейн, жена Генри, буквально излучала уверенность в успехе побега. Ее настрой разделяли и остальные. Я успел поучаствовать в достаточном количестве вызволений, но с подобным столкнулся впервые. Страх, вытаращенные глаза, перешептывания, в которых «А вдруг?..» звучало рефреном, – вот что я наблюдал до сих пор. Но эти трое со «станционным смотрителем» заодно смеялись, будто уже достигли вожделенного Севера. Чтобы такое имело место в Виргинии или даже в Филадельфии? Никогда. Причина, разумеется, была в Гарриет – Паромщице, богине войны с рабством как социальным явлением и даже с целой страной, рабство узаконившей. Честно говоря, сам факт Переправы впечатлил меня не настолько сильно, насколько потрясли эти вот смешки да подтрунивания без пяти минут беглецов. Я был близок к тому, чтобы поверить легендам о Гарриет. Она и впрямь пистолетное дуло на труса наставила. Она рискнула переправлять людей через реку в разгар зимы. Под ее взглядом плеть размякла в руке надсмотрщика. Она единственная не знала провалов, при ней не погиб ни один «пассажир» Тайной дороги свободы. Эти четверо в натопленной хижине, без сомнения, были наслышаны о деяниях Гарриет; по интонациям, по жестам я понял – они считают скорое «отправление» из Мэриленда своим священным правом и даже долгом избранных. Да свершится предначертанное, ибо с ними Мозес, коей дано шествовать по водам, и раздвигать оные, и вести свой народ.

Гарриет между тем излагала подробности плана:

– Чем проще задумка, тем вернее дело. Так уж повелось у нас – не мудрить, в этом истинная мудрость и есть. Но вы мне родня, потому я на ваши условия согласна, только и вы уж соблюдайте, что вам сказано. Назад ходу не будет, вот это запомните крепко.

В этот момент я острее, чем даже в процессе вчерашней Переправы, осознал: все свои прозвания Гарриет заслужила. Уж конечно, простые смертные так уверенно не говорят, однако дело не только в интонациях. Гарриет завораживала, на нее смотрели с благоговением. Казалось, сама ночь скукожилась за хлипкими стенами, внимая Паромщице, и даже от лаконично сурового «Назад ходу не будет» никто не ощутил страха, ибо прозвучали эти слова не как угроза, но как пророчество.

– Джейн и Генри, вы останетесь у Чейза, пересидите тут до завтрашнего вечера. Чтоб из хижины ни ногой. Нынче воскресенье, вас вряд ли хватятся. Бен, ты вкалывать не станешь, но сделай такое одолжение, помелькай завтра в поместье. Не надобно нам, чтоб старый Броадус со своими подлипалами хоть на одну ниточку вышли, покуда вся паутина не сплетена. Завтра в это же время встречаемся у папы. Отдохнем – и в путь.

Гарриет замолчала, откинулась на стуле. Затем, опираясь на посох, поднялась:

– Если что-то пойдет не так – сюда приходите. Хайрам, послушай. Мы тут не все в сборе. Нету Роберта, брата нашего. У него жена на сносях, он и вовсе бежать не хотел, да старый Броадус продать его задумал с молотка. Роберт, как прослышал, конечно, решился, но сказал так: буду с женой до последней минуточки. Я его разубеждала, только без толку. Ладно, пускай. Что с ним поделаешь? Неправильно я решила, сама чую, да брат есть брат.

– Я Роберту наказала, чтоб молчок. Ни единой живой душе чтоб ни полслова. Прознаю, говорю, что сболтнул, – на себя пеняй. По-свойски разберусь. Всех касается. Ох и подсуропил он нам, Роберт-то. Теперь идти за ним надо. Ты, Хайрам, и пойдешь.

Не скажу, что я такого совсем не ожидал. Гарриет никаких подробностей мне не сообщила, я и догадался: будет особое задание. А что Паромщица скрытничает – это к моей же пользе. Меньше буду переживать, беспокоиться до срока. Ведь тут не Виргиния, идти придется одному.

– Я бы сама пошла, – продолжала Гарриет, – да там поблизости плантация, где я работала. И меня вполне могут поджидать. Ты, Хайрам, ловчее проскочишь, ты ведь там человек новый. И пропуска при тебе – твой и Робертов. Выкрутишься, если что.

– Когда идти, Гарриет? – только и спросил я.

– Прямо сейчас и выдвигайся. Чтоб еще до свету на месте быть. Там пережди, спрячься где-нибудь. Как стемнеет, идите с Робертом куда условлено – к дому нашего отца. Роберт дорогу знает.

– Будет сделано.

– Погоди, еще не все. – Гарриет обернулась к Чейзу Пирсу. – Чейз, принеси-ка… Ага, это самое.

Чейз шагнул к буфету и достал с полки нечто завернутое в тряпицу. Вещь была передана Гарриет, ее пальцы бестрепетно развязали уголки ткани – и при отблесках очага скупо, холодно заблестело пистолетное дуло.

– Держи, Хайрам, – сказала Гарриет. – Это для них, а в большей степени – для тебя. Понадобится, только если уж поздно будет, так вот чтоб тебе не совсем задаром пропасть.

* * *

Получив последние инструкции, я углубился в лес. Путь мой был отмечен тайными знаками. Я видел их и в темноте – во-первых, взошла луна, во-вторых, я знал, что искать. Звездочка, вырезанная на коре черного дуба; пять веточек, втоптанных в землю (из них две указывают на восток); рисунок на валуне – полумесяц и под ним лопата. Не все знаки удалось найти, я даже покружил немного на одном месте, но все-таки добрался до Робертовой хижины прежде, чем рассвело. Времени получилось даже с запасом. Плантация Броадуса, как я отметил, ни в какое сравнение не шла с локлесскими тучными землями, а что до жилищ невольников, это были ну просто лачуги, разбросанные по лесу. Броадус не догадался даже очистить участок от деревьев и кустарников, чтобы получилось подобие нашей локлесской Улицы. Понятно, почему Гарриет хочет забыть о прошлом – судя по всему, у старого Броадуса невольники влачат самое жалкое существование.

Начинался воскресный день. По воскресеньям людей на плантацию не гоняют, а значит и не пересчитывают. Надсмотрщик хватится Роберта не раньше чем в понедельник. К тому времени мы все будем в Филадельфии. Я вообразил: вот Рэймонд, Ота, я и не знакомый мне пока Роберт сидим в гостиной на Девятой улице, разрабатываем план, как отправить вызволенных в Канаду или Нью-Йорк. Тряхнул головой: не говори «гоп», Хайрам. Пока надо следовать уже готовому плану. А согласно ему, Роберт перед самым рассветом должен открыть дверь своей хижины и свистнуть, после чего вступить в лес, где мы с ним и встретимся. Я отвечу ему заготовленной фразой, он скажет отзыв. Если свиста я не услышу или слова будут не те, я пойму: нам грозит провал. Тогда я вернусь к Чейзу Пирсу. Пока же я не шевелясь сидел в зарослях и ждал. Вот скрипнула дверь, на пороге возникла темная фигура, раздался свист. Фигура отделилась от хижины и двинулась в мою сторону. Я вышел из укрытия и произнес:

– Подан поезд до Сиона.

– Уже сажусь в вагон, – откликнулся Роберт.

Это был человек среднего роста, худощавый, жилистый; от других родственников Гарриет его отличало выражение лица. Тоска, отчаяние, потерянность – вместо радостного возбуждения, какое я совсем недавно наблюдал у Бена, Генри и Джейн. Тяжкое бремя давило Роберту на плечи; никогда еще мне не попадался приневоленный, которого ничуть не вдохновляла близкая свобода.

– Отправляемся как стемнеет, – сказал я. – Буду ждать тебя здесь. Не опаздывай.

Роберт кивнул и поспешил обратно в хижину.

А я углубился в лес. Мало ли что воскресенье – все равно незачем мелькать вблизи плантации. Я шел довольно долго (тропа забирала вверх), пока не очутился на скалистом холме, где обнаружил небольшую пещеру. Там я отдыхал весь день, а когда начало смеркаться, двинулся обратно, к Робертовому жилищу, рассчитывая прийти в назначенное место одновременно с Робертом. Однако в зарослях никто меня не ждал. Я медлил – вдруг Роберт недопонял, не уловил насчет времени отправления? Потом стал подумывать, не убраться ли мне подобру-поздорову; в конце концов, Гарриет – женщина строгая, и никому, даже своей родне, поблажек не делает. Не явился Роберт – сам виноват. Будь я в Виргинии, я бы, пожалуй, и впрямь ушел без Роберта. Но с виргинских вылазок минули месяцы, я изменился. После памятного Съезда аболиционистов я часто думал о Микайе Блэнде. Он мог спастись, но рассудил, что лучше уж ему свидеться с Отой не ранее чем на том свете, нежели объяснять другу на свете этом, почему бросил Лидию и детей в беде. Решимость мою подкрепляли и вещи вполне материальные – собственноручно выправленные пропуска. Словом, я свой выбор сделал: остаюсь и жду. Вернусь к Гарриет либо вместе с ее братом, либо, если так суждено, не вернусь вовсе. С такой мыслью я выбрался из зарослей и направился к хижине.

Дверь, эта хлипкая преграда, не способная приглушить звуков семейной ссоры, была распахнута. Роберт сидел на койке, как бы подставив понурую свою голову под упреки и жалобы, изливаемые женщиной, что мерила шагами тесное жилище. Голос ее то грубел от ярости, то срывался на жалобный, почти собачий, визг:

– Бросаешь меня, да? Нечего запираться, Роберт Росс, я тебя как облупленного знаю. Так и скажи, по-честному: иду, мол, к Дженнингсам на ферму, там девка уж больно сочная. Настоящий мужчина и сказал бы, а не мямлил бы про папашу с мамашей.

– Мэри, я не вру, ей-богу, не вру. Я правда к родителям собрался. Надо их навестить и брата заодно. Воскресенье ж нынче, а я по воскресеньям завсегда… Вон Джейкоб меня дожидает – сама погляди. – Роберт кивнул на дверной проем, и я понял, что имеет он в виду меня. – Я ж про него говорил, про Джейкоба, – продолжал Роберт. – Это гаррисоновский человек. Он меня поведет. Джейкоб, ну скажи хоть ты ей!

Мэри смерила меня взглядом и закатила глаза.

– Не вижу никаких Джейкобов!

– Как не видишь? Да вот же он!

– Раньше ты без провожатых обходился, а теперь чего поменялось? Этот, который за дверью, вообще нездешний. Если ты дорогу забыл, так я с тобой могу пойти. Что, не гожусь? Вот ты себя и выдал, Роберт Росс. Все знаю про твои шашни, про девку твою, потаскуху!

Дело принимало серьезный оборот. Я не мог больше оставаться снаружи, я вошел. И разглядел Мэри в подробностях. Миниатюрная, хрупкая, исполненная праведного гнева, она действительно знала мужа как облупленного. Врать ей было бессмысленно. Не догадываясь об истинном смысле происходящего, Мэри совершенно точно определила, что Роберт собирается отнюдь не в гости к родителям.

– Это ты-то Джейкоб? – бросила Мэри, едва не испепелив меня взглядом. – А ну как я с тобой до Гаррисонов прогуляюсь да спрошу, тамошний ты или нет?

– Нам этого делать нельзя, – отчеканил я.

– Нам? Ладно, я и одна могу. Прямо сейчас и пойду.

– Я запрещаю.

– Да неужто? По рукам, по ногам меня скрутишь, так, что ли?

– Нет, мэм. Вы просто никуда не пойдете, и все. Именно этого я добиваюсь.

Мэри смотрела недоверчиво, но, по крайней мере, уже без непробиваемого упрямства.

– Вы правы, меня зовут вовсе не Джейкобом, – зачастил я. – Вашему Роберту пришлось солгать. Если вы поступите так, как грозитесь, вы навлечете беду на себя и на всех, кто вам дорог. Настоящую беду, Мэри, настоящее горе, с которым не сравнится даже супружеская измена.

Роберт, все так же сидевший на койке, простонал:

– Ребенок!

– Миссис Мэри, – продолжал я, – Роберт не посвятил вас в свои планы. Вы правильно догадались: он темнит. Он уходит. Так надо. Вы не должны мешать ему.

– Еще как должна. И буду! Буду!

– Нет, мэм, не будете. Он скрытничал, но я скажу вам правду. Броадус решил продать вашего мужа. Когда это случится, вы с Робертом только в раю свидитесь. Поверьте, у вас больше шансов по воде пройти аки посуху, чем Роберта вашего снова обнять.

– Он уже год с этой девкой путается. И что-то я не слыхала, чтоб старый Броадус кого вздумал продавать. Роберт работящий да смирный. Таких с молотка не пускают.

– Как раз таких и пускают, Мэри. За таких цену хорошую дают. Неужто вы и впрямь думаете, что хозяин добрый; на него, главное, работай до седьмого пота – и он не продаст, пожалеет? Когда это смирение или трудолюбие кого из наших спасало, а, Мэри? Знаете, я тут прошелся по окрестностям, и вот что я вам скажу: разорится скоро ваш Броадус. Уж мне-то поверьте, я подобных плантаций навидался. Любой хозяин, когда его прижмет, начинает людей распродавать. Обычное дело. Послушайте меня, Мэри. У вашего Роберта две дороги: с молотка пойти прямиком на Юг или со мной – к свободе.

Если бы на Тайной дороге имелся устав, получалось бы, что я нарушаю все его основные законы – прямо по списку, по порядку. Первый из них – агента никто не должен видеть, кроме лиц, непосредственно им вызволяемых. Второй: агент ни при каких обстоятельствах не излагает истинного своего плана. Сочинять можно и нужно – правду говорить нельзя. Но куда мне было деваться? Время поджимало, Мэри грозилась не в шутку и ущерб делу могла принести чудовищный.

– Тайная дорога свободы дает вам надежду, Мэри. Даже не просто надежду, а реальный шанс на воссоединение с мужем. Мне больно разбивать вашу семью. Я сам разлучен с одной девушкой… Она осталась в Виргинии, я о ней ни на минуту не забываю. Всегда она со мной в мыслях – и днем и ночью. Оторвали меня от нее. Только лучше, куда как лучше, если муж ваш отправится со мной на свободный Север, чем если его погонят на Юг. Вот тогда он для вас все равно что умрет. Или так, или так, Мэри. Третьего не дано.

Я знаю, вы ребенка ждете. Поэтому вам сейчас с нами нельзя. Но мне понятна ваша тоска. Я сам сиротой рос. Мою маму продали на Юг, а отец… отец мой – ничтожество, он и плевка не стоит. Вы боитесь, Мэри, что дитя родится без отца; клянусь, я вам сочувствую, как родной сестре сочувствовал бы!

К сожалению, выбирать не приходится. Роберта вы все равно лишитесь. Либо мы его заберем, либо они, хозяева. Что мы за люди, чем занимаемся, вам известно. Вы также знаете, что мы слов на ветер не бросаем. Мы не успокоимся, пока не вызволим и вас, и ваше дитя, пока вы не обнимете мужа где-нибудь в свободном северном штате.

Мэри, глядевшая на меня во все глаза, вдруг покачнулась, отступила на шажок и простонала:

– Нет, нет, нет! – И затрясла головой.

А мне представилась София – она вот так же стонала, вот так же отрицала реальность, когда нас с нею окружили Райландовы ищейки. Эта кошмарная сцена была живо вытеснена другой, которая имела место в Брайстоне, перед операцией по спасению Парнела Джонса. Я подозревал бог знает что – и тогда Исайя Филдз стал Микайей Блэндом; назвав свое настоящее имя, рассеял мои страхи. Вера стала взаимной – Микайя открылся мне, и я больше не сомневался в чистоте намерений всей организации. Теперь, вдохновленный, я пошел на новый риск.

– Мое имя, – заговорил я, – настоящее имя – Хайрам. Роберт Росс – мой пассажир, и я берусь переправить его в безопасное место. Жизнью поклясться готов, мэм, – ваш муж не погибнет. И вас мы тоже не оставим.

По щеке Мэри покатилась, блестя, крохотная слезинка – знак, что женщина оттаивает. Почти толкнув меня, она шагнула к койке.

– Ну если только ты шашни завел, если дурить меня вздумал – держись, Роберт Росс! Застукаю вас – тебя да девку с Дженнингсовой фермы, – тогда Хайрамом этим, или как там его, не загородишься, речами про свободу не отмажешься!

Мне, конечно, следовало отвернуться. Роберт и Мэри заслужили минуту наедине, которая, как я знал не хуже их, не скоро еще им выпадет. Но отвернуться я не мог. Свои же собственные слова, да еще мысли о Виргинии, о Софии, заставили меня окаменело смотреть на эту пару.

Роберт притянул к себе Мэри, поцеловал с нежностью.

– Я не к девчонке сбегаю, родная. А ради девчонки. И она, девчонка эта, ты самая и есть.

Долгое объяснение задержало нас с Робертом. Если бы ему удалось улизнуть незаметно, мы бы пробирались через лес. Теперь медлить было нельзя, и мы вышли на дорогу. Гарриет (не зря ведь ей приписывали качества истинного пророка) предвидела такое развитие событий. Для того и велела мне подготовить пропуска. Итак, мы направлялись к родителям Роберта – мамаше Рит и папаше Россу; я, не представляя, где они живут, полностью доверился своему «пассажиру». Гарриет позаботилась, чтобы каждый участник операции знал только то, что ему положено. Тогда, буде он попадется, никакие зуботычины и никакая плеть не вытянут из него достаточно деталей, чтобы ищейки получили целостную картину.

Поначалу Роберт ограничивался фразами типа «Сейчас направо» и «Тут налево». Я с расспросами не приставал. Прощание вышло тяжелое, и жестоко с моей стороны было бы вынуждать Роберта заново пережить все детали. Однако примерно на полпути случилось то, что всегда случалось с людьми в моем присутствии. В определенный момент Роберт заговорил:

– Ты ж догадался, что я ее оставить хотел, верно?

– Ну да. Так ты и оставил.

– Я не про то. Я хотел ее насовсем бросить. Без возврату. А самому чтоб новую жизнь начать на Севере.

– А ребенок твой как же?

– Ребенок не мой. Я точно знаю. И она знает.

Целую долгую минуту висела тишина.

– Броадуса ребенок, да? – спросил я.

– Да, Броадуса, только не старого, а молодого. Сына хозяйского. Они с Мэри почти однолетки. Игрались вместе. Должно, он еще тогда на нее запал, на Мэри-то. А их разлучили, как водится у белых. Ну вырос Броадус-младший и, верно, решил: можно похоть утолить. Какое дело ему, что Мэри честная? А может, она и сама была не прочь. Далась же. Далась, говорю, не оттолкнула.

– Как она могла хозяина оттолкнуть?

– А я почем знаю? – Лицо Роберта исказилось, словно от боли. – Другие же выкручиваются? Или нет? Короче, будь я проклят, если на горб себе дитя посажу, которое от белого зачато.

– Поэтому ты решил бежать.

– Вот именно.

– А насчет продажи выдумал, да?

– Сначала выдумал, а потом вышло – накаркал. Ладно, думаю, продадут – само собой все разрешится. Оно, конечно, в Натчез неохота, но, раз там я Мэри забуду, позор свой забуду, может, это и к лучшему.

– Ты серьезно считал, что на Юг загреметь – к лучшему?

– Да. Очень уж тошно мне было. Если бы не Гарриет, не родители, совсем хоть пойди да удавись. Обнадежили они меня. Сказали, на Севере жизнь другая совсем. Гарриет хотела нам обоим побег устроить, да я уперся. Не согласный, говорю, чтоб чужое отродье, да еще от белого, растить; ищите дурака. Новая жизнь – так уж новая. Гарриет урезонивала, я не слушал. Или по-моему, или пускай Броадус меня продаст.

Вроде решили, а времечко-то не ждет, разлука все ближе. Как подумаю, что скоро с Мэри навек расстанусь, хоть вой. Стало мне казаться, что не очень оно худо, и мало ли чего не бывает в жизни – короче, дал слабину. А тут ты со своей клятвой…

– Прости. Откуда же я знал?

– Да какое там «прости»! Ты словами сказал, что на сердце у меня было. Не могу без Мэри жить, и все тут. Мне и свобода без надобности, если голову нельзя к коленям ее приклонить. Вот только ребенок… Это ж стыд и срам – чужого взращивать, да еще и хозяйского… Да ты понимаешь ли, как оно гложет?

– Понимаю.

Конечно, я понимал. Я чувствовал то же самое. Но мысли мои были заняты не только собою и моей Софией, не только Робертом и Мэри – нет, я брал шире. Я думал о дне, когда встретил Кессию, о тогдашних обстоятельствах и потрясениях. Передо мной так и стояли женщины в рабочих комбинезонах, в ушах звенело заявление о гнусных заговорщиках, которые вздумали обокрасть целых полмира. Лишь теперь я понял: а ведь и я заговорщик, да еще какой гнусный! Кто размечтался Локлессом владеть? Кто на Софию губу раскатывал? Кто секунду назад сказал про себя: «моя София»?

– Вечно нам надкусанное достается, порченое, – негодовал Роберт. – Вечно объедками с господского стола пробавляемся. Сказки послушать – там рыцари да чистые девы, а у нас что? Хозяин попользует и бросит, а ты подбирай.

– Так и есть, – заговорил я. – Но ты кое-чего не знаешь, Роберт. Белые господа тоже в навозе по уши. Сына или дочь зачать от рабыни, для рабства – это, по-твоему, не грязное дело? Мы хоть понимаем, что ́ вокруг нас, мы благословенны.

– Это мы-то?

– Да. Нам притворяться не нужно. Я сам не сразу понял. Прежде близких потерял, прежде тоски полной ложкой зачерпнул. И вот что я тебе скажу, друг. Насмотрелся я, как белая знать живет. Чем так жить, лучше я с теми останусь, кто в рабстве до сих пор, лучше буду по грязи ходить, да не врать себе, что это не грязь. Белые – они в своем собственном навозе барахтаются, да у них ни глаза не видят, ни носы не чуют. Им кажется, чистенько вокруг них и сами они чистенькие. А ведь никто не чистенький в нашем мире, ни один человек. Так-то, Роберт Росс.

Глава 25

Ближе к полуночи мы вышли на узенькую тропку, что заворачивала к вырубке, где и стоял дом папаши и мамаши Росс. Сильно поодаль темнел прямоугольник не то конюшни, не то амбара. Я вспомнил: родители Гарриет – люди свободные.

– Нельзя мне с матерью видаться, – прошептал Роберт.

– Почему?

– У ней сердце будто не внутри, не в груди, а на платье вроде булавки приколото. И чутье нечеловечье. Увидит меня – вмиг все поймет, ну, что я на Север бегу. Разрыдается – не успокоишь. А если потом белые придут и спрашивать про меня станут, она соврать не сможет. Гарриет целых десять лет назад из дому ушла. Со мной-то встречалась, а с матерью ни разочка. Тоскует, а нельзя никак. Потому – делу повредит. Все засыплемся.

Роберт тихонько свистнул. Через пару минут появился старик и, пряча глаза, махнул на непонятную постройку. Папаша Росс, догадался я. Мы с Робертом поспешили, куда нам было указано; полезли напролом через отросший подлесок. Путь лежал мимо дома. В освещенном окне двигался женский силуэт – мамаша Рит мела пол. Роберт застыл на месте – вероятно, осознал, что больше может мать и не увидеть. В следующий миг он ринулся в сторону, подальше от окна, от сыновних чувств.

Генри, Джейн и Бен уже сидели в конюшне – напряженные, безмолвные. Гарриет вышла навстречу нам из угла, прилипла взглядом к брату. Затем шагнула к нему, встряхнула за плечи и стиснула в объятиях – Роберт только ойкнул. Оставалось дождаться самого глухого, предрассветного часа. Кто-то – в темноте я не различил, кто именно, – полез на сеновал, желая вздремнуть. Папаша Росс принес ужин, однако в конюшню шагу не сделал. Открыв дверь, отвернулся от проема, а блюдо протянул на правой руке – забирайте, дескать.

Я буравил глазами дом. Дважды женская фигура появлялась на пороге, ступала на тропу и, дойдя до перекрестка, подолгу вглядывалась во мрак. И дважды, вздохнув, возвращалась, вероятно сокрушаясь, что знаменитое «нечеловечье» чутье подвело ее, обмануло.

Начался дождь. Бен с Робертом по очереди приникали к щели в стене, которая как раз глядела на дом, на освещенное окно, в котором мамаша Рит, раздавленная неволей своих детей, пускала колечки из курительной трубки. Гарриет, целое десятилетие не видавшаяся с матерью, не желала смотреть на нее и сейчас. Нарочно держалась подальше от щели, от соблазна попрощаться хотя бы таким способом. От риска провалить всю операцию.

Наконец мамаша Рит погасила огонь и легла в постель. Густой туман покрыл землю. Гарриет оглядела нас всех по очереди. Ибо время настало. Ибо следовало трогаться в путь. Папаша Росс с завязанными глазами ждал на пороге.

– А это для того, – пояснил он, – чтоб, ежели белые спросят, видал ли я кого из вас, так я Господом Богом поклянусь: не видал, ни единой души не видал.

Из конюшенного тепла мы вступили в липкий туман. Джейн и Генри взяли папашу Росса под руки, повели с осторожностью – тропа раскисла, недолго было и поскользнуться. Старик замурлыкал разлучную песню чернокожих. Члены маленького отряда один за другим стали подтягивать, приглушая голоса, и старинный мотив, наложенный на мерные шаги, наполнился дополнительным смыслом.

Сбыл хозяин дружка твоего, Джина,

выгодно сбыл.

Завтра хватишься – скажут:

«И след на дороге простыл!»

Был, да сплыл, скажут, Джина,

жених у тебя, был, да сплыл!

Внезапно мы очутились возле озера, причем дальний берег терялся в туманной тьме. Песня оборвалась не вдруг, ибо не до всех разом дошло, что мы уже на месте. Наконец затих запоздалый голос. Партию теперь вел дождь – шуршал по листве за нашими спинами, рябил частыми мазками озерную гладь.

– Приспел мой час, – произнесла Гарриет, оборачиваясь к папаше Россу.

Полагаю, они заранее сговорились либо почуяли, что следует делать – иначе почему на слове «час» Генри и Джейн отпустили старика и вместе с Беном и Робертом шагнули в воду? Все трое братьев образовали шеренгу – лицами к противоположному, невидимому берегу, а Джейн взяла меня за руку и чуть ли не силой втащила в озеро. Мы с нею заняли места позади Генри, Бена и Роберта. Я оглянулся. Папаша Росс, по-прежнему с завязанными глазами, стоял, где его оставили. Гарриет обошла старика кругом, как бы впитывая отеческое тепло, затем нежно прикоснулась губами к его лбу, а ладонью – к щеке. Ладонь уже светилась зеленым. Свет лился тугим потоком, ладонь спружинила, и в зазоре между нею и старческой щекой блеснули слезы.

Это длилось считаные секунды. Затем Гарриет шагнула прочь от отца, встала впереди братьев, мгновение помедлила – и ринулась вперед. Генри, Бен и Роберт пошли следом, мы с Джейн за ними. Никто не произносил ни слова, все смотрели в затылок Гарриет, и только я двигался вслепую, ведомый Джейн. Голова моя была повернута под немыслимым углом, взгляд устремлен на папашу Росса, будто окаменевшего на берегу, упорно не снимающего повязки. На моих глазах старик таял, обращался в дым, в бесцветный туман – так тают, ускользают воспоминания.

В точности как на филадельфийском пирсе, субстанция, в которую мы вступили, не была водой. Гарриет мерцала теперь вся, от пят и до макушки. Повернув голову, она перехватила мой взгляд и произнесла:

– Не бойся, Хайрам. На сей раз я с целым хором. Мы есть друг у друга – хор у меня, я у хора.

И Гарриет продолжила идти вперед, с каждым шагом светясь все ярче. Туман расступался перед нею, как расступаются перед корабельным носом морские волны.

Вдруг она остановилась, заставив остановиться весь наш отряд, и провозгласила:

– Нынче Переправа свершается в честь Джона Табмена!

– В честь Джона Табмена! – эхом повторил Бен.

– Не с нами он уходит, Джон Табмен, о чем моя великая печаль. Не с нами папаша Росс и мамаша Рит, но сердцем чую: не за горами день, когда вместе будем.

– Не за горами! Не за горами! – отозвался Бен.

– На дорогу вступили мы, на Тайную дорогу! – продолжала Гарриет.

– Не за горами! – повторил Бен.

– Жизни наши – маршрут, судьбы наши – трос, я же – Паромщица, я вас переправлю к свободе.

– Паромщица! – выкрикнул Бен.

– Да не сокрушатся наши сердца!

– Вперед, Гарриет, вперед!

– Да не сокрушатся наши сердца, ибо мое сердце сокрушалось уже довольно, и было это давно.

– Смотри вперед, Гарриет! – воскликнули вместе с Беном Роберт и Генри.

– Джон Табмен, любовь моя, ради тебя я пустилась в бега!

– Любовь, любовь!

– Потому я взяла это имя – Табмен!

– «Любовь» – значит «Табмен»! «Любовь» – значит «Табмен»!

– Все началось, когда я была девчонкой, когда детские мои руки угодили в жернова, что зовутся Неволей.

– Натерпелась наша Гарриет, ох натерпелась!

– Корь свалила меня, едва не убивши.

– Настрадалась наша Гарриет, ох настрадалась!

– Потом была гиря. Были провалы во мрак, была боль. Но пришло озарение.

– Гиря вылепила Паромщицу!

– Я сбежала в лес, и там открылась мне узкая тропка.

– Тропка выводит на дорогу!

– До дороги я тогда не доросла.

– Но время летело, летело для нашей Гарриет!

– Я, девчонка, работала наравне с мужчинами.

– Вперед, Гарриет, вперед!

– Я стала сильна, как вол.

– Гарриет сильна, как вол!

– С плантации меня отправили на заработки.

– Гарриет отправили на заработки!

– Господь был щедр в дарах Своих, Господь укрепил мои плоть и дух тяжким трудом, дабы я могла вывести из рабства мой народ.

– Веди нас, Мозес, веди же!

– Но пою я про Джона Табмена!

– Ох этот Табмен!

– Ни один мужчина не потерпит, чтоб его затмила женщина.

– Гарриет любого затмит!

– Не таков был Джон Табмен.

– Не таков! Не таков!

– Джон Табмен – он мною гордился. Силой моей и усердьем моим.

– Веди нас, Мозес! Веди нас!

– И я люблю Джона Табмена, ведь как не любить того, кто любит тебя?

– Несчастье, большое несчастье постигло нашу Гарриет!

– Джон Табмен ценил мою силу, ценил усердье мое.

– Мозес сильнее всех!

– А раз так, значит, он и меня саму любил.

– Джон Табмен!

– Мы хотели сбежать. Мы жили мечтою о Севере, ибо работа наша была тяжела.

– Очень тяжела!

– Мы мечтали о клочке земли и куче детишек. О тихой жизни, о тихом счастье.

– Но случилось несчастье!

– Кое-кто любил меня крепче, чем Джон Табмен.

– В том-то и суть!

– Господь Бог стал моим светочем. Господь Бог явил мне истинную дорогу.

– Дорогу к свободе!

– Господь позвал меня в Филадельфию.

– К свободе! К свободе!

– А Джон со мною не пошел.

– Господь ему судья!

– Север меня перековал.

– Это больно, когда перековывают!

– Я вернулась совсем другой. Я изменилась.

– Гарриет вернулась из Земли обетованной!

– Потому что я обещала.

– Гарриет держит слово!

