Татьяна Ростова

140%

Часть 1

1

Обычно мы собирались возле 42 сада, там, где к нему вплотную подступали гаражи. Я садилась на поваленное толстое дерево, выглаженное временем, и медленно доставала сигареты из кармана джинсовой куртки. Никто из моих друзей не возражал, многие дымили молча рядом.

На наших лицах, в глазах, была усталость, но совсем не от безделья, скорее, наоборот.

Я смотрела на то, как быстро тлеет день, похожий на мой чадящий окурок. И по ощущениям, и по сущности.

— Че смешного то? — спросил меня Славик, слегка толкнув коленом и задев мою ногу в светло-голубых джинсах. С дырками на коленках, само собой.

— Да ничего, — отрезала я, даже не повернув головы. Славик был занудный и привязчивый тип, но добрый. Он давал мне списывать алгебру.

— Колись, как познакомилась со Стоуном? Откуда его знаешь?

Я вздохнула и сначала хотела не отвечать, а потом повернула голову и сказала: — Блин, по телефону записалась и пришла. Там, в салоне, уже и познакомилась.

— И потому он пригласил тебя на Russian Tattoo Expo? Ты хоть знаешь, что оно в этом году проводится здесь?

— Не только меня, всех, кого с собой позову, кто захочет.

— Офигеть. Ты хоть знаешь, кто такой Стоун?

Я кивнула, пытаясь избежать его захлебывающихся в восторге высказываний, но это было бесполезно. Славик десять минут рассказывал, какой крутой тату-мастер Рома Стоун, и насколько сложно с ним вообще договориться. Он лауреат международных тату-конвенций и предпочитает делать татуировки только тем, кто на самом деле готов или достоин.

Я вздохнула. Вот как раз Стоун мне и заявил, чтобы я с мамой на сеанс приходила, а если серьёзно, то лет через пять, если желание не пропадёт. Короче, я не внушила доверия и показалась ему маленькой курицей, возомнившей себя взрослой. Что было очень обидно.

Но разве я могла всё это как на духу рассказать таким, как Славик? Он знал совсем другие подробности, которых не было на самом деле. Спасибо большое моему воображению.

Напротив меня стояли Кира с Матвеем и выясняли отношения уже больше получаса. Никто на это перманентное состояние внимания не обращал, а у меня вдруг заболела голова.

Киру я не любила и не скрывала этого. Когда она ловила меня на лжи, посылала её подальше, подругой она мне никогда не была. Она обожала оказываться в центре внимания, и все те, кто этот центр не признавали, например я, были её врагами. Но иногда мы общались, если рядом больше никого не оказывалось. Такой вот парадокс. Короче, мы терпели друг друга.

Матвей был спортсменом, оканчивал школу всего с парочкой четверок и не являлся занудой. Редкое сочетание, если бы не его отношения с Кирой. Она его портила, заставляя превращаться в жалкую послушную собачку, и из-за этого со стороны иногда даже занудный Славик выглядел лучше.

По моему скромному мнению.

Прямо посреди долгого монолога Славика меня толкнула сидящая слева Марина и, не церемонясь, спросила:

— Ты что решила насчёт родаков?

Я дёрнула плечом, что должно было означать небрежный жест, если бы не выпавшая из пальцев сигарета. Мои родители разводились, делили имущество, ломали нам с братом жизнь, меняя свою навсегда, думая, что делают лучше. Я интуитивно понимала, что не мне их судить, но судила. Мне хотелось, чтобы радужное детство, которое у меня когда-то было, никогда не заканчивалось, а реальность в виде равнодушия родителей друг к другу никогда не наступала.

— Не знаю, — хрипло ответила я, и Марина поняла, что расспрашивать меня ещё рано.

Она уже через это прошла, когда ей было двенадцать, и потому её рука безвольно упала на бревно рядом. Наверняка уж она-то меня понимала. Но ей повезло, в их семье случилось чудо — её родители, разведясь и прожив год отдельно, вновь сошлись и жили дружно по сей день. Такое тоже бывает, как исключение.

Наступили сиреневые сумерки, и звуки сразу стали глухими, будто в тумане. Я оглядела наш закуток за гаражами. За забором сада слышались детские веселые вскрики, последних мелких забирали родители. Я подумала о моём брате, которому сейчас было восемь. Такой маленький, но всё прекрасно понимал и каждый день придумывал новые трагедии, чтобы его заметили родители. Бедный Тёма.

К Кире подошла Моника и положила успокаивающе ладонь ей на плечо. Та уже была багровая от негодования на своего парня и его страшным поступком — Матвей не подождал её после столовой, а с друзьями-спортсменами ушёл на тренировку. Подлец.

Я чуть улыбнулась. Это и правда со стороны выглядело смешно. Только спустя годы я поняла, что мои родители были точно в такой же ситуации, да только они к тому времени пришли к выводу, что устали оба от бесконечных претензий, обид и равнодушия, которое росло из первого пункта.

Воздух был приятен, весна распускала новые еле зелёные листья, земля пахла сыростью и мокрым деревом. И на ум приходило то, что это место в следующем году будет заброшенным. Все будут заняты другой жизнью и вряд ли соберутся здесь, когда зашуршат под ногами ломкие листья.

— Ну ладно, Кира, — вяло и заунывно пропела Моника, как она это умела. Армянская красавица, считающая, что намного лучше русских девушек. — Ты придумала, как будешь писать рецензию на пьесу Вампилова? Из Интернета же не вариант для Жанны?

Это был даже не вопрос, а утверждение, помноженное на просьбу. Моника была всегда неподражаема даже с учителями. Училась она плохо, но для таких, как я, весело. Смешно было наблюдать за её пререканиями с учителями и нытьём. Я так не умела, мои оценки мне доставались гораздо тяжелее.

— А за нас напишет Карева, — усмехнулась Кира и уставилась на меня в упор.

— Конечно, — кивнула я. — Вам разными словами или можно одинаковыми?

— Сучка, — усмехнулась Кира добродушно и резко оттолкнула Матвея. — Не хочу больше с тобой говорить.

Она через секунду исчезла в свалившейся на нас темноте, а её парень остался стоять с опущенной головой. Мне было не видно, но я знала, что глаза его тревожны, а рот сильно сжат.

К нему как будто невзначай подошёл его приятель Саня, и они стали о чём-то вполголоса говорить. Матвей отвечал неохотно, потом повернулся и тоже ушёл.

Я несколько секунд размышляла, не пошёл ли он догонять Киру, но тут тихо произнесла Марина: — Она перегибает палку, он скоро кинет её.

— Да он по любому её кинет, детство кончилось. Она это знает и поэтому перегибает, — сделала вывод я и рассмеялась, но мой смех был невесёлым.

— Тебе на психолога надо поступать, — в своей медленной манере произнёс Славик. — Ты на-асквозь видишь.

— Ага, — кивнула я. — Именно так я и поступлю.

Я встала, закидывая школьный рюкзак на правое плечо и одновременно подтягивая джинсы, в последнее время спадающие с меня. Я была, что называется, с дефицитом веса, но не потому, что так мечтала, а потому что абсолютно забывала поесть. Бесконечные факультативы, подготовка к ЕГЭ, консультации, пересдачи, я уже не говорю про мои занятия английским и математикой, которая постоянно хромала на обе ноги — всё это не добавляло аппетита.

— Ты идёшь уже? — тоскливо произнесла Марина, которая завистливо оглядела мои костлявые бёдра. Она наоборот все проблемы заедала ароматными булками, и сама уже не находила у себя талии.

— Ну, как бы да, — кивнула я. — А ты нет?

Марина покосилась на Славика, загадочно уставившегося в потемневшее небо.

Я знала, что совсем недавно они стали спать друг с другом, и это не было отношениями, это была гуманитарная помощь. Они скрывались ото всех, но я то всё равно знала, и мне было смешно наблюдать за этими переглядываниями, потому что сама оказалась в точно такой же ситуации.

Я постаралась скрыть улыбку и, помахав им рукой, медленно вышла из-за гаражей на широкий тротуар вдоль девятиэтажки. Он освещался только светом, льющимся из окон квартир, и было жутковато, никого вокруг.

Я не достала наушники из-под куртки, предпочитая такие места проходить стремительно и без ущерба для себя. В мыслях был мой брат, который сегодня сломал ногу на физкультуре в школе, потом они оттуда с мамой ездили на скорой накладывать гипс, и сейчас наверняка уже были дома. Бедный-бедный Тёма. Он искренне верил, что родители ещё сойдутся и всё закончится хорошо.

Я дошла до самого тёмного участка, где на нижних этажах не горело ни одного окна, а закрытый намертво вход в давно заброшенный магазин как будто прищурился мне из-под козырька. Когда-то здесь, поднявшись по лестнице, можно было купить пива и сигарет, пока его почему-то не прикрыли.

Из-под лестницы вдруг шагнула высокая фигура, обхватила меня и, зажав ладонью рот, поволокла обратно в густую темень.

— Тш-ш-ш, это я, — выдохнул мне горячо в шею голос Матвея.

Я от страха стала каменной, а через секунду мне захотелось хорошенько врезать ему, и я стала вырываться. Но он крепко прижал меня к себе и стал глубоко, тяжело дыша, целовать. У меня закружилась голова. Через секунду я почувствовала его раскалённые ладони под тонкой рубашкой. Мы оба задышали, как после длительного бега, и нас вполне могли услышать, но вокруг было темно и безлюдно.

Он повернул меня спиной к себе, заставив опереться ладонями о стену дома, увитую плющом и уже покрытую густой листвой. Я ощущала прохладу листьев, зарылась лицом в них, чувствуя запах пыли. Я тоже его хотела, мне было мало этих спонтанных тайных встреч. Я не отказалась бы проваляться всю ночь в его постели, да и он думаю тоже.

Позже я сидела у него на коленях, а он на ступеньках бывшего магазина, опустив лицо в мои растрепавшиеся волосы.

— Бред какой-то, — наконец выразил он то, что наболело. — Ты понимаешь, что происходит? Тонь?

Я улыбнулась в темноте, в сотый раз поцеловав его красивый рот.

— Это секс, — выдохнула я ему в рот. — Влечение. Это очччень круто, по-моему.

— Опять ты всё оборачиваешь в шутку, — тихо прохрипел он, с удвоенным интересом отвечая на мой поцелуй. — Если бы я не был у тебя первым, подумал бы, что ты прожженная опытом женщина.

Я перестала улыбаться и ощутила мертвый холодок в груди. Откуда он столько знал обо мне? Как он догадался? Разве весь мой спектакль был напрасным?

— Что, думала, я не понял тогда?

Я не знала, что сказать и рассеянно ковыряла воротник его куртки.

— Ну давай, издевайся надо мной, — наконец выдавила я. — Скажи, что у меня просто зудело с кем-нибудь переспать, вот я и…

— Нет, — усмехнулся в темноте он. — Признайся, у тебя зудело переспать со мной.

— Ну ещё лучше, — кивнула я и хотела встать с его колен, но он удержал меня, обхватив бёдра.

— А теперь ты делаешь вид, что ничего особенного не происходит, — подвёл итог он.

— Это нормальный физиологический процесс, мне он нравится, ты тоже вроде без претензий, всё отлично, — как можно беспечнее сказала я и хотела достать сигарету из кармана, но он не дал.

— Нет, я не согласен, потому что я уже не могу это контролировать, я постоянно хочу тебя.

— А как же Кира, с ней ты не спускаешь пар? — удивилась я.

— Нет. У нас всё идёт к концу. Мы не спим уже давно, ещё до того… до тебя ещё.

— Я надеюсь, я не причина вашего разрыва? Ненавижу драмы, мне и дома хватает. У нас с тобой просто секс, об этом не обязательно кому-то знать. Это пройдёт, как только ты уедешь в свою Москву поступать. Думаю, это просто физическая необходимость. Только нам негде.

Я тихо рассмеялась, погладив его грудь ладонью и спустившись ниже: — Мне мало того, что у нас есть.

Матвей смотрел на моё лицо в рассеянном свете кое-где включенных в квартирах ламп.

— Нет, у нас с Кирой не из-за тебя всё развалилось. Ты — это скорее следствие. Я и не знал, что так бывает.

— Как? — шёпотом спросила я, чувствуя, как он весь напрягся от моих лёгких прикосновений.

— Я думал, что люблю её, пока не стал спать с тобой.

Я положила ему голову на грудь, вдохнув его запах. Сегодня у него была тренировка по баскетболу, и от него пахло потом, но я с удовольствием вдыхала этот запах, он был приятен. От него пахло разгоряченным желанием.

На улице резко похолодало, хотелось зайти куда-нибудь в тепло и прижаться друг к другу, согревшись. Я задрожала, и его руки потёрли мою спину.

— Ты очень странная девушка. Ни на что не претендуешь, ты не похожа на других.

— Прежде всего я не похожа на Киру, — заявила смело я. — Я не вижу смысла. Ты всё равно скоро уедешь и забудешь всё, что с тобой было весной этого года. Это просто гормоны. И у тебя, и у меня. Наверное.

Мне очень хотелось, чтобы он поверил в мои слова, потому что на самом деле в них не было ничего от правды.

— Ладно, пора домой, — я встала и пошла разыскивать свой рюкзак в траве, который свалился в самом начале нашей встречи.

Мы больше почти не разговаривали. Матвей проводил меня до дома, не боясь, что нас увидит кто-нибудь. Да мы с ним вовсе и не думали об этом. Я хотела уйти, не прощаясь, но он поймал меня за запястье, притянул к себе и глубоко поцеловал.

— Спокойной ночи, Тоня, — прошептал он. — Я хотел бы спать рядом с тобой.

Я усмехнулась.

— У меня небольшая квартира, и комнату я делю с младшим братишкой.

— Значит, надо что-нибудь придумать.

— Меня бы это тоже устроило.

На этом мы расстались, а я вошла в подъезд, с тоской вспоминая последний час.

Ведь на самом деле я, циничная и независимая, насмешливая и проницательная — по уши влюбилась в Матвея Алексеева.

2

За месяц до того, как листья на деревьях развернулись и стали шелестеть, Кира перестала обращать внимание на прикосновения её парня Матвея. Да, они до этого встречались целый год, и уже на второй неделе свиданий отношения перешли в физические, но сейчас девушка прекратила их намеренно.

Она всерьёз рассчитывала, что Матвей, парень из обеспеченной семьи, с головой на плечах, спортсмен и не бабник, станет её мужем. Но он собирался поступать в МГМУ им Сеченова, из чего Кира сделала вывод, что любимого она больше не увидит, как только он улетит туда на самолёте.

Девушка решила не подпускать его к себе, чтобы накалить страсти между их телами, и он тогда передумал бы, и остался дома. Но произошло что-то странное — отношения стали распадаться на глазах.

Кира злилась, предъявляла претензии, закатывала скандалы, а он отдалялся всё больше, будто разлюбил.

В один из таких вечеров, когда только что сошёл снег, и вокруг стояла мрачная жирная грязь, их компанию пригласили на вечеринку к Максу Истомину. Он жил с родителями за городом в большом доме. Родители улетели в Тайланд, а он решил позвать парочку друзей. Пришло, конечно, человек двадцать. Все они знали друг друга, почти все учились в одной школе, и тесно общались. Кира пила много шампанского, назло Матвею вешалась на Макса и громко смеялась над его анекдотами. Они пили вино, потом текилу, смотрели клипы, танцевали, кто-то в какой-то момент достал необычные сигареты, вечер шёл своим чередом, пока Кира вдруг не заметила, что многих из их компании просто нет в доме. Они видимо уехали, как только им наскучило, а она осталась с Моникой, танцевавшая с Максом весь вечер. Матвея и след простыл.

С того момента у них и нарушилось. Себя она виноватой не считала, а он молчал и вообще ничего не говорил, ни слова упрёка, будто его больше не касалось то, с кем и как она проводит время. Будто ему всё равно.

На самом деле Матвей никуда не уезжал.

Когда они приехали в дом Макса, его поразило обилие комнат. Он был построен весь из дерева, и выглядел, как шале где-нибудь в Альпах — дорого и красиво.

Матвея заинтересовала сама архитектура, и он пошёл посмотреть с разрешения Макса. С ним увязалась и Тоня. Она шла молчаливой тенью, изредка дотрагиваясь до деревянных панелей, отполированных до янтарного мерцания.

Матвей оглянулся на девушку, отметив, что одета она в коротенькое шерстяное платье с асимметричным вырезом на шее, а от прохлады поджимает пальцы в тонких колготках. Её длинные каштановые волосы спускались по плечам и спине, тонкое лицо было серьёзно, хотя в остальное время она всегда старалась шутить, язвительно смеяться и насмехаться. Он буквально не узнал её, поэтому и присмотрелся.

— Впечатляет, да, Тоня? — спросил он.

— Ага, — отозвалась она и улыбнулась, отчего её светлые глаза заблестели.

Они зашли в спальню родителей и уставились на огромную кровать, заполнившую собой просторную комнату.

— Это тоже впечатляет, — тихо сказала она, проводя рукой по серебристому покрывалу.

Матвею вдруг ударил в голову её голос. Было ощущение, что он хотел бы его слушать и слушать.

Он с размаху лёг на постель и закинул за голову руки.

— Отличная кровать, — констатировал он. — Не знаю, как насчёт спать, а лежать удобно.

Девушка подошла вплотную к его ногам и с высоты своего роста обаятельно улыбнулась. От её зеленых глаз по лицу скользнули лучики.

— Да это настоящий аэродром, — усмехнулась она двусмысленно.

Матвей приподнялся на локтях, чуть удивлённо вскинув брови. Он словно по-новому увидел эту дерзкую, зачастую прямолинейную девчонку. Но она не была наглой грубой хабалкой, не позволял интеллект.

— Есть опыт для сравнения? — спросил он вполголоса. В просторной комнате почему-то стало жарко.

Она ничего не ответила, смерив его оценивающим взглядом и вышла.

Матвей только сейчас понял, что задержал дыхание, глядя на неё.

Общались они с того момента, как он стал встречаться с Кирой, это была её знакомая, но по-настоящему заметил Тоню только сейчас. Он всегда считал девушку слишком свободной в нравах, хотя ни разу не видел её с парнем. Наверное, это впечатление сложилось из-за того, как она отзывалась о людях и о мире вообще. Она смотрела на всё мрачно, но насмешливо. Создавалось ощущение, что она не хотела казаться солнечной и счастливой. На ум Матвею тут же пришла его бабушка, живущая в Сочи. Она была законченной пессимисткой и никогда не видела ничего хорошего даже в светлых событиях, о чём спокойно и зловеще вещала всем, кто соглашался слушать. Тоня напоминала её, разве что жизненного негативного опыта было поменьше.

Матвей нахмурился и догнал её уже в коридоре.

— Ты домой не собираешься? — спросил он у её спины, по которой спускались абсолютно прямые стрелы густых волос. Их захотелось потрогать, и он сжал ладонь в кулак.

Поразительно, как быстро он забыл свою девушку, с которой совсем недавно обсуждал вопрос о серьёзных отношениях.

— Нет. Хочешь выпить? — спросила она и тут же вложила ему в ладонь бутылку пива.

Он удивился, но сделал глоток. Потом она взяла бутылку и на ходу тоже отпила, закашлявшись.

— Смотри, как жёстко сделано, — кивнула девушка на стены коридора, обитые натуральной тёмной кожей.

— Да уж, — рассмеялся Матвей. — Мне что-то перехотелось по комнатам ходить.

— Точно, — кивнула Тоня. — Нет, давай в ещё одну заглянем, ту, с которой на террасу выйти можно.

Комната оказалась очень большой и самой обычной спальней с бархатными тяжелыми шторами. Правда, над кроватью имелся высокий балдахин, и из-за этого в глубине постели теснились тени вечера.

Тоня внимательно огляделась и подошла к окну во всю стену, через которое и вышла на широкую террасу.

Закат уже догорел, оставив на горизонте оранжевые всполохи, и девушка смотрела туда, облокотившись о перила. Морозный воздух её как будто не смущал, но Матвей все равно на всякий случай спросил: — Тебе не холодно?

— Смотри, отсюда видно реку, — махнула она узкой ладонью в ответ и чуть улыбнулась.

На самом деле это была не река, а отросток от искусственного пруда, на берегу которого настроили этих прекрасных тщеславных домиков.

— Можно спуститься в сад и пройтись туда, если хочешь, — предложил он.

Матвей огляделся, заметив удобную плетёную мебель и сел в кресло с пухлыми подушками. Несмотря на то, что они стояли под открытым небом, они не были мокрыми или даже сырыми. Видимо, за этим внимательно следили.

Тоня повернулась к нему, и он заметил по её белой коже, что она не просто замерзла, заледенела, но держалась очень уверенно и почти не дрожала.

— Я что, нравлюсь тебе? — напрямик спросила она, глядя в глаза.

Матвей подумал, что этот вопрос, тон и взгляд — в её духе, и от этих мыслей внутри почему-то потеплело.

— Да, ты мне нравишься, — спокойно произнёс он и заметил, как блеснул её взгляд. Что это было в глубине этих зелёных красивых глаз? Ему показалось — решительность.

Она медленно подошла, и он смотрел на её ноги в тонких колготках, которые наверняка посинели от мартовского холода, но в этот момент Матвей понял, что девушка его всерьёз возбуждает, даже опасно.

Тоня стояла над ним и чуть улыбалась, глядя свысока: — Ты мне тоже. Очень.

Матвей так и не понял, кто из них сделал первый шаг, но скоро они оказались в пышной постели с синим балдахином, она была сверху и от шумных поцелуев кружилась голова. Он запомнил её нежный цветочный запах кожи, страстность, плотно прикрытые веки, судорогу боли, которую она попыталась скрыть. Он понял, что она совсем не такая, какой хочет казаться, и что до него была нетронутой девушкой, а вся напускная раскованность и смелость лишь маска.

После спонтанной вспышки страсти на смятой постели она испугалась. Хотела тут же уйти, но он не пустил, и они проговорили ещё два часа, обнявшись. Они не говорили о будущем или о сексе, или о том, что он у неё первый. Он задавал ей много вопросов о том, чем она дышит, что любит, и постепенно разговорил. Тоня сняла циничную маску и немного открылась ему.

С того вечера они стали видеться тайно от всех, и никогда Тоня его не упрекала, что он ещё не порвал с Кирой, не спрашивала об этом и не требовала повысить свой статус. Ему даже было её жаль. Она походила на человека, который давно перестал верить людям и так сильно разочаровался в них, что не ждёт доброты или любви. Он просто живёт.

За сегодняшний вечер он твёрдо решил расстаться с Кирой, которая уже начала что-то подозревать и спрашивала его о том, не появилась ли у него другая. Ему было в тысячу раз приятнее быть рядом с Тоней шестьдесят минут, чем целый день с Кирой. Странно, неужели он такой ветреный? Всего за несколько месяцев забыл одну девушку и увлёкся другой. Никогда бы не подумал, а если бы узнал его сверх умный и сверх серьёзный отец, схватился бы за голову. Сказал бы, что это у Матвея от матери, никчёмной красавицы, улетевшей жить в Штаты с молодым любовником.

От направления его мыслей разболелась голова, и когда он подошёл в темноте к высокому забору, опоясывающему частную территорию коттеджа на шесть квартир, он уже тёр виски, чтобы справиться с нею.

Неожиданно со стороны гаражей, расположенных на территории их дома, к нему вышел отец, хмуро и внимательно оглядывая взъерошенные волосы сына. Несколько минут назад их гладила и трепала очень страстная и красивая девушка, и при мысли об этом Матвей улыбнулся, несмотря на боль в висках.

Его отец был очень высоким и чуть сутулым мужчиной за сорок. После того, как их бросила мать, он ни с кем не встречался, и Матвей подозревал, до сих пор переживал предательство и ненавидел женщин. Егор Ильич имел учёную степень доктора наук медицины и занимался практикой в Медуниверситете — заведовал отделением хирургии. Одно время хотел переехать в Москву, но передумал, не захотев что-либо менять.

— Что-то ты поздно, — устало произнес он.

Лицо его выражало крайнее недоверие, и от этого Матвей тяжело вздохнул. С недавних пор они с отцом как будто разговаривали на разных языках. Всю жизнь он готовил сына для блестящего будущего в медицине, а Матвей не был уверен до сих пор, нужно ли ему это. На этой почве и происходили неприятные разговоры и даже ссоры. Отец попрекал его беспечным безбедным детством, приводил свой пример, когда он начинал с санитара в БСМП-2 и так далее. В итоге Матвей уезжал учиться в Москву, в МГМУ им. И. М. Сеченова, и это было уже точно. Так хотел отец.

— Тренировка по баскетболу, — небрежно бросил Матвей и добавил, — а ты рано.

— Да, сегодня разгрузочный день, и такое бывает, — попробовал улыбнуться Егор Ильич, и это выглядело даже как-то странно на его каменном смуглом лице. Очень тёмные карие глаза были будто воспалены то ли от бессонных ночей, то ли от напряжённой работы.

Они зашли в свой подъезд, в котором пахло цветами, распустившимися в свете узких окон, и Матвей уже подумал, что отец смягчился после последней стычки сегодня утром, но нет, это было бы слишком просто.

— Я не видел твоих контрольных по химии, не даешь просмотреть, ты что, не готовишься? У тебя ведь западает неорганика, и это огромная проблема.

Матвей сбросил рюкзак у двери и молча прошёл в ванную у входа, чтобы помыть руки. Под ноги ему бросилась абсолютно белая персидская кошка Николь, его любимица. Она громко мяукала, проголодавшись и истосковавшись в одиночестве.

— Я сделаю. Просто времени не хватает. В выходные покажу тебе, точно.

Когда он вышел и взял наконец кошку на руки, увидел на лице отца так ненавидимую им пренебрежительную ухмылку, которая всегда уничтожала морально. И похоже, она у него была так же естественна, как и тёмные глаза.

— Ты провалишь экзамены, на курсы ты не захотел ехать, — уже зло сказал Егор.

— Па, ну как это возможно? Мне школу надо окончить. Кто меня отпустит?

— Всё решилось бы.

— Я и так поступлю…, - примирительно сказал Матвей, но тут же зажмурился от боли в голове, потому что отец закричал. Николь у него на руках дёрнулась и соскочила вниз, поцарапав руку хозяину.

— Тогда какой, к чёрту, баскетбол? Что за дурь, осталось пару месяцев до экзаменов в школе, а потом сразу туда? Ты хоть понимаешь, сколько это времени? Ты ничего не успеешь!

Матвей постоял молча, опустив голову, чтобы самому не завестись, а потом пошёл на кухню.

— Кто она? — услышал он за спиной голос отца, и его рука дрогнула, когда попытался налить себе сока в стакан.

— О ком ты? — спросил он и помрачнел.

— Та девчонка, с которой ты спишь. У тебя это на лице написано, и про баскетбол мне можешь не рассказывать.

— Ладно, — кивнул Матвей и повернулся, встретившись своими серыми глазами, доставшимися от матери, с обсидиановыми — отца. — Не буду. Какая разница — кто она?

По лицу отца пробежала волна насмешки.

— Вот именно. Я об этом и хочу тебе сказать. Она никто и ничто, ты скоро будешь строить свою судьбу…

— Чем тебе не нравится наш медуниверситет, не пойму. Сюда даже арабы едут учиться, — спокойно пожал плечами Матвей. — Всегда славился и…

— Потому что в Москве у тебя будут другие возможности и перспективы, и я тебе помогу, если надо. Но поступить и сдать экзамены ты должен сам, и подготовиться к ним тоже. Так что о своей подружке надо забыть, пора уже сосредоточиться.

— Её зовут Тоня, — с вызовом, твёрдо произнёс он. — Она бы тебе понравилась.

По смуглому лицу отца пошли багровые пятна.

— А ты наверное знаешь её мать, она тоже врач-хирург, фамилия Карева, — добавил Матвей.

— Нет, не знаю, и не хочу знать. Давай будем понимать друг друга, или ты вообще не слышишь меня?

— Я слышу и понимаю, я не тупой, — кивнул Матвей, отрезая себе щедрой рукой кусок колбасы. К ним по средам приходила готовить домработница тётя Аня, а сейчас был вторник, и в холодильнике выжила только колбаса и немного сыра. — Всё будет нормально, пап. И Тоня мне не помешает.

— Только если ты этого не позволишь и займёшься делом наконец, — буквально выплюнул Егор и ушёл к себе в комнату переодеваться.

Матвей покачал головой, быстро прикончив бутерброд. Нужно было ещё накормить Николь, которая снова появилась на кухне, его зеленоглазая красавица. Вспомнив о том, что у Тони тоже зелёные глаза, он тихо рассмеялся.

— Вот вы, девчонки, точно найдёте общий язык.

Отец нервничал, и Матвей понимал, почему. Очень скоро он останется в этом доме совсем один. Жена бросила его, сын уедет учиться и вряд ли вернётся, настоящая переоценка ценностей. Поэтому у Матвея не было злости на него, только сочувствие.

А насчёт Тони он и сам стал много думать. Может быть, даже слишком. Эта изо всех сил независимая девчонка остаётся здесь, в Ростове, и куда поступит — не известно, потому что её родители в процессе развода. Она ничего не говорит об этом, но заметно, что слишком сильно переживает. Её жизнь уже рушилась, а она смотрела на это и не могла ничего сделать. Даже если бы захотела. Что тут можно сказать? Банальности типа — это судьба?

Получалось, что для неё же лучше было не сближаться с ним. Да и ему тоже скоро уезжать, быть может навсегда, тогда зачем привязывать к себе девчонку?

Миллион вопросов, слишком сложных и неразрешимых. Одно только было очевидно — их тянуло друг к другу, и этому противостоять было глупо и опасно для здоровья.

Он тяжело вздохнул и пошёл в душ.

3

Я открыла массивным ключом нижний замок и тихо вошла в квартиру. Мы жили на первом этаже старой хрущевки, за неё родители ещё выплачивали ипотеку и были когда-то очень рады этой покупке. С тех пор прошло моё беззаботное детство, из которого я больше всего помнила поездки в Крым и появление маленького братика, а теперь даже родные стены не помогали осознать, что время это безвозвратно ушло. Здесь больше не пахло мамиными ароматными блинами, не слышались наши с братом шумные игры в прятки, редко бывал папа. Всё это исчезло, и не по себе даже было заходить домой.

Я поставила рюкзак на пол и прислушалась. Дверь в детскую была открыта, и оттуда доносился тихий разговор мамы и Тёмы. Он сегодня наверняка рано укладывался спать из-за перелома. Наверняка ему дали обезболивающего.

Повесив джинсовую куртку на вешалку, я взглянула в большое зеркало и чуть пригладила волосы, стоявшие дыбом после встречи с Матвеем. От этих мыслей мне стало смешно, и я показала отражению язык.

Из полутёмной комнаты появилась мама и спросила: — Ты очень уж поздно, не могла раньше прийти?

— Прости, мам, я старалась, — сделала я виноватое лицо и проскользнула в комнату мимо неё.

На кровати слева бледнело личико брата, и было заметно, что его накачали таблетками, глазёнки он уже почти закрыл.