– Я вернулась за моим Джоном.

– За Джоном Табменом!

– А он на другой женился.

– Господь ему судья!

– Я решила: найду их, они у меня попляшут.

– Бедная Гарриет!

– Я их нашла, я скандал им закатила. Как я визжала, Господи! Не думала вовсе, что до самого Броадуса дойти может.

– Ох этот Джон Табмен!

– Меня могли обратно под ярмо упечь – да я про то не думала.

– Бог ему судья, Джону Табмену!

– Спас меня один человек, спас тем, что остановил.

– Только истинно сильный может остановить нашу Гарриет!

– Это был мой отец, Большой Бен Росс. Обнял меня и говорит: «Гарриет надо лишь того любить, кто саму Гарриет любит».

– Продолжай, продолжай!

– А кто любит Гарриет больше, чем Господь Бог?

– Продолжай!

– Братья мои родные! Мой Джон меня бросил. Да только я сама первая прочь ушла, от него ушла, от Джона.

– Ох этот Джон Табмен!

– Душою я Господу принадлежу, ибо Господь любит меня всех крепче.

– Гарриет постигло несчастье!

– Джон Табмен, слышишь ли ты?

– Дерзай, Мозес!

– Где бы ты ни был, Джон Табмен.

– Вперед, Мозес, вперед!

– Сердце твое для меня как на ладони, и мое тебе открыто.

– Мозес всех сильней!

– Да минуют беды твой дом. Да будут ночи твои сладки.

– Мозес всех великодушней!

– Да обретешь ты счастье в жизни, да пошлет тебе Господь легкую смерть.

– Смерть всякого настигнет!

– Да отыщешь ты женщину, которая будет любить тебя, даром что душа твоя в оковах.

– Любовь – в ней вся суть!

Глава 26

Еще не рассвело, когда мы достигли пункта назначения – доков на Делавэр-авеню. Туман сопровождал нас всю дорогу, но, едва мы ступили на пирс, как пелена свернулась рулоном и впереди, на мутном небе, стали вырисовываться детали городского пейзажа. Генри с Робертом теперь тащили сестру – Гарриет повисла между ними, раскинув руки буквой «Т», уцепившись за плечи братьев. Тогда я взял на себя обязанности проводника. Я повел маленький отряд к условленному месту – складскому помещению, где ждали Ота и Кессия. Гарриет бережно уложили на деревянные ящики.

– И не вздумайте надо мною квохтать, – предупредила она Генри и Роберта. – Когда своих выводишь, оно не в пример легче. Оклемаюсь.

– Гарриет, это просто чудо, – шепнул я. – Отродясь ничего подобного не видел.

– Даст Бог, увидишь еще, – отвечала Гарриет, удерживая мой взгляд.

С минуту Кессия гладила Гарриет по лбу, затем обернулась ко мне. Ее улыбка не предполагала слов, ее кивок казался совсем обыденным, но именно эти действия спровоцировали в моей душе смешение двух диаметрально противоположных чувств – скорби и радости. До сих пор я томился, не сознавая причины, – и вот осознал. Гарриет, ее братья, ее отец… Все вместе они вели священнейшую из войн – войну за то, чтобы жить одной дружной семьей. На Кессию я взглянул новыми глазами – как на мостик, готовый вернуть меня в Виргинию, где остались, подобно зарытому кладу, воспоминания о маме, где осталась Фина, обиженная мной. И я сделал самое естественное, что мог. Я обнял Кессию за плечи, и прижал к груди, и вдохнул цветочный запах ее кудрей, и ощутил персиковость ее щеки – отщепенец, нежданно-негаданно обретший сестру и с нею вместе обновление. Для большинства неволя – это непосильный труд, голод и унижения; для меня неволя складывалась не только и не столько из этих кошмаров. Ибо я был рабом своих амбиций: отец-де вытащит меня из убогой хижины, и я, способный и рачительный сын, сумею возродить Локлесс. Я забыл родную мать. Я вступил в господский дом, словно матери никогда у меня и не было. Потом случилась Переправа. Я спасся, очутился на свободном Севере, да только ведь менялась внешняя среда, а не я сам. И вот змеиная кожа самообмана сползла с меня шуршащим чулком, и миру предстал Хайрам, пусть не идеальный, но гораздо чище прежнего.

– Все будет хорошо, Хай, все будет хорошо, вот увидишь, – приговаривала Кессия, гладя меня по спине, – так детей успокаивают.

Лишь почувствовав на губах вкус соли, я осознал, что плачу, что разнюнился на груди у женщины. Ох, какой стыд, просто глаз не поднять. И все же я поднял и увидел: все, кого вывела Гарриет, тоже плачут – бросаются друг другу на шею, обливаются слезами. И у Кессии глаза мокрые, и Ота всхлипывает.

Из доков мы выбирались не все скопом, а по очереди, чтобы не привлекать внимания горожан. Совсем загоняли одноколку, но к рассвету собрались в доме на Девятой улице. Успели благодаря точным расчетам. Рэймонд сварил ведро кофе, поставил на стол подносы с ржаными кексами, черным хлебом и яблочным пирогом из Марсовой пекарни. Голодны мы были ужасно, однако приличия старались соблюдать, не хапали сразу помногу. Впрочем, еды хватило для полного насыщения.

– Вот она, значит, какая – свобода? – хмыкнул Роберт. Он покончил с завтраком первым и давно уже стоял у окна, в углу, наблюдая за остальными.

– Ну, налопаться до отвала – это далеко не весь смысл свободы, – отвечал я. – И потом, на Севере тоже плохого хватает.

– А все ж лучше, нежели в ярме ходить, верно, Хай-рам?

– Конечно, в целом лучше. Только не обольщайся, что теперь совсем свободным будешь. Каждый к чему-то привязан, так жизнь устроена, я вот не сразу это понял. Зато здесь человек сам выбирает, от чего и от кого ему зависеть.

– Ну, такое-то я сдюжу, – протянул Роберт. – Пожалуй, и к Мэри моей снова не прочь привязаться.

– Люби тех, кто тебя любит, – изрек я.

– Вот это правильно.

– Ты с Гарриет уже говорил?

– Куда там! Не знаю, как и начать.

– Я вместо тебя поговорю. Я Мэри поклялся – значит, это мой долг.

* * *

Целый день Рэймонд опрашивал вызволенных, а я вел записи. Пока мы с Гарриет отсутствовали, филадельфийская ячейка позаботилась найти каждому жилье, и с наступлением темноты братья Гарриет разошлись по своим новым квартирам. Всем было велено сидеть тихо, не высовываться – уж конечно, в Мэриленде беглецов хватились и объявили в розыск, и, ясное дело, главной подозреваемой была Гарриет. К концу недели, по нашим расчетам, Филадельфия будет кишеть Райландовыми ищейками, но к этому времени Роберт, Бен и Генри с Джейн уже уедут дальше на Север. Итак, гостиная опустела, там остался я один. Гарриет с самого возвращения спала в моей комнате на втором этаже.

Проводить Генри и Джейн вызвался сам Рэймонд. Уже в дверях он протянул мне конверт и сказал:

– Держи. Не хотел тебя перед операцией взвинчивать. Теперь можешь прочесть. Только имей в виду: ты больше ничего не должен ни нам, ни Коррине. Вообще ником у.

С письмом в руках я едва доковылял до ближайшего стула. На конверте был виргинский штемпель; догадаться, о чем сказано в письме, не составило труда. Коррина приказывала мне вернуться. Обратно в это дерьмо. И что бы там ни заявлял Рэймонд о чувстве долга, отказаться я не мог. Никак. Я уже полностью принадлежал Тайной дороге и не мыслил себя без этой организации. Исключи она меня из агентов – я бы просто не знал, что делать со своей жизнью. Вдобавок надо мной висела клятва, данная год назад (даром что по ощущениям минуло целое десятилетие), – клятва вызволить Софию. Блэнд погиб, но разве означала его смерть, что Софии вечно томиться под ярмом? Разве не справлюсь я без Микайи Блэнда?

Примерно через час после Рэймондова ухода кое-как спустилась в гостиную Гарриет. Дохромала, опираясь на посох, до дивана, села, глубоко вздохнула.

– Справились, значит, Гарриет? Закончена операция? – спросил я.

– Закончена, друг.

– Вообще-то не совсем.

– Ты на что намекаешь?

– Не рискнул сразу сказать. Просто, когда я Роберта забирал, мне пришлось… поклясться, короче, пришлось. Перед Мэри. Она Роберта не отпускала, ну я ей все и выложил.

– Все?!

– Знаю, знаю, это было неправильно. Глупо.

– Мягко говоря. – Гарриет вперила в меня долгий взгляд, отвела глаза, шумно выдохнула. С минуту мы сидели молча.

– Что ж, друг, меня там не было, а тебе я велела: приведи моего брата. Ты справился, это главное. Спасибо. Погоди, а сам-то Роберт хочет с Мэри быть?

– Говорит, что хочет.

– Семь пятниц у него на неделе!

– Это еще не все, Гарриет.

– Не все? Чего ж тебе надобно? Чтоб я целый штат переправила?

Я рассмеялся:

– Нет, я о другом. Уезжаю я, Гарриет. Домой, в Виргинию.

– Ясненько. Поглядел, как дело делается, – можно и ехать.

– Вовсе не в этом причина. Вдобавок я все равно ведь коня своего пока не оседлал.

– Потерпи. Все получится. Не была бы я уверена насчет тебя, вообще бы уменье свое не явила. Думаешь, я перед всяким раскрываюсь? Как бы не так! Ты первый и единственный. Ты тоже Паромщик, мы с тобой равны, Хайрам. Другие – они только советы давать горазды или хаять. Сам увидишь, когда коня оседлаешь. Тотчас полезут, знай успевай отбиваться. Я это не со зла говорю. Виргинская ячейка хорошо работает, агенты тамошние мне по нраву – они к Богу сердца свои стремят. Но ты, Хайрам, не дай им волю над собой взять. С них ведь станется. Втянут тебя в свои плутни – самим хоть бы хны, а тебе расплачиваться. Чем? А вот чем я расплачиваюсь. Видел, какая вернулась? Как нынче целый день подняться с постели не могла, сейчас перед тобой какая сижу? Обычные люди – они забывают, их забвением Господь благословил. Мы, Паромщики, помнить должны. А это больно, друг, больно и тяжко. Взять меня: если бы не братья, не хор, я бы не сдюжила в этот раз.

– Туго придется – Кессии черкни пару строк, она мне на словах передаст. Мы ведь с нею всегда рядом. Совет понадобится или не захочешь один это бремя тащить – я у тебя есть, помни, Хайрам. Никому неведомо, чем для Паромщика все закончиться может, куда воспоминания заведут его, где он затеряется. Рискуем мы, Паромщики, ох как рискуем. Обещай, Хайрам, что свяжешься со мной через Кессию.

Я обещал. Мы еще поговорили о том о сем; скоро Гарриет выдохлась и пошла спать в мою комнату, а я отключился прямо на диване. Наутро меня разбудили веселые голоса. Я поспешил в столовую, где обнаружил Рэймонда, Оту и Кессию.

– Новости есть, – объявил Ота, сияя лицом. С того дня, как стало известно, что Лидия и дети в тюрьме, а Блэнд убит, я не видел Оту столь исполненным надежды.

– Новости? Какие?

– Про Лидию и детишек, Хайрам. Похоже, скоро мы их вызволим.

– Как?

– Хозяин, Мак-Кирнан, продает их. Мы от посредника узнали, – ответил за Оту Рэймонд.

Кессия на этих словах достала из сумки небольшую книжку.

– Обычно мы так не делаем, Хайрам, но надо ведь людям про наши страдания рассказывать.

Она протянула мне книжку, и я прочел название: «Похищенные и выкупленные». Бегло пролистал – оказалось, это история рабства и побега Оты Уайта.

– Здорово, – отреагировал я. – Ну а план-то в чем заключается?

Объяснять взялся Рэймонд:

– Ота и еще несколько наших отправятся на Север. Проедутся по разным городам, будут выступать в аболиционистских обществах и продавать книги. На вырученные деньги мы выкупим Лидию и детей.

Я вытаращил глаза.

– А Мак-Кирнан, видимо, будет сидеть и терпеливо ждать, пока вы достаточно заработаете? После того, что ему устроили?

– Скажи уж: после того, что ОН устроил! – вскинулся Ота. – Блэнд мертв по его милости. А насчет Лидии он знает: мы ее не бросим, так и так он и ее лишится, и детей. Конечно, гадко оно – своих же за деньги выкупать, да дела такие, что в позу не встанешь.

– И не надо, не надо в позу становиться, – зачастила Кессия. – Появился шанс вызволить семью – пользуйся, не тяни. Все сделай, что от тебя зависит, а белые… что ж, им еще на Страшном суде ответ держать. Перед Господом Богом.

– Конечно, – поддержал я. – А новость и у меня имеется.

– Уезжаешь, да? – уточнил Ота.

– Уезжаю. Домой. Я уже не тот, что прежде.

Из всех троих меня разве только Кессия поняла. Ну и ладно. Пусть для Оты и Рэймонда смысл моей фразы остался темен, я должен был ее произнести. Город Филадельфия, братья Уайт, Марс, Мэри Бронсон, все остальные изменили меня кардинально. И пусть они об этом услышат. Но, не привыкший говорить, все еще внутренне скованный, из огромных своих словесных запасов я, как скупец из лабаза, отпустил только ничтожное: «Прежнего Хайрама нет».

– Ага, мы знаем, – усмехнулся Ота.

Встал из-за стола и обнял меня.

Глава 27

Я не мог вернуться в Виргинию, то бишь в гроб, не раскрыв Кессии своих планов – они ведь касались ее напрямую. Ноябрьское воскресенье выдалось морозным. Мы с Кессией брели к набережной Скайкилл-реки. Ветер дышал сухою листвой, и Бейнбридж-стрит, некогда отпугивавшая меня, теперь казалась прекрасной, ибо я научился находить прелесть во всем филадельфийском. Сравнительно недавний хаос преобразился, и даже зловоние сточных вод и нищие на мостовых не были диссонансом. Пестрые же толпы, что тек ли из кварталов ленточной застройки, набивались в омнибусы, вваливались в посудные лавки, торговались с галантерейщиками и бакалейщиками, – эти толпы в моем теперешнем восприятии только обогащали городскую симфонию.

Отмечая про себя номера улиц, мы добрались до реки. Набережная лежала перед нами, пустынная в этот ранний час. Кессия поежилась, плотнее запахнула шаль и произнесла:

– Всегда мне плохо, как дело на зиму повернется. Мы ведь народ южный, слыхал небось о тропиках? А это – холод, снег – точит нас, гробит.

– Нет, я осень люблю. Спокойное время, умиротворяется земля. Лето – оно землю изматывает, а когда октябрь настанет, так ясно: можно отдыхать. Заснуть, забыться до весны. Это даже в городе чувствуешь.

– Ну не знаю. – Кессия покачала головой, хохотнула, сунула под шаль ладони. – Усни-ка попробуй при таком ветрище! Нет, мне надобна весна – чтоб поля зеленели и цветы цвели.

– Жизнь, иными словами? Пробуждение? Не согласен. Осенью мир правдивее, потому что это время умирания. Что в природе, то и среди людей.

Мы уселись на скамью. Кессия взяла меня за руку, и прижалась ко мне, и чмокнула в щеку.

– Как ты вообще, Хай?

– Много пережил. Перечувствовал много.

– Еще бы. По себе знаю. Каждый раз, когда с Элиасом прощаюсь, будто сердце дома оставляю – так вот вырву с корнем из груди да на стол и положу.

– А он как переносит?

– Элиас-то? Поди пойми. Утешаюсь, что ему разлука тоже не больно приятна. А чтоб прямо спросить – уволь. И потом, я ведь и сама не из таковских женщин, которых к очагу можно привязать. Другой бы давно плюнул, а Элиас мой вот держится, не уходит. Наверно, тут дело в Гарриет. Мы с нею похожи нравом, и Элиас, когда глаз положил на меня, уж знал, с кем связывается. Может, я ему и глянулась, потому что независимая. Вольная потому что. Кого он прежде меня видел – те все вольные, вот он и привык. А ведь так и надо, чтоб не сидеть клушей да голову в плечи не втягивать.

Кессия помолчала.

– Хозяйство зато в забвении. Нету никакого женского догляда. Не лежит у меня душа к домашним заботам. Элиас все хочет прислугу нанять, а я ему: давай нанимай. Новую женщину в дом пустишь – прежней лишишься.

Мы посмеялись, и тут я спросил:

– Может, и не лишится прежней-то, а?

Кессия только фыркнула:

– Э, да они тебе тогда, на съезде, свободной любовью вовсе голову задурили!

– Свободная любовь тут ни при чем. Я о твоей матери говорю.

Игривость Кессии мигом пропала, взгляд устремился за реку.

– Неправильно это, что с вами сделали, – продолжал я. – Что разлучили.

– Других тоже разлучают, Хай. Ты что, решил всей Виргинии войну объявить?

– Кое-кому вызволение обещано. До смерти Блэнда еще.

– Но только не Фине.

– Верно. Ей не обещали. Если честно, у меня даже плана пока нет. Я только знаю, что я перед Финой в долгу. Я вот на Тайную дорогу попал, и я рад, очень рад. Но это не по моей воле произошло. Меня просто втянули. Если я попрошу за женщину, благодаря которой вообще выжил, вряд ли меня в виргинской ячейке поддержат.

– Это точно. В Филадельфии поддержали бы. Ота, Рэймонд, Гарриет – они бы в нитку вытянулись, но спасли бы мою мать. А виргинские – нет, от них не жди.

– Знаю, Кессия. Сам с ними чуть не полжизни дело имею. Мутные личности. Ну да все равно. Я Фину вызволю. Когда и как – не спрашивай. Просто помни: твоя мать будет свободной.

Кессия, до сих пор зябко прижимавшаяся ко мне, выпрямилась, откинулась на спинку скамьи. Прилетела стайка воробьев, и тут же появился лунь, закружился над ними, беззащитными.

– Я была бы счастлива снова жить с мамой. В другом мире. Но я… я боюсь встречи. Не моя вина, Хайрам. Я много лет назад попрощалась, вот почему я тебе сейчас не говорю: давай скорее вызволяй ее, жду не дождусь и так далее. А знаешь, каково с матерью навек прощаться?

– Знаю, Кессия.

– В общем, если сумеешь, если привезешь ее сюда… у нас с Элиасом место найдется. Отличное место. Целая ферма. На западе, в Ланкастере. Ей там понравится.

* * *

На следующее утро я оделся, как местные приневоленные, то есть со своеобразным шиком. Напялил панталоны из тонкого сукна, жилет из камчи и высоченный цилиндр. Еще только светало, однако в гостиной я обнаружил всю компанию – Оту, Рэймонда, Кессию. Некоторое время мы провели за приятной беседой. Оказалось, Рэймонд заранее нанял экипаж – для всех четверых, ибо мои друзья пожелали проводить меня до самого вокзала. Только мы заняли места в экипаже, как увидели: к нам бежит Марс, тащит какой-то сверток, отчаянно жестикулирует и кричит: «Подождите!»

– Уф, думал, не успею! – выдохнул Марс в ответ на мою улыбку и снимание нелепого цилиндра. – Ты, говорят, нас покидаешь. Вот тебе на дорожку.

В свертке оказались бутылка рома и большущий имбирный пряник.

– Это чтоб ты помнил, Хайрам: ты нам родной.

– Я помню. Спасибо. Прощай, брат.

Когда мы приехали на вокзал, поезд был уже подан, пассажиры почти все расселись по местам. Пробежав глазами толпу, я выделил белого – своего агента; если что, ему надлежало прикрыть меня.

– Похоже, это мой поезд, – сказал я и обнял всех по очереди – Рэймонда, Оту, Кессию.

Вылез из экипажа, предъявил кондуктору билет, вошел в вагон и уселся так, чтобы мои друзья – нет, мои родные – не были видны в окошко. Ибо я за себя не ручался. Ибо при отправлении поезда, когда все трое поплыли бы назад вместе с перроном, мое сердце могло выкинуть любой фортель. Чтобы переключиться, я стал думать о Софии – вот бы привезти ее в Филадельфию. Представил, как бы она слушала рассказы о побегах и вызволениях, как бы мы с нею лакомились пряниками на променаде и как бы миляга белый махал нам рукой с одноколесного велосипеда. От мыслей меня отвлек кондуктор, объявивший об отправлении, а через несколько секунд чудовищная железная гусеница тронулась с лязгом и грохотом – повезла меня, потащила на Юг, в утробу Виргинии.

* * *

Перемену я почувствовал задолго до границы штата Пенсильвания, задолго до прибытия в Балтимор, задолго до того, как кондуктор стал ходить по вагонам, проверяя каждого цветного, а гористая местность западного Мэриленда сменилась знакомым с детства виргинским пейзажем. Неволя предполагает ношение маски, и тут-то, в поезде, я осознал, чего конкретно мне будет не хватать за пределами Филадельфии – уж, конечно, не миазмов большого города. Нет, мне будет не хватать себя самого – истинного Хайрама, познавшего, что есть и другая жизнь – без подчинения желаниям и законам белых. С нарастающим отвращением к себе самому я отмечал: по мере того как колеса отстукивают милю за милей, мои легкие все туже расширяются при вдохе, мой взгляд все неохотнее отвлекается от моих же башмаков, руки не желают уверенно расположиться под грудью, но так и норовят вяло свеситься, а спина сутулится, горбится, будто под бременем. И я презирал свое тело, слишком готовое принять прежнюю, неестественную, навязанную извне форму. Прибыв же в пункт назначения, в Кларксбург, я шагнул из вагона под слышный мне одному лязг. Кисти рук моих были тяжелы, скованные цепью; шея затекла в ошейнике, голова не поворачивалась и не поднималась. В Филадельфии я не просто пригубил свободы – я ее распробовал. Я видел множество цветных – целые сообщества, целые кварталы, – над которыми не было белой господской руки с кнутом; тем неподъемнее показались мне теперь старые кандалы и тем вернее, привычнее они сомкнулись на моих запястьях.

К вечеру вторника я был уже в Брайстоне, в прежней своей комнатке. Коррина дала мне день на отдых после утомительной дороги. Я отправился прогуляться – брел и воображал, что нахожусь в Филадельфии. Снова нахлынули мысли о Софии – увезти бы ее в свободный город, а заодно с нею и Фину. Неожиданно я обнаружил, что рад возвращению в Виргинию, что было бы подло и дальше вдыхать вольный воздух, покуда мои родные остаются под ярмом.

Блэнд обещал, что уломает Коррину, что под давлением его авторитета Коррина согласится вызволить Софию. Но Блэнд погиб. Значит, переговоры с Корриной предстоят мне, причем не только насчет Софии, но и насчет Фины. Аргументов «против» хватало и до смерти Блэнда. София – личная собственность Натаниэля Уокера; если выкрасть ее, Натаниэль взъярится, а все окрестные рабовладельцы усилят охрану в своих поместьях. Что касается Фины, невольников ее возраста виргинская ячейка вообще игнорирует, полагая, что свободу должны получать те, у кого в запасе достаточно времени, чтобы свободой этой пользоваться. Но в беседе с Кессией меня никто за язык не тянул. Я сам обещал насчет Фины и не отступлюсь.

Разговор состоялся уже назавтра. Коррина и Хокинс ждали меня в гостиной, я же, пока шел туда, вспомнил свое первое появление в Брайстоне, за которым воспоследовало постепенное открытие всех брайстонских секретов. Призрак учителя, мистера Филдза, явился мне смеющимся Хокинсову рассказу, и смерил меня серьезнейшим взглядом, и вновь устрашил перспективой откровения разделенной ответственности за истинное его имя – Микайя Блэнд.

– Хайрам, – начала Коррина, когда мы трое уселись, – твое падение в Гус-реку возымело двойной эффект. Во-первых, ты избавил меня от необходимости венчаться с Мэйнардом; полагаю, не обязательно перечислять все ужасы, которые сулил мне подобный брак. Спасибо тебе, Хайрам, я тогда буквально выдохнула.

– Мне больно думать об этом, – осторожно произнес я. – Впрочем, по крайней мере, дело обернулось к лучшему для вас.

– Коррина сказала: двойной эффект. Двой-ной! – встрял Хокинс.

– Увы, Хайрам, ты также лишил нашу ячейку возможности общаться с благородными семействами графства Ильм.

– Это Мэйнард-то благородный? – фыркнул я.

– Не ерничай. – Коррина поджала губы. – После потери жениха я приговорена к участи старой девы. Я не могу выезжать. Прервались и едва ли возобновятся мои контакты с женами виргинских рабовладельцев, в то время как, выйди я за Мэйнарда, мне был бы открыт доступ к информации, которая крайне важна для нашей ячейки. Теперь – по твоей вине, Хайрам, – мы ослабели. Надеюсь, это тебе понятно?

– Понятно.

– Вдобавок в процесс сватовства, в подготовку к свадьбе было вложено немало сил и средств. А также времени. Мы потратили целые месяцы, Хайрам, а теперь вынуждены довольствоваться тем, что имеем в остатке.

– Это она про тебя, братишка, – снова влез Хокинс. – Тебе отдуваться.

– Ты, Хайрам, достался бы нам по условиям брачного контракта, – не смутилась этой реплики Коррина. – Но и в новых обстоятельствах ты сумел пригодиться. Мы наслышаны о твоей деятельности в Филадельфии и Мэриленде. Ответь, раскрылась ли теперь, подчиняется ли тебе удивительная сила, что год назад проявлялась спорадически?

Я молчал. Сила действительно мне открылась, но о подчинении и речи не шло. Я так и не обнаружил материального «рычага», «курка», способного «включать» память когда и как требуется; я по-прежнему катался на «коне» без пресловутого «седла». Впрочем, даже если бы я полностью владел своим даром, я бы держал в голове слова Гарриет: дескать, дар – он для меня, а не для «них».

– Кажется, Хайрам, ты имел шансы убедиться, что мы и восхищаемся тобой, и не чужды самой глубокой благодарности, – продолжала Коррина. – Однако, к сожалению, ты пока не проявил стремления поквитаться за прежние обиды.

– Но я же приехал. Никто меня не заставлял, скорее наоборот. А я здесь. Говорите, что нужно сделать. Распоряжайтесь мною.

– Ладно, ладно, не горячись. – Коррина сразу пошла на попятный. – Ты помнишь, Хайрам, камердинера своего отца?

– Роско? Конечно. Это он меня с Улицы забрал.

– Так вот, Роско скончался. Старый уже был.

– Жаль, – сказал я. – Нет, правда очень жаль.

– Когда Роско начал дряхлеть, – заговорил Хокинс, – твой отец написал Коррине. Просил вернуть тебя обратно в Локлесс. Чтоб ты ему служил заместо Роско.

– Подумай теперь о сведениях, которые наша ячейка могла бы получать от меня, выйди я за Мэйнарда. – Коррина опять взяла слово. – Со смертью Роско у нас появился шанс, казалось бы утраченный навсегда. Вообрази, Хайрам, сколько пользы ты принес бы, если бы пошел в услужение к отцу и стал источником сведений. Нас интересует прежде всего положение дел в Локлессе, экономическое положение, разумеется. И перспективы Локлесса как поместья. Ну что, поможешь?

– Помогу.

Кажется, оба, Коррина и Хокинс, вздрогнули от моей готовности. Не ожидали они такого. Я ведь без колебаний соглашался отправиться в полное распоряжение к бывшему хозяину, даром что родному отцу.

– Только и я от вас кое-чего потребую, – добавил я, помедлив.

– Мне представляется, ты уже достаточно получил, – скривилась Коррина.

– Не больше, чем заслуживаю, – парировал я.

Коррина выдавила улыбку, кивнула с напускной благосклонностью.

– Хорошо, Хайрам. Чего ты хочешь?

– В Локлессе остаются две женщины – молодая и старая. Так вот, я хочу для них свободы.

– Молодая – это, насколько я понимаю, София, с которой ты сбежал. А старая – Фина, которая тебя вырастила, верно? – нахмурилась Коррина.

– Да. Я хочу, чтобы обеих вызволили и переправили в Филадельфию, на станцию, которая находится на Девятой улице под началом Рэймонда Уайта.

– И думать забудь! – Хокинс даже руками замахал. – Это ж ищейки Райландовы сразу на нас бросятся! Девчонка один раз уже слиняла с тобой, а не успел ты воротиться – вдругорядь в бега подалась, да еще со старухой, которая тебе все равно что мать! Нет, братишка, не прокатит.

– Вдобавок таких, как эта твоя Фина, мы вообще не вызволяем, – процедила Коррина. – Игра не стоит свеч в ее-то возрасте.

Я совладал с собой, заговорил ровным тоном:

– Насчет опасности я и сам понимаю и насчет трудностей тоже. Я не прошу спасти Софию с Финой вот прямо завтра. Но я требую, чтобы их поставили на очередь, или как там это называется. Вы должны обещать мне: как только появится возможность, как только настанет подходящее время, мы вызволим Фину и Софию. Я изменился, я вам не прежний Хайрам. Знаю теперь, что такое война, и вашу сторону в войне держу. Но и вы учитывайте: я не могу за одну голую идею сражаться. Эти женщины – моя семья. Другой нет и не будет. Я жажду их освободить. Я спать не смогу, мне кусок в горло не полезет, покуда они в рабстве.

Коррину, кажется, проняло – во всяком случае, она взглянула на меня другими глазами, произнесла другим тоном:

– Я понимаю, Хайрам. Мы займемся твоими близкими. Выждем время и займемся. Обязательно. А пока подготовься – тебе завтра выезжать. Я уже сообщила твоему отцу, он ждет тебя.

* * *

Назавтра я проснулся ни свет ни заря, умылся и напялил свое старье. Кожа успела отвыкнуть от рабской одежды: грубая ткань заставила меня поежиться и вызвала отчетливую картинку: черные ворота, сомкнувшиеся прямо перед носом моим, отделившие меня от свободы. Вот, значит, как: достаточно внешних атрибутов. Память тела в действии. Через контакт с холстиной я побратался со всеми, у кого терпение на исходе. Но страха не испытал. Коррина сожгла документы на владение мною, но наши, локлесские, о моем освобождении не знали, для них я оставался невольником, всего-то сменившим хозяина на хозяйку и теперь возвращаемым прежнему владельцу из чистого сострадания. Вспомнился Джорджи Паркс, якобы свободный, – на чем там держалась его свобода, на каких таких «гвоздях»? На арестах тех, кто желал повторить его путь. Нет, я не Джорджи. Я не вправе сжигать ни купчую, ни дарственную на свою душу, пока не вспыхнет и не превратится в пепел само рабство.

Хокинс ждал меня на конюшне. Вместе мы вывели лошадей, дошли до особняка. Вскоре появились Коррина и Эми. Лишь тут я оценил масштабы конспирации, применяемой в виргинской ячейке. Получалось, что Коррина представала мне в двух обличьях – настолько разных, что ассоциировать их с одной и той же молодой женщиной казалось дико. На съезде в штате Нью-Йорк я видел Коррину оживленную, хохочущую, с распущенными по плечам волосами. Здесь, в Виргинии, Коррина маскировалась с изумительным искусством, даже с артистизмом. Ишь, думал я, как выступает – ни дать ни взять особа королевской крови. На лице брезгливое презрение и слой пудры с румянами – ровно того оттенка и той интенсивности, которой добиваются все знатные южанки. Траур она так и не сняла, наоборот, новое черное платье отличалось особой вычурностью, шлейф волочился по земле, а кружевная вуаль, откинутая с лица, доставала до талии. Коррина, вероятно, заметила мое изумление и не удержалась, хихикнула. Правда, уже в следующую секунду она с помощью Эми закрыла вуалью лицо – и спектакль продолжился.

Странно было ехать местностью, которую я изучил в прямом смысле на собственной шкуре в процессе ночной травли и ночных тренировок. Теперь все эти тропы, овраги, холмы и лощины представали мне под новым углом – и в цвете. Березы, самшит, красный дуб распускали друг перед дружкой рыжую и золотую листву. Горы маячили вдали, а в лесу, который подступал к дороге, то и дело попадались вырубки. Минуешь такую – и кущи, что встают за проплешиной, наводят на мысль о тщетности усилий, о невозвратности процветания. Красота не трогала моего сердца, скованного страхом, – я ведь возвращался в край, где господствовало рабство. Каждая деталь пейзажа, узнанная мной, в свою очередь узнавала меня, а узнавши, удерживала на крючке.

В Старфолл мы въехали с закатом. Город, где упадок чувствовался и год назад, теперь являл еще больше признаков запустения. Прежде всего, стояла неживая тишина – это в четверг-то, когда дела должны кипеть! Увы, на Мейн-стрит нас встретил один только ветер – швырнул в наши лица пригоршню пыльной листвы. Мы миновали безлюдную главную площадь (в прежнее время там сейчас собирались бы на вечерний променад старфоллские франты); я успел отметить, что деревянный подиум, с которого вещали, обращаясь к населению, отцы города, прогнил и ремонтом никто не озаботился. За вывесками «Меховые изделия», «Починка экипажей» и «Галантерейные товары» была паутинная пустота заброшенных помещений. Впереди замаячил ипподром. Сосновая изгородь, на которой я некогда сидел, наблюдая скачки, обвалилась, беговые дорожки неумолимо зарастали бурьяном.

– Скачки-то еще проводятся? – спросил я у Хокинса, который правил лошадьми.

– Нынче не было. И едва ль когда вообще будут.

Лошадь мы распрягли и оставили под навесом, а сами пересекли улицу и вступили в питейное заведение. И вот какая нам открылась картина: человек десять представителей белого отребья, каждый за отдельным столиком, наедине с пивной кружкой и своими думами. Никто ни с кем не разговаривает. В глубине зала, у правой стены, корпит над гроссбухом кассир. На нас все присутствующие – ноль внимания. Ясно: обстановка для трактира нехарактерная, а в чем причина – поди разберись. Коррина, впрочем, не смутившись, сразу направилась к кассиру. Я последовал за ней. Кассир не мог не заметить, что к нему идет знатная дама, однако головы не поднял и даже бровью не повел.

На странный Корринин вопрос: «Что с Кентуккийской кометой?» – последовал не менее странный ответ: «Нынче утром сошла с рельсов».

Коррина не удивилась – спокойно взглянула на Хокинса, спокойно кивнула. Хокинс, все еще стоявший на пороге, живо запер дверь. Двое посетителей отвлеклись от своего пива и опустили жалюзи. Тут-то, вторично за день, мне и открылись масштабы Коррининой хитрости, изворотливости, ловкости, могущества, наконец. Я успел всякого навидаться и в тот момент был готов поверить, что Коррина сама, лично, вроде Божьей кары, привела в запустение виргинские табачные плантации. Ибо, вглядевшись в лица «завсегдатаев», я сообразил: да ведь год назад я с этими людьми тренировался близ Брайстона! Значит, прямо здесь, в сердце одноэтажного графства Ильм, Коррина Куинн учредила старфоллскую станцию!

Началось заседание ячейки, а меня отпустили готовиться к завтрашнему. Я покинул питейное заведение через черный ход и, покружив по дворам, выбрался к фасаду. Поднял воротник, надвинул шляпу на самые глаза. Маниакальное любопытство преступника овладело мною. «Что осталось от Фритауна? – думал я. – Живы ли Эдгар и Пэйшнс, Пэп и Гриз? А Эмбер и ее младенец?» Можно было, конечно, спросить Эми или Хокинса, но я примерно представлял, в каких выражениях они ответят, да и лукавить перед собой не хотелось. В конце концов, выправляя подметные бумаги, я прекрасно сознавал, чем они грозят Джорджи Парксу, на что мы его обрекаем.

И я не ошибся. Моим глазами явилась именно та картина, которую столько раз рисовало мне в Райландовой тюрьме воображение, замутненное ненавистью, – теперь тот период казался половиной жизни. Фритаун лежал в руинах, и это было не просто запустение, медленный, хотя и неминуемый, распад, простершийся над Старфоллом. О нет! Здешние лачуги подверглись жестокому, сжатому во времени разрушению огнем, который редкую головешку не довел до состояния сыпучей субстанции. Как ни странно, сохранились покореженные притолоки и даже двери – те болтались на петлях, явно будучи выбитыми с разгону. Жилище Джорджи Паркса в этом смысле не отличалось от других. Я шагнул за обугленный порог, замер над койкой, разрубленной надвое, затем перевел взгляд на щепки, некогда бывшие комодом, на глиняные черепки, на оправу очков, разумеется уже без линз. Вот что мы наделали, вот что я наделал. Таково оно, отмщение Тайной дороги свободы – подобно урагану, не разбирает правых и виноватых, предателей и обывателей и всем, всем без иск лючения устраивает кровавую жатву. От стыда за своих, за себя самого я едва не задохнулся. И тут мои глаза выхватили деревянную лошадку – я вырезал ее и принес в дар первенцу Джорджи Паркса. Я нагнулся за игрушкой, сунул ее в карман и пошел прочь от пепелища, в которое моими стараниями был превращен весь Фритаун.

Не скрываемая более постройками, стояла в квартале от меня Райландова тюрьма – темная, погруженная в гробовую тишину. Солнце садилось с нехарактерной поспешностью, отдаленная роща тянула к нему ветви: дескать, не мешкай. Пустынная улица дышала угрозой в спину, заставляла ускорять шаги.

Часть III

Негры, попрыгавшие за борт, продолжали отплясывать в волнах – и вопли их казались мне победным кличем.

Александер Фальконбридж[34]

Глава 28

Назавтра днем я забрал из конюшни Корринин фаэтон и поехал в Локлесс, причем увеличил расстояние, ибо держался подальше от каменного моста, от Шелкового пути бессловесных, от заставы Фоллинг-Крик. «До-мой, до-мой, до-мой», – выбивали лошадиные подковы, а вторила им кровь в моих висках. Не встреча с отцом, не жестокие слова, напоследок брошенные мною Фине, и даже не перспектива увидеть Софию переполняли сердце, но мальчишеская надежда, что общий упадок, постигший графство Ильм, каким-то чудом не коснулся родного моего Локлесса.

Кто ее разгадает, природу любви и привязанности? Кому дано разобраться в человеческой сути – я про глубинную суть? На тот момент я принадлежал Тайной дороге душой и телом. Все, что открылось мне об истинном человеколюбии, преданности, чести, – открылось за минувший год. Я отлично сознавал, что будущее – за миром Кессии и Гарриет, Оты, Рэймонда и Марса. Но мальчик, рожденный в неволе, никуда не делся. Мальчик этот по-прежнему не имел ни семьи, ни права обижаться на родных, его отторгших, ни тем более роскоши сменить страну, не признающую никого из ему подобных.

Едва свернув с Уэст-Роуд на проселок, ведущий к Локлессу, я понял: надежда была глупой, поистине детской. Я еще цеплялся за нее, пока ехал лесом, но заросли кончились, по обеим сторонам потянулись плантации, на которых мой наметанный глаз не различил ни одного знакомого лица. Да и всего людей работало гораздо меньше, чем мне помнилось по прошлому году.

Прежде чем угаснуть насовсем, надежда блеснула ближе к господскому дому. Ибо здесь еще не в полном запустении находился яблоневый сад, и ноздри мои не уловили приторного запаха плодов, оставленных гнить за ненадобностью по той причине, что некому было пустить их в дело. Также в полном порядке оказались клумбы с пестрыми астрами непосредственно перед домом. Я распряг лошадь, повел на конюшню – и тут обнаружил, что стойла пусты, за исключением одного. То есть у отца и лошадей не осталось? Та, что привезла меня, дышала тяжело; я сбегал за водой и, наливши полную поилку, вдруг заметил синее свечение. Скоро начнется, подумалось мне. Но ждать я не стал. Я направился прямо в дом, в белоснежный локлесский дворец.

Я увидел отца раньше, чем он меня, еще с подъездной дорожки, с возвышения. Он сидел на террасе, одетый в охотничий костюм. Ветром трепало противомоскитную сетку. Справа от отца было ружье, слева – рюмка с ликером. А я держал коробку – Коррина прислала гостинцев. Вечерело. Осеннее солнце клонилось к закату. Несколько мгновений я переминался с ноги на ногу, потом крикнул:

– Здравствуйте, сэр!

Отец вздрогнул как спросонья. Заморгал. В следующую секунду все понял. Глаза у него стали огромными, круглыми, как две луны. Он бросился ко мне, весь – импульс, давняя тоска, за которой не поспевает слабое тело; он не побежал, а словно бы поплыл, молотя руками упрямый воздух. И упал мне на грудь, и обнял меня, не таясь от возможных свидетелей. В ноздри шибануло знакомым запахом – перегара, одеколона, старости.

– Мальчик мой, – произнес он.

Отступил на шаг, не отцепляясь от моих плеч, проливая скорые, легкие слезы; оглядел меня всего и повторил:

– Мальчик мой!

Я заметил, что у него голова трясется.

Не знаю, какого приема я ожидал. Воображение в отличие от памяти моей сильной стороной никогда не считалось, да и отец был человеком непредсказуемым. Он повел меня на террасу, усадил, уселся сам. Появилась возможность рассмотреть его как следует, и первая моя ассоциация была со Старфоллом. Отец будто являл собой метафору старфоллского распада. Я не видел его с год, а казалось, минуло целое десятилетие. Отец сдал. Резкие черты лица расплылись, тело, как бесхребетное, обмякло в кресле. Под глазами образовались мешки, землистую кожу испещряли пигментные пятна. А главное – сердце буквально отвоевывало себе право на каждый новый удар.

Однако углядел я и кое-что другое – радость (слабую, почти пародийную) от моего возвращения. Она мне помнилась еще с детства, с того дня, когда отец гарцевал на коне посреди Улицы, когда я прихлопнул брошенную монетку практически на слух, не отводя глаз от великолепного всадника.

– Боже! – заговорил отец. – Что это на тебе? Погоди, я тебя приодену. Достоинство, честь дома прежде всего. Помнишь беднягу Роско? Да упокоит Господь его исстрадавшуюся душу. Вот кто безупречно выглядел, вот на кого тебе равняться, сынок.

– Да, сэр.

– А знаешь, я рад, что ты вернулся. Слишком долго тебя не было, слишком долго, Хайрам.

– Да, сэр.

– Ну а как тебе жилось у мисс Коррины?

– Славно, сэр.

– Надеюсь, не слишком славно?

– Простите, сэр?

– Я думал, она тебе объяснила. Ты ведь насовсем здесь, в Локлессе. Ну что, доволен?

– Очень доволен, сэр.

– Вот и хорошо. Давай-ка посмотрим, что прислала мисс Коррина.

Я открыл коробку, стал распаковывать гостинцы – печенье, конфеты, всякую всячину, в том числе роман сэра Вальтера Скотта. Близилось время ужина. Я повел отца в дом, помог подняться по лестнице и облачиться во фрак.

– Славненько, славненько, – приговаривал отец. – Как я погляжу, не разучился ты за этот год джентльмену служить. Только теперь сам переоденься. Ливрея Роско тебе не годится – ты у нас парень видный, рослый. Пошарь в Мэйнардовом шкафу, подбери что-нибудь нарядное. Господи боже! Куда ему было столько вещей? Многие он и по разу не надел. А как не хватает-то его, Мэйнарда! Несносный мальчишка, шалопай! Горе мое!

– Он был хорошим человеком, сэр.

– Да, да… Но это не значит, что его костюмы теперь должна моль поесть. Давай, сынок, принарядись, не стесняйся. И займи-ка ты комнату покойного брата – зачем тебе в подземелье спускаться, в тесноту да темень?

– Да, сэр.

– Погоди, я не закончил. С твоего отъезда, сынок, здесь многое изменилось. Где он, прежний Локлесс? Нету, сгинул. И людей прежних тоже нету. Пришлось расстаться с ними – для поправки дела, Хайрам, исключительно для поправки дела. Я старался ситуацию на самотек не пустить и, скажу тебе, преуспел. Мы покуда держимся, мы на плаву. Только старый я уже. И знаешь, о чем моя главная печаль? О наследнике. Кому поместье передать, кто о нем позаботится, людей сбережет? Да ты понял ли? Я говорю, добрый управляющий нужен.

– Понял, сэр.

– Зря я тебя отпустил к ней, к мисс Коррине, ох зря. Горем был раздавлен, а она ездила сюда каждый божий день, все уши мне прожужжала о тебе. Я и дал слабину. Только сразу спохватился. Едва ты уехал, я стал к мисс Коррине писать и обратно тебя требовать. Знаешь почему? Я не сомневался: тебе и самому домой хочется. Прав я, а, сынок? То-то что прав. И вот ты вернулся. Ты прекрасно заменишь беднягу Роско, но, сынок, я от тебя и большего жду. Раньше ты был простой камердинер, теперь мне не только руки твои – мне глаза твои нужны. Работников-то хватает, а чтобы за хозяйством следить, делами заниматься – таких людей у меня нет, до сего дня не было. Отвечай: могу я на тебя положиться в делах, могу поместье тебе доверить?

– Да, сэр.

– Вот и хорошо. Очень хорошо, сынок. Я человек вспыльчивый – грешен. Дважды в жизни ошибся, да по-крупному. В первый раз – когда мать твою… гм… не забрал обратно. А во второй раз – когда тебя мисс Коррине уступил. Обе ошибки в гневе были совершены. Ну да теперь со вспышками покончено. Я старый человек, Хайрам, но я в то же время и новый. Другой.

* * *

Итак, уже к вечеру я обосновался в комнате покойного своего брата и выбрал себе подходящее платье из его обширного гардероба, после чего прошел в кухню. Там вместо прежних пятерых управлялись всего двое, оба мне незнакомые, оба весьма пожилые. Преклонные лета новых слуг немало говорили о курсе, которым отныне следовал корабль под названием «Локлесс». Ясно: старики идут за бесценок, ведь детей они не родят, то есть новых рабочих рук в поместье не прибавится, вот отец и приобрел эту пару. Все, что связано с Райландовыми ищейками, гарантированно доходит до каждого цветного – это факт; малость освоившись, эти двое осторожно заговорили о хозяйских сожалениях по поводу моего побега, а также о том, что добрый хозяин меня простил, чему они очень рады, и что сам хозяин теперь тоже рад и гордится мной, неблагодарным. Вероятно, я воплощал для них стабильность, столь необходимую Лок лессу; подозреваю, они даже молились о «молодой силе» в моем лице.

Я прислуживал отцу за ужином (старики состряпали черепаховый суп и поджарили отбивные), затем втроем мы убрали со стола, и я повел отца в кабинет, где подал ему ежевечернюю порцию сидра. Короче, выполнил все обязанности перед минувшим днем, и долее тянуть было уже просто нельзя. Я оставил отца в кресле, разоблаченным до сорочки и клетчатого жилета, в полудремоте и грезах о локлесском великолепии, а сам шмыгнул к раздвижной стене, за которой скрывалась потайная лестница, что вела прямо к постыдному прошлому, к закоулкам, где притаился мой грех. Муравейник встретил меня пустотой. Двери, за которыми текла помаленьку невидимая белым жизнь, теперь поскрипывали, распахнутые, на худых петлях, обнажали интимные детали, свидетельства насильственного, поспешного исхода – тазик, мраморный шарик, очки. Держа перед собою фонарь, но за недостаточностью освещения полагаясь больше на осязание, я вел ладонью по стенам, по дверным рамам. Пальцы мои были липкими от паутины. Кассий, Элла, Пит… проданы, проданы, сгинули навсегда. В очередной раз поймав пустоту дверного проема, я чувствовал ярость не столько даже по поводу самого факта продажи, сколько по поводу того, как продажа была обставлена. О, об этом я знал не понаслышке! Я ведь и сам, какой есть, сформирован разлукой. Преступление являлось мне объемным, почти материальным объектом; человека, думал я, выдергивают из привычной среды, рушат весь его мирок, рвут паутину милой повседневности, симпатий, пикировок, даже дрязг, даже мелких кухонных интриг – а чего ради? Ради того, чтобы господин мог и впредь ужинать черепаховым супом.

В моей каморке все осталось как было, но рефлексировать над тазиком, кувшином и узкой койкой я не имел ни малейшего желания. Ибо из-за стенки доносился приглушенный напев, и, узнавши тембр, а паче того манеру, я шагнул за порог и чуть пихнул соседнюю приоткрытую дверь. На койке, с шитьем на коленях, сидела моя Фина, и мурлыкать себе под нос ей не мешали даже две булавки, которые она удерживала меж зубов. Я замер в надежде, что Фина сама меня окликнет. Но она упорно не отвлекалась от работы. Тогда я вошел в каморку, выдвинул из-под стола табурет, сел и выдохнул:

– Фина.

Она продолжала напевать; она и глаз на меня не подняла. Но я уже знал цену молчанке. Знал, чем это оборачивается – когда удерживаешься от слов, используя молчанку как щит для сердца. Успел отведать, какова разлука без прощания, без признания тому, с кем расстаешься, в преданности, благодарности, любви. Каково жить в уверенности, что единственные непроизнесенные слова сказаны уже не будут, ибо некому. Теперь, сидя напротив Фины (ее образ, глубина горя, сила духа в полной мере открылись мне только после встречи с Кессией), я решил: вот и второй, вероятно последний, шанс, упускать который поистине преступно.

– Я подлец, Фина.

Вот так, без оговорок, без самооправданий. По-другому нельзя было – только сразу и в лоб о собственном поступке. Минувший год меня трансформировал, но, разумеется, не полностью. Во многом я оставался юнцом, которому невдомек, что делать со своими порывами, вспышками, упрямством, наконец. Слишком о многом мы с Финой молчали, когда каждый час был на счету.

– Я пришел сказать, Фина, что при нашей последней встрече вел себя гадко. Что с тобой поступил гадко, а ведь ты мне как родная. Ох, не то говорю. Ты не «как», ты и есть родная, роднее тех, чья кровь во мне течет.

Услыхав про кровь, Фина подняла взгляд, но тотчас отвела и продолжила свое мурлыканье. Сочувствия в ее глазах я не обнаружил – напротив, они были холоднее льда, но Фина дала понять, что слушает меня, и я воспрянул.

– Мне трудно говорить, Фина. Ты меня с малолетства знаешь, даже с рождения. В смысле, ты знаешь, что я вообще-то молчун. Прости меня. Я целый год только и думал: вот негодяй, нашел, что на прощание родному человеку сказать. Я ведь и не чаял, что мы с тобой свидимся. А вот свиделись. Фина, мне правда очень стыдно. Прости меня, пожалуйста.

Мурлыканье прекратилось. Фина вновь подняла глаза, отложила шитье (рабочие штаны) и вдруг схватила меня за руку обеими ладонями, стиснула, сжала – глядя в сторону, вдыхая и выдыхая воздух большим своим ртом. Так продолжалось несколько мгновений. Затем Фина отпустила меня, снова взяла штаны и сказала почти спокойно:

– Вон там, на комоде, кусок вельвета – дай-ка его сюда.

Я поднялся, шагнул к комоду, взял вельвет и протянул Фине. Простые эти действия непостижимым образом привели в равновесие мой разум. Да, с родной матерью я разлучен. Она для меня потеряна. Но вот же передо мной женщина, перенесшая аналогичную потерю. Горе прибило нас друг к другу, и получилась семья – маленькая, построенная на страданиях, зато крепкая. О чем Фина мне и толковала и год назад, и раньше. Маловерный, я боялся, что приемная моя мать попрекнет меня, а она бесконечно рада просто потому, что я снова в Локлессе, живой и здоровый. Фина не выражает свою радость ни улыбкой, ни смехом, не говорит, что любит меня, что тосковала, но мне это без надобности. Вот она стиснула мою руку – и я все понял. Без ужимок и слов.

– Меня в бывшую Мэйнардову комнату определили, Фина. Сам бы я здесь поселился, но так мистеру Хауэллу угодно, чтоб мне наверху жить. Понадоблюсь – кричи громче.

На эту информацию Фина отреагировала просто – подхватила оборванный мотив. Под ее мурлыканье я направился к выходу, но уже на пороге мне в спину раздалось:

– Ты ужин проворонил, Хайрам.

Я обернулся:

– Если б только ужин, Фина, если б только ужин.

* * *

Я вернулся в свою каморку за старыми вещами – кувшином, книгами, штанами с рубахой. Все это я сложил в таз. Нашлась даже счастливая монетка – лежала, где я ее оставил, под надежным слоем пыли. Боком, из-за узости коридора, я пробрался к потайной лестнице, оттуда в кабинет. Отец дремал, обмякнув в кресле. Я крался на цыпочках – хотел отнести вещи в бывшую Мэйнардову комнату, чтоб отец не видел. Покончив с этим, я разбудил его, препроводил в спальню, поддерживая под локоть, раздел, уложил в постель и с пожеланием доброй ночи удалился.

Назавтра я привел себя в порядок и поехал в Старфолл, где ночевали Коррина, Эми и Хокинс. Нужно было привезти их в Локлесс. Мы поспели к ланчу, отец с Корриной закусили и отправились прогуляться. Через час вернулись, сели пить чай. Вечером, когда гостья наконец-то откланялась, я прислуживал отцу за ужином. Потом устроил его в кабинете, а сам пошел к Фине.

Муравейник помнился мне оживленным местом, вполне оправдывавшим свое название. Люди сновали туда-сюда с поручениями, пели, рассказывали о давних временах или о сиюминутных событиях, порой ссорились, иногда интриговали, – словом, здесь был особый мир, только для своих, до такой степени особый, что при известном умственном усилии удавалось отделаться от ощущения общей безнадежной приневоленности. Однако теперь все человеческое, теплое, душевное утекло водою в переплетения туннелей. Иллюзии развеялись, Муравейник предстал тем, чем был задуман, – подземным лабиринтом. Яма, сырая и мрачная, – вот что это было такое; яма, на которую пришлепнули для маскировки, будто крышку, великолепный сахарно-белый дворец. Раньше в каждом закоулке горело по фонарю, теперь же целые длинные ответвления, целые некогда населенные тупики остались вовсе без света, и впечатление, что находишься в подземной тюрьме, заметно усугубилось.

Фину я не застал. Ничего, решил я; посижу, подожду. Действительно, не прошло и нескольких минут, как от двери раздалось «Доброго вечера», а пристальный взгляд я виском почувствовал.

– Доброго вечера, Фина.

– Ужинал?

– Нет.

Фина подала на стол зелень, шпик и лепешки, испеченные в золе. Мы ели молча – как всегда, как раньше, еще когда я был ребенком. После ужина помыли посуду, и я, пожелав спокойной ночи, ушел спать наверх. Совместные ужины продолжались неделю, а потом вечер выдался нехарактерно теплый для осени, и я предложил: давай, мол, поедим на воздухе. Мы с Финой взяли по миске и уселись у входа в туннель – того самого входа, через который много лет назад вступили в пределы Муравейника. Солнце сползало к дальним горам, и мы, жуя, наблюдали за этим медленным движением.

– С Софией уже видался? – вдруг спросила Фина.

– Нет. А разве она не у Натаниэля?

– Здесь она, на Улице поселилась. Натаниэль теперь из Теннесси не вылазит, дела какие-то обделывает, верно. Так чего ей, Софии-то, в поместье у него торчать? Он, Натаниэль, и мистер Хауэлл с мисс Корриной сговорились про Софию, чтоб, значит, ей тут оставаться. Почему да как – не спрашивай. Их разве разберешь, белых? Одно знаю: София сама по себе.

– Сама по себе?

– Никак они не придумают, куда ее девать. Ну а со старой Финой, понятно, господа насчет такого не советуются.

– Я должен с ней увидеться.

– Что ж, ступай к ней, ежели готов. Главное, горячку не пори. Изменилось кой-чего, мальчик, даже не кой, а много чего.

Назавтра было воскресенье – мой выходной. Из комнаты я себя до полудня не выпускал. Затем, рассудив, что рано или поздно наткнусь на Софию – ясное дело, не готовый к встрече, ибо к такому подготовиться невозможно, – я вышел на воздух. Улица потрясла меня ожидаемым упадком. Не рылись в пыли куры, а что до огородиков, они заросли бурьяном. Некогда именно эта часть империи под названием Юг сформировалась вокруг и на основе блистательной Виргинии – и вот разорение добралось и до нее, и сомнений в том, что времена действительно последние, уже не оставалось. Бытовало представление, что вина лежит на белых, на правящем классе; что, держись белая знать добродетелей старины (пусть хоть внешне), отсрочила бы закат еще на тысячелетие. Увы, он, закат, был предопределен с самого начала, ведь рабство порождает в рабовладельце расточительность пресыщения и унизительную лень. Взять Мэйнарда; при всех пороках главным его преступлением было отсутствие манер. Свои не терпели его, ибо видели в нем, как в зеркале, себя самих. На самом деле Мэйнарду просто не хватало хитрости, чтобы, образно выражаясь, хоть иногда задергивать «зеркало» тафтой.

Так размышляя, брел я по Улице. Ночью выпал первый заморозок, дыхание близкой зимы накрыло графство Ильм промозглым туманом. Невольно вспомнились далекие воскресные дни – слитые в один сплошной летний выходной, звонкий от растянутой во времени игры в шарики и пятнашки. Я уже знал, что София заняла старое Финино жилище – тот самый дом, к которому я прибился после расставания с мамой. Передо мной тянулись два ряда хижин; из крайней, той, что стояла поодаль, вышла женщина, удерживая на бедре дитя. Подхватила на руки, принялась качать, но вдруг, поднявши взгляд, увидела меня. Несколько секунд смотрела, как бы не веря собственным глазам, потом кивнула, вроде узнала, и скрылась в доме. Я продолжал стоять. Вскоре женщина вышла снова, уже без ребенка, и лишь тут меня осенило: да ведь это София.

Появившись вторично, она словно оставила мягкое выражение лица в пределах щелястых стен. Дюжина ярдов разделяла нас, меня и мою Софию; дюжина ярдов и непривычный ее взгляд исподлобья, и отсутствие горчащей улыбки. Я совсем оробел. О чем я только думал, воображая нашу встречу, наше счастливое воссоединение? Конечно, София сердита на меня – я ведь привел ее прямо в лапы Райландовых ищеек. До побега, перед побегом, во время побега она со мною кокетничала – ничего больше. Может, у нее другой мужчина. Да и, кстати, чье это дитя?

– Так до ночи и простоишь, будто приклеенный? – крикнула София, – и шагнула внутрь, оставив дверь открытой.

Я направился к хижине, и у самого порога был перехвачен образами прошлого: мальчик в тяжелых башмаках, с недельным пайком в мешке, топчется под дверью, медлит навязаться в приемыши к главной склочнице. Впрочем, образы ретировались всем отрядом, стоило мне сунуть нос в хижину. София сидела на кровати с малышкой на коленях и укачивала ее, тихонько напевая.

– Здравствуй, – сказал я.

– Здравствуй, Хайрам, – отозвалась София.

Меня потрясло ощущение довольства, которым она буквально лучилась. Это она меня так дразнит или тут что-то серьезнее, глубже? София пересела к окошку, на стул, а мне кивнула – дескать, занимай место на кровати. Я повиновался. Малышка, светлокожая, совсем как я, гулила у Софии на руках. Лишь теперь я понял, что имела в виду Фина под этим своим «Изменилось кой-чего». Наверно, я выдал себя вскинутой бровью или взглядом, потому что София звучно облизала верхние зубы, закатила глаза и бросила:

– Не бойся – не твоя она.

– А я и не боюсь. Я давно ничего не боюсь.

Мои слова чуть ослабили напряженность – это было заметно, даром что София оставалась настороже, как и с первых секунд нашей встречи. Теперь она встала, не спуская малышку с рук, и принялась ходить вдоль стены – туда-сюда, туда-сюда.

– Как ее зовут? – спросил я.

– Каролиной, – отвечала София, глядя в окно.

– Красивое имя.

– Я зову ее Кэрри.

– Кэрри? Тоже красиво.

София села на кровать, по-прежнему на меня не глядя. Внимание она сосредоточила на девочке, но так, чтобы я догадался: ребенок – лишь повод избегать визуального контакта со мной.

– Вот не ждала, что вернешься, – заговорила София. – Из других никто не вернулся, а тебе с чего – так я думала. Говорили, Коррина Куинн теперь хозяйка твоя и будто она в горы, на соляные шахты, тебя определила.

Я тихонько рассмеялся:

– Кто ж это такое говорил?

– И вовсе не смешно. Я за тебя переживала, Хайрам. Извелась вся – где ты да что с тобой.

– Ну, к шахтам я и близко не подходил – ни к соляным, ни к каким другим. А вот в горах побывал. Посевернее Брайстона. Только там шахт нету. И плантаций тоже. Славные места, красивые. Я бы тебя туда с удовольствием свозил.

Теперь смеялась София.

– Погляжу, ты шутником заделался, Хайрам.

– Жизнь такая, что иначе не сдюжить.

– Да, верно. Только с каждым днем все трудней оно выходит, насчет смеху. Заставляю себя о хорошем думать – что времена другие придут и прочее. Знаешь, Хайрам, а я ведь про тебя рассказываю.

– Кому это?

– Кэрри моей. Какой ты есть человек.

– Вроде нечего особо рассказывать. Слушай, как пусто всюду стало – жуть.

– Да, – заволновалась София. – Забирают людей, Хайрам. Кого в Натчез, кого в Таскалусу[35], кого в Кайро[36]. Угонят – и вестей не дождешься, потому теряется человек, будто песчинка. И день ото дня хуже, Хайрам. Взять Долговязого Джерри, ну, который у Мак-Истеров. Только-то две недели назад он сюда приезжал. Я еще поглядела, думаю: на этого никто не позарится, он старый. А приезжал он не просто так – привез на продажу ямс, форель и яблоки. Фина – и та явилась. Мы славный ужин состряпали, поели все втроем. Только две недели минуло – и где он теперь, Долговязый Джерри? Где?

– Им счету нет, Хайрам, – продолжала София после паузы. – Как эти Мак-Истеры вообще с хозяйством справляются, когда они, что ни день, людей продают? С полгода назад видела я их девчонку, Милли. Хорошенькая – загляденье. Красота ее и сгубила. В Натчез угнали, а там она и недели не провела. С молотка продали. В бордель.

– А ты вот пока здесь, София.

– То-то что пока.

Каролина завозилась на материнских коленях, завертела головкой и, упрямая, смогла-таки повернуть личико и вперить в меня пристальный взгляд. Просто пригвоздила этим взглядом, всю душу вывернула наизнанку – дети нескольких месяцев от роду обычно так и делают, когда им кто-то незнакомый попадается. Под детскими взглядами мне всегда бывало неловко. Я и теперь ежился, причем даже не от проницательности (в конце концов, она свойственна всем младенцам), но от сходства повадок у матери и дочери – взгляд был испытующий, оценивающий. Наверно, выискивание общих черт заняло мгновения; возможно, я эти черты не столько находил, сколько додумывал, чтобы оттянуть момент истины. Ибо при материнском миндалевидном разрезе глаз цвет их маленькая Каролина имела нехарактерный для нашей расы – серый с прозеленью. О, я знал этот цвет! Я каждый день его в зеркале видел – типично уокеровский, мне он достался от отца. Но такие же глаза были у Натаниэля, моего дяди.