— Привет, Тёмыч, что с тобой сегодня случилось? Ты с ума сошёл ноги ломать?

Он улыбнулся почти счастливой улыбкой.

— Зато я Лузгину дал пинка, — довольно произнёс он, и я рассмеялась.

— А теперь ты месяц будешь в гипсе, умник, — вставила мама, сложив руки на груди.

Она была одета в спортивные штаны и белую футболку, и с этой причёской, когда волосы собраны наверх, выглядела моей ровесницей. И ещё она слишком уж похудела за последние месяцы, что стала даже костлявой.

— Мам, я есть хочу, — выдохнула я, взъерошив светлые волосы брату на макушке.

— Ешь, что найдёшь, мы уже поужинали.

— А папа приезжал? — спросила я то, что действительно волновало меня с самого прихода. Неужели он не заехал, узнав о переломе?

Когда они начали ссориться больше полугода назад, мы с братом даже не насторожились, воспринимая это, как обычную бытовуху. Но я стала слышать по ночам мамин плач, и то, как они выясняют отношения после полуночи. Я поняла — что-то случилось. Конечно, брату ничего не говорила, но видела — он и так слишком многое понимал и первый подошёл и спросил у них напрямик, не хотят ли они развестись. Я думала, что такой вопрос вызовет смущение, но его не было, и это был ещё один признак конца.

Я догадалась, хотя мама мне не говорила и уходила от расспросов — у отца кто-то был. Скорее всего, на работе, он работал инженером на производстве РОСТСЕЛЬМАША с раннего утра до поздней ночи, чтобы заработать сверхурочные. Но на самом деле я могла и ошибаться. Быть может, было всё намного сложнее, и женщина появилась у него уже после ссор с женой и недовольства друг другом.

Я припоминала, что когда Тёме исполнилось три, отношения их отчего-то начали ухудшаться. Понятно, что я могла чего-то не понять, но мама тогда много времени проводила у своего гинеколога и шутливо спрашивала, не хотим ли мы с Тёмой ещё сестричку или братика. Мы, конечно, говорили, что хотим. Вскоре её надолго положили в больницу, и приезжала мрачная баба Аня, чтобы посидеть с нами, пока папа на работе. А после того, как мама выписалась, вот такая же худая и до жути молчаливая, никто больше тему сестрички не поднимал. Баба Аня сказала, что нечего и мечтать с такими долгами, ипотекой и двумя детьми ещё об одном ребёнке, что это просто дурь. Я никогда не любила бабу Аню, да и Тёмыч наверняка тоже.

С того момента всё пошло наперекосяк, и теперь отец дома почти не бывал.

— Он привёз нас с БСМП, потом уехал, — тихо ответила мама, садясь на кухне на стуле, стоящем спиной к стене и устало опустила голову на руки.

Я быстренько разогрела себе часть омлета, оставшуюся мне от ужина, и стала его жадно есть, глядя на маму. Она была ещё молода, красива, но печальна. Светлые мягкие волосы до подбородка, глаза тёплого карего оттенка, высокие скулы, небольшой рот — это всё когда-то полюбил папа, и для меня было неразрешимой загадкой, выворачивающей душу — как же можно, так сильно полюбив, вырастив детей, охладеть. Ведь получается, тебе этот человек уже близкий родственник. Ближе просто не бывает.

— Лучше ты скажи, что решила насчёт университета? Передумывать уже поздно.

Я на секунду прикрыла глаза: — Мам, пока не знаю, я в раздумьях. Голову забили этими репетициями ЕГЭ. Меня прямо знобит.

— Тоня, понимаешь, мы с папой…, - она осеклась на полуслове, и я заметила страх в её глазах, который скрылся сразу же, как только она замолчала. — Мы с папой постараемся помочь тебе выучиться и получить высшее образование.

— Он всегда говорил, что видит меня врачом, — я пожала плечами. — А ты разве нет?

— Это ты должна решать.

— Я попробую, наверное, поступить в мед. Не выйдет, пойду в колледж.

— Ты этого хочешь? — настойчиво спросила мама.

— Да, — кивнула я и налила себе чаю в высокую кружку.

— Быть врачом тяжело, смотря ещё какую специализацию ты выберешь, — с сомнением произнесла она.

— Ну, если ты не хочешь, — в ответ тем же тоном протянула я.

— Ты будешь решать сама, уже взрослая, — махнула она рукой и тяжело поднялась со стула.

Я проследила за тем, как она скрылась в спальне, и стала осторожно отпивать чай, достав с навесной полки над столом книгу, которую я читала во время еды. Я просто кладезь дурных привычек. Это был Робер Мерль «Мальвиль», который захватывал так, что можно было съесть собственные пальцы и не заметить.

Но читать я не смогла. Времени вечером было в обрез, и через пять минут я пошла купаться в душ, заглянув к нам с братом в комнату. Он спал на спине и выглядел младше своих лет, я поправила ему одеяло.

Тёма был любимцем в нашей семье, а теперь и он получит жизненный урок, на котором приходится осознавать, что мир твоей семьи — это совсем не данность, а переменная.

В двери комнаты возникла мама, напугав меня. На ней уже был халат, который она надевала перед душем.

— Я очень устала, пропустишь меня вперёд? — спросила она, слабо улыбнувшись. — Просто с ног валюсь.

— Хорошо, — кивнула я, сжав в руке упаковку таблеток. Я как раз шарила в рюкзаке и испугалась, когда она спросила, потому что это были противозачаточные таблетки. Я пила их уже второй месяц, Матвей знал об этом и был спокоен, как и я. Но что меня в них напрягало, так это возможность забыть выпить. Бывало, я просыпалась среди ночи с панической мыслью, что о чём-то забыла.

Я боялась забеременеть, потому что мой любимый парень через два месяца навсегда уезжал в Москву и вовсе не обещал вернуться. Я в его жизненные цели не входила, и так как я себе не враг, учитывая наши спонтанные встречи, то приняла решение предохраняться. А маме это знать было не обязательно.

Как только в душе зашумела вода, в прихожей громко зазвонил телефон, и я, ругаясь сквозь зубы, сдёрнула трубку.

— Привет, — услышала я голос папы. — Как Артём?

— Спит, — упрекнула его я, будто он был в этом виноват. — А ты домой не приедешь?

— Болела нога? Что мама говорила? — полностью проигнорировал он мой вопрос.

— Раз спит, значит, всё нормально, — уже раздражаясь, сказала я. — Ты у неё, да?

Я точно могу сказать, что совершенно не собиралась задавать этот вопрос и не знаю, что на меня нашло. Быть может, вид уставшей и измождённой матери.

— Я буду поздно, — ответил он, снова игнорируя меня, но перед этим я почувствовала неловкую и напряжённую паузу, как будто он передумал.

Этим вечером я, проваливаясь в сон, совсем как мой братик, попросила у Бога, чтобы счастье и любовь снова вернулись в нашу семью. Так наивно и искренне попросила, а среди ночи проснулась от того, что родители разговаривали на кухне.

Дверь в неё была через всю прихожую и коридор прямо напротив нашей с Тёмой комнаты, поэтому звуки сюда долетали уверенно.

Я попыталась не вслушиваться в их разговор, потому что не хотела, если честно, знать какие-то подробности их развалившихся отношений. Но на этот раз говорили обо мне, и я поневоле насторожилась.

* * *

— Ты довела до того, что она шатается целыми днями неизвестно где и с кем, чего она вообще хочет по жизни? — раздражённым тоном спрашивал Никита, сложив сильные руки на груди. Его тёмные брови были сдвинуты, зеленые глаза сейчас казались чёрными от гнева. Волосы, того же каштанового оттенка, что и у дочери, торчали вверх. Он стоял возле разделочного стола в одном белье, только выйдя из душа. В отличной физической форме, высокий, с широким разворотом плеч, он не выглядел на свой возраст. В мае ему исполнилось сорок три.

С работы Никита всегда приходил поздно, поэтому все важные вопросы им с женой, очень скоро — бывшей женой, приходилось решать в это время. С другой стороны, дети уже давно спали и не слышали его ядовитого тона.

Лидия сидела за столом, опершись о стену, и спокойно смотрела на него. Полчаса назад она спала, и теперь с трудом могла думать под этим жёстким взглядом всё ещё любимого человека.

Её короткие волосы, остриженные совсем недавно по подбородок, сильно вились и в беспорядке закрывали уставшее и чуть опухшее со сна лицо.

— Я говорила сегодня с ней. Она будет поступать в мед, — медленно произнесла Лида, отводя взгляд. У неё мелькнула мысль, что она ему совсем не нравится, а тем более — сейчас — бледная, не накрашенная женщина под сорок.

Погладив подушечками пальцев лоб, она нахмурилась. Сегодня он пришел домой ночевать, но было ощущение, что его заставили.

— А денег у нас хватит? Вернее, у меня? Ну, первый год я оплачу, а потом? Да и ты на что будешь жить?

— Попробует на бюджет поступить, — пожала плечами Лида. — Она сильна в химии.

Никита засмеялся саркастически, прикрыв одной ладонью глаза. Лида заметила, что он больше не носил обручального кольца. Ну, в общем, и она своего тоже не носила с прошлой осени, когда случайно прочла милую sms-ку на экране телефона Никиты. Что-то типа: «Никки, заезжай за мной завтра, буду ждать. Целую». С тех пор прошло много, очень много времени и выяснений, и взаимных обвинений, и попыток отрицания, и примирений, и разочарований. Целая бездна времени за какие-то полгода.

— Ладно, пусть делает, что хочет, она же упёртая, что я могу ей сказать? — развёл руками он.

— Или пойдёт в медколледж, а потом…

— Что? — почти закричал он. — И кем она будет потом — медсестрой? Или санитаркой? Нет уж, пусть идёт в университет. Хотя, свой диплом можно просадить и сидя дома. Прямо каламбур.

Это был камень в её огород, Лида знала, и мгновенно из сонной и уставшей превратилась в яростную стерву. Она подняла голову, откинув с глаз длинную, до подбородка, светлую чёлку, и агрессивно усмехнулась.

— Это ты обо мне? — задала риторический вопрос она. — Я только хотела быть хорошей женой и матерью. Но наверное слишком старалась.

— Ага, — кивнул он. — Всё это отлично, но не десять же лет дома сидеть, имея красный диплом медуниверситета и практику хирурга в прошлом.

Она с ужасом почувствовала, что сейчас расплачется, слёзы уже стояли в горле.

— За меня можешь не волноваться, я вернусь на работу, тебя это не касается.

— Да? Ты думаешь — это не бесполезно? Тебе доверят только в регистратуре сидеть звонки принимать.

Лида встала, отгородившись от него волосами, в голове страшно зазвенело, как будто вся кровь прилила к вискам. Её сильно шатнуло, но она, не заметив этого, выскочила из кухни и исчезла в спальне. Его слова никогда раньше не были такими жестокими, ей казалось, что разговаривает с ней не её муж, а кто-то чужой, который пил все соки. Она тоже не жалела его в подобных стычках, и в такие моменты мысль о разводе не казалась нереальной.

Они уже откровенно издевались друг над другом, да. Дошло и до этого. Вот что бывает, когда в отношениях вдруг появляется трещина, разлад, непонимание друг друга.

Когда один мечтает о большой семье и детях, сидя дома и забывая, что был когда-то талантливым врачом, жертвует карьерой, а другой успешно растёт на работе и постепенно именно она и те люди становятся его центром мира. И он совершенно не хочет жертв жены и ещё одного ребёнка.

Ведь всё началось именно с этого. Тяжело об этом вспоминать, но рождение Тёмы, давшееся Лиде очень нелегко, и разбило их брак, хотя Никита сильно любил сына и внимательно относился к нему.

Она легла на широкую постель, накрывшись с головой тёплым одеялом, и разрыдалась в голос, как будто боль прорвалась наружу. До обездвиживающей ломоты в висках она плакала и жалела себя. Весь день и события последних шести месяцев навалились на неё. А потом пришло в голову, что нет, не месяцы, это длилось уже очень давно.

Тоню она родила ещё в университете, в девятнадцать лет, но её рождение не помешало учиться. Мама тогда была жива и помогала, сидела с внученькой. Вторую беременность стала планировать уже после учёбы, но два года никак не удавалось забеременеть, и тогда она поняла, что дети — это совсем нелегко. Никита её поддерживал, переживал вместе с ней неудачи, обследовался. Ничего серьёзного не находили, пока эндокринолог не обратил внимание на небольшие отклонения от нормы в гормонах.

Тогда появился Артём Никитич, которого все очень ждали. Жизнь изменилась, о работе пришлось забыть, потому что скоропостижно от инсульта умерла мама, бабушка Алла. От бабы Ани, свекрови, помощи не было никогда, да и дети её почти не знали, хотя она жила в Новочеркасске, сосем рядом.

После рождения сына Лида каждый день ощущала совершенное счастье, даже если не высыпалась. Она смотрела, как он растёт, и мир казался ярким и светлым. Тоня тоже очень полюбила брата, по-матерински заботилась о нём и совсем не ревновала, хотя папа больше времени проводил с сыном.

На первом дне рождения Тёмы Лида загадала, что обязательно родит ещё малыша, ведь это такое счастье. И они, дети, будут всегда друг за друга горой, расти вместе и радовать маму и папу.

Но у Никиты было своё мнение на этот счёт. Самый главным доводом против этой авантюры он выдвигал её здоровье. За последней беременностью Тёмой приходилось очень пристально наблюдать, трижды лежать в стационаре на сохранении, постоянно следить за уровнем гормонов, каждую неделю посещать врачей и делать анализы. Лично он тогда перенервничал и за неё, и за Тёму, и упирал на то, что ему хватило. Да и зачем гнаться за количеством? Есть и сын, и дочь, как говорят, полный набор. А ей нужно поскорее выходить на работу и забыть эту бредовую идею — посадить себя окончательно дома с тремя детьми и быть этому довольной. Он её абсолютно не понимал и считал это временной блажью.

Но блажь не проходила. Она начала посещать своего гинеколога, давнюю подругу, и решать с ней какие-то вопросы. Никита злился, тогда у них отчётливо появилось недовольство друг другом.

Он не понимал её и постоянно подчёркивал свою позицию. Она обижалась и замыкалась в себе. Лиде было тяжело осознавать, что любимый муж не хочет больше от неё детей. Причём у них не было какой-то финансовой проблемы, его повысили, и зарплата была достойной, им хватало.

В конце концов, они стали выяснять отношения, но часто мирились. Тогда Никита понял, что не стоит рьяно отрицать её желание родить ещё и окружить себя детьми и заботой о них. Он просто его игнорировал или молча соглашался. Лида воспряла духом, но чётко называть ей сроки он конечно не собирался, постоянно откладывая этот разговор или направляя внимание жены в другое русло — то предстоящую поездку на море, то планы по ремонту квартиры и так далее.

Лида догадывалась, что он просто сменил тактику, но не позволяла себе об этом думать. Она уже и правда смирилась с тем, что детей у них больше не будет, постепенно успокоив себя, как вдруг неожиданно забеременела. Конечно, она не предохранялась, а он был не всегда аккуратен с этим. И всё равно она думала, что это почти невозможно, ведь Тёмой она так долго не могла забеременеть.

Но не всё оказалось радужно. Малыша она потеряла. Он замер на сроке шести недель несмотря на все её усилия. Она пыталась сохранить его в стационаре, но это было бесполезно.

После этого она впала в депрессию, потому что Никита её никак не поддержал. Он вообще почти не разговаривал с ней с того момента, как она сообщила ему о беременности и потом, после операции. А когда Лида приехала наконец домой, он сказал, что предупреждал её, а она не послушала.

Отношения ухудшились, она не принимала его извинений и не верила в их искренность.

Время шло и постепенно стирало обиды, Никита постарался наладить отношения с женой, отправившись с ней в романтическую поездку за границу. Это помогло, и три года они жили спокойно и мирно, во всяком случае, если не всплывал вопрос о её попытке забеременеть снова.

Он настаивал на том, чтобы она выходила на работу, но Тёма очень часто болел, посещая сад, и поэтому Лиде приходилось сидеть дома.

А потом она однажды увидела телефон мужа, забытый в прихожей, подающий сигнал о том, что он скоро разрядится, и горящий значок sms-ки на дисплее. Что-то подтолкнуло взять его в руки и посмотреть сообщение, хотя раньше она никогда этого не делала.

Никита много говорил, оправдывался, объяснял, и Лида чувствовала, что он сильно взволнован. Совершенно неважно было то, что он говорил, главное, как. Вот это и подсказало ей — у него кто-то есть, и быть может он это сам не признаёт, может, у них ещё всё только начинается, но семья в опасности.

Пока она мечтала о третьем ребёнке, он нашёл ей интересную замену на стороне. Лида поняла, что она многое не видела именно из-за своей одержимости и цели, затмившей ей реальность. Муж, находящийся в постоянной конфронтации с женой, рано или поздно уйдёт к более послушной и понимающей.

Так и случилось, и это ещё можно было бы пережить, хоть и с надрывом, если бы не дети. Они этого не поняли и не приняли до сих пор. А чувство у Лиды было такое, что виновата во всём она. Ведь она вовремя не поняла и не почувствовала опасность, живя в грёзах.

В этот вечер Никита лёг в гостиной на диване, не попытавшись продолжить разговор или хотя бы извиниться за грубость. Наверное, Лиде уже не стоило рассчитывать на это.

Она уснула с тяжёлым сердцем, со слезами на ресницах.

4

Занятия в школе проходили долго и тоскливо. У меня было странное чувство пустой траты времени. Точнее, мысли о том, что судьбы наши уже определены, и это где-то возможно записано, на золотых скрижалях в бесконечных анфиладах комнат, где звуки отдаются гулом от высоких стен.

А мы сидели здесь на алгебре, решали примерчики и делали вид, что ничего ещё не ясно.

Афанасьева например поступит на худграф ЮФУ и будет рисовать шаржи в свободное время, чтобы подзаработать. А вообще она отлично рисует, пожалуй, лучше всех из нашей школы. С внешностью вот только ей не повезло, рыжеватая и блёклая, она совсем не нравилась парням и страдала от этого, иногда грубила и злилась на всех подряд.

Маргарита Оганесян, наша круглая и единственная отличница уже давно наметила в Москву в МГУ, и она поступит, я уверена, и будет отлично учиться. Вот только непонятно, как быть с её занятиями по вокалу. Она ещё и звонко, сильно пела, и это давно уже перестало быть хобби, родители постоянно возили её по бесконечным конкурсам, на которых она даже побеждала.

Кира Минаева, наша суперзвезда. Надменная, высокомерная и, конечно же, умная. Она чуть-чуть уступала Оганесян, этого у неё не отнять. Ездила на подкурсы в ЮФУ, выбрала факультет бизнеса, а папа уже наверняка заплатил за первый курс. Осталось только окончить школу с медалью и снова быть лучшей. Но. Матвея она бросать не собиралась. Это он собрался, она же наоборот. И что же она планировала насчёт него, если он уезжал в Москву, да ещё и тайно встречался с другой девушкой, то есть со мной? Допустим, насчёт меня она пока не знала, но не могла же не понимать, что отношения у них несерьёзные?

Выходило, что судьбы у нас имеют несколько путей, а по какому пойти, решаем мы сами. Или все же нет?

Уроки закончились, и я, взяв пару книг почитать в библиотеке микрорайона, любила я это дело, медленно побрела домой вместо того, чтобы свернуть к 42 саду, где собирались все мои знакомые. Я снова задумалась о будущем и не заметила, как меня нагнала Марина и хлопнула по рюкзаку.

— Ты чего меня не подождала? — громко спросила она, а я подпрыгнула.

— Твою ж то маму, с ума сошла? — вырвалось у меня, и бабулька, идущая впереди, оглянулась и неодобрительно и надменно скривила рот.

— А я со Славиком поссорилась, — заявила Марина и смешно надула и без того пухлые губы.

Мы шли вдоль проспекта Королёва, и грохот проезжающих автобусов и машин заставлял нас почти кричать. Небо было свинцово-синим, низким, висевшим прямо над серыми типовыми десятиэтажками.

Я засмеялась, закашлявшись, и улыбнулась сверлящей глазами бабульке. Она даже остановилась и пропустила нас вперёд, чтобы хорошенько рассмотреть. Я сегодня нарядила зауженные брюки светло-бежевого цвета, мою любимую джинсовую куртку и кеды. Волосы завязала в хвост сзади, перекинув его через плечо. Волосы я носила всегда длиннющие, и все всегда им завидовали.

Марина щегольски держала над собой зонт, отчего я с удивлением обнаружила, что моросит дождь. Короткая расклешённая пёстрая юбка только чуть прикрывала её широкие бёдра, а ослепительно белая жилетка не доставала до талии, открывая огромную грудь.

Марина Полонская всегда держалась уверенно и чуть-чуть косила под простушку, что всегда и во всех ситуациях прокатывало. Она не была уверена ни в каком своём будущем, это я знала наверняка. Как и я. Поэтому мы, наверное, и дружили.

— Ну, это не новость, лично меня он уже давно достал, — хмыкнула я на заявление подруги.

— Да он вообще оборзел. Вчера пригласил меня в клуб «Эмбарго», а сегодня сказал, что не сможет пойти. К ним его брат старший приехал, все рады.

— А-а-а, — протянула я.

— Тебе Кира ничего не говорила? — спросила, понизив голос, Марина.

Мы с ней учились в одном классе, как и с Кирой и Моникой. Матвей же учился в параллельном вместе со Славиком Румковым.

— Нет. Вообще сегодня её не помню, а что?

— Она спрашивала вчера, когда ты ушла, где ты живёшь.

— Нормально, — усмехнулась я. — Что-то мне не хочется домой идти. А почему ты раньше не сказала?

— Думала, фигня, забыла даже. А чего это она?

Я поморщилась и достала пачку сигарет, уютно устроившись под зонтом подруги. Закурив, чем повергла в шок вышагивающую за нами бабусю, вздохнула.

— Из-за Матвея, конечно.

Марина расширила глаза и закусила губу.

— Я думала вы это…, - помахала она рукой, — ну там, несерьёзно. Вообще боялась тебя спрашивать.

— А что, разве ты знаешь? — удивилась я.

— Ты так на него смотришь, да и он. Видела вас однажды, когда вы целовались у тебя возле подъезда ночью. Подумала, что это…

— Нет, — покачала головой я. — Он мне нравится, даже слишком.

— Хреново, — протянула на этот раз Марина. — И что? И как далеко это у вас зашло?

Я не ответила, напряжённо вглядываясь в уходящий стрелой тротуар. От несущихся машин перестало вонять выхлопными газами из-за дождя, который усилился.

Марина тоже промолчала, всё поняв.

— Я тоже сплю со Славиком, — в приступе откровенности сказала она. — И знаю, что он только пар спустить. А я… а я…

— Да ладно, перестань, — толкнула я её плечом. — Не хватало только разныться.

— Но это же обидно. Ведь обидно, разве нет? Ты зачем с ним спишь? Надеешься, что он…

— Он уезжает летом в Москву, а я просто отлично провожу время. И всё.

— Вот так легко? Ты же не такой человек! Ты же девственница была, хоть и пытаешься казаться опытной и взрослой! — подруга резала под корень.

— Я и не говорю, что легко. Я изо всех сил пытаюсь не влюбиться.

Марина вдруг порывисто обняла меня одной рукой, как родную.

— Думаешь, секс это выход?

— Я пытаюсь сделать вид. Хотя бы.

Полонская всхлипнула, всё же пустив слезу, а я закатила глаза.

— Я ему совсем не нравлюсь, я знаю. Просто он со мной… просто от скуки, — выдыхала она, плача.

— Значит, совсем пошли его, — резко сказала я.

— Плохо без парня, я тогда начинаю от любой ерунды заводиться с пол-оборота.

Я улыбнулась.

— Ты тогда тоже используй его. И всё.

Когда мы подошли к моему дому, Марина решила проводить меня на всякий случай, возле подъезда ждали Кира и Моника.

Не могу сказать, что я не испугалась, и по иронии судьбы, пока мы медленно подходили, видя подружек издалека, позвонил Матвей.

— Привет, — загадочным голосом сказал он.

— Привет, — улыбнулась я. — А у меня сейчас встреча с твоей девушкой.

— Да? — он удивился и занервничал. — Зачем?

— Не знаю, она ждёт меня возле подъезда, вот я сейчас подойду и спрошу.

— Чёрт, я только вышел из школы. Успею подойти? Может, ты подождёшь меня?

— А ты причём? Это наш с ней разговор. Я позвоню, пока.

Я одним движением положила телефон в нагрудный карман куртки и выкинула сигарету, достав жвачку. Мама моя догадывалась, что я курю, но пока не знала. Это была огромная разница.

Кира чуть усмехалась в своей собственной манере, зачем-то накрасив губы тёмно-бардовой помадой, что сделало её старше и агрессивнее.

— Здравствуйте, девушки-поблядушки, — пропела Моника, небрежно играя со своим огромным дорогим телефоном.

Мы с Мариной остановились на безопасном расстоянии и совсем не подозревали, что зонт уже не нужен. Дождь кончился.

— Зачем такое милое обращение? — спросила я. — Что надо?

— Ты встречаешься с Матвеем, Карева? — сразу оскалилась Кира.

Я скользнула взглядом по окнам своей квартиры, гадая, открыто ли хоть одно, потому что там был бы отлично слышен наш разговор. А ведь мама могла быть дома, как и брат в гипсе. Сюда, на фасад, выходила кухня и гостиная. Окна скрывали густые кусты сирени, покрывшейся кудрявой зеленью, и я немного успокоилась.

— Нет, — пожала плечами я, небрежно жуя жвачку.

— Тебя видели с ним в обнимочку, — прищурилась Кира.

— Ну и что? Ты у него спроси, почему ты ко мне пришла?

— Потому что сначала, ссучка, хотела спросить у тебя. Ты шалава или как?

— Нет, я не сплю за деньги, значит, я не шалава. Что ещё?

Кира сделала несколько шагов и подошла ко мне вплотную. Марина невольно отпрянула, стиснув ручку зонта. Мы с ней были несколько разного роста, я ниже, но я не дрогнула, и это произвело впечатление на злую Киру. Та нависла надо мной, потому что была длинной и атлетически сложенной, и заорала:

— Если я узнаю, что ты к нему хотя бы подходишь, я тебя уничтожу, понятно? Тебя все будут ненавидеть и пальцем показывать. Я придумаю, как можно это сделать, ссучка.

Она сильно толкнула меня в грудь, и я бы обязательно позорно завалилась назад, если бы не широкая грудь Марины, оказавшейся чуть поодаль.

— Если честно, ничего не понятно. Ты мне запрещаешь общаться с Матвеем? Потому что кто-то тебе рассказал, как он шёл однажды рядом со мной?

Я включила дурочку, как всегда это делала Марина и надеялась проскочить, иначе меня бы побили возле моих же окон.

Кира разозлилась еще сильнее, мой трюк не прошёл.

— Он обнимал тебя, — обвиняюще ткнула она пальцем.

— И? Виновата в этом я? — задала я вполне логичный вопрос.

— Я всё сказала, ссучка, я предупредила, — уже плевалась слюной Кира и была на грани.

Моника её осторожно взяла за предплечье и увела, торжествующе смотря на нас, как на червей под колёсами велосипеда.

Мы с Мариной медленно зашли в подъезд и начали истерически, как две идиотки, хохотать, а через минуту позвонил Матвей. Он вероятно бежал бегом, потому что когда мы снова вышли из подъезда, он тяжело дышал.

Марина, махнув нам рукой, пошла домой. Она жила через несколько домов в новостройке.

— Что она тебе говорила? — спросил он, тревожно глядя в мои сверкавшие адреналином глаза.

— Что сотрёт в порошок, если я подойду к тебе. И знаешь, она не казалась голословной, — пожала плечами я. — Наверное, нам лучше прекратить то, что…

Я не закончила, как он обнял меня, крепко прижал к себе и среди белого дня, на потеху соседям, поцеловал.

Я не отстранилась, ощущая на своём лице вновь начавшийся дождь и запах молодой листвы и цветов вокруг. Весна, прекрасная и молодая, вливающаяся к нам прямо в кровь.

— Я поговорю с ней. Давно надо было, — упрекнул сам себя он, разглядывая моё лицо. — Ты сегодня вечером занята сильно?

— Алгебру дашь списать? — сморщилась смешно я, и он захохотал.

— Нет, и ты знаешь почему. Занимайся. Могу я с тобой позаниматься, если надо. Приходи сегодня ко мне.

— К тебе? — удивилась я, и наверное глаза мои расширились. — Ничего себе.

— Ага, мой отец сегодня на дежурстве, я до утра один.

— Нууу, — прищурилась я, — до утра это вряд ли. Мама поругает.

— Ладно, хотя бы до двенадцати, я буду ждать.

— Если по дороге меня не съедят твои девушки.

— Не смешно, — вздохнул он и пошёл домой.

К счастью, мама хоть и была дома, но смотрела телевизор вместе с вольготно расположившимся на диване братом. Они досматривали какой-то лихой приключенческий фильм.

— Сильный дождь на улице? — спросила она только и тут же добавила: — А то мне на рынок надо сходить за овощами и мясом.

— Нет, можешь идти, а я за уроки, — ответила я, на минуту возникнув в дверях гостиной.

— А есть не хочешь? — услышала я тревогу в голосе мамы.

— Конечно, хочу!

До вечера я была занята нудной физикой и географией, оставив их напоследок. Грызя безжалостно карандаш, из головы всё же не выходила слюна Киры, которой она брызгала из своих бардовых губ, потом взгляд Моники на прощание и растерянное лицо Матвея. Крутилось всё это за моим лбом, как старое и надоевшее кино.

Закончив, я сказала маме, что пошла к Маринке, чмокнула в макушку Тёму, нахмурившегося за Жюлем Верном, и ушла.

На улице уже успело стемнеть, и я двинулась по тротуарам, нервно покусывая губы. Отвратная привычка, но живучая. Матвей мне звонил полчаса назад и предложил прийти за мной, на что я долго отнекивалась, зачем мне такая честь. Вряд ли меня кто-то караулил в кустах. Кира не из таких. Хотя, у неё есть подобные знакомые, но думать об этом почему-то не хотелось.

Он отделился от стены моей длинной пятиэтажки и обнял.

— Как ты пахнешь, — тихо произнёс он в волосы и сильнее прижал меня к себе.

— Нам лучше пойти, я слишком близко от родного подъезда, — тем же тоном ответила я, и мы медленно пошли по слабоосвещённому тротуару.

— Почему ты решил меня пригласить к себе? — спросила я. Наверняка в моём голосе теплились польщенные нотки.

— Я думал о том, что мне не хватает постели в наших встречах, и тут такая удача — родитель работает целые сутки.

— Ясно, — тихо кивнула я, попытавшись не принимать близко к сердцу его слова, ведь именно с этой легкомысленности у нас началось, задала тон я, и обижаться теперь на его чисто физический взгляд на наши отношения, было бы просто глупо.

Я глотала то, что приготовила сама.