Я и тут себя выдал, потому что София снова облизнула зубы и, прижав дочку к груди, поднялась, одновременно отвернувшись от меня всем корпусом.

– Нечего таращиться. Я сказала уж: не твоя она.

Я давно знаю, каково это – иметь чувства, на которые не имеешь права. Я это и тогда знал, даром что описать не мог. Первым моим порывом было рвануться прочь от Софии, больше не говорить с нею, заняться работой на Тайную дорогу и вырвать из сердца женщину, которая никогда не станет моей Софией. В то же время другая часть меня – зачатая в тщетном мамином сопротивлении похоти отца, окрепшая на Тайной дороге свободы, расцветшая, ослепивши мое сознание, на Съезде аболиционистов; та часть меня, благодаря которой мне хватило мудрости сказать Роберту: «Мы хоть понимаем, что ́ вокруг нас, мы – благословенны», – изумилась самому факту, что после всего во мне еще остается столько чистоплюйства.

Мгновение я смотрел на Софию, не отвлекавшую взгляда от девочки, затем взял себя в руки.

– Так сколько наших осталось, София?

– Не знаю. Не знаю даже, сколько было. И давно уже счет не веду, чтоб сердце не рвать. Локлесс на последнем издыхании, вот что я тебе скажу. Они нас убивают. Не только здесь – кругом. По всему графству. Не успокоятся, покуда всех не убьют.

Она снова села на кровать.

– А ты вот вернулся, Хайрам. Целый и невредимый. Наверно, от Господа мне такое везенье вышло – дважды увидать, как ты смерти кукиш показываешь. Тогда из Гус-реки выбрался, теперь вот от Райландовых ищеек сбежал, из самых челюстей ихних. Неспроста это, что мы с тобой не в Натчез угнанные, а сидим вот рядышком ох неспроста. Господь на нас планы имеет, точно тебе говорю. Великие планы, Хайрам, попомни мое слово.

* * *

Однако расшифровка «великих планов» откладывалась на неопределенное время. Пока же мне следовало возвращаться в господский дом, накрывать ужин, прислуживать отцу. Обиходив его, я спустился к Фине, и мы с ней поели, как обычно, в доверительном молчании, которое вполне поддерживала и даже дополняла кромешная тишина. Ни звука сверху, ни шевеленья здесь, в Муравейнике. Нас двоих будто занесло на край света; вот оно как было, прикидывал я, когда глава рода, Арчибальд Уокер, еще только обживался здесь, почти сроднившись со своими рабами в противостоянии природе, возмущенной вторжением.

Поев, мы уселись на входе в главный туннель, на границе между вечной тьмой и угасанием дня.

Смерив меня пристальным взглядом, Фина прокомментировала:

– Ходил, стало быть, к ней.

Я кивнул, не поднимая глаз.

Фина усмехнулась.

– Могла бы и предупредить, – буркнул я.

– Ты ж не любишь, когда в твою жизнь лезут. Сам говорил.

– Когда это было! Я изменился.

– Изменился, еще чего! Ты ж о прошлом годе намекнул мне: не лезь, мол, в душу. Будто я из любопытства! Обидно это, Хайрам, однако я тебя поняла, решила: что толку про Софию рассказывать, что у ней теперь дочка? Сплетницей меня посчитаешь, и только. Потому и молчала. Дело ваше, молодое, не мне вас учить.

Фина была права. Перед побегом я ей нагрубил, теперь, извиняйся не извиняйся, а ту боль не уврачуешь. Более года Фина жила в уверенности, что ее сын – последний, шестой – сгинул навсегда, более года переваривала несправедливые мои слова.

– Я на Софию не злюсь, Фина. Она моей и не была, если уж на то пошло.

– И правильно. Чего тут злиться?

По моим прикидкам, малышке Каролине было месяца четыре. Значит, еще до бегства София знала, что носит под сердцем дитя. Отчетливо припомнились ее фразы, ее полунамеки, помноженные на острый ум и независимый нрав. Ну конечно: София и на побег меня толкнула и ринулась со мною в неизвестность именно потому, что забеременела.

– Мне кажется, Фина, у нее причины были для побега, только она передо мной не открылась. Может, и хотела, да иначе рассудила.

– Ну слава богу, сообразил наконец.

– А я-то губу раскатывал! Каких только планов насчет нас двоих не понастроил! Будто догола разделся перед девчонкой, душу всю – наизнанку! Думал, сбежим, скроемся – будем вместе. Верил даже, что будем, иного и не представлял.

– Планов понастроил?

– Ну да.

– Про планы старая Фина хорошо понимает, сынок, послушай старую Фину. Планы строить – судьбу смешить. Особо когда таких щенят дело касается, у которых кровь друг на дружку вспыхивает, да не там, где мыслишки-то варятся, а куда как ниже.

– Но я не лгал Софии! Я и правда…

– Правда? Я уж который день правды от тебя жду-пожду, а все никак не дождусь. Недоговариваешь ты чего-то, Хайрам, ох недоговариваешь. Недельную пайку на кон поставлю, что и зазноба твоя тоже ни словечка правдивого не услыхала о том, где тебя цельный год черти носили.

Глава 29

Близилась зима. Серые дни пронизывал холод, беспросветные вечера – тоска по утраченным. Я исполнял обязанности покойного Роско, только мне было полегче, ведь гости в Локлесс больше не наезжали. Канули в историю кружевные зонтики, что берегли от загара виргинских красавиц, и слоеные торты, глазурной белоснежностью соперничавшие с этими красавицами.

Никто больше не картежничал далеко за полночь, а наскучив картами, не требовал позвать мальчишку-мулата с феноменальной памятью. Лишь иногда в Локлессе появлялись виргинские старожилы под стать моему отцу. Часами они с ним сидели, хаяли юнцов, одурманенных россказнями о бескрайних плодородных землях Запада, позабывших о достоинстве, данном им самим фактом рождения в графстве Ильм. Заглядывал и мой дядя Натаниэль Уокер – хозяин Софии, кое-как умудрявшийся держаться на плаву, даром что все его рабы, за исключением горстки самых необходимых в хозяйстве, давно были проданы на Запад. На плантации по-прежнему командовал надсмотрщик Харлан – выжимал остатки сил из тех, кто остался, дабы они, в свою очередь, выжимали последнее из умирающей земли. А вот жена Харлана, Дейси, уже не заправляла в доме – при минимуме рабов да без пышных сборищ в ее хозяйской руке не было необходимости. Чаще всех, едва ли не ежедневно, наведывалась Коррина. Отец относился к ней как к дочери, которой никогда не имел. Коррина все еще носила глубокий траур – черное платье, длинную вуаль. Привозил Коррину Хокинс. Она утешала отца, она терпела его тирады о былых временах, когда почва в графстве Ильм еще была красна, когда табак гарантировал поместьям процветание, казавшееся вечным.

Впрочем, главным компаньоном отца был я. Каждый вечер я накрывал для него ужин, прислуживал за столом, убирал посуду, сам наскоро ел с Финой, после чего спешил в гостиную, разводил огонь в камине, грел сидр и слушал речи последнего истинного локлесского лорда. Между мною и отцом сложились престранные отношения – те, о которых я втайне мечтал все детство. Де-факто я оставался слугой, но роли в нашем тандеме подверглись поразительным метаморфозам. Иными словами, стоило мне зажечь лампу Арганда, стоило протянуться теням от бюстов уокеровских предков – отец усаживал меня рядом с собой, изрекая: «Налей себе и слушай». Весь мир, казалось мне в такие моменты, распался, сгинул, утек в бездонную воронку Натчеза, лишь я один отныне свидетель, почти летописец. Теплый сидр быстро ударял отцу в голову, и, захмелевший, расчувствовавшийся, он заводил речь о главной своей, неизбывной печали – о Мэйнарде Уокере.

Первые слова и даже фразы звучали пьяным полубредом, но постепенно из бессмыслицы являлась скорбь, по масштабам несоразмерная личности покойного.

– Мой-то родитель меня не любил, Хайрам. – Так отец обычно начинал. – Другие времена были, не то что нынче, когда молодежь резвится да чудит, покуда не перебесится. Нет, раньше главным считалось честь семейства не уронить, вот и меня так воспитывали. Женили на истинной леди, на красавице, упокой, Господь, ее душу. Да только не влекло меня к ней, она же была неглупа – догадалась об этом. Вот почему, когда Мэй на свет появился, я решил: нет, я своего мальчика такими узами не свяжу, паутиной постылой не опутаю.

Думал о нем: пускай зову сердца следует. Зачем твердить: «Охолонись», если кровь горяча, если юность бьет ключом? Я как лучше хотел, Хайрам, а что вышло? Вырос мой Мэй необузданным. Высшее общество ему противно было, а я и сам – человек прямой, экивоков да финтифлюшек, которые этикетом зовутся, не терплю. И в этом тоже Мэю потакал. А потом жена умерла… Н-да… Короче, получился Мэйнард – вылитый я.

Отец уронил голову в ладони. Безмолвная борьба с рыданиями длилась несколько минут. Одержавши верх в этой борьбе, отец отнял руки от лица и вперил взор в языки пламени, что облизывали каминную решетку.

– Страшно такое говорить, только мне кажется, Мэй, утонув, худшего избегнул. И меня избавил заодно. Ведь что ждало его в будущем, а? Здесь, в Виргинии, ловить нечего, это давно все уяснили. Мэй к такой жизни был не готов – я его не подготовил, моя вина. Да и куда мне было сына наставлять, когда я сам будто не отсюда? Словом, отправился бы Мэй на Запад, как и прочие молодые аристократы. А там, на Западе, индейцы с него скальп сняли бы, это уж точно. Либо свой брат белый надул бы, облапошил, обобрал до нитки. Он доверчивый был, Мэй. Прямой человек – что на сердце, то и на языке. Моя вина, говорю: я его таким вырастил.

Грехов на мне, Хайрам, немало. Да кому я рассказываю! Ты-то получше других знаешь. Не думай, будто я позабыл, как с тобой обошелся.

Отец по-прежнему пристально глядел на пламя. Казалось, еще секунда – и он облегчит душу признанием, мольбами о прощении за поступок, о котором я знал, но которого не помнил. Ан нет, ничего подобного не произошло. Пусть мы, хозяин и приневоленный, вместе пили сидр, пусть меж нами сформировалась беспрецедентная для Старой Виргинии духовная близость – отец не мог ни взглянуть мне в глаза, ни обозначить правдивыми словами зло, которое содеял много лет назад. Отца к подобным исповедям не готовили, как сам он не готовил Мэйнарда к роли землевладельца, южного плантатора-комильфо. Основой основ для него, отпрыска Виргинии, была ложь. На лжи все зиждилось – образ жизни, благополучие, самодовольство. Принятие этого факта, даже мысленное, могло стать для престарелого моего отца фатальным.

– Чтобы плантацией с неграми управлять, способности нужны, – сменил тему отец. – Способности, которых у меня никогда не было. А вот у тебя, Хайрам, они есть. Я это давно просек. Нрав у тебя спокойный, не то что у Мэйнарда или вот у меня – мы-то горячие. Еще бы: случившееся с тобою в детстве даром не прошло, отпечаток оставило. Наблюдательность, рассудительность – вот что тебя отличает. Уж, наверное, в другой жизни нас с тобою местами поменяют, мне твой удел достанется, тебе – мой. Ты белым родишься, я – цветным.

Я внимал, как внимает старик юноше, сраженному безответной любовью: излияния доносятся будто из ушедшей эпохи, отзываются, конечно, в сердце, но не слишком явственно. Вместо боли – легкий зуд, вместо томного желания – вялое сожаление об отсутствии томных желаний. Так осенний дождь не в силах пробудить растение, в котором жизненные соки замерли в преддверии зимы; так чувство, некогда казавшееся больше, чем сама жизнь, умаляется до призрачной тени, до лоскута воспоминаний столь давних, что их трудно даже поместить в конкретный временной промежуток.

А в том временном промежутке, который проживал я, мой отец, утомленный тирадой, дремал, свесив голову на грудь. Я поднялся, взял стакан с теплым сидром (оставалась еще половина) и направился к отцу в кабинет. Там, в углу, стоял секретер, мною же и отреставрированный. Я отпил сидра, поставил стакан на подоконник и принялся выдвигать ящики. Сразу же мне попались три гроссбуха в общем переплете. Следующий час я был занят тем, что листал их и отпечатывал в памяти содержание, которое разъяснит Коррине суть локлесских дел, дополнит мрачную картину распада, – словом, я выполнял свою миссию, недаром ведь меня вернули домой.

Покончив с запоминанием, я положил гроссбухи на место. Вспомнилось, как пузан Мэй рылся забавы ради в отцовских вещах. Я выдвинул второй ящик. Там обнаружилась небольшая палисандровая шкатулка с изящной резьбой. Не заглянуть ли, прикидывал я, но Мэйнард, этот позор Локлесса, это посмешище, кривлялся у меня перед глазами – неужели я ему сейчас уподоблюсь? Нет, конечно. Словом, я оставил шкатулку в покое и пошел в гостиную. Отец уже храпел. Я разбудил его, чтобы отвести в спальню.

– Планы у меня на тебя, мальчик, большие планы, – вдруг выдал отец.

Я кивнул, попытался подхватить его под локоть. Но на меня глянули глаза приговоренного к смерти – будто отца страшила перспектива лечь в постель, будто он не сомневался, что, заснув, уже не проснется.

– Поговори со мной, Хайрам, – почти взмолился он. – О чем угодно. Историю какую-нибудь расскажи.

И я сдался. Я сел в кресло, откинулся на спинку. И только я это сделал, как почувствовал: старею, неумолимо старею вот в эти самые мгновения. Ибо комнату заполонили призраки, целая толпа этих Макли, Коллеев, Бичэмов – представителей всех знатных фамилий, что некогда требовали «Пой!» или «Рассказывай!». Нет, решил я. Эти для истории не годятся. И я взял отца за обе руки и повел в прошлое, через несколько поколений. Я оживил времена, когда установлен был на залежи памятный валун, времена охоты на медведей и кугуаров с тесаком Боуи, расчистки лесных чащ под пашни и рытья новых русел – словом, эпоху нашего славного пращура.

* * *

Назавтра Хокинс привез Коррину – она гостила в Старфолле. В Брайстоне хозяйничала Эми с несколькими агентами, способными обеспечить прикрытие. Во время Коррининых визитов в Локлесс я получал возможность посовещаться с Хокинсом и передать информацию, добытую из отцовского кабинета. В тот день мы решили, что безопаснее всего будет на Улице, ведь подавляющее большинство хижин стояли заброшенными. Меня вдобавок подстегивала тайная надежда увидеть Софию. После того раза я ее избегал, однако вовсе не потому, что мои чувства остыли. Ничего подобного. Напротив, за год любовь к Софии стала серьезнее, вызрела. От мысли, что София, живя поблизости, принадлежит другому, меня мутило на физическом уровне. Это было страшно – ведь благополучие мое находилось в руках женщины, имевшей свои тайны и свои планы, и, бог весть, фигурировал ли в этих планах, имел ли отношение к этим тайнам Хайрам Уокер. Короче, душа моя разрывалась надвое.

– Ну, что думаешь? – спросил Хокинс.

Мы сидели в заброшенной хижине, ближайшей к господскому дому, максимально удаленной от Софииного жилья. В дверной проем виднелось поле, которое явно не пахали минувшей весной и не собирались пахать весной будущей.

– Плохи дела, – отвечал я.

– Знаю, что плохи. Загибается Локлесс.

– Все графство загибается. Сюда больше гости не ездят. Ни чаепитий, ни обедов, ни приемов торжественных.

– Непонятно, о чем Коррина думала. Хорошо, что не сладилось у ней свадьба с Мэйнардом.

– Если бы Мэйнард не утонул, Коррина получила бы не мужа, а кучу долгов.

Хокинс отвлек взгляд от поля, зыркнул на меня.

– Кучу? Это сколько? Кому конкретно он задолжал? У самих кредиторов как дела идут?

– Попробуй собери сведения, когда он – Хауэлл – тут один как перст. Про других ничего не знаю. А про самого… Я вчера гроссбухи листал. Если им верить, выходит, весь Локлесс заложен, до последнего дюйма. Хозяин время тянет. А после с кого спрос и какой?

– В его положении самое мудрое, – кивнул Хокинс. – Земля тут была – сама лучше всякого золота. А ее в прах обратили. Мне отец рассказывал и о красноземах, и о том, как табак любую почву истощит, даже такую жирную, если жадничать, если роздыху не давать полям. Вот оно и вышло. Высосали белые все из земли, мертвая она теперь. Так они на Запад двинулись, чтоб, значит, тамошние земли пользовать.

– И наших с собой тащат, – вставил я.

– То-то и оно. Слушай, а что ж Натаниэль Уокер? Помогает брату или как?

– Помогает. Не раз уж одалживал денег. Хауэлл долги не возвращал – по-родственному, видно.

– Ушлый он, этот Натаниэль. В Теннесси вот подался, когда еще смысл в этом был. Правило знает: выешь землю да на Запад езжай. Только ведь и там суша закончится когда-нибудь. В океан упрутся белые – и дальше что? Дальше-то что, говорю?

Через пару минут мы вышли и направились к господскому дому, Коррине навстречу. Возле подъездной дорожки Хокинс вдруг остановился:

– Что-то тут нечисто, Хайрам. Вот ты сказал: Натаниэль Уокер уехал – иными словами, бросил брата.

– Ну да.

– Продолжай с гроссбухами и прочими бумагами. Наверняка там разгадка кроется.

* * *

Однако были и такие, кто нежданно-негаданно от упадка выиграл. Я говорю о Фине. Она теперь стирала белье не только в Локлессе задаром, но и нанималась, уже за деньги, к отцовским соседям, которые, погрязнув в долгах, продали собственных прачек. С отцом моим Фина заключила договор: заработанное пополам, чтобы со временем выкупиться из неволи.

– Куда же ты денешься, а, Фина? – спросил я.

Мы шли к конюшне, поскольку мне надлежало возить Фину по близлежащим поместьям, забирать грязное белье. Я вроде как тоже был теперь в доле.

– Да уж подальше, чем ты, заберусь, – съязвила Фина.

Мы уселись в фаэтон – еще крепкий, но помнивший юные годы моего отца. На стыке подъездной аллеи и главной дороги маячила София, закутанная в шаль и, судя по бугорку выпирающей головки, с малышкой Кэрри на руках.

– Останови, – распорядилась Фина.

Я повиновался, спрыгнул на землю и спросил:

– Она с нами?

– А чего это ты так обрадовался? – усмехнулась София.

– С нами, – подтвердила Фина, принимая у Софии девочк у.

София, не дожидаясь, чтобы ее подсадили, легко забралась в фаэтон. Я занял место на козлах, тронул вожжи.

– И давно вы этим занимаетесь, а?

– Считай, с тех пор, как ты сгинул, – ответила София. – Меня вернули, а сложа руки сидеть тоскливо было. Хотелось что-нибудь делать, только не такое, как раньше. Вот я и помогала Фине, пока могла. Потом не до стирки стало, когда Кэрри родилась.

– Мы с нею все прояснили, – подхватила Фина. – Говорили без конца.

– О чем? – спросил я.

– О тебе, – ответила Фина.

Я тряхнул головой и присвистнул сквозь зубы. Некоторое время мы ехали молча, но, едва свернули на Хукстаун-Роуд, Фина зафонтанировала воспоминаниями:

– А ведь это родные мои места. Большущая у нас была семья – и дядюшки, и тетушки, и двоюродные братья да сестры, и троюродные. Еще крепко подумаешь, прежде чем милого выбрать – вдруг на родственника нарвешься? Старики наши все помнили – кому с кем можно, кому с кем нельзя.

– На то они и старики, – рассудила София. – Память беречь, сказки рассказывать, кровь в чистоте содержать.

– Никогошеньки не оста лось, – продолжала Фина. – Никто нынче не помнит про родню, вот и приходится по внешности судить. Знай сличай носы, да лбы, да повадки. А проку-то? Ежели и родственный брак выйдет, хуже все одно не будет. Еще год-другой – графству Ильм во прахе лежать.

Мы продолжали путь, заворачивая в поместья, забирая узлы с бельем. Деревья казались кандидатами на мытье – в грязно-бурых листьях, как в лохмотьях, выстраивались по обочинам. Зимний свет усугублял впечатление упадка – особняки в глубине аллей глядели призраками, словно год назад в едином натужном усилии выдохнули, исторгли из себя последнюю порцию жизненной энергии. Почти во всех поместьях, как и в Локлессе, осталось лишь по горстке приневоленных; зима, думал я, маршем прошла по Виргинии и разбила военный лагерь в графстве Ильм – и это надолго, если не насовсем.

На заднем сиденье завозилась, захныкала Кэрри. Фина велела мне остановиться, и вдвоем мы провожали взглядами Софию, которая шла с малышкой на руках мерзлым полем, напевая, покачиваясь в такт мотиву. Фина развернула тряпицу, оделила меня куском шпика и поела сама. София вскоре вернулась – все с той же песней:

– Кто остался горевать над холодным очагом?

– Крошка в платье голубом, крошка в платье голубом.

Фина снова взялась вспоминать вслух:

– Во-он та тропка – видите? Так она к дому Финни ведет. Моей родни у него жило не счесть сколько. Тетка моя для Финни Первого стряпала, ага. Вы оба тогда под стол пешком ходили, а в ихнем господском доме такие приемы устраивались – вам и не приснится. На всю округу слава гремела.

– Ага, я слыхал. Старшие толковали, а у меня ушки на макушке вечно были. Только разговор шел не о Финни Первом, а о Финни Втором. О жестокости его. Как он Папашу Уоллеса застрелил и сам из-за этого извелся. Знал же про себя, что преступник, злодей, а все твердил: неисправимый, дескать, был негр, поделом ему.

– Кто тебе рассказывал? – напряглась Фина.

– Дядя Креон.

Больше ни вопросов, ни реминисценций не последовало. В ранних сумерках все еще молча мы свернули на подъездную дорожку, что вела к особняку Грансонов – забрать очередной тюк с бельем. И тут Фина будто спохватилась:

– Креон, значит, дядюшкой тебе доводился?

– Ну да.

– То-то он все на Улице околачивался, возле хижины Розиной. Ждал, покуда мама твоя, Хайрам, поесть ему вынесет. Худые времена для него были, для Креона. Я-то помню его.

– Я тоже. Никого больше не помню, а дядя Креон засел в голове. Так и вижу: торчит под дверью нашей. А прочее, ну, из детства – будто в тумане.

– Это к лучшему, – вмешалась София. – Туман – он пакость всякую прячет. Которую забыть бы навек.

– Нет, надо все помнить, – возразил я.

Фаэтон остановился на грансоновских задворках. Каролина, укутанная в шаль, давно спала среди тюков, словно в гнезде. Новый тюк дожидался нас на земле, и София спрыгнула за ним, но я буркнул:

– Сам возьму.

– Я помочь хотела.

– Помогла уже.

Вышло резко, несоразмерно ситуации. И по-мальчишечьи обиженно. Я сам такого не ожидал и не хотел. Софиины глаза округлились, однако с губ ни слова не сорвалось. Молча София стала пристраивать тюк, подпихивать, подминать, чтоб не упал.

Домой мы поспели до заката. Солнце все еще висело, запутавшись в силках древесных крон. София ступила на землю, сказала Фине «До свидания». Затем обернулась ко мне – и лишь тут по ее лицу я понял, что изрядно напортил.

– Вот оно, значит, как, – протянула София, дернув плечом (Кэрри, в мешке все из той же шали, помещалась теперь на материнской спине).

Я вспыхнул:

– А что не нравится?

– Ты не нравишься, Хайрам. Таким-то ты домой вернулся!

– Каким таким?

– Мне хотя бы не ври. Не смей, уж если ты здесь, слышишь, не смей врать! Я думала, ты не как остальные. Думала, ты лучше. Помнишь, я тебе тогда еще сказала: белого мужчину на цветного менять не стану. А ты что? Ишь, вскипел, ровно котел, того и гляди забулькаешь. Я твоею не была. Я вообще ничья, а своя собственная. Эх, размечталась! Скажу, мол, парню: стань лучше – он и станет… – И, резко развернувшись, София двинулась по Улице к дальней хижине, каждым всплеском крутого бедра показывая, что возмущена сверх всякой меры.

Мы с Финой вошли в дом. Фина занялась ужином, я выгрузил тюки и поспешил на кухню, где дожидался меня поднос с хозяйскими закусками. Я проследовал в столовую, накрыл на стол. Отцу не хотелось есть в одиночестве, и он принялся расспрашивать: как дела, по каким поместьям мы ездили, что новенького. Маска слуги была у меня наготове, я натянул ее живо и привычно; когда же отец насытился, я шмыгнул на потайную лестницу, почти бегом помчался к Фине. Мы ели, как всегда, в молчании. Дожевав последний кусок, Фина вдруг выдала:

– Хорош уже девку гнобить.

– Кто гнобит? Я гноблю?

– Не прикидывайся. Сказано тебе: хватит.

Я не стал отвечать. Просто вышел из Фининой каморки. Отец, полусонный, листал в библиотеке какой-то толстый том. Я убрал посуду после ужина, согрел ежевечернюю порцию сидра, поставил стакан на столик и ретировался к себе. Взгляд мой в бывшем Мэйнардовом пространстве, перегруженном деталями, почему-то выцепил именно деревянную игрушку – ту самую, что я смастерил для первенца Джорджи. Лошадка стояла на каминной полке. Я взял ее, стиснул до побеления пальцев. «Стань лучше», – произнесла София. Скомандовала, получается? Я прошел в библиотеку (отец успел отключиться в кресле), через потайную дверь выбрался на лестницу, проскочил по туннелям Муравейника. Вот и выход, а за ним сад, а за садом роща. Я теперь почти бежал – по подъездной аллее, по Улице, до последней в ряду хижины, где на пороге совсем одна сидела София.

Она подняла голову, сверкнула глазами – будто ведро ледяной воды на меня вылила. Затем поднялась и вошла в дом, оставив дверь открытой. Я приблизился. Маленькая Каролина спала на койке подле сидящей матери. Не сумев поймать Софиин взгляд, я сел рядом.

– София, прости меня, пожалуйста. Я ужас как виноват. Втянул тебя в такое, да еще и упрекать наглость имел. Прости, если можешь.

Я взял ее за руку, переплел пальцы с ее паучьими пальцами. Все часы вожделения к Софии, уверенности, что София потеряна навсегда, изумление при известии, что она здесь, в Локлессе, тревога за нее, терпящую если не от Натаниэля, так от кого другого, ревность – словом, все грезы, фантомы и сплетни разом очутились, будто вещи материальные, в моей горсти.

– Я хочу исправиться. Я очень стараюсь стать лучше, София, честно.

Она вдруг поднесла мою руку к губам, и поцеловала, и отпустила, и повернулась ко мне.

– Ты хочешь, чтоб я твоей стала, Хайрам. Я знаю. Я это сразу смекнула, давно еще. А теперь меня послушай: я твоей стану, только если твоей никогда не буду. Что, непонятно? Попытайся понять. Ни твоей, Хайрам, и ничьей. Никогда. Только так и не иначе.

София, моя София! Втолковала-таки мне, что дивная наша совместная жизнь, мечтами о которой я целый год тешился, – эта жизнь за пределами моего воображения вмиг распалась бы, ибо выстроил я ее исключительно на амбициях. Теперь, сидя в жалкой хижине на жесткой койке, я тонул в Софииных глазах – огромных каплях. Как она была прекрасна, София! Совсем как моя мама, если судить по рассказам. И как мало отношения к ней – к ее представлению о себе – имели мои мечты. Ибо моя София не была для меня женщиной. Эмблемой – да, фетишем – да. И несомненно, воплощением другой женщины – давно утраченной, неспасенной, неотмщенной, даже из памяти вымаранной, бедной моей чернокожей матери. Крик; голос; вода – вот что ты, мама. Я тебя потерял, я не спас тебя, не вызволил, не вернул. Не смог.

Впрочем, истории у нас для того, чтоб их рассказывать, а не для того, чтоб в их силках барахтаться, – об этом я подумал зимним вечером в старой хижине, за которой кончалась наша Улица. Подумал – и полез в карман, и вынул деревянную лошадку, и вложил Софии в ладонь.

– Это для Кэрри.

София рассмеялась – легко, тихо, нежно.

– Она до твоей игрушки не скоро дорастет, Хай.

Я улыбнулся:

– Так ведь я же исправляюсь. Лучше делаюсь – ты сама велела.

Глава 30

Выходило, что, кроме нас четверых – Фины, Софии, маленькой Кэрри и меня, в Локлессе ничего от прежней жизни не осталось. Союз наш был кровным. Софию выбрал себе в наложницы Натаниэль; от их связи родилась Кэрри. Со мной понятно, а что до Фины, она для моего белого отца символизировала невозвратимую эпоху. Отец продал Фининых детей. Этот поступок он сам считал вехой между старым и новым укладами, гранью, за которой осталась привычная и дорогая ему Виргиния. Разумеется, отец вслух ничего подобного не заявлял, с Финой же старался и вовсе не разговаривать – завидев ее издали, срочно менял собственный маршрут. Полагаю, отец позволил Фине обстирывать соседей из чувства вины, ведь даже для бездушного рабовладельца продать, да еще поодиночке, все потомство вдовы – это перебор.

Впрочем, какими бы соображениями (или угрызениями) ни руководствовался мой отец, а Фине от них была польза. В те хмурые дни в Локлессе сложилась новая семья – ну или подобие семьи. Мы с Финой и Софией завели обычай собираться на ужин вместе. После трапезы я устраивал отца в кресле, а сам шел провожать Софию до дома. Однажды она вдруг сказала, имея в виду Фину:

– Старая становится, сам небось видишь.

– Вижу.

– Потому что жизнь у ней тяжкая, Хайрам. Стирка – это одно. А попробуй-ка прежде собери белье, потом разложи – полотенца к полотенцам, сорочки к сорочкам, да щелок приготовь, да воды натаскай. Я помогаю, когда могу, только все равно очень это трудно – стирать. Хорошо, что ты вернулся. Фине роздых нужен. Скажи ей: завтра мы с тобой поработаем, а в понедельник сами, без нее, за новым бельем поедем.

Вернувшись, я изложил Фине, что задумала София. Фина смерила меня взглядом, полным скептицизма, и принялась отнекиваться. Согласилась она, лишь когда я сказал, что бездельничать ей все равно не грозит – будет присматривать за Каролиной, пока мы трудимся. Назавтра было воскресенье. Прикатила Коррина, повезла отца в церковь. Хокинс был за кучера, так что мне удалось расслабиться. Вечером, уже в постели, я думал о Фине. Гордячка, упрямица – рассчитывает за свои гроши свободной умереть! Что ж, у меня есть план получше, связанный с Тайной дорогой. Зима близко, ночи все длиннее, все темнее. То-то удивится Кессия, то-то обрадуется, когда узнает, что мать вызволена; я буквально видел ее лицо. «Хайрам слово сдержал», – скажет Кессия, и невдомек ей будет, что я и ради себя это сделал, что старую рану таким способом врачую.