Матвей, своей сложной мужской интуицией догадавшись, что слишком грубо описал чувства, взял мою ладонь и нежно поцеловал.

— И ещё я хочу кое-с-кем тебя познакомить.

Я удивилась, но ничего не сказала.

Когда мы вошли в его подъезд, в котором было всего две двери — в его и соседнюю квартиру, я смутилась. По декоративной штукатурке на бежевых стенах, по шикарным цветам в огромных горшках на подоконнике и полу, просто по плафонам под потолком, льющим мягкий, но яркий свет на нас, я ощутила несколько другой социальный уровень.

Конечно, не то чтобы я и мои родители были хуже. Просто беднее.

Открыв дверь, Матвей пропустил меня вперёд и тут же присел.

— Ну иди сюда, красавица, знакомься. Вы с ней одинаковые. Зеленоглазые.

Я стояла на полу, выложенном огромной плиткой с чёрно-белым рисунком, от моего взгляда отскакивали отражения встроенного шкафа напротив и зеркал в нём, а свет лился отовсюду, и даже из плафонов на стене, выполненных в стиле модерн.

К моим ногам в кедах подошла огромная пушистая белая кошка и оглядела меня до жути человеческим взглядом. Потом понюхала и решила, что я не враг, потому что потёрлась о меня мордочкой.

— Её зовут Николь. Николь — это Тоня, очень и очень приятная особа.

Я погладила кошку между ушами, она не была против. Меня заворожили её зеленые глаза.

— Я страшно хочу есть, — объявил Матвей и исчез где-то за поворотом коридора, оставив меня наедине с Николь.

Я взяла её на руки, пошатнувшись от внушительного веса красотки, и пошла искать кухню.

Да уж, квартира была немаленькая, и это слабо сказано. Оглядевшись, я подумала о том, что интерьер очень уж холодноват на мой вкус, но для двух живущих здесь мужчин вполне подходил.

Декоративная венецианская штукатурка с металлическими отблесками серо-голубого цвета, очень высокие белые потолки с встроенным освещением, повсюду на стенах бра или напольные светильники, создающие тёплые мазки жёлтого света. Минимум мебели и максимум пространства, не то что у нас, где на шестидесяти метрах было впихнуто всё, что нужно для жизни.

Кухня поражала моё воображение. Не то чтобы я привыкла к своей крохотной, в которой ютились мы всей семьёй… Раньше ютились всей семьёй. Но эта комната мне понравилась сразу без лишних разговоров. Я с завистью и наверное призрачной улыбкой оглядела огромный «остров» посреди с встроенной плитой и разделочным столом; высокие навесные шкафы под потолок в тёмном глянцевом дереве, двустворчатый холодильник, возле которого задумчиво стоял Матвей и конечно огромный обеденный стол, где могли бы поместиться восемь членов семейства. Но возле «острова» был ещё высокий стол для завтраков, и за ним, как я поняла, и ели в основном и Матвей, и его отец. Мама, как он упоминал вскользь, жила в Штатах.

Мне бросилось в глаза, что кухня полна света и чистоты, от мебели отражалось множество бликов, отчего помещение казалось сверкающим.

Николь на моих руках засуетилась и исчезла где-то под столом.

— Я могу предложить соус, салат со спаржей и пирожные, — озвучил Матвей меню, и у меня округлились глаза.

— Когда ты успел всё купить в гипере? Потому что я не поверю, что это ты приготовил, — улыбнулась я.

— Сегодня приходила наша домработница, нам с тобой повезло, — довольно ответил Матвей, лихо разогревая еду.

— Я тогда обойдусь пирожными, дома ела, — заявила я и села на высокий табурет.

Наблюдать, с каким аппетитом ест Матвей, было очень приятно. Передо мной он поставил ароматную чашку капучино и крохотную хрустящую корзиночку с клубникой.

Он внимательно смотрел на меня, и это немного смутило.

— Ты смелая девчонка, — заключил он, приканчивая соус с крупно порезанной свининой.

Я только подняла брови. Хотелось курить, но я пока старалась выбросить это из головы.

— Стала перечить Кире. Ты же знаешь, какая она может быть.

— Знаю, — кивнула я. — Поэтому если ты её не боишься, объясни ей всё, как есть. Что ты скоро уезжаешь, что серьёзных отношений у тебя ни с кем нет и быть не может. И пусть она не переживает зря.

Он перестал жевать, но взгляд его почему-то стал холодным, и он меня будоражил. Ледяной сине-серый взгляд.

— Ты считаешь меня ветреным? Таким вот раздолбаем?

Я нервно облизала губы, но свои глаза не отвела.

— Нет. Это просто обстоятельства. Такое бывает, — беззаботным тоном ответила я и зачем-то добавила, — как у моих родителей.

Но, сказав последнее, я почему-то нахмурилась и опустила голову, потому что была не права. Мои родители это совсем другое дело.

— Я не хочу никаких обстоятельств, — жёстко сказал Матвей. — Это в последнее время пытаюсь сказать отцу. Я хочу жить, а не запрягаться, как он. Да, профессия нужна, но после. Сейчас я хочу другого.

С этими словами он встал, почти залпом выпил свой кофе и сгрёб меня в охапку.

Я и не охнула, как оказалась в просторной комнате с одним большим окном, за которым горел уличный фонарь и отбрасывал квадраты света на широкую постель, застеленную тёмным покрывалом. По углам угадывалась мебель, но свет мы не включали, упав на кровать.

Он подмял меня, но тут же выпрямился на руках, глядя сверху вниз.

Тяжело дыша, я погладила кончиками пальцев его лицо, потом тёмные волосы, упавшие на лоб.

— Я хочу тебя, — выдохнула я вполне искренне.

Он задрал мою короткую расклешённую юбку и дал волю рукам и губам.

Мы вели себя бесстыдно и откровенно. Наконец это не было чем-то украдким. Я наслаждалась минутами близости, ощущая свою власть над ним, зажмуривалась от удовольствия и не сдерживала дыхания.

Насытившись любовью, мы долго лежали, накрепко сплетясь руками и ногами. Я ощущала запах его пота, смешанного с дезодорантом и лосьоном после бритья, и мне хотелось снова целовать его, глубже вдыхая эти запахи.

— Если ты так будешь елозить, бесстыжая, то я тебя ещё долго не отпущу, — произнёс он мне в плечо, и так и сделал.

Я не заметила, как заснула после второй порции изнуряющих бешеных ласк, а проснулась уже за полночь.

Матвей лежал рядом и лениво наблюдал за тем, как я пытаюсь в полумраке низких торшеров найти свои трусики и колготки.

— Останься со мной, — сказал он хриплым и чувственным голосом. — Я не хочу, чтобы ты уходила.

Я попыталась пригладить вздыбленные волосы, длинными прядями спускающиеся мне на грудь. Я только сейчас поняла, что всё это время бегала по комнате голая.

— Ага, а утром твой папа по-доброму сварит нам кофе, — усмехнулась я, наконец выудив бельё из-под подушки.

Матвей вздохнул и тоже начал одеваться. То, как он застёгивал ремень на плоском животе, меня почему-то заворожило. Он расценил это по-своему и усмехнулся.

— Не хочу объясняться с мамой, ей сейчас и так нелегко, — сказала я рассеянно и тут же пожалела об этом. Ну зачем наши с Матвеем отношения усложнять подробностями моей жизни. Они сами по себе просты и… Очень печальны. Но об этом думать не хотелось.

Я сглотнула непонятный ком и выскочила из его комнаты, на мгновение схватившись за стену. Почему-то закружилась голова.

Матвей шёл следом.

— Тебе нехорошо? — спросил тревожно он.

— Да всё норм, я просто спать хочу, — соврала я.

Но откровенного разговора мне было всё-таки не избежать.

— Ты говорила, родители разводятся, — начал Матвей, — а почему?

Мы уже вышли на холодный воздух и направились от его дома по тёмному тротуару, выйдя за высокий забор частной территории, пройдя мимо будки охранника. Подумать только, дом Матвея охраняли.

Я обхватила себя руками, пожалев, что под джинсовую куртку не надела свитер. Сегодня охватывало стылым северным ветром.

Матвей обнял меня, и стало уютнее.

— Из-за детей, — почему-то сказала я и прикусила губу. В голове у меня странно гудело, хотя мы не выпили ни капли спиртного. Было ощущение, что я просто смертельно устала, и в эту минуту откровенна не только с ним, но и сама с собой.

— В смысле? — не понял Матвей.

— В том смысле, что моя мама мечтала о большой семье, понимаешь? А папа нет. И с того момента они стали идти как будто разными путями, — закончила я и с удивлением обнаружила, что вернее и точнее не описать проблему моей семьи.

Матвей надолго замолчал, обдумывая мои слова.

— А что думаешь об этом ты?

— Не знаю. Мне жалко того, чего уже не может быть. Раньше было круто, когда брат был ещё маленьким. Я бы не отказалась от ещё одного зануды, только бы родители не разбегались совсем. И знаешь, даже очень бы хотела, чтобы мама ещё родила братишку или сестрёнку. Дети — это классно. Это счастье. Но только когда их любят и ждут. Папа выбрал другую дорогу. Сначала рядом с нами, потом — с другой.

Ещё раз мысленно спрашивала себя, зачем это всё ему говорю, но в ночной тишине, где изредка только были слышны пьяные песни возле пивной на проспекте, в темноте и ряби теней от фонарей можно было бы говорить самое личное. Хотя бы самому себе.

— У меня мать уехала за другой жизнью. Но отец больше меня переживал, я ж её редко видел. Она пропадала на любимой работе, в спортзале и салонах красоты. Привык. Ты тоже привыкнешь, хоть и невесело. Наверное, когда семья раскалывается вот так… из-за несбывшихся надежд — это хуже всего.

Некоторое время мы шли молча, шурша лепестками листьев цветов, опавших за сегодняшний дождь.

— И она не отказалась от этой идеи, насчёт большой семьи? Ради того, чтобы сохранить отношения? — спросил ещё он.

— Наверное, отказалась, — пожала плечами я, и Матвей прижал меня к себе крепче, чувствуя, что я мёрзну. — Но разочаровалась в нём, понимаешь? А он, чувствуя это… Ему подвернулся другой вариант, он увлёкся. Ей не повезло, наверное. Он и мучается, не хочет быть сволочью, но сердце не лежит. Жалко брата, он верит в счастливый конец.

— А сколько брату?

— Восемь только.

— Он не поймёт и отца не простит.

— Я тоже так думаю.

— А ты?

— Наверное, тоже. Не верю, что та жизнь, которую он выбрал, лучше, чем…, - голос мой дрогнул, и я зажмурилась, ощутив горячую влагу на щеках, — чем с нами.

Матвей остановился и поднял мой подбородок на свет.

— Чего ты боишься? — спросил он, и лицо его казалось сейчас лицом мудрого старца, только тёмно-серые глаза внимательно следили за мной.

— Я? — я жестоко всхлипывала, чувствуя себя идиоткой. — Я боюсь жить дальше. Боюсь, что в жизни нет ничего хорошего. Только брат и мама есть, а больше ничего.

Матвей обхватил одной огромной ладонью мой затылок и прижал мокрое лицо себе к груди.

Когда я наконец успокоилась, и мы подошли к пятиэтажке, долго целовались под деревьями, Матвей гладил меня по волосам и вздыхал.

— Ты жуткая идеалистка, как и твой брат.

— Да, надо срочно меняться, — попробовала усмехнуться я, вышло жалко, и я попыталась быстро уйти, но он поймал меня за запястье.

— Мне очень понравилось сегодня наше… гм… занятие любовью.

— Сексом, — возразила я. — И ты мне всё-таки не дал списать алгебру, из-за тебя я завтра получу два.

— Приходи пораньше, дам, — улыбнулся он.

— О'кей, — махнула я как можно беззаботнее и зашла в подъезд.

Мама встретила меня укоризненным взглядом, но я объяснила ей, что гуляла с Мариной и друзьями, волноваться не о чем. Она мне не поверила, но заострять не стала, оставив этот разговор на утро. А когда я посмотрела на себя в зеркало в ванной, меня разобрал хохот. Волосы у меня были всклокоченные, как у ведьмы перед сожжением на костре. Нетрудно было догадаться, чем я занималась.

5

Мы с мамой часто вздорили, когда мне было лет семь-восемь. Наверное, тогда и устанавливались наши дальнейшие отношения, а когда родился Тёма, то всё круто изменилось. Мама как будто переключилась на него, я стала её помощницей, и все претензии ко мне исчерпались. Наверное, потому она и смотрела сквозь пальцы на моё взросление, чему я была очень рада. Училась я неплохо, старалась исправить все проколы, в нехорошие истории не влипала, а по поводу того, что одежда пахнет сигаретами, всё валила на Маринку. Она по моей версии была оторвой.

Близился конец последнего полугодия, экзамены начинались через каких-нибудь две недели, а у меня учебного настроения не было вовсе. Майские праздники, на которых наша семья всегда выбиралась на природу, не радовали, и мы с Артёмом приуныли. Папа дома не появлялся, а мама бродила по квартире, как тень и почти с нами не разговаривала. Мне казалось, что она заболела. Даже готовила она через силу, часто прося меня что-нибудь соорудить на ужин.

Я не строила никаких радужных планов насчёт праздников, Матвей говорил, что поедет с отцом в Москву узнавать что и как, но одно важное дело у меня было.

Лиза Пряникова училась в нашем классе, пока не забеременела и не родила в феврале. Не то чтобы мы с ней были близкие подруги, но так получилось, что именно я взяла на себя смелость собирать для неё деньги — посильную помощь, и защищать от таких злых языков, как Кира, Моника и остальные. Я, когда надо, за словом в карман не лезла и многие приняли мою сторону.

Лиза была из бедной семьи, все это знали. Она училась средне, помогая матери, которая работала на двух работах, но никогда не жаловалась. Девчонка вместе с мамой красила детские площадки, ухаживала за клумбами возле домов, а иногда и убирала мусор по утрам. Мать работала в нашей управляющей компании и санитаркой в поликлинике на полставки.

Случилось так, что Лиза встретила и сильно полюбила Рому Полякова, местного крутого парня, каким он себя считал, бросившего школу и болтавшегося без дела после армии. Он был старше нас на пару лет, и весь район его знал. Мальчишкой он бил стёкла в магазинах и поджигал покрышки по ночам на потеху. Всё, что лихого случалось поблизости, так или иначе касалось Ромы. Он стоял на учёте в детской комнате полиции, участковый знал его в лицо, но каким-то чудом он до сих пор не сел в тюрьму, хотя все этого ждали.

Внешне Рома был очень симпатичным, и многие девчонки встречались с ним, но надолго не задерживались, а вот Лиза попала сердцем серьёзно. Он стал гулять с ней с прошлой весны, на время даже оставив своих друзей. Девчонка поверила, что смогла приручить этого молодого монстра, но ошиблась. В середине июля он исчез. Оказалось, всего лишь уехал к родственникам на Украину, и даже не обещал вернуться. А девчонка осталась с подарком под сердцем. Когда она пришла в сентябре в школу, животика было ещё не видно, она скрывала его под свободной одеждой, хотя была худенькой. Но уже к концу октября поползли слухи.

Мне стало жаль девчонку, я сблизилась с ней и узнала, что Рома, оставив ей деньги на аборт, решил уехать, а она не стала избавляться от ребёнка. Вернее, и не собиралась, это он настаивал.

Мама Лизы, как узнала, отхлестала её по щекам, потому что без мужа ей и самой было тяжело поднимать дочь. Но об аборте не сказала ни слова, лишь позже заявив, что ребёнок не виноват, раньше надо было думать.

Я собрала в классе кое-какую сумму к рождению малыша. Сына Лиза назвала Павлом, он оказался настоящей мечтой для любой матери — ел и спал большую часть времени, не доставляя никаких хлопот.

С того момента, как я принесла для них деньги, так повелось, что я стала заглядывать постоянно. Можно сказать, мы сдружились.

Лиза была рада видеть меня, но не потому, что я частенько подкидывала что-нибудь из продуктов, одежды для мелкого или денег от класса. Просто ей было одиноко, а я… я её понимала, ведь у меня был младший брат.

Я держала на руках Павлика и испытывала настоящие материнские чувства, на меня как будто накатывало счастье.

Однако эта идеальная картинка была неполной. Денег не хватало, и Лиза экономила на себе, превратившись почти в скелет, хотя кормила грудью. Скоро, конечно, у неё пропало молоко, и начались проблемы со смесью, потому что она стоила немалых денег.

Я не считала себя волонтёром, мне хотелось по-женски поддержать Лизу. Все проблемы можно было бы пережить, наверное, но они почему-то не заканчивались.

Из Украины вернулся Рома, и хотя он пока не появился, девчонка уже втянула голову в плечи, переживая. Она не хотела ничего от молодого папаши, и многие люди, например из нашего класса, жаждали его крови. В первую очередь я.

Я собрала большой пакет с хлебом, сыром, макаронами и молоком, добавив туда детский крем, подгузники и пачку смеси «Малютка», которую трескал Пашка, и вышла из дома.

Тёма всё ещё был в гипсе, но не скучал, к нему каждый день приходили одноклассники и развлекали его. Они играли в компьютерные игры и в ус не дули. Подумаешь, сломал ногу.

С удовольствием вдохнув тёплый весенний воздух, пахнущий городской пылью и цветущей сиренью, я поспешила к Лизе, решив срезать через пустырь.

Кира меня больше не доставала, но я и понятия не имела, с чем это связано — то ли с ней наконец объяснился Матвей, то ли она перестала видеть во мне соперницу номер один. Во всяком случае, когда я приходила покурить за гаражи возле сада, она меня игнорировала.

Между домами дул неприятный навязчивый ветер, неся запах увядших цветов и влаги. Взглянув на небо, я увидела низкие тёмные облака, клубившиеся за городом и двигавшиеся сюда. Мне пришлось прищуриться, с земли сильно поднимало пыль.

Ещё издали на лавочке возле гостинок я увидела Лизу, сгорбившуюся на ветру. Рядом стояла коляска с поднятым капюшоном. Неподалёку курила местная шпана лет по четырнадцать-пятнадцать, и мне они не понравились.

Подойдя ближе, я услышала, что они говорят Лизе.

— Может, заработаешь между делом? У меня есть рублей триста, или этого много?

— Хватит на всё, что ты захочешь, — заржал дружок, и все буквально покатились со смеху.

— А ты даешь…, - хотел было продолжить заводила мелкого роста с гнилым ртом.

— Рот свой закрой, — громко, даже слишком, сказала я и поставила пакет рядом с Лизой.

Она вздрогнула, взглянула на меня, и я увидела слёзы у неё на щеках.

— А ты ещё кто? — выгнул грудь низкий и двинулся на меня.

Я усмехнулась.

— Ну давай, давай, ты ж только можешь на девчонок наезжать и на младенцев. Больше никак не умеешь, — кивнула я. — Что дальше? Побьёшь меня?

— Если надо, могу и дать, — озлобившись, сквозь зубы процедил он, замахнувшись на меня кулаком.

— Хорошо, начинай, только потом не удивляйся, если у тебя будут большие проблемы. Тебе объяснят, что девушек не обижают.

Главного обидчика уже тянули за рукава куртки, многие меня знали. Не уверена, что я могла их чем-то напугать, но я общалась с такими, как Матвей и Славик, а они были спортсмены школы и вполне могли сойти за моих заступников.

— Я просто назвал блядь блядью, поняла? Она шалава, вот и пусть платит за это.

— Не суди о том, о чём понятия не имеешь. Отвали от неё.

— Ты сука, — заявил он, но стал уходить, пятясь.

— Возможно, — усмехнулась я и плюхнулась на лавочку рядом с Лизой, хмуро наблюдая за тем, как несколько пацанов перепрыгивают через глубокую канаву, которую разворотили коммунальщики, да так и оставили, периодически в ней ковыряясь.

— Давно это? — спросила я её, не поворачиваясь.

— Пару раз подходили, — честно ответила Лиза упавшим голосом.

— Это может плохо кончиться, — заявила я. — Надо найти этого урода и объяснить ему, что к чему.

— Да ну нет, не надо, — ободрилась Лиза. — Это просто балаболы. Им надо над кем-то издеваться, вот и всё.

— Тогда почему ты плачешь? — спросила я, поворачиваясь к ней и глядя в упор.

Девчонка была симпатичной, тёмно-рыжий вьющийся волос, карие глаза в густых ресницах. За последние месяцы подбородок её так заострился, что стал напоминать треугольник, а под глазами прочертились глубокие синяки. Паша давал спать, но вот думы наверное нет.

— Просто когда мы были с Ромой, они и не смели ко мне подходить, — пожала костлявым плечиком она.

— Если будут дальше продолжать, скажи мне, о» кей?

— Ладно, — шмыгнула она носом и, не удержавшись, посмотрела на пакет, принесённый мною.

— Я принесла чуть-чуть еды. И мелкому подгузники.

— Ты так помогаешь мне, я даже не могу и сказать, как сильно, — искренне выдохнула девчонка.

— Ну, не я, а мы, — твёрдо заявила я. — Пошли домой, здесь холодно, блин, хотя Пашику прикольно. Он и не шелохнулся, когда я орала.

— Он только поел, вот и дрыхнет, — улыбнувшись, сказала Лиза. Мне её улыбка очень понравилась. Призрачная улыбка влюблённой женщины. В своего ребёнка.

Поигравшись с крохотным парнишкой, когда он проснулся, в следующий раз я пообещала себе принести ему игрушек, их было негусто. Напоследок, когда я уходила, уже в дверях Лиза сказала, что звонил Рома. Наверное, ей было неприятно что-то скрывать от меня, раз я так запросто прихожу к ним и приношу подарки. Да и подруг у неё особо не было, а я вела себя не высокомерно или насмешливо, вот на неё и нахлынула откровенность.

— Он спрашивал, как я живу, — ковыряя дверной косяк, говорила Лиза.

Я уже стояла в куртке и кедах, нахмурившись, одной ногой в подъезде, но выслушать очень хотелось.

— Я сказала — нормально.

— И всё? — почему-то не удивилась я.

— Да. Разговаривал, как будто его заставили, — горько добавила она.

— Понятно. Забудь, это ничего не значит. У тебя есть Пашка, он твой, а папаша ему и не нужен. Такой, — существенно добавила я.

Лиза кивала, но я видела, что все мои максималистские фразы разбиваются о её надежду. Где-то в глубине души она всё ещё хотела человеческих тёплых отношений с отцом своего ребёнка.

Я ушла и обещала заскочить после праздников.

На улице начался настоящий ливень, когда я вышла из подъезда. С минуту посмотрев на то, как мгновенно вода собирается в глубокие лужи возле невысокой лестницы, я решила не ждать и помчалась через дождь. Хлестало мне по плечам, рукам, стекая вниз, по пояснице. Я натянула на голову джинсовую куртку, но это никак меня не спасло.

Грохотало и ревело вокруг страшно, гроза набирала силу. Согнувшись, я смотрела только под ноги и врезалась в чьё-то тело, на мгновение потеряв ориентацию. Меня поймали прямо посреди тротуара буквально на лету.

— Ничего себе, а я тебя ищу, — сказал знакомый любимый голос.

Я прищурилась, подняв голову, и увидела мокрого, облепленного льющейся водой Матвея.

— Ты не уехал? — мне приходилось кричать.

— Нет, отец по работе не смог вырваться, поедем после праздников! — он уже тащил меня за руку за собой, хлюпая водой по щиколотку.

Прорвавшись на высокий тротуар, идти стало легче, на дороге между домами, между припаркованными машинами образовывались реки ревущей воды. Глядя на эти водовороты, становилось не по себе.

— А ты где была? — прокричал он, когда мы уже заскочили к нему в подъезд, минуя охранника на входе во двор. Я только сейчас поняла, куда он меня тянул.

— Ходила к Лизе Пряниковой, — неохотно призналась я.

Мне почему-то не хотелось, чтобы Матвей знал о том, чем я занимаюсь, что я помогаю этой девчонке. Даже не знаю, почему мне этого не хотелось. Может быть, я боялась, что он начнёт смеяться над ней, а я тогда разочаруюсь в нём, ведь как реагируют парни на тех, кто рожает в семнадцать, это понятно.

— Это та, которая…, - начал он и, открывая дверь, внимательно посмотрел на меня.

Вид наверное у меня был ещё тот — с растрепавшихся длинных волос текли тонкие струйки воды, вокруг глаз образовались чёрные круги от растёкшейся туши, и к тому же она попала мне в глаза, из-за чего я часто моргала.

— Павлик у неё такой прикольный, ты не представляешь! — неосознанно начала тараторить я. — Уже улыбается и держит игрушку, такой лапочка!

Я сняла чвакающие кеды и осталась стоять у двери, подняв всё же на него глаза. Он едва заметно улыбался. На волосах, прилипших к голове, длинных ресницах и щеках сверкала вода, а его тёмно-серые глаза ловили каждое моё слово.

— Что? — спросила я, испытывая неловкость оттого, что он так пристально смотрит.

— Ты понимаешь, что единственная, кто не издевается над ней?

Я сглотнула. Вот дифирамбов мне от него было не надо.

— Я не знаю, не повезло ли ей, — рассеянно сказала я, стягивая куртку с плеч. — Может быть, как раз наоборот, кто знает?

Матвей покачал головой, удивлённо подняв брови, и стал раздеваться прямо на входе.

— А твой папа скоро приедет? — спросила я тихо, не зная, что делать и не желая продолжать наш разговор.

— Нет, он занят, — услышала я откуда-то из квартиры. — Он остался в отделении.

Зашумела вода, наверняка Матвей пошёл в душ.

Я положила у входа куртку и осталась стоять. Откуда-то спрыгнула Николь и приветливо мяукнула мне.

— Мне вот например жалко её, — сказал Матвей, появившись в одном белье. — Раздевайся, простынешь.

Я кивнула и, нахмурившись, стала снимать одежду, а он продолжал: — Ромка её кинул, и жестоко. Надо было учитывать, что от секса могут быть дети.

— Может, так получилось, — буркнула я, не глядя на него.

— Такого не должно быть, потому что это — не шутки.

Я вздохнула. Спорить с ним было бессмысленно. Парни всегда считали, что если хоть что-то делать, детей точно не будет. О процентном соотношений вероятности прокола при контрацепции они и слышать не хотели. Никто из них.

— Это неважно, — наконец созрела сказать я, когда уже босиком шла за ним по коридору, ступая на носочках, потому что в квартире было прохладно. — Она теперь одна, без денег, не окончив школу и с ребёнком. И ей всего 17.

— И ты ей помогаешь? Я не знал.

— Я не сама, весь наш класс. Зря ты думаешь, что все смеются над ней.

— Деньгами?

— Да, но не только. Покупаем вещи, продукты.

Он завёл меня в ванную, где уже пенилась горячая вода. В огромной ванной бурлили водовороты, как на дороге за окном.

Я поёжилась и сгорбилась. Весь наш разговор как-то не настраивал на романтический лад.

— Ты очень добрая, — нежно сказал Матвей у меня над головой.

Я улыбнулась.

— Ты меня не знаешь, я могу быть…

Он поцеловал, не дав договорить. А после мы оба согревались в бурлящей горячей воде, лаская и целуя друг друга, пили на кухне обжигающий чёрный кофе, укутавшись в один халат, и занимались любовью прямо на обеденном столе, оба разгорячённые и взбудораженные грозой.

Когда стемнело, света мы не включали, лёжа на кровати у Матвея в комнате и слушая дождь за окном. Он не утихал, и это пугало. Я понятия не имела, как пойду домой, и уже как раз об этом подумала, зазвонил мой мобильник, напрочь промокший в джинсах.

Мама беспокоилась обо мне. Я мельком увидела, что звонит она не впервые.

Я честно призналась, что вымокла, но забежала к подруге, к Маринке, к кому же ещё. Спросила, можно ли мне у неё остаться, пока не кончится ливень, всё равно завтра 1 мая, выходной. И что родители её не против. Мама согласилась, и меня поразила усталость в её голосе.

Закончив разговор, я подтянула колени к подбородку и села на постели.

— Мама? — тихо спросил он.

— Да.

— Я думал о том, что ты мне рассказала в прошлый раз, — медленно произнёс он. — О родителях.

Я молчала.

— Ты должна принять их решение. И быть как можно ближе к брату.

— Да, в самую точку, — ответила я.

Я легла обратно на его плечо и не заметила, как задремала. Всё-таки день утомил меня, а дождь, настойчиво бьющий по окнам, убаюкивал.

Проснулась я от того, что мне хотелось в туалет и пить. Матвей спал рядом.

Я тихо встала, запахнув на груди его тёплую рубашку из шерсти, и прокралась из комнаты. Кухня показалась мне огромной и холодной, когда я босиком подошла к высокому столу для завтраков и налила себе воды из стеклянного графина. Похоже, в доме Матвея не пользовались пластиковыми бутылками. Даже лимонад я видела только в стеклянных графинах.

Вдруг я услышала сзади шаги и, подумав, что это поднялся Матвей, обернулась со стаканом в руке, не слишком заботясь о том, чтобы потуже запахнуть рубашку.

Передо мной стоял очень высокий мужчина лет сорока с небольшим, черноволосый, в тёмном пиджачном костюме и белой рубашке. На плечах я хорошо рассмотрела случайные капельки воды от дождя. Это был отец Матвея, вернувшийся домой, хотя должен был всю ночь дежурить в своём отделении хирургии, где был заведующим.

Я произнесла что-то вроде: — Здрасьте, — и испуганно уставилась на него, сложив руки на груди нервным и навязчивым жестом.

Он буквально пригвоздил меня своим чёрным взглядом, я ещё успела подумать, что Матвей не унаследовал этих беспощадных глаз. Потом он внимательно оглядел рубашку сына на мне, голые коленки и босые ступни, взъерошенные волосы и припухшие губы от жадных поцелуев и спросил: — Вы кто?

Я глупо улыбнулась и ответила: — Я… подруга Матвея.

Ринувшись было мимо него, чтобы поскорее надеть мокрую одежду и убежать от позора и его взгляда, он вдруг шагнул и преградил мне путь. Сердце моё ёкнуло и задержалось где-то в горле от страха.

— Вы не рассчитываете на долгие отношения? Он вам говорил, что уезжает?

— Да, — твёрдо кивнула я, чувствуя себя крохотной рядом с ним. — Я ни на что не рассчитываю.

Знаю, как это прозвучало, будто я сейчас призналась в своей легкомысленности. Но только я знала, что это неправда, и когда я вбежала в комнату Матвея и закрыла за собой дверь, из глаз брызнули яростные слёзы, как будто наш короткий диалог с его отцом открыл старательно закрытые во мне двери.

Я и сама не хотела думать о будущем, я избегала его все последние месяцы, живя одним днём, а тут всё прояснилось. Я всего-навсего глупышка, надеющаяся, что родители ещё сойдутся, а Матвей страстно полюбит меня и возьмёт с собой… В качестве невесты, например.

От этих обличительных мыслей мне захотелось смеяться и плакать одновременно.