Стирка оказалась трудным делом. Мы с Софией встали до зари, когда на темном небосводе булавочными головками искрили крошечные звезды в компании полумесяца, больше похожего на щепку. Целый час мы таскали воду из колодца, наполняли котлы. Потом я пошел за хворостом; пока разжигал под котлами огонь, София рассортировала белье, выбрала требующее починки и отдала Фине, которой нам, понятно, не удалось обеспечить полноценный выходной. Пока закипала вода в котлах, мы оттирали пятна, вытрясали из наволочек пух и пыль. Покончив с тряской, я приволок из Муравейника три огромных корыта. К тому времени звезды растворились в светлеющей небесной синеве, а полумесяц заметно побледнел – ночь была на исходе. Закипела вода. Надев перчатки, мы с Софией сняли с огня первый котел, опрокинули в корыто и следующие несколько часов скребли, полоскали, выкручивали, повторяя весь цикл по два раза с каждой тряпкой.

Ранняя зимняя заря давно отгорела, а мы всё работали, когда же со стиркой и полосканием было покончено, оставалось еще развесить белье. Разобравшись и с этим, мы пошли в беседку – ту самую, в которой пили эль, кажется, целую жизнь тому назад. Спины наши ломило, руки саднило от трения, от щелока, от контраста горячей воды и ледяного воздуха. Просидевши в молчании минут двадцать, мы поднялись – Фина состряпала ужин, ждала нас.

– Трудновато оказалось, да? – фыркнула Фина.

Сами выжатые не хуже сорочек и простыней, мы молчали – и это было красноречивейшим подтверждением Фининой правоты. После ужина я, как обычно, проводил Софию, но не простился сразу, нет, я медлил, ждал, пока София выкупает и подготовит Каролину ко сну. Чтобы не мешаться, я вышел вон и стал простукивать стены хижины, щели в которых были замазаны глиной. Кусок размером с ладонь вывалился, рассыпавшись, мне под ноги.

– Обмазка никуда не годится, – сообщил я с порога. – На днях займусь – законопачу к зиме.

София закладывала край пеленки промеж сучащих младенческих ножек, напевая тихонько, ласково. Услышала мои слова, оборвала песню, спросила не оборачиваясь:

– В ней проблема, в Кэрри моей?

Я ответил нервным смешком, затем выдавил:

– Не проблема, нет. Просто не привыкну никак.

– А привыкнуть хочешь?

– Это уж мое дело.

Я вошел и сел на койку рядом с Софией.

– Уж больно ты уверенный. Или забыл, к чему она в прошлый раз привела, уверенность твоя?

– Не забыл, ничего не забыл. Только знаешь, что конкретно мне помнится? Не ищейки и не тюрьма, а ты, София. Помнится забор тот проклятый, помнится, как я помереть хотел прямо там, а голову поднял – твое лицо увидел, всю тебя. Ты ко мне рвалась, будто сама жизнь. Ты смерть попирала, и отчаянье, и уныние. Джорджи нас предал, а вот тебя раздавить ему не удалось.

– Джорджи, – процедила София. Глаза ее налились тяжкой яростью. – Когда меня в Локлесс вернули, Джорджи куда-то пропал из Фритауна. Его счастье! Не то бы я отомстила. Ух как бы я отомстила! Что за помыслы у меня в голове закипали – самой страшно.

– Может, и к лучшему, что он убрался.

– Для него – да. Но не для меня.

Мы помолчали. София держала девочку столбиком, прислонив к плечу, и гладила по спинке.

– Хайрам, – вдруг спросила она. – Почему ты уехал?

– Я не уехал. Меня забрали. Ты ж сама видела.

– Так вот просто взяли и забрали?

– Конечно. Ведь это ищейки. Нашего брата хватают и везут бог весть куда. Мы с тобой не первые были.

– Сдается мне, все не так просто. Тебе говорить про это нельзя – вот что я думаю. Может, дело в том, что ты по крови – Уокер. Только нет, вряд ли. Знаю я этих белых! Такие, как Хауэлл, дитя родное продадут – не охнут, причем даже не выгоды ради, а чтоб плод греха глаза не мозолил. Таким без разницы, сын ты или не сын. Раб, цветной – стало быть, с молотка пойдешь. Вот и весь разговор.

– София, я такой же приневоленный, как и ты. Кровь тут ни при чем. Не надо тайную интригу искать. Коррине был нужен лакей. Хауэлл скорбел по Мэйнарду, а я ему, как ты выразилась, глаза мозолил, и вдобавок я был Коррине обещан. Вот меня к ней и отослали. Наш побег только ускорил и облегчил дело. Оправдание у Хауэлла появилось, чтоб от меня избавиться.

– Погоди, это не все. С тех пор как ты пропал, я Коррину видела чаще, чем Натаниэля. Она здесь, на Улице, каждые две-три недели появлялась. Ко мне приходила, Хайрам! Вот чего ей надо было, а? Не знаешь? И я не знаю. Я вообще не пойму, как меня на Юг не продали. Не пойму, тебя зачем вернули. Почему мы в Локлессе, когда другие…

– Это надо у Натаниэля спросить.

– Хай, по-моему, Натаниэль вообще не в курсе насчет нашего побега. Ни разу о нем не заговаривал, не намекал даже! Правда, за все время он считаные разы меня требовал. Как это все понимать?

– Не знаю. Чужая душа – потемки.

– А я и не говорю, что у тебя для тех потемок фонарь припасен.

– Зато намекаешь.

София шлепнула меня по плечу свободной рукой, нахмурилась. На несколько долгих мгновений между нами повисло молчание. Я думал о Коррине – зачем ей понадобилось ходить к Софии? Сама София теперь держала Кэрри на коленях, убаюкивала тихим мурлыканьем. Кэрри не сдавалась сонливости – сучила ножками, таращила глаза из последних силенок.

На миг я перенесся в Филадельфию. Там, в свободном городе, передо мною разоткровенничался Марс, и все семейство Уайт мне доверилось, и Микайя Блэнд своим признанием снял с меня бремя вины за гибель Мэйнарда. Разве не справедливо будет теперь и мне раскрыться перед Софией, подумал я и заговорил:

– Дети, конечно, радость приносят, но не всегда. И не только радость. И не всем. Я сам видел женщин, которые детей не хотели, потому что… потому что с рождением ребенка надо всю жизнь по новой строить – вокруг него, для него. Ты, может, не веришь, но такие женщины есть. Ты, София, не из таких. Твоя Кэрри еще не родилась, а уж для тебя никого дороже не было. Ты ради нее на побег решилась. Ты, если что, убьешь за нее. Вот я сейчас видел, как ты над Кэрри воркуешь. И мне слова твои давние вспомнились: «Придет срок – я произведу маленькую рабыню и буду смотреть, как она растет, моя дочь, и ждать, когда хозяин на нее разлакомится». Так ведь ты тогда сказала? Я все помню, София. Правда, порой бываю вроде попугая: повторить – повторю, а вот чтоб понять… Год назад я не понял. Теперь зато до меня дошло. И насчет детей, и насчет многого другого.

Бывает, женщина родит, а мужчина ее, муж или там любовник, знает: не от него дитя. Себя от ярости, от ревности не помнит, ребенка задушить готов, словно это ребенок виноват! Может, не предай нас Джорджи, не окажись я в тюрьме и прочее, сам бы к Каролине то же самое чувствовал, причину бед в ней видел бы… – Я качнул головой, стряхивая наваждение. – Но я изменился. Не в твоей дочке проблема и не в тебе, а во мне. И то – была…

На этих словах София крепко сжала мою ладонь.

– В смысле, я, как только Кэрри увидел, сразу просек, кто ее отец. Ну и разобрало меня, ревность разум затмила. Так бы и со всяким случилось. Еще бы! Возвращается мужчина – а у женщины дитя, которое по крови не его совсем…

Клянусь, маленькая Каролина все поняла, ибо в тот самый миг ее глаза распахнулись, а ручонка потянулась ко мне. Я осторожно разжал Софиины пальцы, выпростал ладонь, и Каролина не преминула ухватить мой мизинец.

– А в то же время Кэрри мне не чужая, – продолжал я. – Вон кожа у нее светлая, желтоватая, как у меня, и глаза мои – серо-зеленые. Уокеровские глаза, уокеровские волосы. Из поколения в поколения этот цвет передается. Сам видел на портрете родоначальника, да и в хрониках графства Ильм написано.

И знаешь, в чем насмешка судьбы? У Мэйнарда как раз глаза были совсем другие. У остальных Уокеров – да, серо-зеленые, но или мутные, или блеклые. И только маленькая Каролина унаследовала глаза своего, то есть нашего пращура.

В том-то и трагедия. Чистенькое – не про нас. Потому что никто в нашем мире не чистенький – так я одного парня убеждал, увещевал, даром что теперь сам своей же микстурой давлюсь. Я для того тебе рассказываю, чтоб ты поняла: я после тюрьмы всякого навидался, и я не прежний. Тому парню пришлось выбирать, и выбор был трудный. Все теперешнее, хорошее, дорогое вперемешку с поруганным – или гордыня своя одинокая, да ревность, да злоба. Он тогда правильно выбрал, и я его примеру следую. Я тоже выбираю все теперешнее. Навоз? Что ж, от навоза почва добрее.

Софиины глаза были уже налиты слезами до самых краешков.

– Можно мне ее подержать, София?

Она засмеялась, разбрызгав соленую влагу.

– Только осторожней, Хай. Дочка у меня тяжеленькая.

София подхватила Кэрри – одна ладонь под попкой, другая под спинкой – и вручила мне, как кулек навозца, о котором я столь складно толковал. Серо-зеленые глаза воззрились на меня с характерной младенческой проницательностью. Боясь не справиться, уронить Кэрри, я поспешно сунул руки под Софиины ладони; София разжала объятие, и девочка легла головкой мне на локтевой сгиб. Не расплакалась, даже не захныкала – спокойно устроилась, будто так и надо. Я же, ощутив парное́ тепло, подумал об отце – он-то никогда меня на руки не брал. Я даже вообразить себе такое не мог, даром что все отрочество терся возле него, – болван, предатель, не помнящий родства, задвинувший в непролазные дебри подленького рассудка женщину, для которой был центром Вселенной. Она меня обнимала, качала на коленях, пока нас с нею не разлучили, пока из меня не вырвали самый образ ее – голос, руки, ощущение, что я бесконечно любим. Пока мой отец не продал на Юг мою мать.

* * *

Итак, Локлесс эродировал подобно высокому берегу, подмываемому рекой времени; в Муравейнике шныряли призраки утраченных, а дирижировала процессом распада поздняя осень – дока во всем, что связано с умиранием. Если бы не Каролина, этот светлячок, мир наш погрузился бы в непроницаемую тьму. За неимением других сведущих женщин роды у Софии принимала Фина, с тех пор она считала себя ответственной за Кэрри и частенько сама вызывалась посидеть с девочкой, дать роздых Софии. Вот и в первое воскресенье после нашей с Софией совместной большой стирки, когда я конопатил щели в Софиином жилище, Кэрри находилась на попечении Фины. Я проработал примерно час, затем не выдержал холода – вошел в хижину. София как раз разожгла огонь. Туго закутанная в шаль, она уселась перед очагом, протянула ладони к живому пляшущему теплу.

На мои шаги София обернулась:

– Неужто не озяб?

– Еще как озяб. Сама разве не чувствуешь?

И я коснулся ее щек, и ледяная моя рука заскользила по ее шее вниз, к ключицам.

– Ты чего? Холодно же! – взвизгнула София.

Вскочила, бросилась вон из дому. Я побежал за ней, скоро нагнал, и после недолгой борьбы мы оба со смехом повалились на землю.

– Вот теперь, – выдохнул я, – мне и вправду холодно.

– Намеков не понимаешь совсем, – фыркнула София.

Мы вернулись в хижину, сели у очага.

– Когда мороз вот этак забирает, не грех и горячительного выпить, – заговорила София. – Меркурий мой, ну, который из Каролины, – тот бы не преминул. Всегда, бывало, найдет, где сидром разжиться. – Она быстро взглянула на меня и добавила, смутившись: – Прости, Хай. Не след мне сейчас прежнее поминать.

– Ничего. Ты ведь предупреждала: «Твоей стану, только если твоей никогда не буду». Погоди-ка, я кое-что вспомнил. Скоро вернусь.

Я почти бегом поспешил к господскому дому, влетел в Муравейник. Возле Фининой двери помедлил. Фина, лежа навзничь, держала спящую Кэрри на груди – как котенка, как родных своих детей, когда они, все пятеро, еще жили при ней. Вспомнилось, с какими интонациями рассказывала об этом Кессия. Стряхнув наваждение, я шагнул к себе в каморку, ибо там осталась бутылка рома, подаренная мне на прощанье Марсом.

София сидела у огня, как я ее и оставил, только ладони сунула под мышки – для тепла. Я продемонстрировал бутылку, и она улыбнулась, бросив игриво:

– Вот это гостинец! В наших краях такого не добыть, тем паче простому парню.

Я откупорил бутылку. София продолжала:

– Ты изменился, Хайрам. Уж точно не в Брайстоне все это время лакействовал. Мне-то хоть мозги не пудри. Меня не проведешь. Я ж помню, какой ты был – ровно теленок.

Приняв от меня бутылку, София запрокинулась всем телом, изогнув длинную свою шею, словно подставляя дождю щеки, лоб, глаза, и сделала глоток. Утерлась рукавом и протянула:

– И впрямь, Хайрам, ты мир повидал, другой жизни отведал.

– Но сейчас-то я здесь.

Я тоже приложился к бутылке, после чего осмелел:

– Ну а что насчет тебя, София?

– А что насчет меня? Давай спрашивай. Запираться не стану.

Я глотнул еще, поставил бутылку на пол.

– Что с тобой было – ну, в ту ночь? Куда ты попала?

– В тюрьму, куда ж еще? А ты разве нет? Я тогда вовсе отчаялась. Ну, думаю, теперь конец. Теперь в Натчез мне дорога. С молотка пойду, причем не на плантацию, а прямиком в бордель. Таких, вроде меня, всегда в бордель продают, а что беременная – дело десятое. Когда нас сцапали, когда приковали, я крепилась. Для тебя, Хайрам – чтоб ты духом не падал. Страшно мне было – что с тобой сделают? Этот страх другое вытеснил.

А потом, когда тебя увели, когда меня в камеру бросили, оно и началось. Ужас навалился. Если б я хоть не знала, что будет, а я-то знала доподлинно. Кричать хотела, головой об стену биться. Нет, думаю, нельзя. Во мне дитя: вдруг наврежу? Тогда я давай с Кэрри говорить. Нет, правда! Так и успокоилась – все благодаря ей, моей девочке. Потому что поняла: я уж не одна на свете. Ты вот сказал: бывают женщины, которые ребенка не хотят. Я тоже не хотела, но там, в тюрьме, очень радовалась, даром что Кэрри тогда еще и не Кэрри была, а вроде бутончика в чреве моем.

Но и этого довольно оказалось, чтоб мне матерью стать. Только не думай, что я Натаниэлю спасибо говорю или что я хоть простила его. Нет, нет и нет! Не ему, скоту, моя благодарность, а Каролине. Моя она дочка, только моя, для нас с нею и Бог особенный, не тот, которому белые молятся. Ты уж понял: я ее Каролиной нарекла в память о краях, где родилась, где дорогие люди остались, откуда забрали меня против воли. Клянусь тебе, Хайрам: в тюрьме, когда Натчез к горлу моему кинжал приставил, Каролина спасла меня. Она мне все – и дом, и родина, и семья.

Я снова дал Софии бутылку, она снова отпила. Дрожь пробежала по ее телу, с губ сорвалось блаженное «М-м-м». Некоторое время София молчала, а я наблюдал за нею. Когда же она наконец повернулась ко мне, лицо ее было не прежним. София, по-видимому, впервые облекла пережитое в слова, они же оказались едки, и вся история выступила, протравленная, на ее лице, как на дощечке темной меди.

– Самое чудное́ впереди, – заговорила София. – Той ночью, в тюрьме, усталость сморила меня. Я стала дремать. Представляешь, крысы шмыгают, тухлым холодом изо всех щелей тянет, а я в уголке прикорнула и не то сплю, не то в бред впадаю. Вдруг будто что толкнуло меня. Голову подняла: тень стоит надо мной, прямо нависла. Ужас. Потом исчезла она, а я подумала: примерещилось. А тень возьми да и вернись, причем с тюремщиком. Тот затвором загремел, да как рявкнет: «На выход!»

Ну, мне дважды повторять не надо, я живо вскочила, смотрю: передо мной Коррина Куинн в черном платье, с вуалью – в полном трауре, словом. Повела она меня прочь, а на улице уж фаэтон дожидается. Люди Корринины меня подсадили на заднее сиденье, и Коррина сама рядом устроилась. Поехали мы. Коррина и говорит: «Знаю, мол, что у тебя на уме и зачем ты все затеяла, а теперь подумай, София, как-то Натаниэлю вся эта история с побегом понравится. Только, – продолжает, – вовсе не обязательно ему про побег рассказывать. И другим тоже. Пускай все шито-крыто». А дальше и еще чудней: она, Коррина, меня сейчас в Локлесс доставит, и буду я жить по-старому, да с одним условием: чтобы ей ко мне приезжать. Для беседы.

– О чем же беседовать?

– О том, как дела в Локлессе идут. Я ведь говорила уже. Кого в Натчез угнали, а кто покуда здесь. Только ума не приложу, на что оно Коррине. Поначалу я все думала: чего она любопытствует? А потом, когда Кэрри родилась, я решила: небось язык не отсохнет рассказывать. Похоже, от новостей судьба моей девочки зависит, а чего еще мне надо? Разве только про тебя разузнать.

Я ее спрашивала, Коррину, – на этих словах София продела руку мне под локоть, – где Хайрам, что с ним станется? А она сказала, чтоб я не беспокоилась. Что ты на малое время пропадешь, а потом вернешься. Непременно вернешься.

Да только я ей не поверила. Сам знаешь: я уж многих потеряла. Усвоила за жизнь-то за свою: кто сгинул или с кем разлучили, того больше не видать. А ты вот взял да и вправду вернулся, Хай.

София смотрела даже не на меня, а сквозь меня; будто кинжалы глаза ее были, так и резали. Комната качнулась, стены поплыли вокруг нас под Софиин речитатив:

– До сих пор не привыкла, что ты здесь, Хайрам, что ты вернулся, что ко мне вернулся.

Способность рассуждать оставила меня. Балки и стропила клонились к нам, целый мир умалился до старой Фининой хижины. Оказалось, он, мир, имеет каркас, весьма схожий с человечьим жильем, только куда более гибкий, пластичный, способный сомкнуться вокруг двоих, вместивши в пространство, с виду тесное, все, что этим двоим необходимо. А через мгновение, отведав рому с Софииных губ, я понял и главное: чем искупается любая боль.

И вот что еще мне открылось: хваленая моя память далека от совершенства, я позабыл не только все связанное с матерью; о нет, я задвинул и отдельные чувства, я прикрыл их раскрашенными кулисами, причем картинку воспроизвел во всех деталях. Кулисы эти маскировали мое малодушное желание отвязаться от Рэймонда и Оты – пусть оставят меня в покое, наедине с видением: София, пляшущая джубу возле рождественского костра. Я позабыл, каков он, живой, глубинный жар, что рокочет в венах, будто поезд в туннеле; позабыл, что смирился с этой лихорадкой, выучился подавлять ее (так чахоточный на людях держится, но дает себе волю, оставшись один, – складывается пополам, обхватывает собственный торс и кашляет до рвоты).

Я любил Софию, любил давно. Запуганный, знающий на инстинктивном уровне, к чему приводит невольника подобное чувство, чем грозит оно агенту Тайной дороги, я сумел его подавить – но не искоренить. И вот оно прорвалось, расцвело над нами. Когда же София погладила меня по щеке, а затем стиснула мою руку обеими ладонями и стала направлять уверенно и жадно, я понял, я почувствовал: страсть, которую тщетно обуздывал слепой от ревности юнец, которая жаждала утоленья, тыкалась в поисках выхода – эта страсть никогда не была односторонней.

* * *

Несколько часов спустя мы лежали на настиле, под самой крышей. София, вытянув длинную руку по моей груди, теребила мое плечо – будто на клавикордах играла.

– Господи, ты здесь, со мной, Хайрам. Твои руки. Твои глаза. Твое лицо – рядом, рядом.

Темнота уже отступала; она успела отхлынуть настолько, что я видел: утро на подходе. Скоро клетка стропил разомкнется, выбросит нас в привычный Локлесс, к привычным нашим занятиям. Только с наступлением дня сгинет не все – в этом я был уверен, ибо лишь теперь вполне понял давние слова Оты Уайта, что он даже спать не может толком, покуда Лидия в неволе. Впервые мне открылся дополнительный (а может, и основной) смысл Переправы: она как действо не сводится к перемещению людей, о нет! Она включает передачу на расстояние чувств – истинных до осязаемости, весомых, как железо или камень. Чувства вырываются из туннеля подобно поезду – громада распугивает мелочи (суетливых дроздов), мчится, обдает жаром, выстукивает: «Бу-дем-вмес-те-бу-дем-вмес-те».

Одеваясь возле очага под Софииным взглядом, я вдруг заметил на полке деревянную лошадку. Поклясться готов: она излучала синеватый свет. София спустилась, обняла меня сзади, прижалась щекой к моей спине, я же сам не понимал, как игрушка вдруг попала ко мне в ладони.

– Забирай, если она тебе дорога, – сказала София. – Пока еще Кэрри дорастет.

– Да, пожалуй, и впрямь заберу.

Я повернулся к Софии, не выпуская из рук игрушки, и темный ночной мир в последний раз соединил наши губы. Некоторое время мы стояли, цепляясь друг за друга, словно каждый был единственной уцелевшей мачтой на палубе, заливаемой пеной океанского неистовства.

– Идти мне надо, – пробормотал я наконец.

– Иди, – отвечала София.

– Иду. Уже иду.

И я стал пятиться за пределы нашего мира; я покидал его задом наперед, чтобы не вдруг расстаться с Софией, чтобы как можно дольше видеть ее лицо, осиянное предрассветной синевой.

Пойди я сразу в Муравейник, примись начищать ботинки, умываться, причесываться – все было бы проще. Но открытие насчет смысла Переправы взяло надо мною верх, и я почти побежал к тропе, что выводила на Шелковый путь бессловесных. Я изрядно рисковал – Райландовы ищейки продолжали патрулировать графство Ильм в расчете на последних отчаянных невольников. Впрочем, едва подумав об аресте, я нащупал в кармане лошадку – и тотчас понял, что ищейки мне отныне не страшны. Не взять им меня.

Минут через двадцать я добрался до Гус-реки. В безлунной темноте она казалась расплавленной черной слюдой, объявшей равнину, и я приближался к ней осторожно, я прислушивался, пока не уловил плеск волн. Достигнув берега, я вытянул перед собой ладонь, которая только что тискала игрушку, и ясно увидел синее свеченье; от воды же полз ко мне, катился рулоном, на ходу разворачиваясь, знакомый, всегда сопутствующий Переправе густой туман.

Дальше я действовал по наитию. Звериный, а может, и младенческий инстинкт вел меня. Я сжал в кулаке лошадку – и над рекой поднялся, заклубился, закурчавился мехом неведомого существа туман совсем уже другой, чисто-белый, небывалый. Завитки удлинялись, тянулись ко мне, покуда не опутали, не увлекли в рыхлую, влажную, бездонную утробу.

Глава 31

Все стало ясно. Переправа получается при наличии трех составляющих. Нужны: конкретное воспоминание, вода и какой-нибудь предмет «с историей» – материализация памяти. Как распорядиться вновь обретенной силой, меня, впрочем, не особо волновало. Гораздо больше я переживал за грядущий день – сдюжу ли до вечера?

Ибо чудовищная усталость (подобную я уже испытывал, да и у Гарриет наблюдал) навалилась, сокрушив мое тело. Кое-как я обслужил отца, я даже до обеда дотянул, даром что ходил по дому как призрак. Но перед ужином просто свалился в постель и проспал до утра. Очнулся, бросился в отцовскую спальню, одел отца, подал ему завтрак и весь непомерно долгий день находился при нем.

Предзимнее солнце, едва ли не с рассвета уже нацеленное на закат, светило тускло, но тем ярче разгоралась во мне радость: за ужином у Фины я увижу Софию! Поистине, внутреннее свечение могло легко соперничать со свечением внешним, с этим предвестием удачной Переправы. На нетвердых ногах шел я ужинать – недавние события казались сном, относились к другому миру.

Я был почти уверен, что найду в каморке одну только Фину. Но – вот чудо! – София оказалась там с Кэрри на руках. Увидав меня, она расцвела улыбкой и сказала просто:

– Ты вернулся!

Следующие несколько недель мы были счастливы. Сначала еще пытались таиться. После ужина София брала Каролину и шла домой, а я топал наверх, подогревал сидр, сидел с отцом в гостиной, пока он не принимался клевать носом. Я укладывал его спать, сам же мчался к Софииной хижине. Незадолго до рассвета я покидал Софию, возвращался в господский дом, ложился на бывшую кровать Мэйнарда, минут тридцать кемарил, после чего приступал к дневным своим обязанностям. Такой образ жизни может показаться диким, но только не для приневоленных. Обычной практикой было взять в жены собственность хозяйского соседа и бегать потом ночами к ней, к детишкам, чтобы до зари вернуться к своему господину. А все-таки я вел себя нелепо – ведь вся наша с Софией конспирация крепилась гнутым гвоздиком к Фининой слепоте. Каковой слепотой Фина отнюдь не страдала. Вот почему ни я, ни София почти не удивились, когда однажды, покачивая на коленях Кэрри, Фина произнесла:

– Рада за вас обоих.

Больше она к теме не возвращалась.

А таиться следовало не от Фины, страшиться – не Фины. Ибо Натаниэль Уокер никуда не делся. София с Каролиной по-прежнему имели к нему прямое отношение, я же отлично знал, что бывает с приневоленными мужчинами, которые дерзают вклиниться в подобную связь. Однажды Коррина выручила нас с Софией, но против собственнического Натаниэлева гнева она бы ничего сделать не смогла. Словом, чудесный период – один из лучших за мою долгую жизнь – мы выстроили на шатком фундаменте рабства, отлично зная про очередной подземный толчок, который неминуемо случится – раньше или позже.

В начале декабря пришла весть: Натаниэль Уокер вернулся из Теннесси, Софии надлежит ехать к нему в ближайшую пятницу. Отец, который не видел дальше собственного носа, велел мне отвезти Софию. Конечно, я приуныл. Но я накрепко усвоил урок: Софии, чтобы оставаться моей, нельзя принадлежать мне. В наших отношениях не было места собственническим инстинктам. Никто никем не владел, а зиждилась наша связь на взаимном обещании быть вместе – пока можно и несмотря ни на что. Иллюзия развалилась бы, заартачься я, откажись тем промозглым утром везти Софию к Натаниэлю Уокеру.

Мы выехали ни свет ни заря. Первую половину пути София спала. Во второй половине мы пытались разговором отвлечься от неминуемого.

– Расскажи-ка, Хай, как тебе жилось у Коррины? Какой у нее дом? Небось большущая комната есть – посередке ванна на львиных лапах да пять белых прислужниц – все нагишом?

Я рассмеялся вместе с Софией.

– Ну что ж ты не отпираешься? – затеребила меня София.

– А я никогда ни от чего не отпираюсь.

– Зато запираешься. Вот чем ты целый год занимался? Признавайся, что они с тобой сделали?

– Где? Кто сделал? О чем ты вообще, София?

– Ладно, расслабься. Мне это неинтересно. Я насчет другого любопытствую: на что я Коррине далась? Почему она меня из тюрьмы забрала? Не пойму, хоть режь.

– Наверно, она тебя пожалела.

– Ой, не смеши. Когда это белые чужих приневоленных жалели?

Я не ответил. София продолжала:

– По слухам, Коррина путешествует. Вернется с Севера – и скорей к твоему отцу, скорей нашептывать ему про тамошние порядки, ну, насчет цветных. Скажешь, она одна ездит, прислугу не берет с собой?

– Может, и одна. Не знаю.

– Опять юлишь. Либо ты с ней ездил, либо нет – трудно правду сказать, что ли?

Я упорно смотрел прямо перед собой.

– Молчишь? Ладно. Я и сама поняла. Не был ты ни на каком Севере. Ты вообще из штата не выезжал. Если б ты только отсюда вырвался, не видать бы мне тебя как своих ушей.

– Почему это?

– Потому! Да если б ты с вольными пожил, тебя потом обратно не затащили бы. Я по себе сужу. Доведись мне хоть пяткой, хоть мизинцем на клок свободной земли наступить – только меня и видели, только обо мне и слышали тут, в рабских-то штатах.

– Ясненько. Так бы между нами все и кончилось, выходит?

– У тебя, Хайрам, чтоб сбежать, кишка тонка. Сам знаешь. Всего-то один разочек попробовал – и сдался. Ты к Локлессу как привязанный. Иначе бы не вернулся. Но ты здесь – вот и доказательство, что слабак.

– София, да кто ж мне выбирать-то давал?

Впереди замаячил Натаниэлев дом. Я свернул с основной дороги, чтобы по давнему правилу остановиться на подступах к заднему двору и ждать лакея, который всегда приходил за Софией. Что я чувствовал, сидя на козлах, как готовился отдать свою любовь в пользование сильному мира сего? Да просто напомнил себе, что мои страдания несравнимы с Софииными. Ревность улеглась, а ведь всего несколько месяцев назад я бы вряд ли ее одолел. Осталось единственное желание – подбодрить Софию. Она уже несколько минут не трунила надо мной, вот я и нарушил напряженное молчание:

– Как ты добиралась сюда, пока меня не было?

– Пешком.

– Пешком?

– Ага. В кринолине, корсете, шляпе – расфуфыренная вся. Слава богу, Фина у меня есть. Она с Кэрри сидела. Правда, всего одни выходные. Но мне, знаешь, хватило. Вызов тот меня врасплох застал. Я сразу после родов на чучело похожа. И знаешь, где я марафет наводила? В кустах.

– Боже!

– То-то и оно. Копошусь, а сама думаю: никогда еще так низко не падала. Платье стащила, осталась в чем мать родила, а ведь кто угодно мог мимо пройти или проехать, что угодно сделать со мною. Я пела, Хайрам. Для храбрости. Намываюсь и пою, потому другого-то оружия у меня не было.

Сказав так, София будто надела колпак палача. В смысле, ее лицо стало непроницаемым. На лбу разгладились гневные морщинки, сдвинутые в негодовании брови приняли прежнее положение. Губы сомкнулись. Из карих глаз исчез блеск. Лицо теперь вполне отражало ледяную ненависть, о которой мгновения назад было объявлено вслух. София качнула головой и заговорила снова:

– Ох, добраться бы мне до него! Быть бы сильной, как мужчина! Ты вот глядишь и думаешь: куда ей, руки тонкие, слабые, ничего она не может. Я тоже думала, что не могу. Потом прикинула: почему это? Он же засыпает, как все люди; так вот, взять бы кухонный нож – да по шее ему, по шее! Или в чай отравы подлить, или в посыпку для пирожного подмешать… Покуда я Кэрри еще под сердцем не носила, что ни день, планы строила. Я не убийца, не злыдня. Я добрая, хорошая. А представься случай или сила вдруг появись – ох что бы я с ним сделала!

София замолчала; было видно, что мыслями она далеко. Минут через двадцать из дома вышел щегольски одетый лакей, приблизился к фаэтону и, смерив нас подозрительным взглядом, объявил:

– На сегодня отменяется. Он позже за тобой пошлет.

С этими словами лакей развернулся и зашагал обратно.

– А больше он ничего не сказал? – крикнула София.

Лакей не обернулся. Если он и расслышал, то отвечать желания не имел.

Некоторое время мы сидели как оцепеневшие, не представляя, что делать. София опомнилась первой. Криво улыбнувшись, она выдала:

– Доволен небось, Хай?

– Конечно. Да и ты, судя по давешним твоим словам, радоваться должна.

– Я и радуюсь. Только, знаешь, странно это. Подозрительно. Прежде такого не бывало.

После недолгого раздумья София словно ухватилась за некую теорию.

– Сдается мне, Хайрам, это твоя работа. Не представляю, как ты это сделал, да больше некому.

Я рассмеялся, покачал головой:

– Ну ты и выдумщица! Будто у меня сила есть желаниями белых управлять! Я ж не колдун какой-нибудь!

– Ты не какой-нибудь. Ты весь из себя… такой.

Теперь мы смеялись вместе. Я тронул вожжи, и фаэтон покатил обратно в Локлесс.

– Прости, Хайрам, – заговорила София. – Ты ведь знаешь, я к нему не хочу. Мне бы от него – да на край света. Просто если бы сегодня он меня принял, я бы потом спокойно жила некоторое время. А так – жди, когда у него зачешется, и мчись, едва он велит. Я ж приневолена к нему. Только, Хайрам, с тех пор, как ты вернулся, я себя свободной чувствую. Разумом понимаю, что рабыня, а сердце другое говорит. Это важно, Хайрам. Это чудесно.

София прильнула ко мне, чмокнула в щеку.

– Пускай так будет, пока можно. По крайней мере, свободы впрок напьемся.

Много бы я дал, чтобы вернуть юность, этот предрассветный час моей жизни, когда солнечные лучи, улегшись веером, скользят над землей, не задевая, не освещая ни оврагов, ни колючих зарослей; когда, касаясь одних только возвышений (древесных крон да холмов), лучи эти, пусть недолго, но уверенно, почти безапелляционно, обнадеживают. Сидеть бы снова на козлах, имея в кармане пропуск, обнимая женщину, дороже которой у меня никого не было, и остро ощущать сходство старой Виргинии с декабрем – закатом года. Воображать, что времени вагон и можно не пороть горячку с побегом, а лишь мечтать о нем, ибо длинна дорога из графства Ильм, и не за первым, не за вторым поворотом, а много позже изменит нам двоим счастье.

Наконец мы оторвались друг от друга, и я тронул вожжи. Мы ехали, вспоминая прежнее и прежних – Терстона, Люсилль, Лема, Гаррисона, – как, когда, при каких обстоятельствах Натчез сожрал их всех. Как они уходили – кто-то молча, кто-то с песней, кто-то смеясь, а кто-то почти свернув себе шею, застывши полукорпусом в оглядке на утрачиваемое.

– Что сталось с Питом? – спросил я.

– В Натчез угнали, по мосту этому проклятому. За месяц где-то до возвращенья твоего.

– Не думал, что Хауэлл с ним расстанется. Пит ведь опытный садовник, у него в руках и палка расцветала.

– Кому он нужен, сад, теперь-то? Натчез деньги означает. Почти все проданы, и мы с тобой скоро на Юг отправимся. Вслед за другими. Конец Виргинии. Нам конец.

– Нет, мы уцелеем. Господь нас спасал до сих пор или дьявол – неважно, главное, что мы выжили. Мы с тобой не пропадем, София. Может, нам больше ничего не дано, только это единственное уменье – выживать. У других и того нету.

Зима еще не вступила в свои права, утро было почти осеннее – свежее, в меру морозное, светлое. Дорога пошла вверх, и нам открылась панорама с доминантой Гус-реки, с кубиками Старфолла на противоположном берегу, а поближе к горизонту я разглядел мост – тот самый, пограничный.

– Послушай, София: а вдруг Виргинии конец, а нам – нет?

– Как это?

– Вдруг есть способ вырваться отсюда? Вдруг нас другая судьба ждет?

– Опять мечты твои мальчишеские. Или не помнишь, чем в прошлый раз кончилось?

– Помню я все. Только ты ведь сама сказала: мы вместе. Годами мы молоды, а такого насмотрелись, натерпелись – не на одну жизнь хватит. Потому что в неволе живем. И знаешь что еще? Время над нами не властно. Величие былое на наших глазах в пыль рассыпается. Белые думают: пропадет Виргиния целиком – и с ними, и с нами, цветными, заодно. А вдруг нет? Они пускай пропадают, ну а мы спасемся. Им, белым, за грехи наказание, но мы-то невиноватые. Стало быть, нас эта кара миновать может.

София смотрела прямо перед собой.

– Не прельщай меня, Хайрам. По второму разу я на такое не решусь. Чую: ты чего-то недоговариваешь. Как дозреешь, откроешься мне – с тобой буду. А пока – нет. Одних слов мало – я ведь не сама по себе, дочь у меня. Нельзя мне очертя голову бросаться в неведомое. Вот предъявишь план – тогда пожалуйста. Но не раньше. Сам знаешь, я за свободу для Кэрри любого убью – глазом не моргну.

– Его ты убить не сумеешь.

– Что да, то да. От него только убежать можно. Но не просто так, а чтоб цель была. Чтобы пристанище впереди окошком светило.

* * *

До Локлесса мы к теме не возвращались; мы вообще ехали молча, ибо каждый из нас был погружен в переваривание уже сказанного, в мысли о странном отказе Натаниэля.

Фина сидела почему-то у входа в Муравейник, уронивши в ладони голову, обвязанную тряпицей. Несмотря на холод, Фина не набросила ни шали, ни жакета. И Каролины при ней не было.

Я позвал Фину по имени, и она слабо охнула.

– Что стряслось? – спросила София. – Где Каролина?

– Там, в комнате. Она спит.

София бросилась в Муравейник. Я присел на корточки перед Финой, коснулся ее виска, ибо сквозь тряпицу там проступила кровь.

– Фина, что с тобой случилось?

– Не знаю. Не помню.

– Совсем ничего не помнишь?

– Совсем…

– Ладно, ладно. Не волнуйся. Пойдем-ка лучше домой.

Я устроил Финину руку на собственной шее, но тут из туннеля выскочила София.

– Кэрри в порядке. Спит, как Фина и сказала. Только Фина ее на твою кровать положила, Хайрам. И кажется, я знаю почему. – София заплакала. – Ее ограбили, Хай-рам. Деньги забрали. Сам пойди посмотри.

Мы с Финой сделали несколько шагов, и я ощутил, что ноги ей отказывают. Тогда я подхватил ее, как ребенка, сказал: «Держись» – и внес в туннель. Финина каморка была ближе от входа, чем моя, и сквозь распахнутую дверь я увидел стул, разломанный в щепки. Я не задержался, я прошел в бывшее свое жилище. Там, на койке, Каролина начала просыпаться. София взяла ее на руки, освободив место. Я уложил Фину, укутал одеялом и обернулся к Софии.

– Значит, страшное случилось?

София кивнула, по-прежнему плача.

Я шагнул в Финину каморку.

Впечатление было, что здесь орудовали топором. Койка, полочка и единственный стул были разнесены в хлам; ремонту эта убогая мебель уже не подлежала. Среди щепок валялась вещь, ради которой мерзавец и пришел – шкатулка с замочком, разрубленная надвое. Я опустился на колени, разглядел уцелевшее старье, наверно дорогое Фине – бусики, очки, две игральные карты. А денег – тех, что Фина заработала стиркой, – денег не было. Ни монетки. Кто мог совершить такое, кто лишил Фину грошей, на которые она рассчитывала купить себе смерть на свободе? Я слыхал, конечно: случается, хозяева разрешают невольникам зарабатывать, а когда накапливается мало-мальская сумма, нарушают собственное слово, присваивают деньги. Но чтобы так поступил Хауэлл? Ему же самому это невыгодно: деньги от Фины он так и так бы получил, да еще и избавился бы от хлопот, которые подразумевает содержание старухи. Вдобавок разгром в каморке указывал на человека, не имевшего других мер воздействия, кроме физической силы. Понятно: явился в туннель, крушил мебель, чуть не убил Фину кто-то из приневоленных.

Истинно, пока не потеряешь человека – не поймешь, что он незаменим. К периоду, который я описываю, в Локлессе оставалось от силы двадцать пять душ. Прежде жило в разы больше, при этом мы все были друг другу близки; теперь я знал по именам всего нескольких обитателей Улицы да еще пару-тройку человек из Муравейника. В лучшие времена каждый хозяин считал своим долгом иметь раба, сведущего в медицине; такой доктор был и у Хауэлла Уокера. Нетрудно догадаться, куда он делся – в Натчез отправился, конечно. Невольники, случись кому из них захворать, отныне не получали никакой помощи. С теплотой я вспоминал Филадельфию – дивное ощущение, что самому себе предоставлен не будешь, что непременно кто-то о тебе позаботится. Бесправие наше усугубилось. Кому я мог рассказать о грабеже, о нанесении увечий? Отцу? И как бы он отреагировал? Продал бы несколько человек не разбираясь. Где гарантия, что злодей оказался бы в числе отправленных в Натчез?

Пришлось кое-что поменять. Отныне мы, все четверо, жили в старой Фининой хижине. Там была хоть какая-то иллюзия безопасности, для меня же переезд означал только одно неудобство – более ранний утренний подъем. Зато Фина целый день находилась под Софииным присмотром. София взяла на себя всю стирку. Я помогал по воскресеньям – таскал воду и дрова, выкручивал белье. Фина оправилась примерно через неделю, но лишь физически. Сколько я помнил Фину, лицо ее никогда не выражало страха – теперь страх читался во взгляде, в складке рта – во всем. Тут-то я и задумался всерьез, а не настала ли пора исполнить обещание, данное Кессии.

* * *

Но не об одной Фине была моя тревога. От отца я узнал, что Натаниэль Уокер по-прежнему в Теннесси – его задержало некое срочное дело. Какое именно, оставалось только гадать. И я заподозрил, что до сих пор ошибался относительно Натаниэлевых намерений насчет Софии. Саму Софию, как выяснилось, глодала та же мысль.

– Ты не думал, Хайрам, что Натаниэль может забрать меня в Теннесси? – Так спросила однажды ночью София.

Мы лежали на настиле, глядя вверх, воображая звездное небо в решетке стропил. Кэрри спала между нами, а снизу доносился тоненький Финин храп.

– Думал. В последнее время, считай, только об этом и думаю.

– А знаешь, что про Теннесси говорят?

– Что?

– Будто там обычаи другие: белый мужчина может на цветной женщине жениться и никто его не осудит. Вот я и думаю: чего Натаниэль там застрял? Может, выясняет насчет законов? Может…

София замолчала, видимо подбирая слова.

– А если Натаниэль и раньше про это знал? Если он мне велел кринолин носить, шляпу и прочее, чтобы я… пообвыклась в одежде, которая для леди? Вдруг неспроста он именно в Теннесси поехал… хлопочет там… насчет меня?

– Вот, значит, чего тебе хочется – в Теннесси? – уколол я.

– Зачем ты язвишь, Хайрам? Не понял до сих пор про мое желание? Сколько можно объяснять? Я того же хочу, чего всегда хотела. Чтоб руки мои, ноги, плечи, улыбка и все, которое пониже, мне одной принадлежали.

София повернулась ко мне, и я, даром что продолжал смотреть вверх, чувствовал, как от ее взгляда делается жарко щеке.

– А если мне захочется кому-то всю себя отдать, так я сама решу, кто это будет. Сперва захотеться должно. Слышишь, Хайрам? Понимаешь?

– Да.

– Ни бельмеса ты не понимаешь и никогда не поймешь.

– Зачем тогда ты утруждаешься мне объяснять?

– Я не тебе объясняю, а себе. Потому что клялась. Перед собой и перед Каролиной. И вот, чтобы не забывать, повторяю вслух.

Она замолчала. Я ничего не ответил. Так мы лежали, пока сон не сморил нас. Однако разговор я запомнил слово в слово. Без сомнения, пришло время вызволять Софию. В конце концов, разве не поставлял я Хокинсу информацию? И разве не открыл механизм Переправы? Коррине давно пора выполнить свои обязательства.

Близилось Рождество. Праздник обещал пройти уныло – никто из клана Уокеров не собирался ехать в гости к моему отцу, святые дни заранее грозили одиночеством. Проблему решила Коррина Куинн – воплощение дочерней заботы, она прикатила в Локлесс с целой свитой, включавшей, помимо всегдашних Эми и Хокинса, и поваров, и горничных, и еще бог весть каких специально обученных домашних слуг. Вдобавок Коррина привезла своих приятелей и родственников, к вящему удовольствию отца. Ибо молодежь эта, раскрывши рты, слушала, как отец со старческой сентиментальностью превозносил Виргинию ушедшей эпохи.

Разумеется, все до единого повара, все горничные, вообще каждый, кто приехал с Корриной, были агентами. Некоторых я помнил по тренировкам в Брайстоне, других видел в Старфолле. Корринин план я сразу разгадал. Графство Ильм переживало период упадка без каких-либо надежд, белая знать покидала наши края; удивительно ли, что виргинская ячейка с Корриной во главе решила воспользоваться ситуацией – проникнуть, запустить щупальца, начать войну еще на нескольких фронтах? Сейчас, по прошествии многих лет, Корринины маневры вызывают у меня восхищение. Коррина была дерзкой, бесстрашной, хитрой; покуда Виргинию мучил страх перед новым Габриэлем Проссером[37] или Натом Тернером[38], в одном из лучших виргинских домов ворковала над дряхлеющим рабовладельцем праведная месть, представшая в облике молодой красавицы с изысканными манерами – безупречной и неувядаемой, как фарфоровая кукла.

Увы, тогда я не понимал гениальности Коррининых замыслов, ибо между нами отсутствовало согласие. Способы достижения общей цели были у нас едва ли не взаимоисключающими. Я в отличие от Коррины видел в каждом приневоленном прежде всего человека, но никак не орудие мести и не груз, подлежащий перемещению из пункта А в пункт Б. Для меня за каждым из приневоленных стояла судьба, история, семейные узы (я твердо помнил, кто кому кем доводится). Стаж моей службы агентом Тайной дороги увеличивался, но чуткость к людям не трансформировалась в цинизм, о нет, скорее наоборот. Именно поэтому в праздничный день на исходе года, заявив о необходимости вызволить Фину и Софию, я обнаружил, что мы с Корриной – противники, почти враги.

Мы прогуливались по Улице. «Легенда» наша была проста – Коррине якобы захотелось осмотреть жилища невольников, я ее сопровождал. Пока не остался позади сад, мы поддерживали подобающую беседу. К делу я перешел, только ступив на тропку, что вела к хижинам.

– Коррина, я согласился вернуться к Хауэллу при одном условии, что мои близкие будут переправлены на Север. Пришла пора это условие выполнить.

– С чего ты взял, что она пришла?

– Две недели назад здесь кое-что случилось. На Фину напали. Ударили в висок рукоятью топора, в каморке разгром учинили. И деньги украли. Все, что Фина заработала стиркой. До последнего гроша.

– Господи боже мой! – выдохнула Коррина. Она и впрямь была потрясена – даже про маску леди на миг забыла. – Злодей найден?

– Нет. Мы не искали. Фина его в лицо не запомнила. А чтобы вычислить… здесь одни новые, поди раскуси, что у них на уме. Я лучше тех знаю, которые с вами приехали, чем тех, которые в Локлессе живут.

– Хочешь, чтобы я провела расследование?

– Нет. Хочу, чтобы Фину вызволили.

– И не ее одну, так ведь? Есть еще твоя София.

– Не моя. Просто София.

– Ну и ну! Вот это прогресс! – Коррина чуть улыбнулась. – Подумать только, как изменился наш Хай-рам всего за один год! Теперь ты действительно один из нас – товарищ, брат по духу. Но, извини, об освобождении Фины и речи быть не может.

Коррина смотрела на меня с гордостью художника. Впрочем, это я сейчас понимаю, а тогда воображал, будто она восхищается мной, Хайрамом Уокером, а не собственными педагогическими способностями, не собственным могуществом идейной вдохновительницы.

– Удалось тебе вспомнить, Хайрам?

– Что вспомнить?

– Не что, а кого. Свою родную мать. Вернулись к тебе воспоминания о ней?

– Не вернулись. Мне есть о ком еще тревожиться.

– Конечно. Прости, я забыла о Софии.

– Я боюсь, что Натаниэль Уокер предъявит свои права на Софию. Увезет ее в Теннесси.

– Не предъявит.

– Почему вы так уверены?

– Я с ним еще год назад соглашение заключила. Через неделю права собственности на Софию перейдут ко мне.

– Все равно не понимаю.

Коррина вскинула бровь, чтобы не усмехнуться.

– А ты подумай. У Софии ведь ребенок от Натаниэля, верно?

– Да.

– Ты должен понимать, Хайрам. В конце концов, ты сам мужчина. А что есть мужчина? Примитивный организм. Существо, у которого интерес к женщине угасает столь же быстро и непредсказуемо, сколь и вспыхивает. Мужчиной владеет похоть, которая, будучи в некий период времени направлена с большой интенсивностью на один объект, вдруг без особых причин перенаправляется на объект совершенно другой. Таков твой дядя Натаниэль Уокер, типичный представитель виргинской белой знати. Думаешь, он, находясь в Теннесси, по-прежнему вожделеет Софию? Поверь, Хайрам, он давно утешился – было с кем.

– Но ведь он посылал за Софией! Всего две недели назад!

– Ну и что? Наверняка это была прихоть ностальгического свойства.

Не много я знал агентов, своей фанатичностью равных Коррине Куинн, – и все они, эти одержимые, были белыми. Институт рабства они воспринимали как личное оскорбление, как мерзкое пятно на собственной репутации. Они видели чернокожих женщин, продаваемых в бордели, видели истязания отцов на глазах у детей. При них в вагоны, трюмы, тюремные камеры заталкивали, словно скот, целые невольничьи семьи. Институт рабства унижал человеческое достоинство этих белых, ибо крушил святое – присущую людям естественную убежденность, что они – хорошие. Преступные действия родственников, соседей, земляков беспрестанно напоминали этим белым фанатикам, прямо-таки в глаза тыкали: ты, образчик добродетели, тоже можешь опуститься до подобного. Сколько ни проклинай братьев своих, сколько ни открещивайся от варваров, родство остается родством, уз крови никто не отменял. К чему я клоню? К тому, что для Коррины и иже с нею оппозиция была формой тщеславия, а ненависть к рабству как социальному явлению по глубине, по накалу многократно превосходила симпатию к рабу как к человеческому существу. Именно по этой причине Коррина, ярая противница рабства, столь легко приговорила меня к яме, а Джорджи – к смерти. Именно поэтому надругательство над Софией она облекла в слова и выражения, годные разве что для памфлета.

Все эти мысли оформились в моей голове много позже. А в тот момент мною управляла не логика, но ярость, причем злился я не потому, что Коррина охаяла нечто мне принадлежавшее – иными словами, мой личный выбор, но потому, что она дурно отозвалась о женщине, образ которой позволил мне выстоять в самые кромешные времена. Впрочем, выхода ярости я не дал. Что-что, а маску носить жизнь меня научила – и задолго до встречи с Корриной. Я просто сказал:

– Их обеих нужно вызволить.

– Вовсе нет, – возразила Коррина. – Права на Софию скоро будут у меня, а значит, ей ничего не грозит.

– Ну а как же Фина?

– И для Фины тоже сейчас не время. Слишком серьезные процессы запущены, Хайрам. Да, конечно, графство Ильм в упадке, силы его тают с каждым днем, а наши соответственно умножаются. Но мы должны соблюдать осторожность. Я и без того не единожды навлекла на себя подозрения – да хотя бы старфоллским делом. И не забывай о своей попытке побега с Софией. Кстати, ты в курсе, что я ее из тюрьмы забрала? Она рассказывала тебе?

– Да.

– Следовательно, ты должен понимать. Мы ведем войну сразу на нескольких фронтах. Возникни хоть малейшее подозрение – пострадают наши люди, сорвутся проекты. – Тут Коррина оставила поучающий тон, заговорила почти просительно: – Послушай, Хайрам. Я – мы все – очень ценим тебя как агента. Информация, предоставляемая тобой об отце, открывает перед нашей организацией небывалые возможности. Честное слово, мы о таком даже не мечтали. Пусть ты не сумел постичь механизмов Переправы, все равно уже многократно оправдал все риски, которых нам стоило твое вызволение. Однако действия ячейки должны строиться на логичности. Сам подумай, на что это будет похоже, если сбежит наложница Натаниэля Уокера, только-только мною выкупленная? А Фина? Ведь она со всей округи белье в стирку собирает, все ее знают – и вот она вдруг перестает объезжать соседей своего хозяина? Куда делась, спрашивается? Нет, Хайрам, подобных рисков мы себе позволить никак не можем.

– Но ведь вы обещали.

– Да, и обещание сдержу. Только не сейчас. Всему свое время.

На этой фразе я буквально пронзил Коррину взглядом. Никогда прежде не позволял я себе игнорировать хваленую виргинскую учтивость. Коррина не привела ни единого необоснованного аргумента. Скажу больше: она была совершенно права. Но она за глаза оскорбила Софию, чем усугубила мое чувство вины, мой позор. Я сам, лично возил Софию на поругание; я бросил Фину, когда сбежал; я предавался мечтам в обществе любимой женщины, пока Фина, слабая, старая, противостояла грабителю. Я по малолетству не защитил родную мать – допустим; но почему я не отомстил за нее, выросши? Все эти чувства, отягощенные свежей обидой, я и вложил в свой взгляд.

– Ты один не справишься, – заговорила Коррина. – Тебе понадобится наша помощь, а мы на такое не пойдем. Не подставим головы, не будем рисковать ради твоей страстишки, весьма возможно сиюминутной. Повторяю, мы не можем себе такого позволить.

Коррина выдала эту тираду, и вдруг догадка, подобно ростку, проклюнулась на ее челе. Мгновение – и ужас тенью лег на безупречное лицо, ибо Коррина все поняла.

– Значит, ты все-таки сумел, ты овладел? Господи, да ведь ты все дело погубишь! Отбрось эмоции. Забудь про чувство вины. Подобным поступком ты лишишь права на спасение тех, кто давно уже мается в рабстве! Ты не имеешь права! Подумай, Хайрам, подумай хорошенько.

Я как раз и думал. Про Мэри Бронсон, ее сыновей и мужа. Про Ламберта, который так и умер, не вдохнув вольного воздуха, в проклятой Алабаме. Про Оту, который вот прямо сейчас колесит по штатам, собирая деньги на выкуп жены. И про Лидию, которая стерпела надругательство ради надежды создать и сохранить семью.

– Подумай, Хайрам, – повторила Коррина.

– Вы говорили, будто бы свобода человека приневоливает. Будто она как надсмотрщик. И сбежать нельзя, потому что мы к Тайной дороге прикованы. Помните, как вы сказали: «Я понимаю, а значит, должна служить».

– Хайрам, у меня сердце не каменное. Я тебе сочувствую. Я знаю, каково тебе пришлось.

– Не знаете и знать не можете.

– Обещай, Хайрам, что не погубишь нас.

– Обещаю, Коррина, что не погублю нас.

Разумеется, моя уловка с выбором слов Коррину не одурачила. Что касается нашего спора, его финал я приводить не стану, ибо в последующие годы Коррина была для меня объектом глубочайшего уважения. Скажу только, что говорила она честно и прямо. Впрочем, как и я.

Глава 32

Иллюзий не осталось: вызволять Софию и Фину придется мне одному. Ни помощи, ни поддержки не предвидится, думал я; а значит, рассчитывать можно только на свои сверхспособности. И пора уже открыться самим переправляемым. Лучше сообщить им по очереди, а не обеим сразу – ведь объяснение с Финой предполагало мое покаяние. Вот почему я начал с Софии; мне казалось, она легче поверит, я же потренируюсь – ага, на ней.

Фину после инцидента мучили ночные кошмары, и мы сообразили укладывать Кэрри ей на грудь для успокоения. Именно в такую тяжелую ночь я решился.

– София, я готов рассказать тебе, чего ради побег и как я его устрою.

Она лежала на спине, уставившись на стропила, однако при моих словах резко повернулась, натянула до самого подбородка тощее одеяло.

– Я не просто исчез, София. Я… был кое-где, и это связано с побегом.

– Так и знала, что ни в какой Брайстон тебя не забирали.

– Еще как забирали. Там все началось, а продолжилось в другом месте.

Ничего не было видно во мраке – только Софиины глаза. Их-то взгляда я и не мог вынести. Я повернулся к Софии спиной, трудно втянул воздух, с усилием выдохнул.

И начал рассказывать. Я рассказывал о далеких, не похожих на Виргинию краях, о вольном Севере, где даже дышится иначе, где встаешь с постели, когда выспишься, и гуляешь сколько хочешь. Я рассказывал об инструкциях для поездки в Балтимор, о празднике жизни в Филадельфии, о лагере в штате Нью-Йорк. Я подчеркнул, что являюсь членом организации, о которой София слышала краем уха, о которой ходят легенды, которую поминают только шепотом. Которая известна как Тайная дорога свободы.

Я ничего не утаил. Ни о тюрьме, ни о Коррине, ни о брайстонских занятиях, ни о вовлеченности Эми и Хокинса. Я сообщил, что Джорджи Паркс уничтожен, и объяснил степень собственного участия в операции по его уничтожению. Я рассказал об Уайтах, обласкавших меня и вызволивших Мэри Бронсон. Я рассказал о Микайе Блэнде и его подвиге. И о знакомстве с Мозес, и о Кессии – как она избегла продажи в бордель, как бережет память о Фине. Наконец, я сообщил о клятве вызволить Фину и доставить ее к дочери и о своем намерении вызволить также и Софию с Каролиной.

– Я обещал, что вытащу тебя отсюда, и не отступлюсь. Ты будешь вольной, София.

Переведши дух, я повернулся к ней – глаза поджидали меня. Ни изумления не было в них, ни восторга – только тусклый блеск стылой воды.

– Так-так. Вот почему ты вернулся. Чтобы обещание выполнить.

– Нет. Я вернулся, потому что мне так организация велела.

– А если б не велела?

– София, ты у меня из мыслей не шла. – Я погладил ее по щеке. – Чем бы ни занимался, а про себя каждую минуточку думал: как она, что с ней? Извелся весь.

– Пока ты там думал да изводился, я тут – жила. Не знала, чего назавтра ожидать. Не знала, куда тебя отправили. Не представляла, на что я сама надобна этой Коррине.

– Она тебя выкупила у Натаниэля. Бумаги уже готовы. Теннесси тебе не грозит.

София повела головой.

– Ну и как это все понимать, Хайрам? Ты год пропадаешь, потом являешься, сказки мне тут рассказываешь. Нет, я тебе верю, правда-правда. Потому что я тебя знаю. А этих твоих? Что они за люди?

– Главное, ты про меня знаешь, мне веришь. Я очень сожалею, что так все обернулось, София. Год назад ты мне о Кэрри намекала – я тогда не сообразил. Но запомнил. Теперь мне все понятно. Вы обе свободны будете. И Фина тоже.

– А ты сам?

– Я останусь в Локлессе – новых инструкций ждать. Я себе не принадлежу. Я – агент Тайной дороги, а она главнее моих желаний.

– И моих, – пробормотала София. – Главнее, чем я, эта твоя Дорога. И уж точно главнее, чем мое дитя. Только ты ведь сам говорил, Хайрам, что Кэрри тебе не чужая. Говорил или нет?

Повисло молчание. Не дождавшись моего ответа, София легла на спину, чтобы видеть одни только стропила.

– И вообще ты до сих пор не объяснил, как будешь нас вызволять. А я ведь предупреждала: наобум больше не побегу.

– Стало быть, нужно тебе это «как», София?

– Конечно, нужно.

– Тогда пойдем.

– Что?

– Ты хочешь узнать как? Или не хочешь?

Сам я уже спускался с настила по лестнице. У двери я влез в башмаки, надел куртку – бурую, в тонах зимнего пейзажа. Оглянулся. София смотрела на Кэрри, которая мирно посапывала у Фины на груди.

– Идем же, – позвал я.

Мы двинулись по тропе, ставшей для меня священной. Всю дорогу я растравлял воспоминания и через несколько минут, когда мы достигли Гус-реки, совершенно уверился в своих силах.

– Готова? – спросил я Софию.

Она закатила глаза, нетерпеливо качнула головой. Тогда я взял ее за руку, а в другой руке стиснул деревянную лошадку.

И мы с Софией пошли к берегу и стали спускаться. Я вел ее, а сам вслух вспоминал о рождественском вечере; с каждым словом картинка делалась ярче, передо мной оживали Конуэй и Кэт, Филиппа и Брик. И Фина – единственная, кому не было весело; Фина, бросившая с презрением: «На кону земля. И мы все». Затем сцена перенеслась во Фритаун. Джорджи Паркс, Эмбер, их малыш; другие свободные цветные – Эдгар и Пэйшенс, Пэп и Гриз; стоило только о них подумать, как Софиина рука дернулась в моей руке, и я понял: начинается.

Реку скрывал густой туман, а над туманом, светясь потусторонней синевой, двигались, подергивались они – фантомы, образы всех, кто праздновал тогда на Улице. Джорджи Паркс с губной гармоникой, Эдгар с банджо, Пэп и Гриз – с округленными ртами (они ни на чем не играли, они поддерживали музыкантов пением); остальные плясали вокруг костра. Мы их слышали, только не ушами. Нет, мелодия проникла нам под кожу, запульсировала, вызывая мурашки. Сам туман казался живым существом – со щупальцами, которые двигались в общем ритме, тянулись к нам, приглашая присоединиться к джубе.

Чтобы войти в круг танцоров, достаточно было покрепче стиснуть деревянную лошадку. Едва я это сделал, как щупальца-пальцы обвили нас, подняли, со свистом пронесли по воздуху – и отпустили. София покачнулась, я успел поддержать ее под локоть. В ее глазах застыло изумление. Лес был впереди, а река, с туманом и призраками позади. И мы все поняли. Здесь с нами случилась Переправа. Память переместила нас через Гус-реку.

Синеватые щупальца пятились от наших ног; что касается музыки, она стала громче. Джорджи наяривал на губной гармонике, Эдгар немилосердно щипал струны банджо, остальные подвывали многоголосьем, выпечатывали речитатив и плясали. Туман снова ластился к нам, и я выхватил лошадку, и поднял высоко, словно светоч, и оглянулся на Софию, и сжал в пальцах игрушечный конский круп. Вторично выплеснулась пара щупалец, и мы очутились на другом берегу, на нашем берегу. София упала, я бросился поднимать ее. Фантомы все плясали над водой, туман манил: «К нам, к нам, к нам!»

– Это как танец, София, – выдохнул я.

И снова вцепился в лошадку. Теперь София полностью доверилась туману, потому и равновесие не подвело ее после третьей Переправы. Последовала четвертая Переправа, затем пятая, затем шестая. Моей задачей было вспоминать и передавать воспоминания талисману. На седьмой раз я подумал о Фининой хижине, о том, как мы с Финой коротали вечера у очага – но не только. Я задался вопросом: а что бы из меня выросло без Фины? Вот почему синеватые щупальца держали нас в воздухе чуть дольше, и отпустили не на берегу, а на Улице, и явили напоследок женщину с кувшином на темечке. Она протанцевала от нас прочь, повела головой. Неизъяснимая грация была в этом жесте. Кувшин скользнул ей на плечо, и, подхватив его тонкими руками за горлышко, женщина рассмеялась, отпила, протянула кувшин кому-то невидимому – и растаяла.

Мы вошли в хижину. София сразу полезла на настил, а я впотьмах обо что-то споткнулся и упал с грохотом.