Злость и даже ярость бурлили во мне и не давали уверенно одеться, руки дрожали. Наконец, я начала вполголоса ругаться матом, смахивая бесконечные слёзы со щёк. Я пока не всхлипывала, задавливая рыдания, и от этого пронзительно звенело в голове.

Кое-как натянув непослушные, насквозь промокшие джинсы, я уткнулась в тёплую рубашку Матвея и прикусила её, чтобы заставить себя успокоиться и тихо уйти…

Но он услышал. Его руки обняли меня, голую по пояс, и прижали к горячей груди.

— Ты чего? — ласково спросил он, целуя меня в мокрые закрытые веки.

— Я - ничего, — хрипло, но отчётливо ответила я. — Дура я последняя. Проводишь меня?

Он отстранился.

— Ты же хотела остаться. Обиделась?

— Нет, я…, - попыталась глубоко вздохнуть я и прекратить полный позор с хлюпающим носом, но перед глазами поплыли чёрные круги. — Я просто так. У меня бывает, фигня короче.

Голос свой я слышала как будто со стороны.

Матвей долго сомневался, потом стал одеваться. Я тоже надела тонкий свитер, в котором пришла, уже почти высохший, неподъёмная сырая куртка так грудой и лежала возле входной двери.

Мы вышли из комнаты, и Матвей нос к носу столкнулся с уже переодетым в светлый спортивный костюм отцом. Произошла короткая немая сцена, наверное кое-о-чём Матвей догадался, и мы медленно двинулись к прихожей, как вдруг я налетела на его спину, идя следом.

— Папа, познакомься с Тоней, моей девушкой, — сказал он и выдвинул меня вперёд, скользнув ладонью по талии.

Отец прожёг меня взглядом, небрежно держа в одной руке стакан с соком, в другой Николь.

— Да ты что? А девушка сказала мне, что у вас несерьёзные отношения.

— Она не могла так сказать. А вообще — поживем — увидим, так ты всё время говоришь? — пожал плечами Матвей, и мы вышли из квартиры.

Я пыталась сосредоточиться на холоде, который сковал всё тело. Ноги были, как деревянные, но хоть сверху Матвей на меня накинул свою ветровку, и я куталась в неё, как в шубу.

— Зачем ты так с отцом? — не выдержала всё-таки я. — Говори то, что он хочет услышать, зачем тебе лишние проблемы?

— Надоело. Я всегда так делал, теперь режу правду, — нервно ответил Матвей.

Я тихо рассмеялась: — Ну, какая правда? Что я твоя девушка? Твоя девушка — это Кира. Ты её разве отцу не представлял? Она у вас не бывала?

Я задавала вопросы скорее себе, вдруг осознав, что он имел в виду.

— Кире я всё сказал, — услышала я.

Матвей шёл быстро и тянул меня, я еле успевала. Дождь почти совсем стих, немного лишь вороша молодую листву над нашими головами. На голову и за шиворот то и дело капало.

— И да, я считаю тебя своей девушкой. Очень желанной и… единственной.

Мы остановились под фонарём возле одного из подъезда панельных девятиэтажек, и мне хорошенько были видны его взволнованные глаза.

— Матвей, ты уедешь скоро учиться. Я остаюсь здесь. Отец это всё знает, зачем ты его злишь просто так?

Я не замечала, что всё время крупно дрожала, но холод был виной этому только отчасти. Наш разговор, весь вечер вообще взбудоражил меня.

— Я хочу поговорить с ним, не хочу в Москву, но не знаю, как это сделать.

— Что? Зачем? Тебя ждут большие возможности, — почему-то горько получилось у меня.

— Я с самого начала не хотел, он надавил.

— Я тут ни при чём?

— Нет, не волнуйся.

— Но ты же сейчас меня хочешь выставить виновницей, — у меня в груди почему-то стало жарко от обиды. — Чтобы он ненавидел меня.

Матвей покачал головой.

— Я хочу жить и учиться здесь. И видеть тебя. Я хочу, чтобы он понял это, всё это вместе. И принял.

Слова срывались, как будто каменные.

— Зачем? — тихо спросила я.

В ответ он поцеловал меня и, больше ничего не сказав, завёл в подъезд и ушёл.

6

Лида осознала, что совершенно отдалилась от дочери, когда убирала в прихожей, а из расстёгнутого рюкзака Тони вместе со школьными учебниками и толстыми тетрадями высыпалась длинная упаковка противозачаточных таблеток «Новинет», и пачка сигарет.

Тёма в этот момент смотрел мультики в гостиной и пил чай с печеньем, он был очень доволен тем, что учёба для него в этом учебном году закончилась.

Лида долго разглядывала таблетки, нахмурившись, и в конце концов положила их обратно. Сигареты она выкинула в мусорное ведро на кухне. Её стало лихорадить от мыслей, и первым позывом к тому, чтобы что-то сделать — позвонить Никите.

Было 30 апреля, завтра начинались долгие майские праздники, которые в их семье всегда ждали и любили. Тони дома не было, она ушла к Марине и сказала, что вернётся поздно.

Но судя по всему, она могла уйти куда угодно, а вовсе не к Марине.

Лида заставила себя сдержаться и не позвонить ни ей, ни её отцу. Она должна уже привыкнуть к мысли, что любые проблемы и сложности придётся решать самой.

Налив себе на кухне крепкого чаю, она стала смотреть в окно, погрузившись в нелёгкие думы. Лида пыталась вспомнить что-нибудь, что указывало бы на то, что дочь встречается с парнем, иначе она воспитала не уважающую себя молодую девушку, имевшую беспорядочные связи. И к чему это приведёт, когда ей только восемнадцать? Она превратится в развязную пустую бабёнку без семьи. И уж конечно, бездетную. Таким не нужны дети.

Нет. Ничего не приходило в голову, Лида же была так зациклена на себе в последнее время и на отношениях с мужем, которых больше не было. А надо было пристальнее смотреть за своим старшим ребёнком. Мелькнула даже жалкая мысль, что не прочти она эту злосчастную sms-ку, сейчас их семья была бы, как раньше…

Но это были глупые мысли, не об этом надо было думать. В конце концов, немного успокоившись, она решила, что пока не нужно поднимать панику. Быть может, у Тони кто-то есть, девочка влюблена, потому и выбрала такой метод контрацепции. Конечно, всегда немного шокирует то, что твоя дочь выросла и уже ведёт взрослую личную жизнь. Разве хоть одна мать может подготовиться к такому морально? Но ведь это нормально, она сама в этом возрасте уже встречалась с Никитой, и в 19 лет родила Тоню…

На улице резко подуло ветром, поднимая клубы пыли, потом вдруг побежали люди перед самыми окнами и тут же хлынул ливень. Резко запахло влажной пыльцой и жирной грязью, над домом прогрохотал гром. Лида со страхом и странным предчувствием несчастья наблюдала за стихией. Тёма выключил телевизор, потому что из-за грозы кабельное выключилось, а потом погас и свет. Сын позвал её тревожным голоском маленького мальчика, и она пошла в гостиную, чтобы успокоить его.

Весь вечер им пришлось ходить по квартире со свечами, Лида помогала Тёме передвигаться на костылях. Поужинали они поздно, и она решилась позвонить Тоне, чтобы узнать, как у неё дела.

Дождь на улице всё не стихал, молнии расчерчивали мрачное небо. Даже в квартире при закрытых окнах пахло озоном.

Тоня сказала, что у неё все нормально, хоть она и вымокла, и что она у Марины. Лида ей не поверила, у девчонки был сонный голос, как будто она спала в тёплой постели, а Лида её разбудила. И конечно, она отпросилась остаться.

Уложив наконец Тёму, беспокоящегося из-за того, что не работает ночник, с которым он привык засыпать, она села на кухне и стала смотреть за окно, на чёрную ночь, облитую водой.

Лида не заметила, что заснула, положив голову на согнутые руки на подоконник. Дома было тихо и тепло, гроза прекращалась. В гостиной тикали огромные часы, которые она сделала когда-то своими руками. И Никите они нравились. Очень давно.

Резко проснувшись от того, что дали электричество, она уже хотела идти спать, потому что Тоню было ждать бессмысленно, как в двери повернулся ключ, и дочь возникла на пороге, держа мокрую куртку в руках.

Волосы её тёмной волной лежали на правом плече, губы были розовыми и сейчас очень отчётливыми, глаза необыкновенно блестели, потому что она недавно плакала.

Лида, обещавшая себе не рубить с плеча, тут же спросила: — Тоня, ты с кем-то встречаешься?

Дочь совершенно взрослым взглядом посмотрела в лицо матери, оценивая, как много она знает и неуверенно кивнула.

— Да. Можно и так сказать, — ответила девушка.

Дождавшись, пока она примет душ и переоденется, Лида снова перехватила её в прихожей, хотя было заметно, что Тоня собиралась ускользнуть от разговора.

— Расскажи мне о нём, раз уж ты пьёшь «Новинет».

Тоня закусила губу и с сожалением посмотрела на Лиду, но произнесла удивительную вещь: — Чёрт, я же забыла его выпить! Спасибо, что напомнила.

Лида чуть не рассмеялась от этих слов, и напряжение спало. Как она могла думать о своей девочке, что она несерьёзна?

Через минуту они собрались на их маленькой кухне, и Тоня смущённо стала оправдываться.

— Он был моим другом… Это Матвей Алексеев из параллельного класса. У него отец врач…

— Я знаю, кто его отец, наслышана о нём, как о талантливом студенте хирургии. Теперь он уже взрослый дядя и…

— Работает в медуниверситете, — кивнула Тоня. — Чёрненький такой, темноглазый.

— Ты знакома с ним? — удивилась Лида.

— Немного, — усмехнулась девушка и тут же посерьёзнела.

Лида увидела у неё страх в глазах. Тот самый, который постоянно ловила у себя в отражении — страх, когда перестал доверять мужчинам и уже не знаешь, чего ждать.

— Я сигареты выкинула. Надеюсь, больше не будешь — это жутко вредно, особенно для девушки.

— Я знаю, ма, — кивнула Тоня. — Прости попытку быть взрослой.

Лида вздохнула.

— Ты любишь его? — спросила она прямо.

Тоня отвела взгляд: — Да. Наверное.

Девушка пыталась ещё убедить себя, что их отношения не слишком близкие. Или она боялась этого.

— Хорошо. Какие планы на жизнь? — Лида понимала, что это глупо спрашивать у семнадцатилетней девушки, но хотела всё же понять, насколько Тоня уверена в будущем.

— Да никаких, ма! У нас с ним ничего не выйдет. Он уезжает учиться в Москву, я остаюсь здесь.

— Тогда зачем ты…, - начала Лида вопрос и увидела безнадёжный, печальный взгляд не своей девочки, нет, уже взрослой женщины.

— Потому что хотела быть рядом хотя бы так, — пожала она своими острыми плечиками и уже пошла спать, как вдруг остановилась и спросила: — Папы дома нет?

Лида только покачала головой. Странно усмехнувшись, Тоня исчезла в детской, которую делила с братом, закрыв за собой дверь.

Медленно войдя в спальню и, не включая света, Лида села на огромной постели, которую делила с мужем раньше. Близки они не были уже несколько месяцев, да и последний раз она помнила с горечью — это была близость как будто с чужим мужчиной, не заботящимся о ней и не пытавшимся быть внимательнее.

Она думала о словах дочери и с ужасом почувствовала огромную безнадёжность в них и ясную, простую правдивость. Ведь и она хотела бы остаться с Никитой рядом даже после этой некрасивой истории. Но была точка невозврата, и у них она состоялась.

* * *

Матвей знал, что вернувшись домой, обязательно ещё услышит от отца много чего по поводу сегодняшней выходки. Но это его совсем не волновало, а неприятно ныло в груди из-за слов Тони, ведь девушка сразу поняла, что он собирается перед отцом выставить её причиной того, что хочет остаться. И она попала в точку. Как же это было низко и паршиво с его стороны! А ведь Тоня наверняка очень высокого мнения о Матвее Алексеевом… Который решил перед папочкой изобразить любовь к девушке и откосить от московского универа.

Отлично! Папа схватится за голову и… куда он денется после такого аргумента? Воспримет наверняка философски.

Да уж, было мерзко от самого себя, такого продуманного. Но самое смешное в этой истории было то, что это большей частью — правда. Тоня ему очень нравилась, он не хотел бы прерывать отношения с ней. Совсем бы не хотел. Но разве отцу понять это? Может быть, о любви никто бы не сказал, но всё, возможно, к тому идёт. Ему очень с ней интересно, весело, она искренняя, да и в сексе они отлично совместимы, просто даже выше всего, что у него было.

И вообще — он не хотел уезжать. Не потому что он боялся столицы, просто та энергичная жизнь была не для него. Зачем за тысячу километров учиться в ВУЗе, когда в таком же можно отучиться дома и работать с отцом, например. Чем этот вариант хуже?

На этих позитивных мыслях и планах он зашёл домой.

Отец сидел на кухне и смотрел футбол, попивая безалкогольное пиво. Он его очень любил, но от спиртного отказался навсегда, ещё когда учился, говоря, что профессия не позволяет.

Матвей выпил воды и уже наклонился, чтобы забрать к себе Николь и уйти, как услышал: — Собери все свои контрольные и дай мне, я посмотрю их завтра. Возможно, нужно будет вылететь в Москву раньше, чтобы сдать экзамены.

Матвей поморщился, но сказал, глядя на свою ослепительную кошку: — Я хочу остаться, па. Буду учиться у нас в меде.

Ему не хотелось смотреть на отца, но он посмотрел и увидел спокойный, уверенный взгляд, устремлённый в телевизор.

— Ты же не из-за неё, я прав? — холодно спросил он. — Она же только симпатичная девчонка, с которой тебе хорошо. Почему ты вдруг решил резко передумать?

Матвей взъерошил волосы, нервничая и потея из-за того, что отец видел его насквозь.

— Да вообще не хочу и всё. Буду с тобой работать, как тебе такая перспектива? — он глупо улыбнулся и натолкнулся на ледяной взгляд.

— Сначала заслужи это, потом я подумаю. Если останешься здесь, к себе в отделение не возьму принципиально. Думай. Либо Москва, либо ничего.

Матвей взял свою кошку и кивнул. Его отец был жёсткий мужик, потому то мама и сбежала от него.

— О'кей, я подумаю, — просто ответил он, хотя на душе было препаршиво.

Похоже, ехать придётся без вариантов, и девушку забыть. Она это оказывается знала лучше него и не питала глупых надежд. А он просто размечтался.

Наутро 1 числа погода оказалась неожиданно жаркой и удушающей от влажности. Матвей проснулся поздно, когда отец уехал на работу, закинул в стиралку свои вещи, которые вчера промокли до нитки, бесцельно походил по квартире, покормил ещё раз Николь и позвонил Тоне. У него было смутно и беспокойно на душе — почему, даже не смог бы определить.

Её телефон был отключен, и степень беспокойства от этого только повысилась.

Надев новые джинсы, синюю футболку и толстовку на длинной молнии в крупную клетку, он вышел из дома. Совсем недавно они с Тоней не виделись часто, да и редко перезванивались. Их встречи были хаотичны, как будто они оба боялись лишней близости, которая могла бы возникнуть. У него была Кира, у Тони — знание того, что у него была Кира.

Позавчера он наконец поговорил со своей бывшей девушкой. Просто довёл её из школы домой, попросив Монику оставить их, и по дороге в спокойной форме сказал, что официально заканчивает с ней отношения, потому что скоро уезжает и не хочет, чтобы вопрос о будущем завис в воздухе. Кира спросила о Тоне. Матвей не мог не заметить, что она разом подурнела от злости, глаза беспокойно забегали, как будто у неё сейчас напрочь сорвёт крышу. Она сжала свой рюкзак, наверное, затем, чтобы не выцарапать ему глаза.

Матвей вздохнул и сказал, что с Тоней их связывают дружеские отношения. Пока. Если дальше будет иначе, то это уже не должно волновать Киру.

— Ты же уезжаешь? — язвительно спросила она и чиркнула по нему взглядом ненависти.

— Да. Вот поэтому я и не хочу ни с кем ничего серьёзного, понимаешь?

Она как будто сразу успокоилась от его слов.

— Мы могли бы с тобой… дальше и несерьёзно, — кокетливо сказала она, теплея лицом.

— Ты не достойна такого, я не хочу, чтобы ты надеялась.

В общем, он выкрутился, и в глазах даже бывшей подруги выглядел честным молодцом.

На улице от зноя приходилось еле волочить ноги и щуриться на солнце. Матвей бесцельно прошёл по микрорайону, зашёл в магазин, купил себе воды и осушил её одним махом. Снова набрал Тоню и снова получил предупреждение о том, что абонент недоступен.

И тут он повернул к 42 саду, где они собирались частенько после школы пообщаться, покурить и доказать самим себе, что принадлежат к избранному сообществу тех, кому 18. Исполнилось или скоро будет. Он прекрасно знал, что никого здесь сейчас не должно быть, их место в выходной было пустынным. Но уже издалека услышал командный голос Киры и чей-то стон. Матвею показалось, что стонали от боли.

Выйдя из-за гаража, на поляне с бревном, специально притащенным сюда, он увидел Киру, её вечную спутницу Монику, плачущую Марину и двух совершенно незнакомых парней, которые уже явно окончили школу. Перед Кирой на коленях стояла Тоня, опустив голову, с разбитой губы её текла кровь длинными нитями, девушка сплёвывала её и стонала.

— Это что за хрень? — зло спросил Матвей, хотел подойти и помочь встать Тоне, но его опередил один из парней, отстранив.

— А ты решил, что я это так оставлю? — усмехнулась Кира. Девушка стояла в тесных бледно-голубых джинсах, перетянутых на талии ярко-жёлтым ремнём, а на плечах нестерпимо блестела кожаная рубашка.

— Ты в криминал полезла? И не думаешь, что она заявит в полицию на тебя и твоих дружков? — он чувствовал, что мгновенно закипает.

— Не заявит, она поняла меня правильно, а если заявит — с её братиком случится что-то хуже сломанной ноги.

Матвей расхохотался в голос, негодующе глядя на всю некрасивую сцену. Одна Марина рыдала и была поглощена своей истерикой.

— И ты это сейчас при стольких свидетелях говоришь? Я считал тебя умной, Кира.

— Мы с тобой уже всё решили, — нетерпеливо покрутила запястьем она. — Уходи, если не хочешь пострадать.

— Да вы совсем что ли? Ты боевиков насмотрелась или криминальных фильмов? Ты в какой реальности живёшь?

— В той самой, где ты трахал эту дурочку, пока со мной встречался, — огрызнулась она.

К Матвею подошёл ближе высокий великовозрастный парень и молча оттолкнул его, как бы говоря — уходи.

— Я пошёл за полицией, — сказал Матвей. — Им ты будешь плакать про то, как я тебя обманул и бросил.

И он уже развернулся, чтобы уйти, как ему в спину вцепилась Кира, крича и царапая кожу плеч даже через одежду. На это он и рассчитывал. Теперь Тоня могла быть в безопасности, потому что эта психичка выплеснет обиду на него.

Её помощники амбалы стояли в нерешительности, пока Кира от души отвешивала удары Матвею. Он терпел до той поры, пока она не стала это делать кулаками. Потом схватил её руки и прижал к себе.

— Успокойся, — выдохнул он ей в лицо. — Ну что это изменит, ты же взрослая девочка, какая разница? Через полтора месяца мы все уже будем в другой жизни, разве нет?

Кира вырвалась, продолжая тяжело дышать, как будто на боксёрском ринге.

И тут Тоня, всё ещё стоя на коленях прямо на мокром песке, начала смеяться. Это был красивый, глубокий искренний смех. Она вытерла выступившие слёзы на глазах, чуть размазав тушь, но остановиться не смогла, продолжая вздрагивать от смеха.

— Что ты ржешь, дура? — злобно спросила Кира и ринулась на Тоню, но Матвей в последний момент схватил её за талию и не пустил.

— Да просто вся… вся ситуация, как из анекдота. Ты привела этих верзил, вызвала меня через Маринку… Ты когда это придумала, долго готовилась?

Она поднялась на ноги, отряхнула грязные коленки и, шмыгая носом, подошла ближе к Кире. Та вырывалась из рук Матвея, брызгая слюной.

Но к Тоне слева подошла Моника и наотмашь, с размаха, ударила её ладонью по лицу.

Девушка ошарашенно моргнула, слушая звон в голове, взгляд её стал отсутствующим.

Матвей что-то закричал. Моника не обращала на него внимания.

— Кем ты себя возомнила, сука мерзкая? — завизжала она. — Да тебя в порошок стереть надо за такие вещи, ты сама ему на шею повесилась!

— Хватит! — не выдержав, рявкнул Матвей, и все повернулись к нему, услышав громкий властный тон. Никто из них не догадывался, что сейчас он стал очень похож на своего отца.

— Это вы всё начали, вы и закончите, но без нас, — с силой выплёвывая слова, сказал он и, подойдя к Тоне, потянул её с поляны. Ему преградили путь абмалы, которых пригласила Кира, вспомнив, о чём был уговор.

Кира начала всхлипывать.

— Ты меня бросил ради неё? Скажи!

— Отойдите, — сказал Матвей парням, и те неуверенно отошли, глядя на вздрагивающие плечи Киры. Она закрыла ладонями лицо и плакала, как брошенная жена с тремя детьми. Моника кинулась её успокаивать, а Марина бегом побежала за Матвеем и Тоней.

Остановившись на аллее, идущей вдоль длинного дома, где совсем недавно они занимались любовью, Матвей взял лицо Тони в ладони и внимательно осмотрел его. Оно было мокро от слёз, и на скулах с двух сторон алели удары и отпечатки ладони. Нос оказался меньше распухшим, чем ему поначалу показалось. Вокруг глаз размазалась тушь, и зелёный взгляд стал ярче.

— Ты зачем стала её там воспитывать? Она же неадекват, — покачал головой Матвей.

— Ребята, подождите! — подскочила зарёванная Марина и обняла Тоню. — Я так испугалась, она же ненормальная!

Девушка, весившая в два раза больше Тони и будучи почти на голову её выше, вся дрожала и оборачивалась, опасаясь преследований.

— И я ей то же сказал, — кивнул Матвей. — Отныне обходишь её десятой дорогой.

Однако сейчас ему казалось, что опасность миновала. Совсем не хотелось думать, что Кира настолько тю-тю, что теперь устроит травлю на Тоню.

— Пошлите ко мне, у меня предок на работе, — предложил Матвей.

Марина разом перестала плакать и, блеснув на подругу взглядом, отказалась.

— Я до сих пор прийти в себя не могу, я пас, я домой.

Оказалось, что Марину вызвала Кира из дома и уже потом заставила позвонить Тоне и сказать, чтобы та срочно пришла. Получалось, Марину они сделали соучастницей, и она вся дрожала от чувства вины.

Тоня попрощалась с подругой, они с Матвеем проводили её до подъезда, и медленно пошли рядом.

Матвей завёл девушку к себе домой, и на некоторое время она исчезла в ванной.

Он прошёл в гостиную, сел на длинный диван из тёмно-шоколадной кожи и задумался. Ему не нравилось то, что он сегодня увидел. Злопамятная Кира вполне могла отыграться на девушке, когда он уедет. Раз не побоялась это сделать сейчас, то кто её остановит потом? И ещё. Что она хотела сделать, пока он не появился? Насколько хотела далеко зайти в своей мести?

Тоня тяжело опустилась рядом с ним, оглядывая огромный телевизор напротив и систему домашнего кинотеатра под ним. Но взгляд её блуждал, не задерживаясь ни на чём. Она сейчас была как никогда серьёзна.

— Нам надо съездить в полицию, — медленно произнёс Матвей. — Снять побои. По крайней мере, она станет тебя бояться.

Тоня никак не отреагировала, а потом вдруг повернулась к нему и спросила: — Зачем ты так возишься со мной? Я могу и сама разобраться с проблемами, поверь. Кире нужно было унизить меня, она унизила. Больше не полезет.

Матвея задели её слова, но не только своей прямотой, но и правдивостью. Она понимала всё, как оно было на самом деле, а он пытался обелить себя перед тем, как оставить здесь, в родном городе, всю свою жизнь, и уехать в другой мир.

— Я думаю, ты её плохо знаешь, — тихо сказал он. — Ты есть хочешь? Я лично голоден.

— А предок твой не заявится? Как-то стрёмно мельтешить перед ним и надоедать.

— Нет, он днём в жизни не приезжал с работы, — услышала Тоня уже издалека, из кухни.

Она помедлила и поднялась с дивана, поморщившись. Подняв джинсовую рубашку, в которой была, увидела длинную ссадину справа на рёбрах. Это постаралась Кира своей туфлей до того, как появился Матвей.

Через полчаса они уже прикончили двойную порцию омлета, жареного бекона и салата из огурцов и болгарского перца. Готовили оба, и поэтому с удовольствием сыто смотрели на пустые тарелки. Перед Тоней дымилась огромная чашка капучино, Матвей допивал стакан сока.

— Ты такая невесёлая потому, что тебя Кира испугала? — осторожно спросил он.

Тоня покрутила кружку и горько улыбнулась.

— Да нет, просто сегодня первое, вроде как праздник. Мы с семьёй всегда ездили на природу там или в парк. А сейчас папа даже не позвонил. У него уже своя жизнь.

Матвей тяжело вздохнул. Ну как ей сказать, что все через это проходят, когда родители разбегаются? Что всегда так больно и обидно, как будто бросили лично тебя и перестали любить. Променяли на футбол по вечерам с друзьями, компьютерные игры в сети и пикники с огромным количеством спиртного и, кто бы сомневался, с женщинами, но без детей. В его случае — с мужчинами, мать жила с любовником и детей заводить больше не собиралась.

Тоня поймала его мрачный взгляд и попробовала улыбнуться. Сразу от её зелёных глаз пошли тёплые лучи.

— Ладно, я переживу. Честно-честно. Пошли что-нибудь посмотрим на твоём крутейшем телеке?

— Идея — блеск, — улыбнулся он, ставя грязную посуду в посудомойку. — Пойди, посмотри диски, там внизу на полках. Выберешь.

— Хорошо, — согласилась она, уже вроде бы без грусти, но он знал, что девушка просто спрятала проблему глубоко в сердце. А значит, он ей ничем не помог. Но и правда, что он мог сделать, кроме как помочь забыть?

Их просмотр вообще не закончился. Прямо посреди фильма, который они смотрели — честь по чести, с попкорном и лимонадом, какой-то забористый триллер, они вдруг начали целоваться и не смогли остановиться.

Он посадил её верхом на себя и, скрипя кожей дивана, стал снимать с неё одежду. Она плотно закрыла веки, поверхностно дыша и вздрагивая. Но только лишь сняв с неё бельё, он заметил огромную ссадину на белой коже — воспалённую и кровавую.

— Это она? — спросил он хрипло, потому что с трудом сдерживал дыхание.

— Да, — кивнула она. — Уже не болит.

Тоня не хотела снова возвращаться к этой теме, и поэтому просто стала стягивать с него футболку.

Огромная комната с тремя окнами, выходящими на северо-запад, в тенистый палисадник возле дома, совсем не поглощала звуки, а усиливала их. Было ощущение, что они занимаются любовью на сцене. Сразу стало прохладно, особенно на диване, но они почти не заметили этого.

Матвей смотрел на девушку, склонявшуюся к нему для поцелуев, и ему нравилось то, что он видел. Она была красива. Ее глаза были совершенно невероятного цвета — какими бывают листья поздним летом, густо-зелёного.

Фильм чем-то закончился, но им в этот момент было всё равно. Они наслаждались друг другом, а потом просто лежали рядом, обнявшись. В комнате отдалённо слышались звуки города, пахло мокрой кожей, и стало даже жарко.

Полусонная идиллия была окончена, когда в дверях гостиной вдруг появился отец, уже в своей обычной домашней одежде — спортивной, отчего казался намного моложе своих лет, и спросил, скоро ли уйдёт гостья, потому что Матвей обещал показать свои знания по химии. Высказавшись, он ушёл на кухню.

Тоня вскочила, как будто её ошпарили, прикрывшись своей рубашкой и, не поднимая головы, стала натягивать бельё, покраснев и разволновавшись.

— Твою ж мать! — выругался Матвей только и тоже стал одеваться.

— Он… он давно пришёл? — испуганно прошептала Тоня, её глаза были сейчас огромными и занимали половину лица.

Матвея же почему-то разобрал смех. Они напоминали глупых подростков, хотя по его мнению уже вышли из того возраста.

— Какая разница? Мне лично всё равно.

— Как мы его не услышали? Господи! — вырвалось у неё, она явно что-то вспомнила и посмотрела на него со слезами в глазах, зажав рот ладонью.

— Я себя так вела, так…

— Нормально, — рассмеялся он и обхватил её, чтобы поцеловать.

Она сложила губы горькой скобкой.

— Он и так обо мне невысокого мнения, наверняка говорил тебе о том, что я просто удобная деваха, которая даёт, так?

Матвей ошарашенно замолчал, на секунду удивившись, насколько точно она передала слова отца, лишь немного преувеличив. Он решил не отвечать, просто покачав головой.

— А ты говорил, он не приедет, — укоризненно сказала она.

— Первый раз такое вижу, — округлил честные глаза он, и девушка шлёпнула его по плечу.

Матвей с Тоней вышел из дома почти крадучись, и всю дорогу до дома она корила сама себя за беспечность.

7

После праздников, хуже которых я не вспомню, в школу приходить стало ещё тяжелее. Матвей улетел с отцом в Москву, писал мне часто в «Ватсапе» очень смешные сообщения, и я пыталась даже не думать о том, что очень скоро он уедет на совсем, и станет писать реже, а потом и вовсе перестанет.

Маму было сложно растормошить, она как будто тоже погрязла в воспоминаниях и думала, думала до самого рассвета. Это было видно по её серому лицу утром. Она терпеливо сносила Тёмины закидоны, потому что он тоже капризничал и хоть и не говорил, но много думал о папе. О том, что он так и не приехал ни в один из дней первомая.

Мама ему не звонила и просила не звонить и меня. Я же не понимала такой позиции, меня подмывало набрать его номер и сказать всё, что накипело.

Единственное, что скрашивало тяжёлую обстановку дома, это встречи с Матвеем. Он больше ни за что не мог уговорить меня пойти к нему, я до сих пор помнила вкус металла во рту от стыда и страха, когда его папа заявился как раз в самый неподходящий момент. Он наверняка слышал нас, а может даже и видел, заглянув в гостиную, стеклянные раздвижные двери то мы не закрывали.

Поэтому мы с Матвеем гуляли вечерами по району, ходили на Сурб-Хач, много говорили, смеялись, и стали ужасно близки, пока он 10-го не улетел.

Мне сразу стало так тоскливо! Я не знаю, зачем я с ним так всё усложняю, но иначе не могу, потому что люблю. Что там, хоть самой себе сказать-то можно. Признаться.

Но только себе.