– И чего вам среди ночи неймется? – проворчала спросонья Фина.

– Подышать ходили, – отвечала София.

– Подышать! Выбрали же время!

София протянула руку, помогла мне влезть по ступеням. Я отключился мгновенно, снов не видел, а утром, еле живой, поплелся обихаживать отца.

Тем же вечером, поужинав, мы, по обыкновению, лежали на настиле и шептались.

– Скажи, София, когда ты впервые увидела, как джубу танцуют?

– Ох, и не упомню! В моих родных краях без джубы никуда. Конечно, у кого-то лучше выходит, у кого-то хуже. Но пляшут все, и детей сызмальства учат. Потому что джуба – она в Каролине появилась. Ну да ты знаешь.

– Впервые слышу. Нет, правда, я не знал, что этот танец из Каролины.

– Неужто? Про это целая легенда есть. Погоди, расскажу. Плыл давным-давно из Африки невольничий корабль, и был на нем великий африканский вождь со своим народом. Вот уж корабль к берегу пристает – а пленники как вырвутся из трюма! Всех белых убили, в море побросали, и велел им вождь обратно поворачивать, чтоб, значит, домой плыть. Только не вышло ничего. Сел корабль на мель. Видит вождь – бегут белые, целая армия. С ружьями! Что делать? Он и говорит своим людям: прыгайте в воду, пойте и пляшите, тогда Великая Вода спасет нас. Так и случилось. Богиня Всех Вод унесла их домой.

– Поэтому, – продолжала София, – мы здесь, в неволе, и пляшем с кувшинами на головах. Мы восхваляем племя, которому удалось вернуться в Африку. Понимаешь? Они, те люди, в воде плясали, а мы воду держим в кувшинах. Ведь где нам море взять, настоящее море? Приходится, как всегда, меньшим довольствоваться. Так и ты вчера ночью сделал. Игрушка-то не простая, а волшебная у тебя! И Санти Бесс тоже выкрутилась – с Гус-рекой. Она из моей головы целые сутки не идет. Только и думаю, что про великого вождя, джубу да Санти Бесс. И про тебя, Хайрам.

Ты вот сказал: это как танец. Сказал или нет? Ну а Санти Бесс – разве она не танцевала? Она же в воду не входила. Зачем, когда через танец можно? Ты в нее уродился, в бабушку свою.

София чуть подумала и добавила без вопросительной интонации:

– Потому тебя и Тайная дорога забрала.

– Да. Я и раньше переправлялся, только не по своему желанию. И не туда, куда хотел. Они силу во мне почуяли, следить начали. А потом, когда Мэйнард… когда он…

– Вот, значит, как ты из Гус-реки спасся! И нас тем же манером вызволишь, да?

– Тут проблема. Видишь ли, я сам еще не разобрался. Срабатывает, когда я вспоминаю. Чем живее воспоминание, тем дальше можно переместиться. Вчера я думал о прошлом Рождестве, а оно у меня с Джорджи связано и с игрушкой вот этой, которую я для сынишки его вырезал. У меня получилось через реку переправиться, а вот чтоб на Север – нет, для этого лошадка деревянная слабовата. Другой талисман нужен. И воспоминание другое. И чтоб они друг к другу подходили.

– А монетка не годится? Ну, та, которую ты всюду с собой таскал?

– Не годится, я пытался уже. Речка – пустяк, это совсем не то что через несколько штатов перемещаться. Тут, София, пока в самую середку, в самое сердце к себе не залезешь, ничего не выйдет.

С минуту София раздумывала, затем произнесла:

– Да, наверно, так и есть. Выходит, ты на этой Тайной дороге не последний человек!

– Коррина считает меня очень важным.

– Значит, сила твоя – она для тебя же и кандалы? Из-за нее, из-за силы, ты теперь к Дороге приневолен, да, Хайрам?

– Не совсем. Не в одной силе дело. Но, в общем, да, сила – главная причина.

– Ну а со мной что? С Каролиной моей? Как ты про нас думаешь, какую жизнь нам готовишь?

– Мне так представляется: я вас вызволяю, устраиваю где-нибудь на Севере. Вы там спокойно живете, а я, когда могу, к вам прихожу повидаться.

– Нет, – отрезала София.

– Что?

– Я так не согласна.

– София, мы же с тобой этого хотели. Мы ради этого и сбежали.

– Вот именно: мы. Понял теперь?

– Да я ведь и сам хочу с тобой быть все время, с тобой и с Кэрри. На Севере. Но ты пойми: нельзя мне. Я ведь объяснял. Ты и сама знаешь, сколько я перенес. Это война, а я – солдат. И отсиживаться в тылу не собираюсь. Странно, что ты об этом просишь.

– И не об этом вовсе. Я имела в виду, что мы с Кэрри без тебя Локлесс не покинем. Я тут довольно пожила. Насмотрелась, как семьи разлучают. А теперь у меня своя семья – дочка и ты, Хайрам. Ты же сам говорил, что Каролина тебе не чужая. Одна кровь у вас с нею. Ты для Кэрри – отец, а другого ей не видать, не знать никогда. Вот и будь тем, кем судьба тебя сделала.

– София, София! Ты хоть понимаешь, от чего отказываешься?

– Нет, конечно. Я ж ее, свободы, не видала. Только вот что я тебе скажу, Хайрам. Придет день, и я все счастье вольное познаю – с тобой вместе. По-другому не надо мне.

Нечто прекрасное пробудилось внутри меня, выросло, как цветок, из локлесской Уличной грязи. Безусловно, столь же дивные цветы росли и на всех остальных Улицах плантаций рабовладельческой Америки, распускались среди убожества ее бесчисленных Муравейников. Навозное тепло, благодать, которой от рожденья отмечен каждый приневоленный. Благодать эта проявляется в отсутствии иллюзий, страха замараться, дает крылья беглецам, но вовремя возвращает их на землю, к неразберихе, кровосмешению, прощению – обратно в первозданный навозный хаос, имя коему – жизнь.

Я повернулся на бок с намерением уснуть. София прижалась ко мне, прикрыв со спины; рука ее скользнула под мою руку и дальше, и ниже, пока не добралась до потаенного, беззащитного.

– Ты сама себя к Локлессу приковываешь, София, – прошептал я. – Твой отказ бежать – это же настоящая цепь.

Несколько секунд ответом было теплое дыхание, шевелившее волосы у меня на затылке. Наконец София сказала:

– Вовсе и не цепь, когда я сама так хочу.

* * *

Назавтра мы с Финой поехали по соседям собирать белье, а еще через день занялись стиркой. Таскали и грели воду, оттирали, выполаскивали, отжимали, затем развешивали вещи на веревках в сушильне, под которую в Муравейнике было отведено отдельное помещение. София в работе не участвовала – мы заранее условились, что она скажет Фине, будто Кэрри захворала. План оказался негодным – к вечеру, когда наши руки и плечи неописуемо ныли, Фина кипела негодованием на Софию, бубнила:

– Нашел себе неженку, балбес!

Словно две изможденные тени, мы шли домой опустелым садом, затем рощей. Солнце давно закатилось, тьма была кромешная.

– Не мог кого покрепче выбрать! – продолжала Фина. – София твоя об настоящей работе понятия не имеет, а коли сызмальства не заложено, после уж не исправишь.

– Почему это не имеет? Она ведь помогала тебе, пока меня не было.

– Больше под ногами путалась. Когда ты вернулся – ну, тут она работать начала – тебе напоказ. Вот скажи, Хайрам, как ты с такой женщиной жить собираешься, а? Сам всюду поспевать будешь? Не годится это мужчине и позор ему, коли жена палец о палец не ударит, а за дело берется лишь перед родичами, чтоб не очень кости мыли. Вот помню себя молодой. Не было в Локлессе такой работящей женщины; ни один мужчина, даже сам Большой Джон, за мной угнаться не мог. А плантация? Бывало, примчусь, вихрем пронесусь. Мотыжить, полоть, листья табачные собирать – все у меня спорилось. Да еще дом вела, детей рожала да вскармливала. Правда, теперь думаю: а зачем? Что я на старости лет получила? Голову мне проломили да деньги украли, а с ними и надежду последнюю. Ладно, может, София твоя поумней, чует чего-то или просто силы бережет.

– Я видел Кессию.

Целый день эта фраза готова была сорваться у меня с языка. Представься только случай, повернись разговор как-нибудь эдак – и Фина, по моим представлениям, получила бы информацию максимально безболезненно. Однако к вечеру нужного кульбита не вышло, и я решил, что тянуть дальше некуда.

Фина резко остановилась.

– Кого ты видел?

– Твою старшую дочь. Кессию.

– Это ты мне так мстишь? Не понравились речи мои об Софии, так ты подумал: дай уколю старуху?

– Фина, я правда видел Кессию, – произнес я со всей твердостью, на какую был в тот момент способен.

– Где?

– На Севере. Она недалеко от Филадельфии живет. Ее, когда у тебя забрали, в Мэриленд отправили. Ей удалось освободиться. Она замужем за хорошим человеком.

– Хайрам…

– Кессия хочет быть с тобой. Чтоб ты на ферме жила – у нее с мужем ферма есть. Фина, это не розыгрыш. Когда мы с Кессией прощались, я обещал тебя вызволить и к ней доставить. И я обещание свое исполню.

– Как?

Я принялся объяснять. Ровно в тех же выражениях, в каких объяснял Софии, я все выложил Фине прямо там, где мы остановились, – под темными деревьями.

– Значит, Тайная дорога мною займется? – уточнила Фина, выслушав.

– Не совсем так. То есть совсем не так.

– А кто тогда?

– Я сам. Ты мне веришь? Ты пойдешь со мной?

– Кессия! – вдруг проговорила Фина, обращаясь будто к небесам. – Ее у меня девчушкой отняли. Худенькая, что тростинка, а задору, а огня – ну чистый бесенок. Отца обожала, а он-то был с норовом. У нас во дворе камелии росли. Что говорить! Прошла та жизнь, сгинула! Помню, Кессия во двор сбежит и все любуется цветами, все теребит лепестки, покуда я…

Фина осеклась на полуслове, как бы устыдившись давних своих действий.

– Кессия… – повторила она еле слышно. И слезы – тихие, без причитаний, даже без всхлипов – потекли по ее щекам. – Кессия… Хайрам, а остальные мои дети? Их ты тоже видел?

– Нет, Фина. Их не видел.

Тут-то и начались рыдания, прерываемые скорбным речитативом, что срывался не с губ и не с языка, но выпрастывался прямо из гортани.

– Господи, Господи! – стонала Фина, качая головой.

Через минуту она взъярилась на меня.

– Ты зачем про старое напоминаешь? Явился не запылился со своей Тайной дороги! Я уж свыклась, а теперь что, снова-здорово душу травить? Когда там, в душе, пепел один?

– Фина, я…

– Нет, ты уж языком молол, давай меня слушай. Ты хоть понимаешь, через какой ад мне пройти пришлось? Мог бы пораскинуть мозгами, сам-то тоже обделенный. Нет, каково! Я ему, щенку, приют дала, а он раны мои расковыривает!

В дом ко мне проник, в сердце втерся – и чем отплатил? Сперва сбежал – новый удар нанес, будто прежних мало. А потом и вовсе… когда я уж притерпелась, когда смирилась… – Она начала пятиться от меня, от собственной хижины.

– Фина, послушай…

– Не подходи! Не смей приближаться! Ни ты, ни девка твоя! В покое меня оставьте, оба!

И она побежала обратно, к лесу. Я бросился за ней, живо нагнал, схватил за руку. Фина вырвалась, ударила меня локтем, закричала, переходя на визг:

– Прочь! Проваливай, говорю! Как ты только посмел? Не приближайся, Хайрам Уокер! Знать тебя не желаю!

* * *

Удивила ли меня такая реакция? Ничуть. Кошмарное свойство прошлого – принижать человека – давно не было для меня тайной. Я побольше прочих навидался. Знавал мужчин, что собственных жен согласны держать, пока надсмотрщик кнутом орудует. Знавал детей – свидетелей сцен, когда родной отец пособляет мучителю родной матери. Наблюдал, как малыши с голоду из свиного корыта едят. Но самое мерзкое – это не действия как таковые, а память. Воспоминания о собственной низости меняют человека. От них не избавишься – они в душу вклиниваются, врастают: если рвать, так с кровью и мясом. Вероятно, я это чувствовал еще ребенком, иначе почему самое главное воспоминание – о матери – было изъято из моего сердца, запрятано, заперто под замок?

Я не осуждал Фину, с бранью и проклятиями скрывшуюся в ночи. Стремление снова все забыть было мне куда как понятно. Я добрался до хижины и долго сидел у очага вместе с Финой, пусть и на расстоянии, переживая все ее горести. Потом полез на настил, к Софии, но в согласие с собой пришел не скоро. София была рядом, маленькая Каролина спала между нами, а я лежал без сна, мучился мыслями. Кессия, думал я, для Фины символ всего утраченного, точнее, всего, чего Фину лишили насильно. Значит, чтобы обрести мужество для встречи со старшей дочерью, Фина должна вспомнить. Разблокировать память. Но имею ли я право поучать Фину, когда сам не готов к подобному? Разумеется, нет.

Глава 33

Утром я натаскал воды для стирки, умылся и отправился к отцу. Белый дворец мерцал передо мною, когда в предрассветной мгле я шагал по Улице и дальше, садом, не успевшим прийти в запустение, – я, Гензель, высматривающий на тропе хлебные крошки намеченных дел. Я думал о великом вожде, который, подобно моей бабушке, рискнул поменять одну форму на другую, оставив наполнение – воду; который, милостью Богини Всех Вод, привел свое племя обратно в Африку. И снова вставала передо мной мама, танцующая джубу над водой и в воде; к чему она мне явилась в день гибели Мэйнарда, о чем хотела поведать – не о замене ли сосудов без ущерба для содержимого?

Если, размышлял я, Фина справится с собой и решится на Переправу, мне понадобится воспоминание особой силы; у меня такого нет. Поэтому, одев и умыв отца, обслужив его за завтраком и прогулявшись с ним по усадьбе, я оставил его в гостиной, а сам прошел в кабинет и черкнул несколько строк в филадельфийскую ячейку. Я использовал кличку и адрес агента из южных доков на Делавэр-реке, изъяснялся с помощью шифра. Целью было сообщить Гарриет о моем плане. На что я рассчитывал? Не знаю. Я не представлял даже, чью сторону Гарриет примет: мало ли что речь шла о воссоединении близкой для нее семьи! Просто она ведь сама сказала: будет нужда – пиши. Вот я и написал.

Я вернулся к отцу, отвел его в кабинет, и мы занялись разбором корреспонденции. Большая часть писем теперь шла с Запада. Отец стал слаб глазами, руки у него тряслись – я читал для него вслух и писал ответы под его диктовку. Запечатав конверты и снабдив их адресами, то есть полностью подготовив к отправлению, я помог отцу переодеться в старый костюм, переоделся сам, и вместе мы спустились в сад, где орудовали лопатой и вилами, пока солнце не изжелтило низкий горизонт. Мы вернулись в комнаты, отец был снова переодет и снабжен подогретым сидром, после которого, по обыкновению, задремал. Настало мое время.

Очутившись в отцовском кабинете, я окинул взглядом секретер вишневого дерева. Вспомнилась одна из дурацких Мэйнардовых забав – рыться в ящиках, трогать вещи и бумаги, ему не принадлежавшие. Что за нелепость, думал я: нет ни в доме, ни в поместье, ни в целой Виргинии объекта, который принадлежал бы Хауэллу Уокеру по праву – он же, типичный представитель белой знати, сиречь разбойник, накладывает лапу на все, до чего может дотянуться. Естественно, Мэйнард в Хауэлла уродился. Вот и я сейчас тем же займусь – почему нет?

Не скажу, что, выдвинув нижний ящик и увидев резную палисандровую шкатулку с мерцающим серебряным замочком, я сразу догадался, что внутри. Зато, прикоснувшись к крышке, почувствовал: если открою, жизнь моя изменится. Навсегда. Так и вышло.

Ибо я обнаружил ракушечные бусы и вмиг понял – это те самые, что были на плясавшей джубу в день, когда погиб мой брат; это они позвякивали на шее моей призрачной матери. Смычка петельки с крючочком была равнозначна щелчку, который издает, становясь на место, последняя деталь пазла. По пальцам, кисти, предплечью волной прошла дрожь, отозвавшись в крестце, и я отшатнулся от секретера; когда же пришел в себя, все понял. Волна, еще только-только отступавшая, была не чем иным, как возвращением памяти о маме. Слова, что я слышал от других, трансформировались в визуальные образы, в целые сцены. Дым и туман, годами застившие мне глаза, растаяли, и мама встала предо мною в полный рост, почти живая, и, словно в ладонях, преподнесла мне те недолгие несколько лет, что мы провели вместе. А еще я увидел, как именно все для нас кончилось и кто повинен в таком конце.

Поистине, понадобились вся выдержка, весь здравый смысл, чтобы не ринуться вниз по лестнице в сад, не схватить лопату и вилы, оставшиеся торчать в мерзлой земле, и посредством этих орудий не выпустить последнюю искру жизни из вялого сосуда, которым давно уже был мой отец. Тот факт, что я этого не сделал, говорит о важности поставленного на кон, о моей любви к тем, чья свобода зависела от меня, кому я требовался вооруженный памятью, то есть живой и вне подозрений.

И я задвинул ящик со шкатулкой, и спрятал бусы под рубашку, и спустился в гостиную, где отец успел проснуться. Темнота за окнами свидетельствовала о приближении ужина; вероятно, я провел в кабинете куда больше времени, чем мне казалось, – вовсе не считаные секунды! В кухне кипела работа, причем готовили на двоих. Подхватив первую перемену – черепаший суп, я поспешил в столовую, где с отцом сидела Коррина Куинн. Ни жестом, ни взглядом она не выдала наличия у нас общих дел, но, удаляясь в малую гостиную для чая, шепнула, что со мной желает поговорить Хокинс.

Я направился к конюшне, заранее зная, что Хокинс имеет сообщить. Догадаться было нетрудно. Хокинс, член виргинской ячейки, питал личную преданность к Коррине Куинн. Она же прикинула: если ей, белой, не хватает аргументов, чтобы отговорить меня от моей затеи, возможно, я послушаюсь человека, подобно мне спасшегося из неволи. Уже стемнело. Морозный воздух склеивал ноздри. Луна сияла с высоты – маленькая, яркая. Хокинс обнаружился в фаэтоне, с сигарой в зубах. Увидав меня, он протянул с козел руку – дескать, хватайся, залезай.

Я не стал ходить вокруг да около.

– Не трудись, Хокинс. Что бы ты сейчас ни сказал, я своего решения не изменю.

Он смущенно хмыкнул:

– Да я просто покурить хотел в славной компании.

– Ну да, как же.

– Ушлый ты, Хайрам. На-ка, держи. – С этими словами Хокинс протянул мне сигару. – Я с тобой резким бывал, Хайрам, уж не серчай. Это все от положенья моего – зарываюсь порой, есть такое. Да ведь и навидался я всякого, вот и кажется, будто право имею. Ты ж знаешь, что мы с Эми, с сестрой моей, невольниками были, а вытащила нас Коррина?

– Знаю.

– И что в Брайстоне жили, пока она там управлять не начала?

Я кивнул.

– Ну тогда расскажу тебе, что за адское это было место – Брайстон. Когда по всей Виргинии дела у белых пошатнулись, они – сам знаешь – начали наших распродавать. В других поместьях это постепенно делалось, а в Брайстоне… Будто ураган прошелся по тем местам, будто смерч. А хозяин, Эдмунд Куинн! Хуже нет и не было рабовладельца, уж мне-то поверь. Зато сейчас каков наш Брайстон! Для белых картину гоним – умиляем их прежним укладом виргинским, но, едва гости за порог, у нас опять работа кипит, опять для Тайной дороги стараемся.

Брайстон – он всегда, сколько помню, две маски имел. Эдмунд Куинн – вот уж кто лицемер из лицемеров, я-то насмотрелся на него. При гостях – сама набожность и честь. Помню, на богадельни жертвовал не помалу; а денежки откуда? Невольничьим горбом заработаны, с невольничьей спины содраны. Подробней хочешь? Нет, Хайрам, подробней не стану рассказывать. Не могу. Одно уразумей: я бы тогда что угодно сделал, лишь бы вырваться да своих вытащить из-под ярма, от хозяйского ража да похоти избавить. Да только не вышло бы у меня ничего, если б не Коррина Куинн.

И я ей благодарный, такой благодарный, что словами и не скажешь. За себя, за сестру, за всех, кто по Тайной дороге к свободе прошел. Даже и не знаю, есть такое дело, которое я б ради Коррины не сделал. Она ж нас от демона этого спасла, от отца своего родного, и мало того – мы через нее, через Коррину, в виргинской ячейке состоим – стало быть, Виргинию от другого демона избавляем, которому Эдмунд Куинн служил.

Хокинс наклонился вперед, пыхнул сигарой. Оранжевый светляк на кончике сигары стал раздуваться, дымные завитки, едва образовавшись, истаяли, на мгновение разбавив темноту душистой своей белесостью.

– Потому, когда пришла ко мне Коррина и сказала, будто один из наших же, вызволенных, замышляет против нее, против всего дела; когда попросила: поговори, мол, с ним, Хокинс, друг, убеди, а то как бы беды не случилось, – мог я отказать, а, Хайрам? Мог я, спрашиваю, женщине отказать, которая стольких из рабства вытащила?

– Спрашиваешь? Ладно, я тоже спрошу: а ты видал такое, что мне вынести пришлось? Вот и не усердствуй языком-то, Хокинс.

Однако Хокинс мои слова проигнорировал.

– Через нашу станцию столько народу прошло – тебе и не снилось, Хай. А уж возни было с каждым, а уж хлопот! Честное слово, ни один из неволи не вырвался так, чтоб гладенько. Да мы привычные. Помнишь Блэнда? В Алабаме смерть его настигла. Кто мог подумать? Мы. Мы всегда к такому готовы. Или этот, как его, ну, в прошлом году которого вызволяли? За которым девчонка увязалась? Я к чему клоню, Хайрам. Никогда по плану не идет. Не угадаешь заранее, от кого беды ждать. Потому я тебе и внушаю: не лезь на рожон. Ты ж сам в полевых агентах был; должен понимать, каково оно, когда решено так, а люди, беглецы, по-своему поворачивают.

Да хотя бы ты сам, Хайрам. Про тебя думали: ну вот, наконец-то настоящий Проводник. Дверь – ту самую – откроет. Пальцами прищелкнет либо нос потрет – хоп, и целой плантации как не бывало. – Хокинс вдруг рассмеялся. – И где оно, уменье? Где?

– Я пытался. Я правда хотел… Я даже…

Хокинс не слушал.

– А все-таки сдается, мне, Хай, что и это неспроста. Ну, когда не выходит, как задумываешь. Мы в работе по уши, вот и забываем, чему служим. А служим мы свободе. Боремся против чего? Против неволи. А что такое свобода? Это когда человек по своему хотенью поступает, а не так, как сказано ему. Ты против Коррининой воли пошел – ну, значит, и впрямь освободился.

Хокинс наконец-то закрыл рот. Некоторое время мы молча курили, продуваемые ледяным ветром.

– Не знаю, Хайрам, что тебе вынести пришлось. Не знаю, что с этими женщинами было, которых ты вызволить наметил. Я тебя не одобряю. Хотя… кто я такой, чтоб судить? Нам с Эми повезло, что Коррина к родителям вернулась, ну а сложись все по-другому? Один Господь ведает, на что бы я решился, лишь бы от Эдмунда спастись, – не для себя даже, а для сестры. Поступай, короче, как сердце подсказывает. Ни меня не слушай, ни Коррину. У нас своя правда, у тебя своя.

– Они все равно не хотят отсюда уходить, – вздохнул я.

Хокинс усмехнулся:

– Они так сказали, а ты и поверил? Вырваться каждый хочет. Другое дело, что страшно. Страх – вот что людей в рабстве держит. Дорогу им покажи – они и решатся.

* * *

Настало воскресенье. Рано поутру я усадил Фину в старый фаэтон, загрузил выстиранное белье (оно было аккуратно упаковано в ящики), и мы начали методично объезжать соседние поместья. За весь день мы ни слова друг другу не сказали, и вечером Фина, вылезая из фаэтона, даже не бросила мне «До свидания» – просто пошла к туннелю, в свою каморку (она там жила с нашего разговора о побеге). Я последовал за ней.

– Чего тебе? – хмыкнула Фина, поднявши хмурый взгляд.

– Молчанка, значит, продолжается?

– Угу.

– Ладно, понял.

Я развернулся; я покинул Муравейник. Однако назавтра, придя прислуживать отцу, я обнаружил, что Фина караулит меня у тайной лестницы. Лицо у нее осунулось. Даже при свете фонаря было видно: эту ночь Фина провела в слезах. Она и до сих пор плакала, но при моем появлении гордо тряхнула головой и отерла щеки.

– Тяжкое это бремя, Хай, для одной-то старухи, – заговорила Фина. – Поглядеть как следует: тоже ведь неволя.

– Да, – согласился я. – Сам все видел, все помню. И все понимаю.

– Ой ли! – завелась Фина. – Скажите на милость, понимает он! То есть со своей-то стороны, конечно, ты понимаешь. Тебя с матерью разлучили – худо, что и говорить. Великое горе. А вот насчет меня ты, Хай, понимаешь ли? Я ведь в сердце тебя впустила, а там, в сердце-то моем, одни уголья оставались, да и те холодные. Каково мне было решиться полюбить тебя, когда всех моих ребят – и Сайласа, и Клэр, и Арама, и Алису, и Кессию – всех продали? Мне, значит, сызнова в ту ж комнату? Привязаться к тебе, приблудышу, и думать: а ну как и этого отнимут? Однако ж я на это пошла. Увидала тебя – ты на настиле сидел, таращился вниз. Увидала и думаю: я – старуха, ты – мальчонка, и ничто нас не роднит, окромя сиротства. Ну да зато оно, сиротство, покрепче многих уз.

Я тебя полюбила, Хай. В комнату вошла, хоть и страшилась повторения. А ты что сделал? Взял да и сбежал с девчонкой. Я месяц в подушку рыдала, каждый вечер в слезах засыпала. Что с тобою, как ты, жив ли – вот о чем мысли мои были. Самой не верилось, что нету тебя рядом. Если б продали тебя – это одно, а ты сам, сам меня бросил. Лежу, бывало, в каморке и думаю: проклята ты, Фина. Всех, кого любишь, забирает у тебя судьба – стало быть, проклятие на тебе страшное, что ж еще-то? А потом ты вернулся. Понарассказал всякого, и снова я будто в этой комнате проклятой, и снова жду, когда пытка начнется. Ты вот меня тащишь отсюда, из Локлесса, а зачем? Коли я притерпелась к дыбе-то к своей, приросла даже?

Что я Кессии скажу? Какая пред нею явлюсь? Что станется со мною, когда я в лицо ей гляну, а увижу остальных четверых, которые не вернутся?

Фина снова стала плакать, закрывшись руками. Я обнял ее, устроил ее лицо у себя на груди. Мы стояли, сознавая: он уже начался, обратный отсчет наших общих часов.

* * *

Судьба нас все равно бы развела, причем скоро. Тогдашний Локлесс, равно как и Локлесс недалекого будущего, каким мы его представляли, был не про нас. Другое дело – София, ей обещала безопасность сама Коррина Куинн – женщина жесткая, властная, зато верная своему слову. Против Фины играли преклонный возраст и недавняя травма, поэтому промедление с Переправой я считал фатальным. Отец вел активную переписку с вероятными покупателями рабов. Дела поглотили его, вечная мысль о том, как бы извернуться, выручить денег на латание очередной дыры занимала все его время, а кредиторы в Локлессе буквально роились. Продолжаться это не могло, да и не продолжилось, как показали дальнейшие события, которых я, разумеется, не предвидел. Но даже если бы и дан мне был дар предвидения, никуда не делось мое обещание Кессии, и я намеревался исполнить его.

Две недели я ждал ответа Гарриет. Не получив ни строчки, сделал вывод: помощь не придет. Мне удалось не разозлиться и даже не обидеться. За какой-то год я понял, что наша организация работает в интенсивном режиме, следовательно агенты ее не имеют права бросать текущее дело ради личных симпатий. Выходило, что теперь я сам себе Тайная дорога. По сути, так оно и было; я уже совершил мини-Переправу на Гус-реке. Но переправлять, как африканский вождь, Санти Бесс и Мозес? Это мне казалось фантастикой. Впрочем, при мне были мои воспоминания – все до единого. При мне были ракушечные бусы – вещь для аккумулирования энергии потерянных и вновь обретенных лет.

Прощальная наша ночь, с субботы на воскресенье, выдалась самой морозной из пережитых той зимой. Выбрана она была не случайно. Я надеялся весь воскресный день отлеживаться после Переправы. В выходной меня бы не хватились в господском доме. В хижине (Фина снова перебралась к нам с Софией) мы устроили целое пиршество – ели рыбу, лепешки, испеченные в золе, солонину и капусту браунколь. После молчаливой трапезы Фина стала рассказывать о своем детстве и юности, смешить Софию. А потом пробил час. Прощание вышло торопливым, даже скомканным. Я сказал Софии: жди, если до рассвета не вернусь – ищи меня возле Гус-реки.

Ночь была ясная, небо без краев. Луна сияла дивным женским божеством, звезды – ее бесчисленные отпрыски, рассыпанные по Вселенной, – представились мне дриадами и нимфами, каждой из которых по праву происхождения тоже дано светить, сверкать, восхищать. Я нашарил Финину руку, я повел Фину лесными тропами. Иней хрустел при каждом шаге, крошилась палая листва, когда мы приближались к Гус-реке. Чего ожидать, я Фине не сказал – да и мог ли сказать, сам отнюдь не уверенный? Фина знала только, что я раскрыл тайный путь Санти Бесс и что его уже опробовала София. Вот почему я не удивился, когда на берегу Фина вдруг застыла как вкопанная и крепче сжала мою ладонь. Я оглянулся на нее, я проследил ее взгляд. Финины глаза были устремлены в небо, но недавней морозной черноты, пронзенной гвоздиками звезд, не осталось и в помине. Все заволокли тучи, река дышала белым туманом, и наличие ее выдавал только слабый плеск. Ракушечные бусы на моей шее стали горячими.

Мы двинулись по-над рекой к югу; мы шли, пока в завитках тумана (а они все сильнее, все круче кудрявились) не замаячил, не замерцал – белый среди белого – роковой мост. Тот самый мост, по которому было угнано столько наших. Тогда мы свернули к лесу, ибо Райланд продолжал выставлять патрули, даром что в целом ряды его ищеек сильно поредели. Кружным путем приблизились мы к мосту. Я поднял взгляд и увидел, что туман своей плотностью теперь соперничает с тучами, что ни земли, ни воды уже не различить. Все было укутано, наглухо завернуто в пышную, влажную перину. Впрочем, нет, не все. Там, где должна была быть вода или где она еще недавно была, светились синим бесчисленные силуэты. В ушах зазвенело. Казалось, это звенит сам воздух – столько энергии они излучали, эти фантомы. Ракушечные бусы жгли мне шею и грудь. Я выпростал их из-под рубахи – сверкающие неистово, требовательно, как сама Полярная звезда.

Стало ясно: пора.

– За мою мать, – провозгласил я. – За всех матерей, угнанных по этому мосту в край, откуда нет возврата.

Я покосился на Фину. И она тоже светилась, будто излучение ракушечных бус отражалось от нее – даром что человеческая плоть отражать лучи не может.