Днём на выходных я помогала маме привести в порядок квартиру, сложить вещи отца, которые он ещё не забрал, приготовить много вкусностей на Пасху и позаниматься с ленивцем братом. Я даже Маринку редко видела, но она слетала с родителями в ОАЭ на несколько дней по горящей путёвке, и была довольная, как слон. Конечно, я ей завидовала. Её родители были всегда дружны и шумны, не считая той истории их развода. Она была у них одна, но не потому, что они не любили друг друга, а как раз наоборот. Дети им были особо не нужны — они строили свой бизнес в сфере фотоуслуг, а когда вдруг уставали, летали по свету. И им даже их дочь была не очень-то нужна. Мне они напоминали пару хиппи из США 60-х, вечно весёлые, позитивные, но на своей волне, которую сложно поймать. Рядом с ними постоянно чувствовал себя каким-то угрюмым и тяжёлым.

Выходные пролетели очень быстро, я устала, если честно, от таких праздников. Днём вкалывала, была рядом с мамой и братом, вечером допоздна упивалась запахом цветов и молодого ветра на улице вместе с любимым. Мы не упускали возможности доставить друг другу удовольствие прямо под открытым небом, полным звёзд, и это были незабываемые ночи. Тёплые, глубокие, дающие надежду. В те моменты мне и правда казалось, что наша привязанность, симпатия может не исчезнуть даже на расстоянии.

Да подумаешь, едет учиться. Я тоже буду, но на каникулы он обязательно приедет, не в Штаты же улетает, только в Москву. И это действительно было реальным и даже обычным. Я знала нескольких пар, которые так встречались, а потом женились, и никакой трагедии не происходило. Разлука иногда даже сближала.

Потом он уехал, и мрачные мысли надавили.

Кира в школе намеренно меня в упор не видела, хотя её подружки время от времени смотрели в мою сторону и многозначительно хихикали.

Перед последним уроком ко мне подошёл Славик (Марина вышла позвонить по телефону) и спросил, правда ли я встречаюсь с Матвеем, а Кира за это меня побила.

Я криво усмехнулась и кивнула. Какая мне была разница, что обо мне говорят в школе, которую я окончу через пару недель. У меня были проблемы и посерьёзнее.

— Чёрт! Ну нормально ваще! — выдохнул Славик, вытаращивая на меня свои голубые глазищи.

— Ты против? — шутливым тоном спросила я.

— Нет, я просто с вас фигею, ребят. Вы скрывали.

— Ну, недолго, не расстраивайся.

Славик тут же стал серьёзным, а его глаза напомнили мне бассетхаунда.

— Но он же уезжает, ты знаешь?

— Конечно, не вижу проблемы. Приезжать будет.

— Ну да, — покивал друг. — А ещё я тебе хотел сказать, что тебя Рома Поляков ищет. Вчера спрашивал твой мобильник, я не дал, думал, тебя сначала спрошу.

Сказать, что я удивилась, означало бы промолчать. У меня просто челюсть отвалилась.

Рому я знала не просто потому, что он загулял с Лизой, заделал ей Пашку и смотался. Мы когда-то были с ним друзьями, до класса седьмого-восьмого, когда он вдруг возомнил себя взрослым и отчаянным. По детству он был даже влюблён в меня, а потом я перестала с ним общаться после одной нехорошей истории, когда мальчишки в его компании обокрали местный магазин продуктов, напились до поросячьего визга и получили проблем родителям. На тот момент им ещё не было четырнадцати. Ромы якобы с ними тогда не было, но я в это не верила. Ему просто хватило ума вовремя смыться.

С тех пор я его сторонилась, а он это чувствовал, и даже встретив его на улице я делала вид, что не знаю его. И он тоже.

Рома жил в моём же доме, только в четвёртом подъезде. Воспитывала его бабка, которой он был нужен так же, как мне самокат. Она обожала любой кипишь на лавке, громко на всю улицу рассказывала про дочку, но угрюмо молчала, когда её спрашивали о внуке. Ромку она не любила. Потом её дочь погибла в автокатастрофе вместе с мужем грузином, а Ромка остался один. Причём он был не родным папе-грузину, это был его отчим. Мама Ромку родила в шестнадцать от одноклассника.

Вот как странно судьба закручивает гайки, и они, если приглядеться, похожи друг на друга.

Ромка рос, как трава, никогда ни перед кем не отчитываясь, но получая от родной бабки всё только самое плохое. Все знали, что она его люто ненавидит и частенько бьёт. Он скрывал это, но разве жестокие побои можно скрыть? Мы же мотались по улице, гуляли, ходили друг к другу домой и по его синякам можно было понять, каково живётся мальчишке. Вечно полуголодный, настороженный, злобноватый, импульсивный, непримиримый — всё это был Ромка.

Я знаю, что нравилась ему когда-то, во всяком случае, я часто ловила на себе его долгие взгляды, и не скажу, что мне это было неприятно. Но невеста из меня в одиннадцать лет была никакая, то есть до жути тщеславная и недосягаемая. Я наверное в глубине души считала себя лучше него, или счастливее. Мне было жаль, что бабушка к нему так относилась, но я как будто чувствовала наш разный социальный статус, и когда Ромка ударился в криминал ещё подростком, я отвернулась от него первой. Я точно знала, что ни за что не буду связываться с таким, как он. Когда всплыла история с Лизой Пряниковой, я не думала ни секунды, на чью сторону встать.

И теперь он вдруг меня искал? Я даже не так сильно удивилась, увидев Киру с амбалами за гаражом. Всё-таки я чувствовала, что что-то грядёт.

Но Рома…

— Ладно, дай ему мой номер, — кивнула я. — Странно, что ты знаешь Рому.

Я не удержалась, сказав это. Славик был известен тем, что обычно тщательно выбирал себе друзей. Его родители знали несколько языков, работали переводчиками, и сыну готовили такую же судьбу. Иногда Славика называли в шутку Полиглотом. И уж о его тесном знакомстве с Ромой Поляковым я и подумать не могла.

Он замялся, неуверенно улыбнувшись: — Рому все знают.

Я кивнула, это было сущей правдой.

Когда закончился последний урок, я вышла из школы, оставив довольную парочку Славика и Марину наедине. Они собирались пойти к ней домой — наверное, почитать или сделать уроки, пока родителей нет. Это было прямо написано у них на лбу.

Не дойдя до своего подъезда полшага, меня остановил парень среднего роста, широкоплечий, в чёрной кожаной куртке с засунутыми глубоко в карманы руками. Подняв на него удивлённый взгляд, я невольно сделала шаг назад. Передо мной хмурился Рома. Белокожий от природы, темноволосый, с карими, непроницаемыми глазами. Сейчас он был заросший, щетина чернела на скулах и подбородке, отчего он казался намного старше. Волосы волнами лежали на воротнике куртки и падали небрежной чёлкой на лоб.

— Привет, — бросил он. — Надо поговорить.

Я уже открыла рот, чтобы спросить, с какой стати, но почему-то закрыла его со стуком зубов. Мне думалось, что речь пойдёт о Лизе, и не ошиблась.

— Ты ей помогаешь, я слышал?

Вопрос был сам по себе очень прост, как будто мы уже обсуждали не раз эту тему. Меня это не просто разозлило, взбесило.

— И что? — агрессивно спросила я, с трудом подавляя желание обхватить себя руками, очень уж занервничала.

— Наверное, она нарассказывала обо мне, так?

— А что? Лгут клеветники? — недобро засмеялась я.

— Конечно, ты поверила ей, — странно покивал он, и я как будто внимательнее посмотрела на его уставшее, осунувшееся лицо и внезапно поняла, что действительно совсем не знаю его, а ведь у этого человека своя жизнь в голове, какие-то проблемы, ценности.

— Я не пришёл бы, если бы точно знал, что ты меня не выслушаешь. Выслушаешь?

— Зачем? — горячилась я. — Вот я выслушаю тебя, и что? Дальше что будет?

— А дальше ты поможешь мне увидеть моего сына, — просто и серьёзно сказал он, и я снова закрыла со стуком рот.

— Ладно, пошли к саду, там нам никто не помешает, все уже разошлись домой, — кивнула я.

Мы шли, а я постоянно забегала вперёд, спеша. Мне очень хотелось домой, отдохнуть, посмотреть телек, почитать сообщения от Матвея, написать ему. Рома был самым последним человеком в списке, с которым бы сейчас хотелось разговаривать и что-то решать, во что-то вникать. Не считая Киры. Она в последнее время была вне всякой конкуренции.

Он шёл, так и не вытащив руки из карманов, низко опустив голову, как человек, крепко задумавшийся о чём-то.

Выскочив на поляну за 42-м садом, где каждый день вытаптывался песок и бросались окурки, я полезла в карман джинсовой куртки и достала новую пачку сигарет. Затянувшись, пробормотала: — Прости, мамочка.

Рома стоял и внимательно смотрел на меня всё это время.

— Давай, валяй свою версию, — помахала я ладонью. Было неловко, когда его тёмные глаза вот так, не мигая, смотрели, но по его лицу ничего не было понятно. Оно было мрачно и спокойно.

— Раньше ты не курила, — вставил реплику он, а я закатила глаза.

— Наверное, не хотелось, — я не знала, что отвечать на слова, которые говорит просто знакомый. А такое ощущение, что он мой родной брат и даёт мне оценку. На троечку с плюсом.

— Я не хотел, чтобы она делала аборт. Я говорил ей, что буду помогать, и деньги буду давать всегда. В общем, деньги у меня есть.

Я молчала, периодически поднося тлевшую сигарету ко рту и смотрела, как странно меняется его лицо. Как будто он начал злиться.

— Понимаешь? Как только я узнал, сразу сказал, что помогу.

— Я поняла, что дальше?

— Она сказала, что ненавидит меня и сделает аборт, раз я не женюсь на ней. Что она хотела только так. И что она захотела ребёнка и сделала так, чтобы забеременеть. Я тогда разозлился, спросил, почему она не спросила у меня, хочу ли этого я, — он вздохнул и продолжил, — но она говорила, что проблемы не будет. Потом, позже, сказала, что передумала, но мне надо уехать. Если я не уеду, она сделает аборт, а меня посадят, потому что она заявит, что я принуждал её. Сначала я не поверил ей, а потом ко мне пришёл участковый и стал задавать вопросы. Я испугался. Последний раз, когда разговаривал с ней, предлагал денег на роды и для мелкого. Лиза не взяла, сказала, что ждёт моего отъезда, если я не передумаю и не женюсь. Я уехал, потому что не хотел связываться с такой продуманной. Для неё ребёнок был способом добиться цели…

— То есть тебя? — усмехнулась я.

— Для неё — да.

— Зачем же ты приехал?

— Я там чужой, здесь мой дом, а теперь…, - он помялся, и я поняла — почему. Недавно его бабушка, баба Люда, перенесла инфаркт, и лежала два месяца в больнице. Говорили, что она очень плоха и слаба.

— Короче, я хочу видеть своего сына, общаться с ним и помогать ему.

— Это очень хорошо, — закивала я. — Я думала, ты из тех, кого больше не увижу. Насчёт того, что ты рассказываешь… Как-то не слишком верится, ты уж извини. С какой стати Лизке отказываться от твоих денег, если у неё шиш в кармане, и ждёт и молится на мою жалкую помощь?

— Она и не отказывалась от денег, но ей хотелось мне отплатить, быть может, отомстить. Если я появлюсь перед ней, наверное, у меня потом будут проблемы.

— Ладно, — я тщательно растёрла окурок в песке носком кеды, — я поговорю с ней. В ближайшее время. Если хочешь, звони, у тебя ведь есть мой номер?

— Да, — кивнул он. — Спасибо тебе.

— За что? — удивившись, я подняла на него глаза.

— За то, что выслушала. И за то, что помогаешь ей.

— Хорошо, — смутившись, бросила я и быстрым шагом помчалась домой. Перед глазами стояло его серьёзное, хмурое лицо, как будто он с самого начала не верил, что я помогу ему.

* * *

Не зайдя, а влетев к себе домой, я остановилась в прихожей, как вкопанная. В гостиной слышался голос отца, приветливый и оживлённый, как будто он явился в отличном настроении.

Я же была не в восторге от его появления, поэтому, разувшись, тут же прошла к себе в комнату, не желая участвовать в счастливом щебетании. Тёма, конечно, расцвёл, я его не виню, но я старше, а значит мудрее.

Минут через десять, когда я уже успела переодеться, вошла мама и позвала меня. Я скривилась, лежа на кровати в обнимку с телефоном и ожидая ответа от Матвея на своё сообщение.

Я сразу обратила внимание, что мама отлично выглядит. Её светлые волосы были небрежно встревожены вокруг лица, щёки раскраснелись, а на губах играла улыбка. От всего этого мне стало ещё хуже на душе, потому что я представляла, что с ней будет происходить, когда отец уйдёт. На то, что они помирятся, я уже не рассчитывала.

— Ма, я устала, я полежу чуть-чуть, — тяжко вздохнула я, нахмурив лоб. Я видела, что она прекрасно всё поняла, и где-то в глубине её глаз я заметила удовлетворение.

Она обязательно оставила бы меня в покое, но тут сзади появился папа. Выглядел он посвежевшим, загоревшим и молодым.

— Привет, Антонина, — весело проговорил он и поднял брови. — Как дела в школе? Мама говорит, ты собралась в мед поступать?

— Привет, — буркнула я, демонстративно опустив глаза на телефон. — Давно уже собралась.

— Почему на подкурсы не захотела идти? — спросил он, сев на вращающийся стул возле письменного стола, одного на двоих для нас с Тёмой.

Я сделала вид, что безумно занята и не ответила на этот глупый вопрос. Он всплыл в начале учебного года, и тогда я своим эпатажем — упрямым отказом от подкурсов пыталась обратить внимание родителей на себя от их бесконечных выяснений отношений. Была у меня такая надежда, да и подкурсы — это пустая трата денег и моего времени, которого и так не было. Нужно было бы четыре раза в неделю ездить в Центр и возвращаться в девять вечера домой, а уроки делать до часу ночи.

— Ты глухая? — грубовато спросил папа, начиная злиться.

Я возликовала, но виду не подала. Пришёл тут в отличном настроении, и все должны сразу петь и плясать от счастья, что увидели его.

— Нет. Ну какая теперь разница, почему не пошла? Некогда, — махнула я рукой, не поднимая глаз.

Он натянуто улыбнулся. Мама стояла рядом с дверью, опершись о косяк и молчала, следя за нашими интонациями с тревогой и грустью.

— На коммерцию будешь поступать? Или рискнёшь сама? Есть у тебя шансы?

— Папочка, шансы есть в любом деле и всегда, — философски изрекла я, стрельнув взглядом.

Его лицо на этот раз было непроницаемо, и я осмелилась: — А что это ты решил к нам заглянуть? Давно тебя тут не было.

— Я уезжал, — сквозь зубы ответил он, что меня очень порадовало.

— А, — протянула я. — Отличный у тебя загар, прямо как у моей подруги, она ездила с родителями в эмираты.

Он ничего не сказал в ответ, а только больше нахмурился. Веселенькое настроение как рукой сняло.

— Ты, может, отлипнешь от телефона? — раздражаясь, спросил отец.

Я картинно вздохнула, положила телефон на кровать радом с собой и твёрдо посмотрела на него.

— Конечно, — с вызовом кивнула я.

— Я хотел тебя предупредить, что если ты не поступишь на бюджет, денег я тебе не дам. Учиться нужно самой и стараться своими мозгами, особенно в медицине.

— Ага, — кивнула я.

— Только если ты и правда будешь врачом, а то может не стоит и тратить время, — он посмотрел на маму, имея в виду её, резко поднялся со стула и вышел.

Я только сейчас поняла, что меня трясёт от злости и обиды. Кажется, я потеряла отца, как если бы он умер. Я чувствовала, что уже почти не существую для него, а он — для меня.

Подняв взгляд на маму, я прочла в её глазах упрёк, и это разозлило ещё больше.

Отвернувшись к стене, я стиснула челюсти, чтобы не заплакать.

* * *

Вечер был насмарку. Отец ушёл через минут сорок после нашего с ним разговора, мама напоила его чаем с булочками, которые мы с ней испекли вчера. Я не выходила из комнаты, хотя есть хотелось очень, и незаметно для себя задремала.

Мне снился странный сон. Как будто я сижу в огромной гостиной Матвея, и мне холодно. Я оглядываю себя и вижу, что сижу мокрая, как в тот день, когда мы попали под ливень. Одежда прилипает к телу, и зуб на зуб не попадает. Никого вокруг нет, я встаю и обхожу диван, чтобы найти Матвея, зову его. Двустворчатые раздвижные стеклянные двери раскрыты, а в коридоре кромешная тьма, и мне почему-то страшно. Тут вдруг я роняю что-то на пол, падаю на колени и начинаю собирать, а это иголки, и очень-очень их надо все найти, иначе их может съесть Николь.

Вроде бы собрав, я снова зову Матвея, и вдруг вижу в гостиной яркий освещённый аквариум. Огромный, с прозрачной чистой водой, в которой бурлят разноцветные пузырьки из-за подсветки, а в нём плавают две ярко-жёлтые большие рыбы и двигаются синхронно, завораживающе. Я подхожу ближе и долго смотрю на них, не отрываясь, а тут за спиной почему-то появляется Рома и говорит: — Если бы у меня были такие, Матвею везёт.

Я проснулась, успев подумать, что сожаление в его голосе искреннее.

Долго я лежала, глядя в потолок и думая о сне. Он вроде бы был ни о чём, но странно цеплял душу.

В квартире было тихо, никаких разговоров, кроме мультяшных из гостиной, Тёмик наверняка смотрел очередную порцию Человека-паука. Значит, папа ушёл, а мама… А мама снова расстроена.

Резко вскочив с постели, я ринулась было из комнаты, как вдруг меня повело, голова закружилась, и пришлось с размаху сесть на кровать брата. Надо всё же иногда есть, странно, но факт.

Я медленно, как старая бабушка, появилась на кухне и долго стояла у открытого холодильника, решая дилемму выбора.

Мамы здесь не было, она ушла в спальню, которая теперь превратилась в её комнату с ненужной огромной кроватью. Проходя через прихожую, я заметила, что две внушительные сумки с вещами, которые мы собрали за выходные, папа забрал. Теперь ничего его здесь не было, кроме нас с Тёмой, но и об этом со временем можно было бы поспорить.

У меня до сих пор в ушах стояли его слова о том, что денег он мне не даст. Я обиделась, ещё бы, ведь раньше он говорил другое, что он выучит меня и всё такое.

Наевшись от души разогретых булочек со сметаной, я налила себе чая и уже хотела идти делать уроки, как в кухню вошла мама.

Лицо её побледнело и стало прежним за последнее время — печальным и серьёзным одновременно.

— У меня новость, — сказала она, чуть улыбнувшись.

Заметив, как она нервно обняла себя руками, я насторожилась.

— Я ездила на собеседование сегодня в медуниверситет, хочу устроиться к ним работать, у них есть вакансия хирурга в хирургическом отделении.

Я застыла, успев подумать, что мир не просто тесен, а удушлив.

— Ты ходила к отцу Матвея?

— Конечно, он заведующий, — скромно опустила глаза она, а я обомлела, заметив улыбку у неё на губах.

— И?

— Он долго задавал вопросы. Если честно, не думаю, что он возьмёт меня, ему не понравилось, что я много лет не практикую. Да и вообще он мне показался слишком…

Я даже не осознавала, насколько внимательно изучаю её лицо.

— Слишком с большими претензиями и амбициями, я меньше всего подхожу его требованиям. Знаешь, было всё время ощущение — что бы он у меня ни спросил, я вынуждена была оправдываться.

— Интересно, он понял, что ты моя мама? — спросила я задумчиво.

— Вряд ли, — рассмеялась она. — Откуда ему знать? Не думаю, что он интересовался твоей биографией.

— Вот это ты в десятку, — кивнула я. — Ему наплевать, кто я такая.

Мама растянула губы, как будто хотела виновато улыбнуться.

— Такой мужчина вообще кого-нибудь запоминает? Мне кажется, что я вышла из кабинета, и он тут же забыл, что разговаривал со мной.

— Птичка высокого полёта, — вполголоса сказала я.

— Да. А ты чего так с отцом сегодня?

— Он думает, что ему будет теперь легко? Ни за что! — провозгласила я и пошла делать уроки.

— Это война, — сказала мне в спину мама. — Ты это понимаешь? Он твой папа.

— Мой папа не бросил бы нас, — постаралась не закричать я, а когда доставала учебники из рюкзака, пальцы слегка подрагивали.

8

Тёма через неделю после перелома понял, что ему на самом деле не повезло. Да, к нему приходили друзья, и они подолгу играли в игры на компьютере или телевизоре, было в общем-то нескучно, тем более, были интересные книги, которые ему приносила сестра из библиотеки. Уж кто-кто, а она знала толк в книгах, сама обожала поваляться с книжкой и почитать.

Но было тоскливо из-за того, что мама теперь мало говорила и много вела какой-то постоянный внутренний диалог. Он видел это очень ясно, потому что много раз в разговоре она молчала в ответ, просто не слыша его. Тёме было очень жаль маму, и папу тоже. Ему казалось, что они в какой-то момент пошли на принцип и перестали прислушиваться друг к другу, и что на самом деле нет никакой другой тёти у папы, и в один день они помирятся и всё. Но чем больше проходило времени, тем больше эти мысли становились мечтой. Несбывшейся мечтой.

Тёма догадывался, что Тоня знала намного больше него, но и не подозревала, что он тоже не дурачок и многое понимал. Взрослые решали все вопросы всегда категорично, и даже жестоко по отношению друг к другу. Как будто папа за что-то наказывал маму, а она — его. Это был поединок, вот только пострадавшей стороной почему-то были он и Тоня, растерянно наблюдавшие за этим.

Он не хотел взрослеть и во всё это вникать, иногда делал вид, что ничего не понимает и даже не догадывается, так было проще. Но проходило время, и реальность не оказывалась ласковой, приходилось зажмуриваться и мириться.

После майских праздников начались обычные будни, Тоня стала пропадать целыми днями в школе, а вечером, разделавшись с уроками, шла гулять и до ночи не возвращалась. Мама всё разрешала, теперь ей было очень грустно и наверное хотелось, чтобы было весело хоть кому-то. Тёма задал пару вопросов сестре и понял, что она встречалась с парнем. Он удивился, что его старшая такая взрослая, даже взгляд у неё изменился, как будто она постоянно думала о чём-то. Как у мамы, только наоборот, глубоко счастливый взгляд.

Папу Тёма очень любил, но как и Тоня, а он бы удивился, что сестра так настроена, не прощал ему уход из семьи. Мальчик как мог пытался показать ему это, но только разочаровывался больше, потому что у папы уже была своя жизнь, которая быстро становилась для него важнее всего.

Мужчины не плачут, а Тёма иногда, когда оставался совсем один, вдавливал подушку себе в лицо, и ядовитые слёзы выходили наружу. Становилось легче. Ненадолго.

Недавно ему пришла в голову странная идея, когда он смотрел передачу про Гарри Гудини. Размышляя об уловках выпутывания из верёвок, он подумал о том, что можно напугать родителей так, что они снова будут вместе. Обнимут его, скажут, как они переживали, и что больше не будут ссориться никогда-никогда, а папа вернётся домой. Что если показать им фокус, но чтобы они не знали о том, что это не по-настоящему. А думали, что он на самом деле запутался насмерть.

Сначала он отмахнулся от этой идеи, потому что нужно было бы много тренироваться, причём так, чтобы его не видели, а мама оставляла его одного совсем ненадолго, потому что он поломал ногу, и ещё недели две ему надо было быть в гипсе.

Но потом, всё думая и думая об этом, постепенно в голове возник план. Осталось только найти верёвку. И судя по всему, надо было всё-таки спешить, папа уже забрал вещи и не приезжал ночевать ни разу после 1 мая. Родители становились чужими друг другу.

* * *

Около девяти утра, когда Тоня уже была в школе, а Тёма ещё спал, в прихожей резко и неприятно зазвонил телефон. Лида, завтракавшая и смотрящая за окно на зелёные, умытые ночным дождём деревья и тротуары, вздрогнула и постаралась быстрее взять трубку.

Там твёрдый мужской голос спросил: — Лидия Карева?

— Да, я слушаю, — успела испугаться женщина и машинально стиснула витой провод телефона. В квартире пахло омлетом, но полумрак и прохлада на улице создавали неуютное ощущение. Лида поэтому с утра надела свободные спортивные штаны и майку с длинным рукавом, а волосы привычно собрала в коротенький хвост сзади.

— Это Егор Ильич Алексеев, заведующий хирургическим отделением медуниверситета, вы приходили несколько дней назад на собеседование…

— Да, — вырвалось у неё, а лицо стало совсем белым от удивления и волнения. В последнее время с ней очень мало происходило чудес.

— Я хотел бы с вами обсудить вопрос о назначении вас в должности хирурга моего отделения. Вы сможете сегодня подъехать, скажем, через час-полтора?

Лида сглотнула и ощутила, что горло сильно пересохло.

— Да, конечно, смогу, спасибо, — вырвалось у неё слишком экспрессивно, и она зажмурилась, отчётливо понимая, что сильно кружится голова.

— Тогда, до встречи, я буду вас ждать у себя.

Положив трубку, Лида медленно сползла по стене и села на корточках, широко раскрыв глаза. Её жизнь изменилась за несколько минут, а она даже не могла успеть это осознать. Надо было бежать и собираться, времени оказалось мало, и опаздывать никак нельзя.

* * *

Тёма слышал сбивчивый разговор матери по телефону и догадался, что ей нужно будет куда-то уехать. Самое время потренироваться с его верёвками, в последнее время он умел освободить руки без особого напряжения, а теперь надо работать с ногами и шеей. Времени много, мамы долго не будет, Тоня тоже только после обеда придёт, отточить навык будет можно преотлично.

Мама влетела в детскую, принесла завтрак в комнату и сказала, что едет снова на собеседование, она хотела устроиться на работу. Она, всю его жизнь просидевшая дома и никуда не выезжавшая без семьи. Максимум она ездила с папой в магазин или ходила на рынок, или в поликлинику. Было странно представлять, что теперь её не будет дома целыми днями.

Жизнь менялась слишком быстро, он не хотел об этом думать. Его план показался ему ещё более удачным. Нужно было срочно что-то предпринимать.

И он занялся этим, сосредоточенно распутывая длинную бельевую веревку, которую нашел в кладовой, даже не вспомнив про завтрак.

* * *

Весь день в школе меня тошнило, а всё это было из-за этих проклятых противозачаточных таблеток. Когда я в прошлом месяце начала их пить, у меня было то же самое. Теперь уже закончила пачку, а у меня вместо чётких месячных гормональный сбой и тошнота. Я решила их больше не пить, раз они мне не подходят. Живот ныл, месячных всё не было, и это состояние сгибало меня пополам. В медпункте мне дали но-шпу и отправили домой.

Я перерыла весь интернет и прочла, что раз такая картина, таблетки не подходят, обратитесь к врачу. Ну, или это пройдёт, когда будешь пить несколько месяцев. Так мучиться я не собиралась.

Размышляя о том, не отравилась ли я бутербродом утром, я медленно шла домой, и с каждым шагом мне становилось всё хуже. Самое интересное, я не знала, что теперь делать с напрочь нарушенным циклом, он у меня и так был не очень-то внятный до таблеток.

Зайдя в подъезд, я вдруг прибавила шагу в надежде, что от физических нагрузок перестанет наконец болеть живот и пойду месячные, но перед дверью квартиры остановилась, как вкопанная.

Широкая железная дверь была настежь открыта, а внутри происходило что-то странное. Из детской шёл крик. И ещё кто-то хрипел.

Я, не ощущая под собой пола, перелетела полутёмную прихожую, грудью толкнула приоткрытую дверь и увидела перед собой Рому, стоящего на коленях в кожаной куртке и с коротким ножом в руке. На постели лежал ничком брат в пижаме и тяжело дышал, дико закатив глаза, на шее его прочертилась алая полоса.

— Что, — выдавила я еле-еле, и из глаз брызнули слёзы.

Я подлетела к Роме и стала трясти его за плечи, как полоумная.

— Что ты сделал с ним?

— Вытащил из петли. Твой брат хотел повеситься.

Я снова вскочила, схватила худые плечи брата на постели и подняла его, заставив сесть. Он сипел, из глаз текли слёзы, на промежности расплылось большое пятно мочи. От страха и шока он уписался.

— Что это такое? Что ты делал? — визжала я, сгребая у него с плеч мотки верёвки.

Конечно, он мне не ответил, опять упав на кровать, он сам был в шоке. От смерти его спасло то ли дикое везение, то ли Господь Бог. Лично я склонялась ко второму варианту.

Как рассказал Рома, когда я дрожала, сидя у себя на постели, он пришёл ко мне узнать насчёт Лизы. Вернее, он знал, что я могу быть в школе, но думал, что я учусь во вторую смену. Тем более, идти было недалеко.

В подъезд он зашёл без труда, открыв таким же ключом от домофона дверь. Он постучал, но вдруг заметил, что дверь не заперта. Это показалось странным. Мама наверное забыла запереть, когда спешила уйти, такое с ней случалось.

Он открыл дверь и услышал, как что-то стучит в комнате о стену. Рома долго не думал, забежал и увидел на постели задыхавшегося Тёму, который отрабатывал трюки Гудини на себе. Если бы домой пришла я, а Рома и не думал заходить в этот день или пришёл вечером, брат мой бы задушился в верёвке по собственной глупости.

На мои вопросы, зачем ему это вдруг понадобилось, он ничего не ответил, а только заплакал ещё сильнее, наверняка понимая всю абсурдность своих действий. Да и не мог он ничего говорить, голоса у него не было совсем.

Я тряслась, как девяностолетняя старуха и ревела в голос, представив, как нашла бы тело брата с синим лицом в луже мочи. Самого родного человечка, которого я любила ещё до рождения. Рома резко поднял меня на ноги и обнял, прижав к холодной куртке. Уткнувшись в его плечо, я дала волю страху, а он, как это ни странно, обнимал меня, давая силы.

— Может, скорую вызвать? — неуверенно спросил он.

Я разозлилась: — Высечь его надо, а не скорую вызывать! Мозгов, как у курицы!

Ему не просто повезло — а даже чересчур, отделался лёгким испугом и может быть страхом перед самоубийством на всю жизнь. Полоса на шее через полчаса почти сошла, дыхание восстановилось и голос тоже. Мы с Ромой помогли ему переодеться и перестелили постель, напоили чаем, вынесли в мусорные баки мотки верёвки и провели воспитательную беседу.

— Если ты хоть слово скажешь маме об этом, я тебя придушу самостоятельно, — стиснув зубы, пообещала я ему, показывая кулак. — Она тогда всю жизнь от тебя отойти от страха не сможет. Вдруг ты ещё что-нибудь гениальное придумаешь.

— Я понял, — буркнул Тёма, нахмурившись.

— И с чего ты взял, что ты сможешь, Гудини чёртов? Зачем тебе это вдруг понадобилось? — прищурилась я.

— Я думал, мама с папой испугаются и опять будут вместе.