– За всех матерей, которые избегли Юга, но лишились детей, – продолжал я, крепче стиснув Финину ладонь, свободной рукой гладя Фину по щеке. – За матерей, что заботились о сиротах, оставшихся после тех, кому не суждено вернуться. – С этими словами я отвел глаза от Фины.

Я двинулся по мосту, навстречу фантомам, страшась раздавить башмаком какой-нибудь почти живой завиток тумана. И в эти мгновения, даром что противоположный берег проглядывал то и дело меж танцующих синеватых сущностей, я отчетливо понимал: не он станет нынче нашим с Финой пунктом назначения.

– Фина, – заговорил я. – Дорогая моя Фина! Я немало рассказал о своих странствиях, но так и не раскрыл до сих пор, что же меня ведет, что это за сила такая, а знаешь почему? Я сам не понимал. Истина была скрыта от меня во мне самом. Туман, вроде вот этого, в который мы с тобой вступаем, заволакивал в моих голове и сердце механизмы Переправы. Иначе было нельзя. Туман поднялся сразу после трагедии с моей родной матерью, и я, ребенок, просто не выдержал бы, не выжил бы без этого тумана. Истина раздавила бы меня тогдашнего насмерть.

Тебе известно, Фина, кто моя мать. Ее звали Роза. Тебе известно, что родился я у Розы от нашего хозяина, Хауэлла Уокера. Я – плод их связи, окрашенной принуждением, унижением, насилием. Но я не единственный Уокеров сын. Был еще Мэйнард, рожденный двумя годами ранее меня от истинной леди, хозяйки Локлесса. А раз так, раз в его жилах текла благородная кровь, все считали, что Мэйнард, законный наследник, в один прекрасный день станет править Локлессом рачительно и мудро, приумножая богатства, сохраняя дух Старой Виргинии. Ибо велика вера людей в силу благородного происхождения, велик соблазн обожествлять кровь – якобы в ней, в крови, и магия рода, и способности к наукам, якобы она определяет саму судьбу. Но я, полукровка, самим своим появлением на свет бросил вызов каждому, кто привык так думать. Я попрал законы о предназначении и предначертании, и теперь, когда я знаю то, что знаю, и пережил то, что пережил, мне ясно: все дело в моей матери.

Слишком долго я был лишен воспоминаний о ней – словно никогда не видел ее лица, не слышал голоса. Но теперь я вижу маму. Я вспомнил, как лучились мамины яркие глаза, как она улыбалась, как отливала медью ее темная кожа. Я вспомнил ее истории. Мама рассказывала о далеком мире, что лежит за Большой Водой; рассказывала только по вечерам, обязательно при потушенной свече и только в тех случаях, если днем я себя хорошо вел. Я все вспомнил, Фина! Мамины истории озаряли нашу хижину, проплывали над нами, словно ожившие картины. Помню легендарного Каффи – о нем говорили «барабанная дробь аж в костях гудит». Помню, как освещал мои детские сны образ богини по имени Мами-Вата[39], которая обитает в раю, – мы все туда попадем за наши земные страдания, только придется пересечь океан.

Мы с Финой оба уже тонули в тумане. Что до моста, он таял, таял прямо передо мной. Фина вцепилась в мою ладонь, ракушечные бусы пыхали жаром на моей груди, а река словно остановилась, застыла в берегах – ни ряби, ни волн, ни плеска.

– Каффи, невольник с барабанной дробью в костях, – он такой не один был. У моей мамы тоже каждая косточка гудела, дрожала, плясать приказывала. Недаром же мамин танец – будто рассказ, будто миф; да что там – красноречивее, живее любого рассказа или мифа. Как сейчас вижу: мама с тетей Эммой джубу пляшут. Бусы у обеих звенят, каждая ракушка подпрыгивает, а кувшин с водой на темечке и не шелохнется. Хорошее то было время даже для рабов, но мама и тетя Эмма знаешь почему плясали? Я думаю, чувствовали, что скоро конец этому придет. Скоро все виргинское благополучие в пыль рассыплется.

Фантомы ринулись к нам, окружили, взбаламутили воздух своим трепетанием. И, вглядевшись в их лица, я понял: нынче Рождество, мне пять лет, и графство Ильм еще далеко от упадка – вон хозяин, по обычаю, прислал нам на Улицу сидр – несколько бочонков; и мама с тетей Эммой пляшут джубу возле костра. Я-взрослый застыл на месте, ибо, даром что вызвана пляска была мною же самим, мне хотелось продлить видение, впитать каждую деталь. Увы, милые призраки побледнели, и расплылись, и пригрозили сгинуть, как свойственно живым людям и обычным воспоминаниям. Тут-то я и понял: чтобы пляска продолжалась, я должен говорить.

– Мир изменился. Табак стал худо расти. В Локлессе все чаще появлялись чужаки, лица их искажала тревога. Жирные красноземы превратились в непробиваемую глину, и целые поместья по берегам Гус-реки стояли заброшенными, в них селились опоссумы да крысы. Прежде кругом была родня – дядюшки, двоюродные братья и сестры. Теперь они куда-то подевались, и говорили про них как про покойников. Ибо путь их лежал в Натчез и дальше, к Югу. Я помню, потому что разлуки случались на моих глазах.

Фантомы больше не плясали – теперь они шли, они влачились по мосту. Веселость их пропала, оживление в глазах сменилось тоской – глубокой, как сама Гус-река. Руки и ноги, вот только что прекрасные в ритмичных своих движениях, были скованы цепями.

– Я помню, как однажды ночью проснулся и увидел, что мама стоит на коленях перед кроватью. Она взяла меня в охапку и вынесла из хижины. Трое суток мы с ней скитались по лесу, жили среди зверей, днем прятались, ночью шли. Мама ничего не объясняла. Сказала только: «Надо бежать, не то будет с нами, как с тетей Эммой сталось». Она не произнесла слово «продать», но я, даром что маленький был, понял: тетю Эмму продали. Мама надеялась добраться до легендарного Болота – думала, там мы отыщем спасение. Ведь чудесного дара она от своей матери, Санти Бесс, не унаследовала.

Да только не получилось ничего с Болотом. Райландовы ищейки нас выследили, поймали, свезли в Старфолл, бросили в тюрьму обоих. Что происходит и почему происходит – я не понимал. Настолько был растерян, что, когда отец приехал, мне почудилось, он спасение несет. Знаешь, Фина, какой он был ласковый? По щеке меня гладил. А на маму взглянул – от боли все лицо исказилось. «Зачем ты сбежала? – спрашивает. – Разве плохо тебе жилось?» А мама молчит, только глазами сверкает. Он вопрос повторил – она опять ни звука. Тогда у отца настрой переменился. Была боль – стала ярость. Не на маму и не на меня, а на себя самого; ярость и досада. И я сообразил: не потому он переживал, что женщины желанной лишился или сына, а из одной корысти. Мама – она еще раньше его раскусила. Ей-то он в самом неприглядном виде являлся, без благородства, этого фасада, каким все белые прикрываются. Мама давно смекнула: он ее продаст – глазом не моргнет. И меня, родного сына, тоже. Эмму ведь продал.

Отец развернулся и вышел из камеры. Но мама все поняла. Сняла ракушечные бусы, вложила мне в ладонь и говорит: «Что бы ни случилось, сынок, ты теперь всегда со мной, в моем сердце. Я тебя навсегда запомнила. И ты ничего не забывай – ничего, слышишь? Скоро я для тебя стану все равно как мертвая. Я хорошей матерью старалась быть – ты ведь это понимаешь, родной? Только пришло время нам расставаться».

А вскоре вернулся отец с ищейками. Они меня от мамы оторвали – я сопротивлялся, вопил, рыдал. Мне дорога была обратно в Локлесс, маме – на Юг.

* * *

С того момента, как мы вышли из хижины, и до сих пор я не ощущал Фининой физической тяжести. Фина передвигалась легко, но при слове «Юг» почти повисла на мне. Как будто некая сила тянула ее назад – в Муравейник, в это затхлое подземелье. К счастью, мои слова были противодействием. Мы не шли даже – мы плыли сквозь туман, грудь мою распирало синее свеченье, и оно же работало как мотор, оно двигало меня вперед, а вместе со мной и Фину. Остановиться я не смог бы, даже если бы захотел.

– В Локлесс мы вернулись «с прибытком» – отец так выразился. Он, видишь ли, коня купил на деньги, которые за мою мать выручил. Осиротить нас обоих ему мало показалось. Он еще и памяти меня лишил. Не успели мы приехать – ракушечные бусы отнял. В таком был бешенстве, что я бросился наутек. Наутро прокрался в конюшню – там конь этот самый сено жует. Помню, я над поилкой скорчился – и тогда-то впервые проявились способности, благодаря которым я тебя, Фина, сейчас из неволи вывожу.

– Как я плакал, Фина! Казалось, кожа рвется – боль меня изнутри распирала; казалось, кости из суставов сами собой выворачиваются, а жилы на мышцах лопаются. Чтобы прямо там не умереть, я в поилку лошадиную вцепился, в самый край. И только я это сделал – будто волна меня захлестнула. Схватила, подняла над садом, над полем и прямо в хижину водворила.

Помнить, Фина, было так невыносимо больно, а память была еще так свежа и отчетлива, что я… я забыл. Впервые в жизни. Забыл, как звали мою мать, какую несправедливость с ней совершили, забыл, кто такие Санти Бесс и Мами-Вата. Отныне мои помыслы и упования принадлежали Локлессу, сосредоточивались на господском доме.

Меня пробрала дрожь. Мурашки по всему телу побежали. Фина сделалась вроде гири – так руку оттягивала, что казалось, сейчас вовсе оторвет. Передо мной, вокруг меня был сплошной туман, пронизанный синим светом.

– О маме все рассказывали, кто ее знал. Чужих воспоминаний я наслушался, но свои от этого не восстановились, Фина.

Тут я споткнулся о собственные слова, да что там «споткнулся» – я лбом о них ударился. И мы с Финой вместо движения вперед стали опускаться, погружаться в туманную субстанцию.

– Только, Фина, меня это не сломило, – зачастил я. – И Софию не сломило и не сломит. Ее девочке, Каролине, суждено увидеть свет Полярной звезды, которая…

Напрасно я тужился – все слова запечатал жар от ракушечных бус. В груди екнуло, как при падении. Ибо я не удержал Фину, не удержался сам. Ощущая под собою пропасть, суча ногами, я видел только, как осыпаются воспоминания – те, которые по причине моей самонадеянности так и не сделались настилом. Вот они шуршат, как сентябрьская листва: я под ивой грызу имбирное печенье; София передает мне бутыль с элем; Джорджи Паркс отговаривает от побега. Вниз, все вниз, до свиста в ушах – и не остановить падение и даже не замедлить его.

Вдруг зазвучал, дотянулся до меня зов, и рыхлую перину тумана, еще синеватого от последних моих фантомов, пронизало другое свечение – зеленое.

– Которой ведомо, что в глазах всех птиц напрасно расставляется сеть[40]. Мы же, Хайрам, и есть птицы, хоть и забрали нас из родимых гнезд и заковали в цепи.

Падение остановилось. Мало того, я снова летел, и Фина тоже. Без труда в плавном полете она отыскала и стиснула мою руку и крикнула:

– Что это?

Зеленое свечение приблизилось и выдохнуло:

– Переправа это, друзья. Такая, как в стародавнее время, такая, которая есть и которая пребудет.

Ну конечно. В центре зеленого облака была Гарриет с неизменным своим посохом. Свободной рукой она – Боже милостивый! – удерживала над бездной Кессию.

– Прости, Хайрам Уокер, что припозднилась чуток. Сам понимаешь – подготовиться надо было, – произнесла Гарриет.

Я онемел. Слова Гарриет казались веревкой, брошенной мне, обреченному, в последний момент. За спиной нашей спасительницы маячили в тумане делавэрские доки.

– Все будет хорошо, братишка, – сказала Кессия. – Возвращайся в Локлесс. Дальше мы сами.

* * *

Нет, на этом не кончилось. Просто усталость, навалившаяся на меня, неописуема. Я хотел бы рассказать о счастливом воссоединении, явить хоть на миг лицо Фины, для которой дочь словно восстала из мертвых. Но не могу. Я сам толком ничего не видел. Меня уже несло обратно, от одной картины прошлого к другой. Годы, события, люди – все смешалось; из тумана неоднократно вставал Микайя Блэнд, выныривала Мэри Бронсон. Хайрамы – маленький, юный, взрослый – жонглировали моим телом. Адепты свободной любви и фабричные рабы гнали его, словно мяч, мимо братьев Уайт – в настоящее, в мое настоящее.

Глава 34

Очнулся я в чужой постели, в незнакомой комнате. Как и год назад, после падения в Гус-реку, ставшую могилой для Мэйнарда, мои мышцы были налиты тяжестью. Солнечный свет сочился сквозь закрытые жалюзи. Состояние мое знакомо каждому, кто просыпался резко и внезапно, – иными словами, я плохо соображал, где я и кто я. Не вдруг, не сразу, но память восстановила события прошлой ночи, и озарением вспыхнула мысль: Фина вызволена, Фина с Кессией.

Я спустил ноги на пол. Интересно, который час? Подойти к окну, выглянуть, определить по солнцу. Это мне удалось. Я потянул за шнур, впустил свет в комнату (было ослепительное январское утро), но на обратном пути рухнул ничком и, наверно, провалялся бы долго, не явись Хокинс.

– Переправил-таки ее, братишка? – усмехнулся Хокинс, помогая мне подняться, ведя к кровати, усаживая.

Головокружение прошло, ватная слабость в ногах почти отпустила.

– Переправил, говорю, старуху? – повторил Хокинс.

Я потер глаза. Обернуться к Хокинсу всем корпусом не было сил, и я только повел задеревенелой шеей.

– Как?

– Ну, это тебе лучше знать.

– Я не про то. Как я здесь оказался?

– Подруга твоя нам сообщила. Говорит, нашла тебя возле хижины вчера утром. Прямо на земле ты валялся, в лихорадке, и бредил. Ну, она за нами в Старфолл и послала. Мы сразу поняли. Потолковали с Хауэллом. Наплели ему, будто тебя в город надо свезти, потому в городе врачи хорошие.

– Ясно.

– Бог знает, Хайрам, чего бы ты наболтал – в бреду человек за себя не отвечает. Беда выйти могла для всей ячейки нашей. Вот мы и подумали: лучше тебе здесь отлежаться. И не ошиблись. Фина пропала – это факт. Хауэлл мало о чем догадывается, да не настолько дряхл, чтоб не смекнуть. Сам прикинь, Фина исчезает – у тебя сразу лихорадка. Подозрительно ведь! Ну да мы не в курсе, мы вообще ни сном ни духом, и ты к этому побегу ни с какой стороны не причастный, Хайрам. Коррина так распорядилась, чтоб ты молчал. И ты против ее воли не пойдешь, всю ячейку не подставишь.

– Не беспокойся.

– Я-то не беспокоюсь. Отдыхай давай. Лучше станет – спускайся. Коррина внизу ждет. Сам с ней объясняться будешь.

К вечеру я почувствовал себя вполне сносно. Оделся и спустился в салон гостиницы. В дальнем углу, за столом, трое агентов смаковали эль. Коррина, густо напудренная и одетая в лучших традициях Старой Виргинии, смеялась какой-то шутке бармена, чуть помахивая ридикюлем. Несколько секунд я наблюдал за Корриной с нижней ступени, недоумевал: какое этой женщине дело до противоречий между Виргинией и Севером? Какие силы подвигли ее – богатую наследницу, красавицу, леди – поставить на карту все, абсолютно все? С ума сойти: прямо в Старфолле, в этом сердце рабовладения, Коррина организовала аболиционистский штаб! Еще раз оглядел я просторную комнату, еще раз подивился продуманности системы.

Коррина между тем заметила меня. Веселость ее улетучилась. Кивком она указала на столик возле камина: дескать, присядем, Хайрам. Я шагнул с лестницы, пересек помещение; пока выдвигал для нас стулья, Коррина успела произнести:

– Значит, тебе все же удалось.

Я не ответил.

– Молчишь? Молчи, если тебе так удобнее. Про тебя мы давно знаем. Еще со времен твоей бабки, Санти Бесс, известно, что подобные перемещения возможны. Информация из первых рук – от Хокинса.

– Не удалось мне, – выдавил я. – Не так все пошло, как я рассчитывал.

– Но Фина тем не менее вызволена.

– Да.

– Я очень недовольна, Хайрам. Ты создал нам проблемы. А ведь мне требуется уверенность, что на моих агентов можно положиться. Я должна знать, что у них на уме.

Я тряхнул головой и рассмеялся:

– Коррина, вы сами себя слышите?

На миг она смутилась, затем улыбнулась:

– Слышу. Как правило. Только иногда нуждаюсь в напоминаниях.

– Я вам доверяю, Коррина, – заговорил я. – Но во времена моей бабушки никаких ячеек еще не существовало, да и сама Переправа старше, много старше Тайной дороги. Это древний ритуал, он корнями в глубь веков уходит. Я предан виргинской ячейке и вам лично, Коррина, да только наши африканские ритуалы, наше великое знание для меня все равно на первом месте.

– Намекаешь, что теперь будешь переправлять Софию?

– София для меня – святыня, и этим все сказано. Уже два раза она меня спасла – значит, обязан я ей. Что до работы – я помню, ради чего работаю; но, Коррина! Я помню также, ради кого работаю. Для меня эти понятия неразделимы.

Нам принесли две порции подогретого сидра. Агенты за дальним столом продолжали беседовать. Я сделал глоток и сказал:

– Своих я грузом не считаю. Нет, они для меня спасение. Я им – Фине и Софии – жизнью обязан. Поэтому, если только будет дан мне намек, что и я для них постараться должен, ни минуты не поколеблюсь.

– Следовательно, нам необходима уверенность, что таковых намеков не появится, – процедила Коррина.

– Ну и как вы это себе представляете? Мы ж в самой что ни на есть сердцевине находимся, в самой утробище звериной. Документы на Софию у вас, ладно. А дальше-то что?

Настала Корринина очередь отмалчиваться. Прихлебывая подогретый сидр, Коррина Куинн обозревала комнату и определенно получала удовлетворение от трудов своих.

* * *

Что таилось в Коррининых вербальных шифровках, я понял только через год. Правда, сейчас мне кажется, я мог бы и раньше сообразить. Отец мой умер той же осенью – тогда-то и выплыла правда о последних его днях. Локлесс оказался заложен-перезаложен, но выкуплен из долгов Корриной с условием, что по смерти хозяина поместье перейдет к ней – с господским домом, плантациями и всеми невольниками.

Вот почему уже через месяц после смерти отца мы начали переустраивать Локлесс по образу и подобию Брайстона – чтобы с виду был типичной плантаторской собственностью, а по сути – станцией Тайной дороги свободы. Малочисленных невольников отправили в штат Нью-Йорк и в северо-западные штаты, где у наших была земля.

Место этих людей заняли чернокожие агенты, ведшие работу по всей Виргинии и в соседних штатах. Согласно бумагам, Локлесс принадлежал Коррине. Но хлопоты по хозяйству легли на мои плечи. Не так мне представлялась собственная роль в аболиционистском движении. Однако вот он я – мнимый управляющий, на деле же – агент, прикрепленный к станции «Локлесс».

* * *

Впрочем, не буду забегать вперед. После двух дней в Старфолле Хокинс привез меня домой. Уже смерклось. Прислуга накрывала ужин, отец сидел за столом. При моем появлении он улыбнулся и прокомментировал:

– Лучше тебе, Хайрам, как я погляжу!

Я поклонился – нарочно очень низко, чтобы ракушечные бусы вынырнули из-под рубашки, – и ответил:

– Лучше.

Я произнес это слово, не глядя на отца, почти пробурчал – плевать, как отец отреагирует. Я лишь хотел, чтобы он понял: мне теперь все известно. На прощение с моей стороны рассчитывать нечего, на забвение тем более. Ибо оно, забвение, сама смерть и есть.

Отметившись в господском доме, я вышел на воздух. Я направился к хижине. София стряпала, Кэрри сучила ножками под одеялом, развлекая себя на младенческом своем языке. София встретила меня улыбкой и нежным поцелуем. В ожидании ужина я играл с Кэрри. Потом мы сели есть в углу – так было заведено Финой. Я держал Кэрри на коленях, отщипывал от лепешки крошечные кусочки и кормил девочку с рук, как птенца. София, прежде чем взяться за еду, некоторое время смотрела на нас.

Спать мы полезли на настил – правильным казалось не занимать Финино законное место у очага. Ночь перевалила за середину, а мы еще бодрствовали. София лежала на спине, по обыкновению вперив взор в потолочные балки; Кэрри посапывала у нее на груди. Я, держа ладонь под Софииным затылком, перебирал, гладил, накручивал на палец тугие ее кудри – собирался с духом.

– Ну так как же, София? – наконец заговорил я. – Для нас с тобой теперь ведь новая дорога открывается?

Она сняла Кэрри с груди, уложила между нами и повернулась, чтобы глядеть мне в лицо.

– Нет, Хайрам, – та, которая и была. Тайная дорога свободы.

Авторское примечание

Сага о Уайтах вдохновлена реальной историей семьи Стилл – Уильяма, Питера, их родителей, братьев и сестер. Подробнее о Стиллах, а также о других чернокожих, освободившихся от рабства, можно узнать из книги «Хроники Тайной железной дороги» (автор Уильям Стилл[41], редактор Куинси Т. Миллз, издательство «Модерн Лайбрери», год переиздания – 2019).

Об авторе

Та-Нехаси Коутс является автором книг «Прекрасная борьба» («The Beautiful Struggle»), «Восемь лет мы были у власти» («We Were Eight Years in Power») и «Между миром и мной» («Between the World and Me», премия за лучшее произведение в жанре нон-фикшен, 2015 г.). Стипендиат фонда Джона и Кэтрин Мак-Артур. Живет в Нью-Йорке с женой и сыном.

ta-nehisicoates.com

Instagram: @tanehisipcoates

Примечания

1

Цитата из автобиографии Фредерика Дугласа (1818–1895) – беглого раба, аболициониста, просветителя, борца за права чернокожих в США. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Город на юго-западе штата Миссисипи (название индейское). Ныне пребывает в упадке, но с 1833 г. до окончания Гражданской войны в Натчезе находился крупнейший рынок рабов.

3

Белая рвань – укоренившееся название социальной группы, белые бедняки, презираемые равно белыми богачами и чернокожими невольниками, особенно теми из последних, что работали в господских домах.

4

Стандартная бочка – хогсхед – вмещала примерно 450 кг табака.

5

«Oh Lord, trouble so hard» – автор ссылается на песню, яркий пример афроамериканского фольклора, которая легла в основу известного ремикса Moby «Natural Blues».

6

Гипсофила – род цветковых растений семейства гвоздичные. Растения обладают тонкими разветвленными стеблями, которые образуют густое облако мелких цветов. Во многих языках его называют «ангельские волосы».

7

Тесак Боуи, или просто «боуи», – крупный нож с характерной формой клинка: у острия сделан скос, и самый кончик загнут немного вверх (так называемая щучка). Часто снабжен развитой гардой. Получил название по имени изобретателя, Джеймса Боуи (1796–1836).

8

Англ. «Deep South» – один из субрегионов американского Юга, включает штаты Луизиана, Миссисипи, Алабама, где условия труда на плантациях были крайне тяжелыми.

9

Франсуа-Пьер-Амедей «Ами» Арганд – швейцарский физик и химик, конструктор, изобретатель XIX века. Наиболее известное его изобретение – оригинальный масляный светильник Аргандова лампа – дает в несколько раз больше света, чем обычная масляная лампа.

10

Бенджамин Франклин – один из отцов-основателей; президентом США никогда не был. Остальные трое – Джон Адамс, Томас Джефферсон, Джеймс Мэдисон – являлись соответственно вторым, третьим и четвертым президентами США, причем Джефферсон и Мэдисон были уроженцами Виргинии. После Мэдисона страной правил Джеймс Монро, также виргинец. В 1825 г. пост президента занял Джон Куинси Адамс (сын Джона Адамса), пост вице-президента – влиятельнейший Джон Кэлхун, главный идеолог рабовладельческой политики и лоббист интересов рабовладельцев в правительстве. Это и был закат т. н. виргинской династии.

11

Имеется в виду так называемое Великое мрачное болото (англ. Great Dismal Swamps) – территория площадью 4000 кв. км между Виргинией (юго-восток) и Северной Каролиной (северо-восток), где скрывались беглые рабы, белые преступники, а также индейцы.

12

Хижина раба на плантации представляла собой дощатую щелястую коробку без окон и крыльца. Ширина «коробки» была меньше, чем высота. Печь располагалась снаружи, как бы прилепленная к стене, очаг открывался в единственную незонированную комнату. Ничем не огороженный, он приходился вровень с полом. Печная труба немного поднималась над острым коньком крыши.

13

Уильям Уэллс Браун – беглый раб, выдающийся писатель, драматург, лектор, аболиционист. Приведена цитата из его лекции.

14

Англ. Freetown – «Город свободных людей».

15

Есть сведения, что пленных африканцев еще на кораблях, при приближении к берегу, мазали смесью пороха, пальмового масла и лимонного сока; в Райландовой тюрьме могла применяться эта или аналогичная субстанция.

16

Англ. «The Underground Railroad». С 1976 г., когда в СССР вышел роман Милтона Мелцера «Тайная дорога свободы» («The Underground Man») в русском языке существует наряду с оригинальным и второй вариант названия легендарной аболиционистской организации, которая действовала вплоть до начала войны между Севером и Югом в 1861 г.

17

Черный пудинг (англ. black cake) – блюдо, похожее на знаменитый английский plum pudding, который делают из предварительно замоченных в алкоголе фруктов и сухофруктов, а также орехов.

18

«Весна народов» – общее название европейских революций 1848–1849 гг., быстро и жестоко подавленных правительствами.

19

Растение лаконос (в данном случае лаконос американский) содержит фитолакцин, который в больших дозах вызывает одышку, судороги, расстройство желудка.

20

Перефразированная цитата из Евангелия от Матфея. В оригинале звучит так: «Иисус, зная помышления их, сказал им: всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит» (Матф.12:25).

21

Термин введен аболиционистами. Имеются в виду богатые южане-рабовладельцы – члены правительства США, активные с 1839 г. до войны между Севером и Югом. Сравнительно малочисленная, но крайне влиятельная группировка задавала тон всей внутренней политике, всячески стремясь распространить рабство на новые территории и сохранить его на территориях старых. Противостояли Силе Рабства т. н. фрисойлеры (англ. «Free Soil Party», букв. «Партия свободной земли»), которые стремились уберечь от рабства западные территории, не покушаясь, однако, на отмену рабства на Юге США. В 1854 г. фрисойлеры после ряда внутрипартийных расколов создали Республиканскую партию.

22

Генри Браун, заколоченный в деревянный ящик, в 1849 г. проделал путь длиной в 27 часов. «Посылку» получили филадельфийские аболиционисты. В Филадельфии Браун стал публично рассказывать о своем спасении и издал две автобиографии, к недовольству аболиционистов, которые справедливо полагали, что услугами почтовых перевозок могут воспользоваться другие невольники, а значит, нельзя об этом способе трезвонить на каждом углу. Браун сделался шоуменом – у него была своя движущаяся панорама, популярное в XIX веке развлечение. Далее имел место скандал, быстро замятый аболиционистами, – когда владелец жены и детей Генри Брауна предложил ему их выкупить, а Браун отказался. В 1850 г., после принятия Закона о беглых рабах, Браун уехал в Великобританию, где продолжил карьеру шоумена и женился на белой женщине.

23

Эллен Крафт, квартеронка, побочная дочь хозяина, сбежала вместе со своим мужем Уильямом, переодевшись в мужское платье и выдавая себя за господина, а Уильяма – за своего невольника.

24

Джарм Лог, сын рабыни и хозяина, совершил дерзкий побег – украв с помощью матери хозяйского коня, проделал путь верхом из штата Теннесси до Канады.

25

Так поступил, в частности, Генри Браун.

26

Книга пророка Исайи.

27

Речь идет об эпидемии, которая длилась с августа по ноябрь 1793 г. и унесла жизни 5000 человек.

28

Семинол́ ьские во й́ ны – три вооруженных конфликта на территории современного американского штата Флорида между семинолами и армией Соединенных Штатов Америки. Названием «семинолы» обозначались группы различных индейских народов, а также сражавшихся на их стороне беглых чернокожих рабов, которые поселились во Флориде в начале XVIII в.

29

Гарриет Табмен – реальное лицо, дочь рабов Гарриет Грин и Бена Росса, сбежавшая из неволи. При рождении (1820 г.) получила имя Араминта. Табмен – фамилия по мужу, который был свободным чернокожим, но не пожелал помочь жене с побегом, а впоследствии оставил ее ради другой женщины. Гарриет Табмен лично освободила более 300 рабов.

30

Гарриет Табмен, известная своей религиозностью, намекает на монахов-доминиканцев. Святой Доминик традиционно изображается с собакой, которая держит в зубах факел. Имеет место игра слов: по-латыни последователи св. Доминика – «Dominucanus», что очень созвучно латинскому же «domini canes», то есть «Псы Господни» (неофициальное название ордена).

31

Имеется в виду исход евреев из Египта под предводительством пророка Моисея (англ. произношение «Мозес»). Само имя Моисей означает и «вытащенный из воды», и «вытаскивающий, спасающий из воды».

32

Евангелие от Луки, 21:36.

33

У автора «Старый добрый сионский корабль», англ. «the good old ship of Zion». Сион – не только гора в Иерусалиме, но и символ Земли обетованной; однако автор цитирует псалом, написанный в 80-е гг. XIX в.

34

Британец, служил врачом на судах, переправлявших чернокожих из Африки в Вест-Индию. После четырех рейдов проникся отвращением к рабству и стал аболиционистом. Автор трактата «Работорговля на африканском побережье» (англ. «An Account of the Slave Trade on the Coast of Africa», опубликован в 1788 г.). А. Фальконбридж скончался в 1791 г. в возрасте 32 лет в Сьерра-Леоне, куда аболиционистская организация отправила его восстанавливать пришедшее в упадок поселение бывших рабов.

35

Таскалуса – город в штате Алабама.

36

Кайро – город в штате Джорджия.

37

Габриэль Проссер (1776–1800) – раб, ведший отряд повстанцев на Ричмонд, но выданный своими и казненный.

38

Нат Тернер (1800–1831) – раб, предводитель восстания в Виргинии в августе 1831 г. По числу погибших белых Виргинское восстание является крупнейшим в США до Гражданской войны. Восстание длилось около двух месяцев, было подавлено, а Нат Тернер казнен с особой жестокостью.

39

Африканское божество, красавица с рыбьим либо змеиным хвостом. Может иметь вид женщины, вокруг которой обвился змей. Образ считается заимствованным из европейской культуры, его появление на Западном побережье Африки датируется XV веком. Имя «Мами-Вата» значит «Матерь Вод». Богиня известна невоздержанностью, резкими перепадами настроения (как вода, может даровать урожай, а может и утопить). Чернокожие, попавшие в рабство, перенесли ее культ в Америку.

40

Цитата из Книги Притчей Соломоновых.

41

Уильям Стилл (1821–1902) – чернокожий аболиционист, агент Тайной дороги свободы. Собрал истории более шестисот беглых рабов и издал их отдельной книгой под названием «The Underground Railroad Records» в 1872 г.

Content

Та-Нехаси Коутс
Танцующий на воде

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть II

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Часть III

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Авторское примечание

Об авторе

Примечания