— Чего они испугаются? Твоего трупа синего? Совсем уже…

— Отец бы обвинил мать, — неловко встрял в наш разговор Рома и снова замолчал, с сочувствием глядя на Тёму.

Он сидел на вертящемся стуле, всё так же не снимая кожаной куртки.

— Вот-вот, — согласилась я.

Тёма опять заплакал, а я не выдержала и заревела с ним вместе, обняв его и прижав к себе. Так мы сидели долго, я по-матерински гладила его по светлым волнистым волосам и впервые подумала, что боль в животе как рукой сняло.

— Глупый ты, они уже не сойдутся, а то, что ты мог умереть от удушья, такое в голову не приходило?

Он покачал головой.

— Я всё делал правильно.

— Угу, оно и видно. Ты знаешь, что Рома тебе жизнь спас?

— Это твой парень? — спросил со странной ревностью в голосе Тёма и исподлобья посмотрел на него.

— Нет, мы просто друзья, — произнёс Рома и улыбнулся. Я задержала на нём взгляд, впервые увидев улыбку у него на лице и то, что она сделала с ним. Сразу глаза и губы стали какими-то мягкими, черты лица симпатичными, всегда хмурый лоб разгладился.

— Давай договоримся так — больше никакого экстрима. Даже летом на велике покататься — только со мной. Ни на секунду тебя не оставлю, — всё ещё волнуясь, стращала я.

Где-то в глубине души меня мучило чувство вины, что это я не доглядела за ним. А быть может, мало говорила о том, что он не виноват в разводе родителей и не в силах что-то изменить. Даже если очень хочется.

— Хорошо, я понял, не дурачок, — ответил он и тяжело вздохнул.

— А мама что, опять на собеседование уехала?

— Сказала, что да.

Вскоре Тёма переместился в гостиную посмотреть что-нибудь по телеку, а я предложила Роме выпить чаю на кухне.

От чая он отказался, но сел рядом со столом и, тяжело глядя на меня, спросил: — Ты с ней говорила?

Я кивнула. Как раз на Пасху я ходила к Лизе в гости, отнеся гору пасхальных куличей, напеченных мной и мамой. Пашка уже вовсю таращился вокруг и много бодрствовал, разглядывая мир. Конечно, я осторожно начала странный разговор, спросила Лизу о Роме. Потом рассказала о том, что он хочет помогать и видеть сына. Она разозлилась и заявила, что такого быть не может, где он был раньше и прочее. Я её успокоила и попросила подумать, от денег же вреда не будет. Такого не бывает.

— Пока не очень, но она оттает, — пожала плечами я, с аппетитом наворачивая второй бутерброд с любимой докторской колбасой. Да уж, братик меня вылечил и от тошноты, и от боли в животе. Чувствовала я себя какой-то взбудораженной, как будто меня зарядили электричеством.

Рома тяжело вздохнул.

— Я тут подумал…Тебе я доверяю. Отдай ей сама. Думаю, они нуждаются, а от тебя она возьмёт, — с этими словами он достал из кармана куртки несколько пятитысячных купюр и положил на стол.

Я перестала жевать, в удивлении глядя на него.

— А как же — хочу видеть сына?

Взгляд его был холоден, но не равнодушен, в зрачках затаилась боль.

— Хочу. Но только она не даст его видеть, а деньги нужны. Так будет лучше пока. Удастся тебе с ней договориться, хорошо. Если нет…

По его лицу было видно, что он уже отчаялся, и я вдруг вскочила, как ужаленная.

— Ладно, — почти кричала я весело. — Я точно уговорю её, вот прям обещаю тебе!

Я успела помыть за собой тарелку, кружку и снова плюхнуться на табуретку, а скептическое выражение у него на лице не исчезло.

— Попробуй, — тут он улыбнулся, — ну, я пошёл. Приятно было пообщаться с вами.

Я протянула руку к нему и дотронулась до горячей сильной ладони с сухой кожей.

— Спасибо тебе за то, что спас брата. Я у тебя в долгу.

Рома улыбнулся ещё шире, и его тёмные глаза стали блестеть.

— Приятно иметь такую должницу, — вполголоса сказал он, и я отдёрнула руку, смутившись.

Почему-то загорелись щёки, а по спине побежали мурашки.

— Но-но, зазнаваться-то не надо, — попробовала отшутиться я.

Он кивнул и встал, чтобы пойти попрощаться с Тёмой, а я подумала о том, что сегодня моему брату не суждено было умереть. У него впереди долгая, интересная жизнь, которую я буду видеть. Слава Богу, что это так.

* * *

В кабинете было гулкое эхо благодаря высоким потолкам и пустым квадратам окон без штор. Всё было по-мужски аскетично и неуютно. Длинный массивный письменный стол — в идеальном порядке, каждая вещь на своём месте, и казалось даже, что здесь холоднее на несколько градусов, чем в коридоре отделения.

За столом сидел и медленно пролистывал её документы Алексеев Егор Ильич, черноволосый мужчина с проседью на висках, с пронзительными чёрными глазами и непомерно большими руками скорее спортсмена, чем хирурга. Но эти руки были талантливы, и об этом старалась думать Лида, сидящая перед ним в полной тишине.

— Почему вы так надолго забросили практику? — спросил он.

В прошлый раз он этот вопрос не задавал, то есть тогда ему было безразлично, а теперь нет.

— Я занималась семьёй, и на тот момент не могла бросить детей одних.

— Теперь дети подросли? У вас их двое?

— Да. Дочь, ей 18, и сын, ему 8, - Лиде казалось, что слова гулко отскакивают от стен и возвращаются к ней. Поёжившись в светло-персиковой блузке и тонких чёрных зауженных брюках, она подняла взгляд и увидела, что Егор Ильич, старше неё всего на несколько лет, внимательно её разглядывает.

— Я думаю, первое время прикреплю вас к одному хорошему хирургу, вы поработаете под его руководством, вспомните, освежите, там направим вас на обучение. Дело в том, что я получил робота Да-Винчи, и мне нужны специалисты по работе с ним. Вы нам подходите.

— Хорошо, — кивнула она, стараясь скрыть волнение.

Алексеев встал, аккуратно взял с подноса, принесённым секретарём, чашку кофе и поставил перед Лидой, какое-то время нависая над ней. Женщина почувствовала запах его одеколона или лосьона после бритья и подавила желание отпрянуть. Всю жизнь прожив с одним мужчиной, она никогда не подозревала, что на земле есть другие, очень красивые, умные и интересные. И так приятно пахнущие.

Ей стало стыдно и в душе смешно. Она вела себя, как школьница, которую пригласил к себе симпатичный молодой директор на беседу. А всё дело в том, что она совсем одичала за последние годы. Подруг у неё не было с института, растворились за жизнь, а семейных друзей не любил Никита. Всегда их семья была закрытым социумом. Да. Была.

— Расскажите о себе, Лидия Михайловна. Мне всегда важно знать о сотрудниках, тогда к людям относишься, как к людям, а не существам, которые должны.

— Я очень любила свою работу, мне нравилось учиться, а потом дети стали моим смыслом. И сейчас остаются. Но ещё я неплохо шью, готовлю, это моя страсть, и мечтаю вернуться в профессию. Мой муж…, - она осеклась, тут же твёрдо добавив, — мой бывший муж говорил, что это невозможно.

— Ну, я думаю это просто дело времени и ваших усилий. Всё будет хорошо. Тем более, я буду лично за этим следить.

— Спасибо, — чуть отпив вкусный чёрный кофе, улыбнулась она.

— Значит, приступаете к работе с завтрашнего дня.

— Хорошо, — с готовностью кивнула она и уже собралась встать, как Алексеев чуть тронул её за руку.

— Вам не стоит нервничать, всё за вас сделает талант. Во время учёбы вы были на хорошем счету, вас даже помнит профессор Нефёдов.

Лида рассмеялась, смущённо сжав губы.

— Слава Богу, он ещё жив!

— Да, именно он уверенно рекомендовал вас, когда я спросил.

— Может быть, он меня с кем-то путает? Сколько через него прошло студентов и аспирантов?

Алексеев покачал головой: — Исключено, он вас описал абсолютно точно.

— Правда?

— Да, он сказал — эта блондинка с характером настоящего солдата, упорная и от этого ранимая. Она работала над проблемой даже тогда, когда все отворачивались и говорили — безнадёжно.

Лида совсем растерялась и в смущении опустила голову.

— Вот такие мне и нужны, — чуть тише добавил Алексеев.

— Спасибо за добрые слова, я постараюсь, — закивала она и на этот раз встала, сжимая сумочку, попрощалась и вышла из кабинета на негнущихся ногах.

Чудеса случаются, это она теперь могла подтвердить.

* * *

Мама ни о чём не догадалась. Она приехала ещё больше взбудораженная, чем я, и не заметила наших с Тёмой натянутых улыбок. Конечно, было с чего, жизнь в корне менялась — она выходила на работу, её взял к себе в хирургическое отделение отец Матвея. Я обрадовалась, а вот Тёмыч приуныл. Он понимал с каждым днём всё яснее, что прошлое не вернуть — мама не будет снова стеречь семейный очаг, мечтая о многодетной семье, а отец пропадать на работе и каждые выходные вывозить нас на природу. Всё это стало вчерашним днём.

Я старалась совсем не вспоминать своё детство, от этого ком становился в горле. В последнее время часто ловила себя на мысли, что живу даже не одним днём — часом, боясь заглянуть в то, что было и забыть; и предугадать — что будет. От любого действия становилось не по себе.

Вечером, захватив огромный мамин зонт, я отправилась к Лизе, потому что деньги Ромы жгли руки. Кому как не мне было знать, как они им нужны.

Из-за бесконечного дождя рано начало темнеть, и к дому Лизы я подходила уже в сумерках. В подъезде нестерпимо пахло квашеной капустой, причём протухшей, и меня снова затошнило. Проклиная все лекарства на свете, и особенно оральные контрацептивы, я зашла в квартиру и сразу же попала в дурдом.

Лизка быстро закрыла за мной дверь и исчезла в гостиной. Пашка надрывался, как будто его режут, а мама гремела посудой на кухне. В квартире было душно и очень влажно.

Я нервно расстегнула молнию куртки и прошла в комнату. Квартира была небольшая, двухкомнатная, плотно заставленная старой мебелью, а по стенам развешаны кашпо с цветами.

На большом диване в гостиной лежал голый Пашка и сучил ногами, почти охрипнув.

Лиза схватила его на руки и тряхнула: — Перестань, ну хватит уже!

Но мальчишка закатился ещё сильнее.

Я осторожно протянула руки и взяла его. Он тут же замолчал, внимательно глядя на моё лицо.

— Есть, наверное, хочет, — пожала плечами Лиза. Я заметила, что она была в длинной рубашке и лосинах, заляпанных какими-то пятнами от еды. Волосы, плотно стянутые в хвост, тусклыми прядями лежали на плече.

— Почему не кормишь? — спросила я.

— Хотела сначала искупать, а он разорался.

— Ладно, тогда тётя Тоня быстро, раз молодой человек голоден, — улыбнулась я абсолютно тёмным папиным глазкам мальчишки.

Достав деньги из кармана, положила на письменный стол, за которым наверняка делала уроки ещё мама Лизы.

— Это от Ромы. Сказал, что очень хочет познакомиться с сыном и помогать ему. Не вредничай, Лиз, он вроде бы серьёзно настроен.

Она стояла передо мной, низко опустив голову, и молчала. Потом всхлипнула, но сдержалась.

— Если ты совсем-совсем против, он сказал, что всё равно будет помогать.

Лиза подняла голову, нервно обняв себя, и вопреки ожиданиям я увидела абсолютно сухие горящие глаза.

— Если он такой богатый, передай ему, что сыну он не нужен, а деньги…

Девушка замолчала, тяжело сглотнув.

Я видела, что ей очень тяжело, и в голове всплыла история Ромы об их отношениях. Сейчас, когда она стояла с таким лицом, я вполне могла поверить ему.

— Ты подумай, Лиз, — тихо сказала я и, взяв деньги со стола, засунула их ей в карман рубашки. — Не нужен папаша, нужны средства на мальчика, не кипятись. Моей помощи скоро не будет, сама понимаешь, выпускной через месяц.

Лиза кусала губы и боролась со слезами.

— Я хотела, чтобы он совсем исчез, если не хочет с нами…

— А в жизни всё по-другому, — кивнула я, передавая ей сына. — Здесь главное то, что ты сидишь дома, а Пашику надо еду покупать. Мама наверняка тебе мозг вынесла.

Лиза кивнула, и по её лицу заструились частые слёзы. Я поняла, что мама, которая по жизни любила руководить, доводила дочь до истерик регулярно, как по расписанию.

— Она меня убьёт, если я не возьму эти деньги.

— Значит, бери и спокойно завтра иди в магаз, смотри, парень вырос, ему и одежда нужна.

Наконец Лиза улыбнулась, и как будто чуть-чуть расслабилась.

— Всё, я побежала, — выдохнула я и еще раз попросила подумать насчёт Ромы.

Мои слова посеяли ростки сомнений, по крайней мере мне показалось, что она немного смягчилась.

9

Матвей возвращался домой не в самом лучшем настроении. Было уже пятнадцатое число, а это значило, что очень скоро он обоснуется в Москве. Конечно, учёба в одном из лучших ВУЗов страны вдохновит, жизнь в столице тоже, но тянуло его всё равно домой. В самолёте он слушал музыку и вспоминал последние сумасшедшие недели, которые проводил с Тоней.

Они так сильно увлеклись друг другом, что учёба и поступление в университет казались чем-то нереальным и далёким. Да, всё это неважно и обязательно будет — потом.

А сейчас были они, которые не могли наговориться, нацеловаться и насладиться. Похоже, он влюблялся на самом деле и впервые в жизни так серьёзно.

Дома он долго гладил Николь, сидя у себя на постели и думал о том, что даже кошка ему в тысячу раз милее всей его будущей жизни, навязанной отцом.

Пришла в голову мысль позвонить друзьям. Тоне он пока не звонил, хотелось всё взвесить и сделать паузу. Быть может, не стоит так затягивать их отношения, потому что тогда расставание будет драматичным. По крайней мере, нужно дать понять девушке, что он не сходит с ума, а живёт дальше. Скорее всего, и она сделает то же, Тоня была из тех, кто понимал с полувзгляда.

Занятия в школе уже закончились, и на телефонный звонок ответил только Марк, его давний школьный приятель, одноклассник. Они коротко обсудили школу, но потом друг сказал: — Ну ты мужик, жизнь у тебя кипит, как я понял.

В трубке послышался смешок.

— Ты о чём? — спросил Матвей, догадываясь, что Марк имеет в виду Киру. Все сейчас переживали их разрыв, почему-то считая идеальной парой.

— Ну, твоя новая — Тоня, та ещё штучка-сучка, да? Ты не успел уехать, а её уже видели с Ромой Поляковым, помнишь такого? Ну да, прогуливались вечером под зонтиком, прикинь?

— С Ромой? — удивился Матвей, отмечая, что он мгновенно вспотел, а сердце забилось, как бешеное.

— Да, тот уголовник. Как ещё такого не посадили, я про него такое слышал… С наркотой он работает, понял? Денег у него до хрена, девочки падки на деньги.

— Ладно, я сегодня на тренировку приду, передай нашим, — закончил разговор Матвей, надеясь, что голос его не подвёл и не задрожал.

— О'кейей, тебя все ждали, двадцатого же матч.

— Ага, давай, пока.

Бросив тонкий мобильник на покрывало, на какое-то время он прикрыл глаза ладонью. Разболелась голова. Конечно, то, что сказал Марк, ещё ничего не значит, и может быть Тоня вовсе не перекинулась на Рому, позабыв о нём. Но. Вечно эти «но».

Сомнения и ревность ударили в виски. Хотелось тут же выяснить отношения, другая же его часть, хладнокровная, расчётливая, жёсткая, тут же пресекла эти мысли. Просто надо идти другой дорогой. У него есть этот путь, в Москву и будущее, и он никак не связан с Тоней. И без разницы, есть у неё что-то с Ромой Поляковым, местным криминалом, или нет.

С Тоней и играми в постели надо завязывать, потому что они уже напоминали наркотическую зависимость.

Он и не заметил, что настроение его резко поменялось с момента разговора с Марком. Прилетел он с мучительным желанием остаться дома, а сейчас ни секунды не жалел, что время летит так быстро.

* * *

Рома вовсе не работал с наркотиками, как многие думали. Да вообще всю его жизнь вокруг его персоны ходили самые настоящие легенды, и виной всему была его родная бабушка. Это она рассказывала небылицы на лавочке о том, что он самый настоящий чёрт, что в день, когда он родился, было солнечное затмение, и лунное тоже; что он жестокий живодёр и садист, бьёт её собачку и замахивается на неё саму; что он вор и хулиган, и по нему плачет малолетка, а потом и тюрьма строгого режима. Но в том, что она говорила, было мало правды.

Да, он терпеть не мог её собаку — лохматую грязную тварь, которая принципиально не ходила в туалет на улицу, а гадила в квартире, где ей вздумается, и шестилетнему мальчишке приходилось всё это убирать. И да, он бил шваброй собаку, если та прямо на его глазах присаживалась пописать в коридоре.

На бабушку не замахивался никогда, а от неё серьёзно влетало.

Да, он обворовывал с мальчишками сады окрестных частных домов, залезал в подсобки магазинов и крал с прилавков — всё это было, но когда их компанию поймали однажды, а он чудом избежал облавы, дал себе зарок не брать чужого.

Бабушка, всегда бодрая и громогласная, как и грубая, сейчас медленно умирала в больнице. Кроме слабого сердца обнаружили рак яичников четвёртой стадии. Операцию проводить было опасно и бесполезно, и просто ждали конца. Она почти не приходила в себя, и никого не узнавала.

Рома жил на внушительные накопления, которые сделала бабушка при жизни, жил скромно и почти ни с кем не общался. Бывшие дружки и собутыльники приходили к нему иногда, предлагали подработать и сходить по старой памяти «на дело», но он отказывался, говоря, что всё равно уедет скоро на Украину, как только похоронит бабку.

На самом деле уезжать он не собирался, хотел устроиться на работу и жить в квартире бабушки, узкой двухкомнатной хрущёвке с тенистыми окнами на втором этаже.

Он стал ремонтировать электроприборы, всегда в этом разбираясь, в школе физика была любимым предметом. Сначала соседям кое-что починить помогал, а потом дал объявление в газету и в интернете, что справится с любой поломкой. Ему звонили и приносили свои утюги и мультиварки в основном одинокие женщины, так он начал своё маленькое дело, хотя даже не думал об этом, как о бизнесе.

И была ещё Лиза Пряникова.

Девчонка поначалу казалась странной, потому что не пыталась произвести на него впечатление и не вела себя громко и вызывающе. Она случайно оказалась на дне рождения Васи Табакова, хорошего знакомого Ромы, там и познакомились. Конечно, она ему понравилась, он проводил домой и назначил следующую встречу, смысла ждать, когда это произойдёт случайно, не видел.

Девушка оказалась вовсе не замкнутой, очень быстро их отношения перешли в физические и более близкие. Многие не верили, что они встречались. Рыжеволосую веснушчатую Лизу не считали красавицей, а Роме как всегда приписывали свои же грехи — говорили, что он её кинет через пару недель.

Но они расстались по другому поводу. Девушка забеременела и стала требовать от него жениться. Всё наболевшее он рассказал Тоне и упустил только то, что появление на свет ребёнка мучило его. Рома всегда считал, что дети должны быть желанными и рождаться в браке. То, что она забеременела специально, стало для него откровением. Он не ожидал такого от тихой и спокойной Лизы, которая вполне трезво рассуждала на тему женской контрацепции.

А рождение сына… Душа болела из-за того, что он не мог даже посмотреть на него и подержать за ручку. Поначалу казалось, что ему будет всё равно, он очень был зол на Лизу. Но позже, думая и думая о маленьком мальчике, росшем без него, без отца…

Рома решил для себя попытаться стать ему ближе.

Судьба помогла ему узнать, что Тоня курирует Лизу по собственной инициативе, помогает девчонке материально, регулярно собирая деньги в классе. Он вспомнил, как в детстве ему нравилась эта смелая эмоциональная девочка, которую часто приходилось защищать. Она тогда любила говорить правду в глаза, и нисколько не поменялась за годы, когда успела повзрослеть. Она стала одной из тех, кого просто так не пропустишь без внимания. Очень миловидна, с цельным характером, откровенная, прямолинейная, искренняя — настоящая. Всё это было о ней. И то, какой он её увидел по отношению к брату, подтверждало его мнение. Тоня научилась скрывать свои чувства перед посторонними, но перед родными была как на ладони и сильно любила их.

Он слышал, она стала совсем недавно встречаться с Матвеем Алексеевым, с Золотым мальчиком золотого хирурга. И не то чтобы его это сильно удивило, но неприятно озадачило. Как могла Тоня сблизиться с человеком, который всегда считал себя лучше других? В детстве Матвею запрещали даже смотреть в строну таких, как Рома. И уж тем более, не общаться и не подходить близко. Тоня тоже избегала его с определённых пор, но в этом он виноват был сам.

Матвей Алексеев, жизнь которого, Рома был уверен, была расписана на тридцать лет вперёд, наверняка случайно обратил внимание на Тоню, потому что она была слишком предсказуемой и ничего не требовала.

Девушка искренне надеялась на любовь Золотого мальчика, но в душе, не показывая виду. Рома это чувствовал, это будто проступало в каждой её улыбке и слове. И потому её было жаль.

Роме хотелось, чтобы она помогла ему видеть сына, а он бы тогда по-дружески мог поддержать, когда Алексеев кинет её. Что это произойдёт, сомнений у него не возникало.

Он встретил девушку случайно тем же вечером, когда помог её брату не закончить жизнь в восемь лет, пытаясь повторить фокус. Шёл дождь, и она жалась под огромным зонтом в джинсовой куртке и джинсах с порванными коленками. В тот момент девушка почему-то показалась ему очень беззащитной и маленькой.

— Привет! Ты откуда? — спросил он, нырнув к ней под зонт.

Они шли вдоль их длинной пятиэтажки по тротуару, с насквозь промокших клумб пахло влажной землёй и цветами, а с деревьев капало огромными ледяными каплями. По молодой листве где-то вверху шуршал дождь.

— Я к Лизке ходила, отнесла деньги, — довольно ответила Тоня, взявшись под руку Ромы.

— И что она сказала? — голос у него стал уставшим.

— Она всё ещё в обиде на тебя, но деньги ей страшно нужны. Там ещё мама её пилит, и я боюсь, как бы она не довела Лизу. Надо почаще к ней ходить, девчонка в депрессняке.

— Спасибо, — кивнул Рома, подводя девушку к подъезду.

— Ничего, я буду уговаривать её, — постаралась обнадёжить Тоня. — Ты же ничего криминального не требуешь, только видеться…

— Я думаю, она пошла на принцип и уже не знаю, стоит ли, — в замешательстве сказал Рома.

— Стоит, не раскисай, — девушка потрясла его за локоть, сложила зонт и побежала под козырёк подъезда, исчезнув через секунду за тяжёлой железной дверью.

* * *

Он мне не ответил на сообщение, хотя я знаю, что должен был. Прилетал он 15 мая в 16:00, и сейчас должен был быть уже дома. Я набрала его номер, долгие гудки подсказали, что он не берёт трубку. Быть может, устал и лёг спать?

Всю его поездку мы, как бешеные переписывались и забрасывали друг друга фотографиями, нередко шутливыми и даже эротическими. А теперь — тишина.

Странно, но я почему-то подумала сразу, что надоела ему, и отношения наши закончены. С чего я это взяла, ведь всё было отлично, не знаю.

И когда он так и не перезвонил, я с холодом в сердце поняла, что была права. Моя первая догадка была верной.

Да, я готовила себя к этому с самого начала наших отношений, но надеялась, что они сойдут на нет постепенно, когда он уедет. Было больно осознавать, что Матвей решил радикально сжечь мосты ещё до отъезда, как будто ничего нежного и близкого нас не связывало.

Я молчала два дня, в школе нахватав троек, потому что не могла ни о чём думать, да ещё после таблеток так лучше и не стало. Постоянно во рту стояла горечь, и ещё я плюс ко всему и простудилась. Нос распух от насморка, горло болело, и ломило всё тело, я еле таскала ноги. На третий день и вовсе осталась дома, потому что поднялась температура, сил не было поднять голову от подушки.

И всё же я решила выяснить с ним отношения.

В конце недели, когда я могла хотя бы прийти в школу, а мне нужно было срочно исправлять глупые трояки, я столкнулась с ним возле спортзала. Он шёл с тренировки своего баскетбола среди таких же высоких и по-мужски совершенных ребят. И он смеялся, взъерошив тёмные волосы вверх, они были совсем мокрыми от пота.

Увидев меня, он сразу помрачнел и остановился, как будто задумавшись. Я не знала, куда себя деть, сердце билось в груди, как напуганная птица.

Знаю, что выглядела я не очень, как и чувствовала. Спала плохо, ничего не ела и слабость, дикая слабость не проходила. Мама пичкала меня таблетками, переживая, что ей приходится работать в то время, как один её ребёнок в гипсе, а другой сильно заболел. И ей начальник, то есть папа Матвея, благодушно дал пару дней отгула, пока я валялась с температурой.

— Привет, — произнёс наконец он и медленно подошёл ко мне.

Я задрала на него, высокого, голову и кивнула.

— Чё не звонишь, не пишешь? — спросила я с укором и хоть и пожалела об этом, но не промолчала.

Он странно смотрел сверху вниз, я никак не могла определить этот взгляд, как он будто вёл внутренний диалог с самим собой.

— Был занят, сама понимаешь, последние школьные дни, — постарался беззаботно ответить он, но я осталась довольна. Он оправдывался, а это уже кое-что.

— Ага-ага, — хриплым голосом сказала я, и невольно потрогала горло, поморщившись.

— Заболела? — спросил он участливо, дотронувшись костяшками пальцев до моего липкого лба, меня постоянно бросало в пот.

— Да, есть немного, — отшатнулась я, и ему это не понравилось. — Как у тебя дела?

— Всё нормально, в конце июня уже нужно подавать документы, — вскользь добавил он, неспокойно вздохнув.

— Понятно, ну ладно, пока, — я сделала пару шагов назад и уже разворачивалась, чтобы сбежать, как он поймал меня за предплечье.

— Ты спешишь? Подожди, — неуверенно произнёс он, и я заметила в его глазах печаль.

Я молча смотрела на него, и со стороны мы наверное выглядели комично. Он всё ещё держал мою руку выше локтя.

— Как брат? — спросил он, имея в виду историю с фокусом. О нём я рассказала ему в ватсапе, в красках рассказав, как Тёму спас Рома. Мне тогда почему-то и в голову не пришло, что Матвей может как-то неправильно понять то, что он заходил ко мне домой.

Я закатила глаза вместо ответа.

— Испугался на всю оставшуюся.

— Давай сегодня встретимся за гаражами, надо поговорить, — с силой произнёс он, и я отвела взгляд от его мучительного выражения на лице.

— Ладно, во сколько?

— Давай в восемь.

— О'кейей, — кивнула я, а он отпустил меня.

Когда я шла по коридору в ярких лучах весеннего солнца, неловко поддёргивая рюкзак, висящий на одном плече, чувствовала его взгляд.

* * *

Лида думала, что привыкать к работе будет долго, но случилось наоборот. Каждый день они все находились в цейт-ноте, каждый день был насыщен событиями до отказа, а тем более ей, давно не варившейся в этом соку, казалось, что проходит не один день, а несколько.

Егор Ильич был ею доволен и хвалил перед всеми, не стесняясь, что было очень приятно. Он, как настоящий руководитель, а не просто администратор, был в курсе всех дел и участвовал в операциях. Ассистировала ему Лида уже через несколько дней, и очень неплохо.

Единственное, что ей не понравилось в работе, это женский коллектив. Несмотря на большое количество мужчин, женщины вели себя очень собственнически, хотя у всех были семьи. Особенно им не понравилось, как Алексеев относился к Лиде. Ей было неловко, но и она, и все вокруг замечали то, что он выделял её. Тут же у неё за спиной стали говорить о том, что он готовит себе нового зама в постели, и при этом язвительно смеялись.

Егор Ильич был одинок и строг с женщинами. Кроме Лиды. Для неё у него всегда была мягкость в голосе и улыбка, даже его обсидиановые глаза смеялись.

Лида, анализируя его поведение, смущалась, но считала, что коллеги ошибаются насчёт истинности его чувств. Может быть, она ему нравилась по каким-то причинам, но не более того. Он просто пытался ей помочь, разрядить обстановку, потому что все ждали её прокола или даже слёз. Все были в курсе того, что она из домохозяйки хочет стать обратно врачом, и Лида подозревала, что многие просто смеялись над такой перспективой.

Она ни с кем панибратски не общалась, тепло её приняли только врачи мужчины. Егор Ильич приставил её к Гердту Станиславу Сергеевичу, пожилому опытному хирургу, и тот неспешно, но обстоятельно помогал ей, показывал и направлял в работе.

Прошло десять дней с тех пор, как она вышла, и однажды, уже переодевшись из белого халата и собравшись домой, в коридоре столкнулась с Алексеевым. Под яркими лампами ей показалось, что у него странно блестит взгляд, да и волосы лежали как-то небрежно.

— Лидия Михайловна, вы ещё здесь? Уже очень поздно, — с сожалением сказал он. — Всё же поторопитесь, у вас дети.

Она нервно улыбнулась, замечая, как он внимательно оглядел её голубую блузку, и посмотрела на часы на руке. Было больше девяти вечера.

— Да, я…

— Вы не могли бы зайти ко мне на два слова? — спросил он.

— Конечно, — уверенно кивнула она и прошла за ним в полутёмный кабинет мимо пустого стола секретаря в приёмной.

Горела только настольная лампа, создавая тёплый уютный круг над бесконечными стопками историй больных.

Идя впереди, он вдруг резко обернулся и остановился. Лида была тоже вынуждена замереть, и сделать маленький шажок назад, потому что тогда стояла бы неприлично близко.

— Лидия Михайловна, а где, в каком районе вы живёте? — спросил он вкрадчиво.

— В Ворошиловском, возле рынка «Квадрат».

— Я почему спрашиваю, нам ведь с вами по пути, — говорил он, почему-то не поднимая взгляда от её высокой груди.

Лида вдруг всей кожей ощутила, что в кабинете они одни, в ординаторской только двое дежурных врача пьют кофе, сестры в сестринской занимаются тем же, и отделение почти спит.

— Правда? — медленно произнесла она почти без эмоций и словно со стороны наблюдала, когда он поднял руки и быстро и аккуратно застегнул на её небесно-голубой блузке с тридцатью крохотными, под жемчуг, пуговицами, одну маленькую.

— Извините, не мог сдержаться, люблю, когда всё идеально, — сказал он, двусмысленно улыбаясь.

Лида думала, что упадёт в обморок от захлестнувших эмоций. Глаза её сейчас были наверное, как тарелки. Но больше всего её испугало, что где-то в животе стало пульсировать нечто горячее в такт бешеному сердцу.

— Так вы поедете со мной? Я вас подвезу, живу там же неподалёку, — более уверенно, громко сказал он, снимая на ходу с себя халат и забирая свой кожаный портфель.

Лида стояла молча, стиснув обеими руками ремешки сумочки, дыхание её никак не могло восстановиться после его поступка. Теперь она ясно поняла, что её начальник видит в ней не просто хорошую перспективную сотрудницу, а женщину.

И было страшно, что ей нечего ему предложить, ведь она не собиралась крутить с ним роман. А вдруг ему наскучит маленькая игра с ней, и он переменит отношение?

Когда они вышли из здания и спустились к стоянке машин, настроение её испортилось окончательно.

Он отомкнул огромный внедорожник чёрного цвета, усадил её за руку на сиденье рядом с водительским и сам сел за руль.

Она в это время уговаривала себя, что ничего страшного не произошло, подумаешь, застегнул пуговицу, может быть, она неприлично открывала бельё. И кроме того, он сразу извинился, сказал…

Улыбка, его улыбка после того, как он это сделал. Глаза у него были, как две огромные дыры на лице, поглощающие свет, он стоял спиной к лампе. И он имел в виду, это совершенно точно.

— Лидия, можно я буду так вас называть? — спросил он.

— Да, конечно можно, — тихо ответила она и вздрогнула, когда он нашёл её ладонь в полумраке, подсвеченном лишь приборной панелью машины.

— Вы подумали, что я маньяк? — тихо рассмеялся он.

— Нет, но очень расстроилась, — собственная откровенность ударила в голову.

— Почему?

Его голос был такого низкого тембра, что у неё бежали мурашки по спине, когда он произносил хоть слово.

— Вы считаете, я могу быть хорошим специалистом или просто взяли меня на работу за красивые глаза? Я должна признаться, не имею желания крутить роман на работе.

Он рассмеялся громче, поворачиваясь к ней всем телом.

— Лидия, иногда то, что с нами происходит, просто происходит. Вы всю жизнь планируете?

— Да, стараюсь.

— И я тоже так делал до встречи с вами. Вам нечего волноваться, я не принимаю вас за легкомысленную дамочку.

Лида сглотнула, всё ещё чувствуя, что её ладонь в его огромной горячей руке.

Внезапно он наклонился и поцеловал её в губы, отчего она испуганно вжалась в сиденье. Поцелуй длился долго, пока она не ответила и не задышала часто. Тогда он отстранился и произнёс ей в рот: — Ты тоже не можешь этому противостоять.

— Не надо, это только усложнит…, - попыталась сказать она, хрипло дыша.

Но он снова поцеловал, уже обнимая её и сминая короткие волнистые волосы на затылке пальцами.

Она охнула и оттолкнула его, замерла на секунду, а потом расплакалась.

— Лидия, прости, я не хотел тебя обидеть, — услышала она через гулкую пульсацию крови в ушах.

— Я… у меня сейчас непростой период в жизни, — выдохнула она, — понимаете? Я совсем не ожидала, да это вам и не нужно… поверьте…

— Хорошо, я понял, прости за смелость, ты странно на меня действуешь, я обычно не такой, — он коротко хмыкнул, заводя мотор и выворачивая со стоянки. — От меня вообще жена сбежала, я вряд ли кого-то устрою. Ты завораживаешь меня, потому что так серьёзна. Я обещаю, больше не буду прикасаться к тебе.

Лида молчала, закусив нижнюю губу и напряжённо глядя на ночные дорожные огни впереди.

Они приехали довольно быстро, женщина едва успела успокоиться. Откровенно говоря, её немного обнадёжили его слова, значит, он не собирался делать из неё личную рабочую любовницу.

Лида показала путь, как лучше подъехать к её дому, потом вышла из машины, когда он остановился. Егор последовал за ней и отчего-то хмуро оглядел парадный вход с наполовину разбитыми ступеньками.

— Здесь ты живёшь? — спросил задумчиво он.

— Да. Послушайте…

— Лидия, это моя вина, прости, я же пообещал, — чуть склонил голову он.

Она кивнула.

— Надеюсь, это никак не отразится на работе? — немного нервно спросила она.

— Наоборот, — в его голосе слышалась улыбка. — Ты меня поставила на место.

— Я не хотела грубо, но… у меня не было поклонников с юности, — она еле удержалась, чтобы не рассмеяться, а он захохотал.

— Хорошо, Лидия, я тоже давно такого не чувствовал, спасибо тебе. Если честно, только сейчас понял, в какого скучного и мрачного типа превратился.

— По вам не скажешь, что вы живёте без поклонниц. Начиная от студенток и кончая коллегами и пациентками. У вас большой диапазон, — с укором произнесла она. — И есть все данные.

Ей понравилось, что Егор не обиделся и не обозлился на то, что она оттолкнула его, иначе очень скоро пришлось бы искать работу снова. Наоборот, он воспринял всё с юмором.

— Значит, ты всё же заметила мои данные, это уже много, — вполголоса сказал он. — А насчёт диапазона… я не замечал.

— Тогда, спокойной ночи, Егор Ильич.

— Спокойной ночи, Лидия, — немного печально и слишком серьёзно, что сразу бросилось в глаза, произнёс он и пошёл к машине с работающим двигателем.

Она вернулась домой с волнующимся сердцем и горящим лицом. Такого сумасшедшего вечера у неё не было с тех пор, как она в семнадцать стала встречаться с Никитой.

* * *

Бревно в лунном свете казалось отполированным, а воздух вокруг как будто пропитался сиреневой влажной ночью. Где-то шли дожди с грозами, пахло молодой травой, и было холодно. Я сидела и слушала ветер в кудрявой листве, ещё не уверенно шелестевшей, но наводившей тоску.

Мы только что с Матвеем выяснили отношения, и теперь сидели молча рядом, думая наверное каждый о своём. Я о том, что с нами всегда почему-то происходит то, чего больше всего боимся. Он, быть может, думал об отце или о своём будущем.

Я опоздала и не пришла в восемь, как мы договорились, дома канючил брат и никак не хотел оставаться один, а мамы всё не было с работы. Я уговаривала его, и стращала, и обещала золотые горы, но он не отпускал, под конец вообще расплакавшись. В итоге, я обняла его, такого маленького, и разревелась тоже. После того, что с ним произошло, после его фокуса, он стал бояться всего, особенно одиночества. А я думаю, до него просто дошло то, что он мог бы сделать. Его бы считали самоубийцей, а хуже этого в нашем мире пожалуй ничего нет. Разве что, пропасть без вести.

Не дождавшись мамы, я не выдержала и объяснила ситуацию брату, что мол мне нужно на встречу с парнем. Тогда он согласился, и когда я пришла за гаражи, уже темнело.

— Привет, — выдохнула я, тяжело дыша.

После болезни, от которой я ещё не оклемалась, я чувствовала себя девяностолетней бабушкой. Бегать быстро я не могла, у меня сразу кружилась голова, и подгибались ноги. Ком где-то в горле мешал думать и дышать, а от слабости постоянно потряхивало.

Он молча подошёл ко мне и остановился в шаге. Я бессильно плюхнулась на бревно, не выпуская руки из карманов. Температура вокруг была низкой, и я пожалела, что не надела тёплый свитер под джинсовую куртку.

Какое-то время мне казалось, что в голове потемнело, но это прошло, и я заметила, что на Матвее тёплая толстовка с искусственным мехом.

— Ты ещё болеешь, надо было позже встретиться, — как будто для себя пробормотал он.

— Не заморачивайся, — махнула я подбородком, но про себя подумала, что он не поспешил снять свою тёплую толстовку и надеть на меня.

— Тоня, я много думал, пока летал в Москву, — начал тяжело он, и я чуть прикрыла глаза.

Наверное, с таких слов всегда начинается всё самое худшее. Много думал. И видимо, придумал.

— После выпускного я сразу еду туда поступать, если будут отличные результаты ЕГЭ, то можно будет без экзаменов попробовать. В общем, куча проблем, сама знаешь. И я решил, что нам с тобой ни к чему затягивать то, что у нас…

— А что у нас? — вдруг мгновенно разъярилась я. — Ну, давай, скажи, как ты это видишь?

— Тоня, — тихо, недовольно произнёс он моё имя, как будто ругательство.

— Ладно, я всё поняла, ты больше не хочешь видеться, — я вскочила, — вообще никак, да? И даже валяться в постели со мной тебе тоже резко расхотелось.

Он сделал два быстрых шага ко мне и схватил за плечи.

— А тебе случайно не захотелось попробовать кого-нибудь ещё? Рому Полякова, например? Не успел я уехать, как ты с ним прогуливаешься вечерами. И что вы делали? Общались на высокоинтеллектуальные темы?

Я замерла, широко раскрыв глаза. Он меня ревновал, причём ему кто-то специально напел про Рому, наверное видели с ним на улице.

— Я же тебе говорила, что Лиза Пряникова…

— Что ты делала с Ромой? — на этот раз разозлился он и встряхнул меня, как мешок с бельём.

— Разговаривала! — выплюнула я.

Мы стояли друг против друга на ночной поляне, вокруг были только железные гаражи и задворки тёмного детского сада, а мы орали друг на друга, как сумасшедшие.

Вдруг откуда ни возьмись на меня накатила дикая, просто ослепляющая обида, и я расплакалась. Лицо моё задрожало, губы искривились в гримасе, и я зажмурилась, ничего не видя.

— Я просто разговаривала с ним о Лизе, он попросил меня…

Матвей отпустил мои плечи и устало сел на бревно, но его лицо не смягчилось.

— Это не важно, — отрезал он. — Я хочу, чтобы ты меня услышала. Остаёмся друзьями, я так решил. Всё равно незачем усложнять, у нас будет у каждого своя жизнь.

Я, ничего не видя, сделала два маленьких шага и села на бревно как можно дальше от него, заставляя себя успокоиться. Тушь струилась по щекам, и скоро лицо осталось совсем незащищённое и бледное, а вокруг глаз прочертились тени. Всхлипывая, я дышала тяжело, и в голове снова потемнело.

Вечер вокруг и его весеннюю красоту я совсем не замечала. Мы сидели рядом, но абсолютно далеко друг от друга. Его, судя по всему, не трогали мои слёзы, а я злилась на его бессердечные слова.

Просидев так и перестав плакать, я уже хотела уходить, как вдруг почувствовала, как он придвинулся ближе и обнял меня.

— Я согласна, — прошептала я распухшими губами. — Согласна на то, что мы будем просто друзьями. Но и всё равно я рада, что у нас что-то было. Мне было хорошо с тобой.

На последнем слове я снова всхлипнула, но сдержалась.

Матвей продолжал мрачно молчать.

Я успела согреться под его рукой, когда он повернулся ко мне и, приподняв двумя пальцами подбородок, поцеловал.

Я не противилась, хотя это не очень укладывается в слово «по-дружески».

Через полминуты он уже расстёгивал мою куртку и задирал руками тонкую рубашку. Я стала протестовать, но не потому, что мне не хотелось, просто было холодно. Он оставил в покое мою рубашку, и расстегнул джинсы, стянув их за полсекунды.

— Матвей? — тихо спросила я в перерывах между поцелуем.

То, что у нас было такое долгое расставание, заставило чувствовать ощутимый физический голод, и обладание друг другом приносило особенное удовольствие. Мы устроились на бревне, как чуть раньше на диване в его гостиной, и не стали больше терять времени на разговоры. Мне не были непонятны его действия, наоборот, как раз всё встало на свои места. Он говорил одно, а чувствовал другое, более глубокое и серьёзное, которое мог выразить только в ласках. Как будто этот язык был нам понятен, а другой, вербальный, только запутывал отношения.

Приведя в порядок одежду после острого наслаждения, мы стали нерешительными в словах и действиях. Молча постояв друг возле друга, боялись смотреть в лицо, и только чего-то ждали.

— Ладно, хорошо, — не выдержала первой я. — Этот раз был последним, как я поняла. Я не в обиде. Не буду больше доставать тебя сообщениями и звонками.

— Ты меня не достаёшь, — сказал он, поднимая глаза от земли. — Мне хочется с тобой быть, но это невозможно.

— Я поняла, — тихо кивнула я.

— Мы же всё равно будем жить каждый своей жизнью, — повторил он свою мантру, но голос поему-то сейчас был неуверенным.

— Матвей, не надо, — попросила я твёрдо. — Я ведь знала, что не твоя любовь до гроба. Твоё время ещё не пришло.

Я чувствовала, что губы по-дурацки улыбаются, а в душе было темнее ночи.

Он проводил меня до подъезда, и потом пошёл домой, а я, открывая входную дверь ключом, смаргивала бесконечные слёзы. Мне снова пришлось прятаться от мамы, чтобы избежать неудобных разговоров, но на этот раз повезло больше — она была в душе, когда я переступила порог дома.

Скрывшись в нашей с Тёмой комнате, я разделась, ощущая на себе запах любимого, и в белье легла под одеяло. Брат спал, в свете ночника я видела его профиль, а вот мне предстояло ещё долго переживать слова Матвея и попытаться их принять.

10

Тяжёлые, невесёлые мысли приходили в разное время, но чаще всего после очередного разговора с мамой.

Сначала она, женщина только тридцати пяти лет, как только узнала о беременности Лизы (в шестнадцать недель), пыталась склонить её к аборту. Срок, как она считала, был не проблема.

Потом мама вдруг резко передумала и пафосно начала вспоминать Бога, ангелов и всех Святых. Именно её словами были те, где она говорила, что ребёнок не виноват, но Лиза понимала, что это был театр. Девушка между тем потихоньку доносила сына.

В какой момент маме надоело играть выбранную роль, сказать было сложно. Наверное, когда она в очередной раз не выспалась и предложила Паше в бутылочку подливать водки для запаха, только чтобы спал. Лиза не позволила, и её спокойная жизнь закончилась. Она боялась, что мама это сделает всё равно, раз так захотелось, поэтому от Паши больше чем на минуту не отходила.

Через несколько недель мама стала совсем груба, начала оскорблять и спрашивать, почему Лиза не думает о том, что она, мама, всех содержит, и почему бы ей самой не устроиться на работу. На вопрос, с кем бы тогда был Паша, мама ответила, что всё решаемо, вот хотя бы подругу свою, Тоню, просила бы посидеть или оставлять, пока спит, а сама — работать.

— Я вот тебя оставляла одну с семи месяцев, а что мне было делать? Или с собой брала, — громко убеждала Наталья Ивановна Лизу, скрючившуюся за кухонным столом. В последнее время она почти не ела, не хотелось. Молоко из-за этого пропало, а на смесь денег уходило ой, как много. Потому мама и взъелась.

На её слова Лизе хотелось бы многое сказать, но она молчала, опустив глаза в кружку. За последний год, а ведь прошёл ровно год, счастлива она была только два раза — когда встречалась с Ромой, и у них всё было гладко, а потом в ночь, когда родила Пашу.

Вся её жизнь так изменилась и до сих пор напоминала странный фильм, который хочется досмотреть только из принципа и потраченного на него времени, чтобы узнать, чем же кончится.

Сначала Лизе показалось, что иметь ребёнка от любимого — прекрасно, и забеременела в уверенности, что он только обрадуется. Она не делала это специально, просто ничего не предпринимала, чтобы это предотвратить, каждую близость ощущая волшебство, а это и правда было оно — чудо появления новой жизни от любви.

Но он почему-то не понял её, обвинив, что девушка сделала это намеренно, раз хотела, а ему не сказала. Лизе на это нечего было ответить, она была правда уверена, что если и случится беременность, то мужчине лучше говорить после, потому что они так устроены, они никогда не будут готовы к этому.

Рому она шантажировала и правда угрожала ему не потому, что хотела наказать или напугать, а потому что так посоветовала мама. Наталья Ивановна, догадываясь, что парень — новая восходящая звезда криминала и при деньгах, решила заставить его жениться на Лизе. Но он уехал, сказав, что очень сильно разочарован в девушке.

Лиза чувствовала, что мама управляет её жизнью, пытается руководить везде и во всём, и единственное, где девушка стала противостоять ей, был сын. Она не собиралась его опаивать водкой, чтобы он не мешал жить, как не собиралась и бросать одного дома, чтобы заработать. Девушка не замечала, но в последнее время её голова мучительно работала над вопросом — как жить дальше. Мама постоянно подталкивала, поучала, злилась, кричала, доводила до истерики, и иногда казалось, что внутри не осталось никаких эмоций. Но это было не так.

Лиза всё время думала, и однажды глухой ночью, когда ветер свистел над их крышей, а жили они на четырнадцатом этаже, ей пришла в голову простая и ужасная мысль. А что, если разом всё это закончить? И для себя, и для сына, который никому, кроме неё не нужен? Сколько ей ещё терпеть мамины заходы и какие вообще есть для неё пути? Может быть, нужно было об этом подумать, ещё когда Паша был у неё внутри…

Она совсем не была религиозным человеком, и её не пугали разговоры о том, что самоубийцы попадут в ад. Ей хватало мамы, которая считалась религиозной и даже ходила в храм, а на деле всё это было только шоу. И купание в проруби в январе, а потом водочка на грудь, и пасхальные куличи к Пасхе, а после море дешёвого креплёного вина.

Больше Лизу волновало, что забрав с собой Пашу, она станет убийцей. И неважно, что ребёнку она хочет только добра, потому что в этом мире он его не увидит. Разве только если его усыновит хорошая пара, но ведь не будет этого, его упоит до смерти родная бабка, или с ним произойдёт что-нибудь хуже по её вине.

Да, может быть, будущее есть, но по мнению Лизы, ей до него просто не дожить. С каждым новым разговором к тону мамы добавлялось злости, и девушка ждала, что произойдёт что-нибудь плохое, это как будто висело в воздухе. Идти ей с Пашей было некуда, да и не на что.

Конечно, она никому не говорила о том, что её сживает со свету родная мать, что к внуку бабушка уже давно не подходила и только раздражалась в его сторону, что сил бороться или отстаивать как-то свою жизнь у неё нет, и что она хочет умереть.

Мысли о смерти в час, когда все спали, а она просыпалась, чтобы покормить и укачать сына, были реальнее с каждым днём. Они сначала пугали, потом стали привычными. Едва разлепив веки, девушка смотрела на круг света под настольной лампой, стоящей на полу вместо ночника, смотрела сухими воспалёнными глазами. Она не плакала, а слушала этот сумасшедший ветер, воющий в вентиляции и стучащий жестяными воздуховодами на крыше. В такие минуты жизнь казалась искрой в вечности. И хотя девушка не верила в Бога, милосердного и доброго, она верила в силу жизни. Её жизнь была хилым ростком, неудачной попыткой, не сложившейся и несчастливой. А вот жизнь сына — крупненького, здорового малыша была сильна и властна. Лиза чувствовала, что не может обрубить её, или вмешаться в его судьбу. Пока ей казалось, что у маленького мальчика, сопящего под тонким одеяльцем в кроватке, взятой у соседей, есть будущее. Пока так казалось.

И Лиза тяжело проваливалась в сон, видя нехорошие сны.

То, что снова появился Рома, её сначала обрадовало, возникли мысли, что он простит её за глупый шантаж, но девушка знала разницу между реальностью и мечтами. Такой человек, как Рома, никогда бы её не простил, да и что ему не нужен ребёнок, он сказал ещё на её шести неделях. Когда Тоня сообщила, что он хочет видеть сына, Лиза разозлилась. По её мнению, он сделал свой выбор и глупо разговаривать об этом снова.

Но прошло немного времени, и мысли о Роме стали превращаться в странную мечту. Это были просто мысли, о которых она не говорила никому, тайные мысли, и они почему-то грели душу, как маленькие сокровища, спрятанные в старой шкатулке и дорогие, как память.

Лиза взяла деньги, принесённые Тоней, и заплакала не потому, что не могла их взять, а потому что они и его настойчивость говорили о серьёзности. Маме она не сказала ничего, спрятав деньги. Приличную сумму.

После этого мысли о смерти больше не возникали у неё в голове. Лиза ощутила надежду в душе, и связана она была с Ромой.

Девушка выходила гулять с Пашей надолго, беря с собой бутылочку со смесью, чтобы он поел. Она старалась выйти на улицу с коляской ещё до прихода мамы с работы. Наталья Ивановна возвращалась около одиннадцати, когда все возможные дела по уборке или ремонту территории управляющей компании закончены. Или перенесены на другой день. Мама уходила в пять утра, поэтому, когда приходила, ложилась спать на три часа, и особо подчёркивала, чтобы ей не мешали.

Лиза и не мешала. Она хорошо знала свою мать, и чем теплее становилось на улице, тем меньше она бывала дома. Паше на свежем воздухе крепко спалось в коляске, а Лиза перехватывала бутерброд и запивала водой. Единственной проблемой был туалет, но и это она решила, обходясь платным на рынке.

В следующий раз Тоня пришла с пакетом вещей для Паши, сказала, мама нашла в кладовке и передала. Это было огромной помощью, мальчик быстро рос.

Лиза встретилась с Тоней на улице, у одиноко стоящих лавочек на стадионе. Снова шумел ветер и гнал грозовые рваные облака, даже разговаривать приходилось громко, не было слышно друг друга.

Лизе не понравилось, как выглядела Тоня — чёрные круги вокруг глаз, отчего зелёная радужка сразу стала ещё ярче; очень бледное невесёлое лицо, нервный смех. Что-то происходило с этой симпатичной, всегда уверенной в себе, немного грубоватой и смелой девушкой, но ей, Лизе, она кончено не скажет.

Буквально упав на лавочку, Тоня откинулась на спинку и поморщилась, как от боли. Лиза заметила, что девушка полезла под джинсовую рубашку и расстегнула джинсы.

— Тебе нехорошо? — спросила она.

— Да, есть такое, — кивнула Тоня. — Живот болит. У меня, похоже, проблемы с гормонами конкретные. Ты лучше скажи, как Пашик?

Лиза улыбнулась одними губами.

— Нормально, он молодец.

— А ты? Похудела сильно, не ешь ничего?

— Да нет, почему…

— Мне виднее, Лиз. Рассказывай, что у тебя на уме, я же вижу. И вижу, что это дышать тебе не даёт.

Лиза открыла рот, чтобы отшутиться, ну кто она в конце концов Тоне, разве подруга? Её помощь не предполагала и психологическую тоже. Это было даже как-то жалко.

Но, только успев набрать в грудь воздуха, Лиза уже поняла, что сейчас всё расскажет. Та чёрная тяжесть давила, хоть и немного отпустила после жеста Ромы, но не исчезла, мама не давала совсем уйти этим мыслям.

Она невпопад, сбивчиво говорила, рассказывая всё, как есть, но не видела отвращения или негодования на лице Тони. Девушка внимательно смотрела на её лицо и серьёзно кивала, осознавая каждое слово.

— Мне страшно, — закончила Лиза и поняла, что плачет.

Тоня встала с лавочки, сделала несколько шагов и обняла её. Так просто, но девушке стало намного легче.

— Ты думаешь, я ненормальная? — хрипло спросила она.

Тоня вздохнула.

— Твоя мама кого угодно доведёт, разве ты этого не знаешь? Тебе нужно что-то делать, может Рома сможет помочь, снять жильё там…

— Я не знаю, я…, - Лиза задохнулась от эмоций. — Я боюсь его просить, он же не хотел.

— А теперь хочет, — сказала, как отрубила Тоня. — Тебе бы от мамы сбежать.

— Лишь бы потом обратно не пришлось бежать.

— Нет, обратно ходу нет, надо как-то выбираться от неё, раз тебе твоя жизнь стала недорога.

— Да, это правда, — кивнула Лиза. — А с тобой что? Извини, что спрашиваю, но выглядишь ты не очень.

— Да я и сама не знаю, фигня какая-то. Уже третью неделю жутко себя чувствую. Есть ничего не могу, переболела вирусом, вообще стало шикарно. Не бойся, не думаю, что заразна, но желудок у меня не на месте.

— А ты не беременна? — расширила глаза Лиза. — У меня тоже такое же было в самом начале.

— Да нет, я пила противозачаточные, там всё чётко. Бросила, конечно. Мне и при них хреново было. Теперь боюсь, если честно, к врачу идти. Вдруг у меня рак какой-нибудь, — она пыталась шутить, но Лиза видела, что девушка на самом деле говорит на полном серьёзе.

— А кто твой парень? С кем ты встречаешься? — Лиза задала этот вопрос только потому, что ощутила душевную близость с Тоней. Ей сейчас казалось, что откровенность может сделать их подругами. На самом деле они ими уже давно стали.

Тоня грустно улыбнулась: — Если так можно сказать. С Матвеем Алексеевым.

Лиза удивилась: — Он парень очень серьёзный, почему ты так говоришь?

— Потому что у нас ничего не будет, даже если есть сейчас. Он уезжает в Москву и популярно мне рассказал об этом.

— Он встречался с Кирой.

— Да. Расстался. Теперь и со мной, и нет.

— Как это? — сначала спросила Лиза, а потом махнула рукой. — Я знаю, можешь не говорить.

— Могу, потому что сама не знаю, как это. Мы вроде бы нравимся друг другу, но наши отношения нельзя назвать постоянными. Я думаю, он не хочет сильно привязываться, чтобы потом голова не болела.

Лиза с сочувствием смотрела на девушку.

— Скажи маме о том, что тебе плохо, она же врач, — предложила она.

— Вот этого-то я больше всего и избегаю, — усмехнулась Тоня.

* * *

Через два дня уже последний звонок. Конечно, все четвертные выставлены и судьбы решены, но учителя ещё делали вид, что главное — впереди, и они были правы. Экзамены для многих решали всё.

Матвей, настроившись на серьёзный лад, все выходные занимался химией и пытался не думать о Тоне. Большую часть времени это удавалось, а с утра в субботу, после их бесконтрольного свидания на бревне за гаражами, он даже хотел позвонить ей или написать, предложить прийти к нему в гости, отца дома не предвиделось. Передумал.

Почти до вечера не выходил из комнаты, учил. После семи он сходил на тренировку по баскетболу, они с парнями здорово поиграли, и возвращался снова в отличном настроении. Покружив по микрорайону в нерешительности, скоро Матвей обратил внимание, что проходит мимо её дома и снова думает о ней, как вдруг пришлось резко остановиться, потому что он услышал смех и узнал его. Так смеялся только отец.

Матвей даже не мог себе вообразить, что отец мог бы здесь делать. На дороге возле Тониного подъезда, прямо напротив, стоял отцовский «Гранд Черокки» с работающим вхолостую двигателем и открытой водительской дверью. Значит, кого-то просто подвёз, вот и всё.

Подойдя ближе, Матвей увидел отца в свете тусклого фонаря, стоящего возле тонкой блондинки небольшого роста. Она улыбалась, смущённо держа сумку на вытянутых руках перед собой, а папаша шутил и явно уходить не спешил. Женщина была не школьница и не студентка, но уж моложе отца.

Матвею не было слышно, о чём они говорят. По тому, как они тепло расстались, и блондинка напоследок тоже рассмеялась, парень решил, что у папы снова роман. Или наклёвывается, или уже в полном разгаре. Только вот кто эта симпатичная женщина с короткой кудрявой головой, живущая в подъезде Тони, хотелось бы узнать.

Эта новость как-то ошарашила Матвея. С другой стороны, в ней не было ничего удивительного, отец слишком долго один, и после отъезда единственного сына ему наверняка было бы тяжело, теперь же настроение его поменяется.

Матвей даже забыл, что хотел позвонить Тоне, пришёл домой и уже хотел спросить отца о блондинке, но чуть не проглотил язык. Родитель с абсолютно злым лицом сидел перед тарелкой разогретой курицы и салата. Матвей даже посомневался, его ли видел только что на улице, но тут же догадался, в чём дело. Вероятно, дела с блондинкой продвигались не так, как ему хотелось бы.

— Что в школе? — задал дежурный вопрос отец, не глядя на него. Телевизор под потолком тихо вещал вечерние новости.

— Всё по плану, — ответил Матвей, взяв из холодильника минералки и рассчитывая незаметно испариться, пока отец его всерьёз не загрузил чем-нибудь.

— А твоя подружка? Тоже по плану?

Парень насторожился, с чего это вдруг отец начал спрашивать, если был уверен, что девушка — пустой звук.

— Конечно, пап, — как можно беззаботнее ответил он.

— Вот и хорошо, она не твой вариант, — почему-то тускло произнёс отец, странно сверкнув на него взглядом.

Матвея покоробила эта фраза. То есть он, его отец, решает, какой вариант его, а какой нет? Всё буквально за секунду внутри восстало против такой политики.

— Ну, это я сам решу, — спокойно ответил он и добавил, — не волнуйся зря.

Чёрный недобрый взгляд отца вернулся к нему, и Матвей его встретил.

— Не наделай ошибок, сейчас очень важный момент в твоей жизни и она…

— Как её зовут, пап? — спросил Матвей, ощутив звон в ушах от злости.

— Твою девушку?

— Нет, ту блондинку возле Тониного подъезда. Я видел, как вы разговаривали.

Егор долго молчал, не сумев скрыть, что не ожидал и не хотел такого поворота разговора.

— Это моя коллега, Лидия, а что?

На этот раз Матвей изменился в лице и даже сделал нерешительный шаг назад.

— Это мать Тони? — его голос перестал быть похожим на собственный. — Ты с ней работаешь?

— Она работает недавно, а в чём дело?

— Ни в чём, — нахмурившись, произнёс Матвей. Ему нужно было время, чтобы осознать такую информацию. — Я пошёл заниматься.

Отец кивнул, а из его взгляда исчезла злость, появилась растерянность и усталость, но сын этого не увидел.

* * *

Так чувствовал себя только человек без характера, считал Егор, и похоже он в такого скоро превратится из-за женщины. Все его беды всегда были из-за женщин.

Ему бы не хотелось, чтобы Матвей знал о Лидии, мог неправильно понять, да и в конце концов, он взрослый человек, мог себе позволить общаться, с кем захочет.

Его сын очень удивился бы, узнав, что началось всё именно с его новой девушки — Тони.

Егор знал, что Матвей встречается с некой Кирой, и сын никогда не приводил её домой, поэтому как выглядит девушка, отец только догадывался. А Тоню Матвей привёл сразу же, и приводил много раз, и даже познакомил её с ним. Сначала Егор подумал, что это вызов в ответ на то, что отец заставляет его ехать учиться в Москву. Но потом понял, что девушка может быть на самом деле первой любовью — противоречивой, сильной и настоящей.

Девчонка была симпатичной, придраться было нельзя, с сильным характером и темпераментом, это можно было понять только по одному взгляду на неё. Если влюбишься в такую, то на всю жизнь, и забыть её будет сложно. Она откровенная, смелая и сексуальная. Именно это в ней Матвей сейчас ощущал больше всего, судя по тому, сколько времени они проводили в постели друг с другом.

Но у девушки была опасная черта — она затягивала парня, он переставал думать о чём-либо, а сейчас этого он позволить себе не мог, у него поступление и стройка будущего. Егор ни за что бы не дал сыну сломать жизнь из-за девушки, достаточно и его ошибок в прошлом.

Мать Матвея была красавица, его ровесница. Они учились вместе, вместе строили будущее, а потом она решила, что больше не любит его, так бывает, и заявила, что встретила «человека». Егор долго не мог объяснить сыну, что мама уехала навсегда, просто не решался, сначала выгораживая её. Она жила со своим «человеком» в Штатах и чувствовала себя преотлично, иногда приезжая сюда навестить сына, потому что Егор мальчика туда не отпускал.

Да, он был разочарован в женщинах и сказал себе, что серьёзные отношения больше не для него, слишком сильна боль, какой никому не пожелаешь. Работа стала его смыслом. И сын. Вот те вещи, которые имели огромное значение.

На работе он добился многого благодаря труду и упорству, а теперь наступал важный момент в его главном проекте — воспитании в сыне мужчины и отличного профессионала. Иногда Егор догадывался, что перегибал палку, ему не хватало мягкости, женского видения, он строил мир сына только по-своему — чётко и без лишних сантиментов.

И Тоня была препятствием.

Он думал, это только секс, но в тот день, когда приехал днём домой и увидел их в гостиной на диване, абсолютно поглощённых друг другом, ощутил каким-то шестым чувством, которое его ни разу не подводило, что девушка стала для сына наваждением.

Егор понял, что Матвей может разом обрубить всё, что отец строил для него — и будущее, и выбор профессии, и своё я. Он не был глупым парнем, но такие, как Тоня, могут всё изменить, и им даже не придётся что-то для этого делать.

Поездка в Москву как будто отрезвила сына, а потом на собеседование к Егору в отделение пришла Лидия, и у него мелькнула мысль, не перетянуть ли её на свою сторону, чтобы она направила свою дочь в другое русло. Нельзя сказать, что именно из-за этого он взял её на работу, но надо быть честным — шансы у неё, домохозяйки, давным-давно просидевшей свой диплом дома, были нулевые.

И ещё. Он не позволял самому себе долго признаваться в том, что она ему понравилась. Стройная, изящная, с длинными кистями рук и несмелой улыбкой, с большими глазами тёплого оттенка светлого мёда. С фигурой, которой позавидовали бы многие женщины — немаленькой высокой грудью, узенькой талией и красивыми бёдрами. Волосы у неё были светлые и вились от природы, но короткую стрижку она на работе закалывала заколками и не давала воли кудряшкам.

Ко всему прочему она и правда оказалась толковым врачом, бездумно просиживающим дома свой талант. Он практически сразу позвал её в операционную, чтобы она привыкала к этому режиму, и она не растерялась. Она была профессионалом, всерьёз понимающим, чего от неё хотят. И с каждым днём эта женщина нравилась ему всё больше. Он совершенно забыл, зачем изначально взял её на работу — Тоня теперь казалась далёкой и неважной. Да и личные проблемы сына тоже.

Поцеловав Лидию, он погорячился и очень удивился, не узнавая себя. Раньше всегда имел выдержку и терпение, а в отношении Лидии вёл себя, как двадцатилетний парень. Она дала понять, что всё не так просто, как ему хотелось бы, и держала дистанцию. Конечно, женщина была в процессе развода, он понимал, каково это, новые отношения сейчас казались ей немыслимыми. Но Егор по взгляду и глубокому дыханию женщины, когда он приближался к ней, видел, что она неравнодушна. Кто знает, может быть он мог помочь бы ей забыть мужа?

Когда подошли последние учебные дни Матвея, сын целиком погрузился в учёбу и предстоящие экзамены, и Егор почти перестал за него волноваться.

Тогда он пригласил Лидию поужинать с ним в хорошем «вкусном», не пафосном месте. Она колебалась, но согласилась с какой-то грустной улыбкой.

Он заехал за ней уже после того, как стемнело, и женщина почти выбежала из подъезда. Едва поздоровавшись, с серьёзным лицом она села рядом на переднее сиденье и смотрела только вперёд. Егор понял, что с ней происходит что-то нешуточное, и потому деликатно замолчал, включив приятную музыку инструментального рока.

Постепенно, пока они ехали, она оттаяла, и отпустила ремешки маленькой сумочки у себя на подоле платья. Она любила носить брюки, это он заметил, хотя ноги у неё были стройные и очень красивые.

— Как твои дети? — спросил он. Он всегда задавал ей этот вопрос, прекрасно зная, что она прежде всего мать, да ещё одинокая, а потом красивая женщина и умный врач.

— Я сбежала от них, — несмело рассмеялась она. — Извините, что так откровенно, но до последнего не говорила им, что ухожу, потом только… Сын очень удивился и не узнал меня в платье.

— Ты же объяснила, что это деловой ужин? — улыбнулся Егор, она не замечала, как его взгляд опасно блестел при свете приборной панели.

— Конечно, но…

— А Тоня? — спросил Егор.

— Она читает учебники, занимается, но по-моему, всё поняла.

— Не волнуйся, мы вернёмся через пару часов, они даже не соскучатся, но можно тебя попросить?

— Да, — рассеянно ответила она.

— Давай на «ты», хорошо? Мы с тобой всё-таки друзья и я не старше тебя на сорок лет.

— Ты мой начальник, — подняла она указательный палец, улыбнувшись уже шире.

Егор кивнул.

— Отлично, но не здесь. На работе. А мы едем ужинать и общаться, так что не надо на «вы», я тогда сразу ощущаю себя стариком.

Она кивнула.

— Хорошо, я постараюсь.

В ресторане «В гостях», находившемся на берегу искусственного пруда за городом, они заказали копчёную грудинку, печёный картофель и салат из свежих овощей. Вино Егор заказал только Лидии, она долго отказывалась, но потом согласилась окунуть губы и раскраснелась сразу же от одного глотка.

Егор внимательно наблюдал за ней, и ему нравилось то, что он видел. Она старалась вести себя раскованно, из-за этого ещё больше чувствовалось, что она не ужинала вот так с мужчиной сотню лет. Живя для семьи и детей, она где-то потеряла себя, и это было бы неплохо, если бы муж не взял и не выбрал другой путь, наплевав на все свои прошлые клятвы.

С ней произошло то же, что и с ним когда-то, только его некому было утешить.

Вечер проходил приятно и незаметно. Они сытно поели, Лида выпила бокал вина и стала чаще смеяться, а глаза как будто расплавились в золото и блестели с вызовом.

Егор ощущал властное, едва контролируемое желание и уже с трудом сдерживал долгие взгляды. Ему хотелось оказаться с ней наедине, но мужчина тут же одёргивал себя, ведь он пообещал не прикасаться, пока она сама это не сделает.

Тяжело вздохнув, он расчётливо прокрутил в голове возможные сценарии развития вечера и остался недоволен. Он же уже не мальчик, чтобы так мучиться.

Лидия была весела и как будто беззаботна, вино явно пошло ей на пользу.

— Извини, я давно не пила, и веду себя глупо, — серьёзно сказала она, чуть дотронувшись кончиками пальцев до его ладони, лежащей на синей льняной скатерти.

— Перестань, разве ты пила? Тебе понравился ужин? — не стал заострять он.

— Да, всё отлично, спасибо. Вкусно!

— Так же, как приготовила бы ты? Ты же говорила, что любишь готовить.

— Ну, коптить я точно так не умею.

— А кофе? Я сам люблю готовить и варю отличный кофе и делаю по-настоящему крепкий чай.

— Я люблю чай.

— Тогда поехали ко мне, возьмём десерт с собой, нам завернут. Ореховые трубочки, которые ты заказала — тоненькие и нежные, как ты.

Лидия не отвела взгляд, испытующе глядя на мужчину, и щёки её покраснели ещё больше.

— Спасибо за комплимент, в этом ты мастер, — чуть хрипло сказала она, и Егора обдало жаром.

— Это вряд ли, никогда не умел их говорить.

— Хорошо, ты угощаешь чаем, но обещай мне, что на следующих выходных я дома угощаю тебя булочками с маком и изюмом, сама сделаю для тебя, и ради такого случая достану свою любимую ажурную скатерть.

Она стала серьёзной, но блеск из глаз не ушёл. Егор с удивлением понял, что она проверяла его, насколько он готов далеко зайти.

— Хорошо, — кивнул он. — Я приду.

В голову ударили эти слова, ведь он на самом деле избегал бы встреч на её территории, но Егор надеялся, что к тому времени уговорит её пообедать где-нибудь в другом месте, без детей, ведь Тоня будет удивлена и неизвестно, как себя поведёт. То, что он тогда бы нарушил слово, в голову ему пока не пришло. Пришло лишь осознание, что она согласилась ехать к нему домой.

Всю дорогу они шутили и хохотали, как пьяные, а когда зашли к нему в квартиру, Егор выдохнул — сына не было дома. Усадив даму на высокий табурет на кухне, он приготовил чай с тонким ароматом лимона и апельсина, по собственному рецепту, и они от души наелись орехово-кремовых трубочек.

Сидя близко друг от друга, Егор замечал в ней любую мелочь, от которой кружилась голова. То, как она откидывает волосы назад, взъерошивает их на висках; то, как улыбается, и у неё возникает ямочка на одной щеке; то, как морщит нос, если хочет засмеяться, а на переносице у неё много мелких родинок. И то, как от неё приятно пахнет цветочными духами.

Потом он не выдержал и нарушил собственное слово, взяв тонкое запястье женщины и поцеловав его внутреннюю сторону, а по её глазам понял — она хочет его едва ли не больше, чем он.

Взяв её на руки, он отнёс к себе в прохладную и тёмную спальню, только со стороны окна лился лёгкий лунный свет. В ночи все страхи и раскованность исчезли, остался только физический голод. Они оба были нетерпеливыми, шумно дышали и спешили, но Егор старался оттянуть момент обладания, понимая, что ей нужно время.

Время на то, чтобы подумать, не было, всё стало неважным.

Поглаживая её плечо позже, когда страсть немного улеглась, Егор рассеянно думал, что она ничего не сказала о контрацепции, обычно за это больше переживает женщина. Может быть, она пила гормоны, тогда всё объясняло. Подумав об этом, и тут же выкинув из головы, он задремал, как вдруг услышал: — Только не делай теперь вид, что нас ничего не связывает, ладно? — Тихо сказала она, обнимая его и прижимаясь щекой к его волосатой груди.

— Не буду, — шепнул он. — А ты не шарахайся от меня, как будто я озабоченный козёл.

Она рассмеялась звонко и громко, а Егор лежал и с удовольствием слушал её раскованный счастливый смех.

Так их отношения перешли на более высокий уровень.

11

Конец мая означал подготовку к экзаменам, и я зубрила день и ночь. Неприятные ощущения в желудке и вообще по всему животу ещё оставались, иногда болело прямо не по-детски, я пила но-шпу, и всё проходило. Подсев на неё серьёзно, я старалась не думать об этом. Да и думать-то было особо некогда.

Экзамены за меня никто не сдаст, и на алгебру 2 июня я пошла с перевёрнутой головой. Как мне было хреново, об этом я никому не могла рассказать, потому что пересдача экзамена — целый головняк. Со страха меня прихватила «медвежья болезнь» и даже вырвало пару раз в туалете, куда я выходила под строгим взором камер и учителей.

Вернувшись, я просидела ещё за решением часа два, и даже не знаю, как могла вообще что-то написать. Очень сильно хотелось плакать, вот просто лечь на пол в кабинете и выть, потому что я знала, что провалю экзамен. В голове пульсировала одна мысль-мантра — что-то не так, со мной что-то не так.

Успокоившись под конец экзамена, я доделала всё-таки работу и ушла, совершенно не осознавая, что у меня лицо серого цвета, а губы белые. В коридоре школы стояла директор и поймала меня буквально на выходе, спросила, как я себя чувствую. Я улыбнулась ей жуткой улыбкой обречённого человека и она, растерявшись, выпустила мою руку, а я быстро исчезла. Мне только не хватало, чтобы посторонние люди начали операцию по моему спасению.

Странно, но результат экзамена меня всё же волновал, и потому к дому я подходила со слезами на глазах, а тут вдруг из густой тени вынырнул Рома и остановил меня.

— Что с тобой? — испуганно спросил он, хватая меня за плечи.

Я вся дрожала, наверное от нервов, и при его вопросе не выдержала, разревевшись в голос, пытаясь всё же глухо задавить всхлипы. Зрелище наверняка было ещё то. В слезах, в соплях, с перекошенным ртом — красавица.

Он как-то неуклюже прижал меня к себе, и я намочила ему футболку. От него пахло сигаретами и жжёной резиной. От этого запаха я как будто пришла в себя.

Отпрянув, глубоко задышала и успокоилась.

— Ладно, всё норм, — махнула я рукой. — Провалила алгебру почти наверняка. Вообще не могла в кучу себя собрать. Что ж, теперь пойду в медколледж на медсестру, когда пересдам ЕГЭ.

— Ты с экзамена? Да всё будет хорошо, ты неглупая девчонка, на автопилоте всё сделала.

— Ага, ага, — скептически произнесла я, пытаясь вытереть лицо ладонью. — Ты просто мимо проходил или что хотел?

— Я видел твоего брата во дворе — ещё не бегает, но уже гуляет, сняли гипс? — спросил он, как будто игнорируя мой вопрос.

— Да, он уже и забыл, что месяц дома просидел, как раз к каникулам выздоровел.

— Лиза тебе не звонила?

— Я с ней разговаривала и всё поняла… Короче, у неё большие проблемы с мамашей. Та просто жизни не даёт, предлагает поить Пашку водкой, чтобы он жить не мешал, ну всё такое. Она признавалась, что плохо всё, понимаешь?

Рома не мог скрыть тревогу, и я отчётливо видела, что ему не всё равно. Он переживал за сына.

— Надо помочь, Ром. Я говорила ей, что может быть, ты снимешь ей квартиру, а она… Она боится, что потом снова придётся возвращаться к маме, денег то у неё нет.

— Я живу один в двушке, пусть переезжает ко мне, обещаю, что не приближусь к ней, если она меня боится. Мне это не будет стоить ничего, а у неё будет крыша над головой. Если надоест, уйдёт.

— Вряд ли она согласится, хотя ты молодец, что предложил.

— Я бы на её месте не доверял маме, вдруг она что-нибудь сделает с ребёнком? По-моему, она ненормальная.

— Я тоже так думаю. И это может всё и решить. Ладно, я пошла зализывать раны, пока.

— Скажи, что её мама неадекват, она же должна её бояться! — крикнул он, и в густой тени этого солнечного дня его лицо казалось мрачным.

— Хорошо, я постараюсь её уговорить!

Придя домой, я съела полхолодильника, запила это сладким чаем и рухнула в кровать. Желание спать было почти коматозным. Брат пропадал на улице, мама на работе, и я провалилась в сон без сновидений, но смутная тревога не оставляла.

Вечером, проснувшись от надоедливо жужжащего телефона, лежащего на подоконнике, я долго не могла понять кто я. Постепенно вернулось осознание, и вернулся страх за экзамен.

Звонила Марина. Мы с ней поболтали, она тоже была напугана алгеброй и тоже говорила, хоть бы на тройку нарешать. От её слов мне, конечно, стало легче. И тут я возьми да ляпни, что чувствовала себя плохо на экзамене, просто жуть. Тогда меня подруга начала уверять, что я могу пересдать без проблем, нужна только справка от врача, что мне плохо. Я её уверила, что этого не знал никто. Но это надо знать Марину, она вызвалась найти свидетелей.

— Да забей, — пыталась смеяться я.

— А почему тебе хреново было? Что с тобой такое?

— Не знаю, наверное, нервы, обычное дело, — хмыкнула я и прикусила язык, чтобы больше ничего не сказать. Мне ещё Марининой заботы о моём здоровье не хватало. Я вообще-то искренне верила, что всё само собой пройдёт, дай только время. Сейчас же я вот лежу, отлично себя чувствую, ничего не болит и даже не волнует.

Положив трубку, я решила вставать, и тут позвонил Матвей. Его я никак не ожидала услышать, и поэтому даже несколько секунд недоверчиво смотрела на дисплей, где прыгала его фотография со значком телефона.

— Привет, — сказала я тихо в трубку.

— Привет. Как твои дела?

— Нормально. Как экзамен?

— Надеюсь, отлично, посмотрим.

— А я не надеюсь, — вздохнула я. — Плохо написала, я знаю.

— Почему? — удивление было в голосе неподдельным.

— Наверное, потому что я тупая, — хмыкнула я, и зажала ладонью рот, чтобы заглушить всхлип. Я ревела сегодня, как истеричка.

Но он услышал.

— Ты плачешь? Тоня, что случилось? Давай я сейчас приду к тебе, О'кей?

Я не смогла ничего сказать, только мычала в трубку, а через десять минут он уже был у меня и, сидя на моей постели, обнимал.

Да, странная мы с ним парочка, то можем днями не звонить друг другу, то вдруг самые родные. Нестабильность наших отношений просто убивала меня, но когда я пыталась откровенно расставить точки над i, он просто уходил от разговора.

Я крепко обнимала его сильное плечо и чувствовала теплоту внутри от того, что он рядом, но хандра и тоска никуда не уходили.

В нашей с Тёмой комнате было открыто окно, и прямо через подоконник и колышущийся тюль вливались звуки детского смеха и музыки из чьей-то машины. Летний день подходил к концу, но у порога стоял бархатный вечер, обещая быть долгим и ласковым.

— Ты просто панику зря подняла, всё будет нормально, вот увидишь, — спокойным голосом говорил он.

От его слов стало немного легче, и я закрыла глаза. Что же будет с нами через месяц? А осенью? Ведь вся наша жизнь будет другой, и здесь, сейчас, это настоящее или просто игра?

Такие мысли сдавливали грудь, и я отстранилась от него.

— Наверное, ты прав. Что нового? Весь в зубрёжке?

— Да, уже голова болит. Пошли, прогуляемся, как ты на это смотришь?

Его лицо повеселело, и я невольно улыбнулась.

— Ты знаешь, ты на меня хорошо влияешь, — сказала я, вставая и машинально стаскивая с себя футболку, которую натянула после экзамена.

Голая по пояс, я открыла шкаф и принялась там рыться, чтобы найти, что бы надеть. Если бы я чуть повернула голову, то заметила бы его блестящий взгляд, внимательно оглядывающий меня.

В последнее время мне было неуютно в любимых рваных джинсах, и я не обратила на них внимания. Похоже, я наконец откормила свои бедра, потому что на них перестали нормально застёгиваться вещи.

— А твой брат не сказал, когда придёт домой? — тихо спросил Матвей, обнимая меня сзади и целуя в шею.

Я раздражённо нахмурилась. У меня совершенно не было сейчас настроения ублажать его на все лады, замирая от страха, что придёт мама с работы или пулей залетит Тёма, как он это обычно делал.

— Не надо, — неуверенно сказала я, а он целовал настойчивее.

— Не волнуйся, всё под контролем, мы быстро.

Я вывернулась и быстро надела через голову белую майку без рукавов с психоделическим цветком на груди.

— Мама должна прийти, я не хочу краснеть перед ней.

Матвей усмехнулся, притягивая меня за талию.

— Ты многого не знаешь о своей маме. В курсе, что она катается на машине моего предка? И они очень мило общаются при прощании, а на моего отца это совсем не похоже.

Я открыла рот в удивлении.

— Не может быть.

— Может, и похоже идёт по нарастающей, может быть, она сегодня не будет спешить домой, — Матвей улыбался и пытался подтолкнуть меня к постели.

Я поняла его манёвр и ударила по плечу.

— Ты что же, рад? Моя мама очень ранимый человек, а твой отец…

— Тоня, спокойно, они взрослые люди, сами решат. Да и маме твоей не помешает немного развеяться, как и моему старику. Она у тебя симпатичная, ты на неё похожа.

Больше мы не говорили, я не смогла удерживать оборону.

Летний вечер скрадывал свет, растушёвывая краски, и делая главные вещи более понятными. Я хотела быть с ним рядом всегда, и осознание этого делало меня несчастной, потому что я понимала, сколько у меня шансов.

Лёжа рядом с ним и слушая, как бьётся под ладонью его сильное сердце, я хотела бы остановить время, и мысли о маме и брате меня не донимали. Я всерьёз прикидывала, а не поехать ли мне в Москву вместе с ним, но в висках стучало, что он не оценит этого, я только потеряю время.

Вскочив обнажённой с постели, я стала одеваться, игнорируя его красноречивый взгляд. После секса я ощутила зверский голод и слетала на кухню за толстенным бутербродом. Матвей уже оделся, и всё ещё лежа на страшно смятом покрывале, наблюдал за моими хаотичными движениями.

— Проголодалась? — спросил он, расширив глаза от размера моего бутера.

— Ага, тебе сделать?

— Нет, я ел, спасибо.

— Что-нибудь средиземноморское или сегодня была тихоокеанская кухня?

Он искренне рассмеялся.

— А и всё-таки Рома Поляков к тебе захаживает, — вдруг резко сменил он тему, что я даже остановилась и заморгала.

— В смысле? — спросила я почему-то испуганно.

— Домой к тебе.

— Нет, после того случая с братом ни разу не был.

— А тогда вот просто мимо проходил и зашёл, да?

Его глаза стали холоднее льда.

— Да. А ты что же, ревнуешь?

Я упёрла руки в бока, энергично жуя.

— Я не привык делить девушек с кем-то.

Я вмиг разозлилась и кинулась к нему, припечатав остатки бутерброда к его белоснежной майке «Найк».

— Тебя раньше устраивало встречаться с двумя девушками, я права? А теперь заревновал неизвестно к кому! Очень по-мужски.

Матвей встал с кровати со сжатыми от злости зубами и замкнутым лицом.

— Я знаю, что у нас нет никаких отношений, кроме секса, но я не хочу больше слышать про Рому. Совсем.

— Да ты сам разговор завёл, нет? Я говорила тебе, что только общаюсь с ним иногда из-за Лизы и…

— Мне это не интересно, — отрубил он и вышел в прихожую. — Я жду тебя, пошли!

В этот вечер мы окончательно не поругались, ещё нет, всё было глупо и как-то по-детски.

Очень странно, но мне почему-то запомнилась эта прогулка, хотя ничего особенного на ней не произошло. Наверное, она осталась в памяти потому, что больше мы так с ним не гуляли.

Тёплая синева вечера накрыла всё вокруг, и когда следом пришла ночь, в воздухе висела нега. Лето только начиналось, казалось бесконечным и свободным, и поэтому навстречу нам попадались только смеющиеся и раскованные люди.

Я попыталась ни о чём не думать, впитывая в себя каждую секунду рядом с ним, но это было невозможно. Стоило мне оглянуться, и там, в темноте, за горящими фонарями и припаркованными вдоль тротуаров машинами, незримо скрывался следующий день, в котором всё могло оказаться по-другому.

Мы много молчали, после разговора о Роме он так ни разу и не улыбнулся. Я пыталась шутить, мы обнимались, потом целовались, дразня друг друга на тенистой лавочке возле стадиона, где недавно я разговаривала с Лизой. Но больше не говорили о будущем.

Я помнила его обидные слова, сказанные сгоряча о том, что между нами есть только секс.

Он быть может, думал о Роме. Мы не доверяли друг другу, а имело ли смысл что-то доказывать, я была не уверена.

Однажды я не выдержала и спросила.

— Может быть, мне тоже поехать учиться в Москву? Сеченовский я вряд ли осилю, может Пирогова…

В то время я постоянно говорила обо всём в виде шутки, чтобы не испытывать много боли, и в случае чего просто прикидывалась дурочкой. Но он раскусил меня и ответил серьёзно: — Не глупи, Тоня. Здесь отличный универ, здесь мать и брат. Я бы тоже никуда не поехал, если бы не отец. Но у меня, видимо, другая судьба.

Я почувствовала вдруг холод в душный июньский вечер, и слёзы сдавили горло, поэтому долго молчала, чтобы не выдать себя и своей дрожи.

— А приезжать ты хотя бы будешь на каникулы? Или тебя не будет интересовать секс с бывшей школьной подругой?

В моих словах было столько яда, что хватило бы нам поругаться окончательно, но время ещё не пришло.

— Думаю, он не будет интересовать тебя, — вставил он с усмешкой, — ты же будешь девушкой местного воротилы или криминального авторитета, забыла?

Я рассмеялась не слишком естественно. Какая ирония, наши отношения погубит его глупая ревность и слухи обо мне, а не расстояние.

С тоской взглянув на оранжевую огромную луну, прятавшуюся в ветвях ив, я прикрыла глаза. Волшебство вечера, этого момента постоянно омрачалось нашими предчувствиями, возможно, мы уже не были счастливы тогда именно поэтому.

— Я слишком неравнодушна к тебе, чтобы так быстро выкинуть из головы, — хотела сказать я, но не сказала.

Фраза эта казалась мне слишком взрослой и слишком серьёзной. Я могла бы сколько угодно бравировать и подшучивать, но говорить настолько откровенно не позволяла гордость и уверенность в том, что меня обязательно обидят за это. А быть может, такие слова могли бы многое изменить.

Мы расстались перед рассветом, успев ещё раз подарить друг другу ласки. Не чувствуя ночной прохлады, которая незаметно пришла около трёх и как будто села рядом, наши тела продолжали говорить правду — продолжали любить. Мне нравилось гладить его тёплую кожу, пахнущую чистым мужским запахом, тереться губами о его отросшую щетину на подбородке, целовать тёмные брови над его серыми красивыми глазами. Он был мой в этот момент, принадлежал мне физически без остатка. Я хотела бы остановить это мгновение, но оно ушло, мы оправили свою одежду и встали с лавочки, чтобы пойти домой.

Перед тем, как выйти на тротуар, идущий вдоль стадиона, я оглянулась и увидела только тёмные деревья, сверху посеребрённые белой утренней луной. Время рядом с любимым подошло к концу.

* * *

Квартира показалась ей даже чужой, когда она пришла после их очередного свидания. Оно конечно, как и в первый раз, перетекло в постель, и теперь Лидия лежала дома в спальне и корила себя за несдержанность. Завести роман со своим начальником и так бесстыдно отдаваться ему — это было верхом легкомыслия.

Ещё совсем недавно Лидия и не поверила бы в такое, шел бракоразводный процесс, разрушивший весь её мир, и вдруг открылось, что жизнь на этом не закончилась. Вот так просто и быстро Лидия пошла дальше, в новые отношения и даже близость (о которой было ох, как приятно вспоминать).

Глубоко вздохнув, женщина попыталась заснуть и не смогла. Отчасти от нервного перенапряжения, отчасти потому, что Тони ещё не было дома. По её словам она отправилась на прогулку с Матвеем, и что бы сказала её молодая дочь о поведении мамы, которая всю жизнь вела скромный образ жизни и отдавала себя им, детям?

Щёки загорелись в темноте. Лидия неспокойно вздохнула и вспомнила, что голос дочери после экзамена ей показался печальным. С девушкой что-то происходило, и это что-то было любовью, возникшей рано и неосторожно, потому что он уезжал и оставлял её здесь. У Тони были частые перепады настроения, она много плакала и скрывала это, мало и беспорядочно ела и казалась такой маленькой и жалкой. Лидия понимала её, как никто другой, ведь только месяц назад она была такой же. Никита для неё был всем миром, а когда он решил уйти, то забрал и всю душу.

Так казалось.

Лида чувствовала, что Егор — это птица совсем не её полёта, что с ним ей ни за что не быть, и в глубине души она знала, что их отношения ненадолго. Плохо в этой истории было то, что с работы тогда ей придётся уйти. Пока он сдерживал эмоции, но она ловила его взгляды, и от них бросало в пот. Когда отношения подойдут к логическому концу, ей лучше не работать рядом и не ощущать его раздражительность.

Вскоре Тоня застучала ключами в двери, зашла и зашумела душем. Значит, всё в порядке. Лида не стала выходить и спрашивать, почему так поздно, уже было почти четыре утра.

Сон всё не шёл, вспоминались искренние, смелые ласки Егора, его восхищение ею в каждом движении, об этом хотелось думать и нежить в памяти. И даже его тёмный взгляд не был мрачным, он смотрел мягко, ласково, а ведь мужчина был по натуре очень жёстким человеком, это читалось в его характере.

Да, наверно поэтому она немного боялась его и не обольщалась насчёт их будущего. Вряд ли их отношения продлятся дольше лета, она была реалисткой. Но вернуть веру в себя и свою жизнь таким способом… — почему бы и нет?

С этой мыслью она уснула, не видя, как в комнате добавилось красок от взошедшего солнца и не чувствуя, что во сне она плакала.

* * *

Я вполне могла бы сказать, что почти не запомнила остальных экзаменов. Я ощущалась себе роботом — учила, не позволяя отвлекаться, страшно нервничала и постоянно ощущала зуд беспокойства. Хотелось, чтобы всё это поскорее закончилось, потому что в страхе жить надоело. Я понимала неподъёмную ответственность, на меня давил груз мыслей о поступлении и личной жизни, и того, что это время должно быть в жизни самое лучшее, а внутри хотелось кричать от боли.

Я не позволяла себе обращать внимание на то, что я почти перестала есть. И раньше не страдая от избыточного аппетита, я его потеряла совсем. Несмотря на это в прошлогодние джинсовые шорты я не влезла. Просто в замешательстве посмотрела на них и забросила подальше в шкаф.

Марина как всегда завидовала моей худобе, но я тактично промолчала, что в последнее время еду стала ненавидеть, а это не было чем-то хорошим. Я пробовала заставлять себя есть, но это плохо заканчивалось — я бежала к белому другу и отправляла всё в канализацию. Постепенно закрались мысли о том, что у меня какая-нибудь нервная анорексия, как у тех девушек, которые мечтали похудеть и довели себя до абсолютного отторжения пищи.

Набрав в поисковике эту проблему, я ужаснулась — все мои ощущения и симптомы абсолютно совпадали с тем, о чём там говорилось. А я ещё думала, что виноваты противозачаточные таблетки. По факту у меня были нешуточные проблемы со здоровьем, и всё из-за нервов, а хуже этого и быть не может, потому что почти не лечится.

Я испугалась, маме ничего не говорила. Подумала, что скажу, когда поступлю в университет. Не могла я её подвести и сейчас поставить под вопрос своё будущее. Хоть оно меня ждало невесёлое, но всё же моё.

Поделилась я проблемой только с Лизой, когда выбралась к ней наконец через две недели. У меня остался последний экзамен, и я, одурев от переизбытка информации, пошла навестить её и Пашика, так хотелось его увидеть и потискать.

Набрав пакет с подгузниками и едой уже на свои деньги, которые мне дала мама, я пришла к её подъезду, не рискнув зайти. Не хотелось сталкиваться с мамашей.

Лиза вышла с коляской, встревоженно оглядела меня и кивнула подбородком вдоль тротуара. Мы двинулись в тени длинного дома, на улице вот уже несколько дней стояла сильная жара. В воздухе висела липкая пыль, а где-то высоко в небе пищали стрижи, говоря о том, что скоро вечер.

Пашка лежал в коляске и деловито перебирал натянутые над ним колечки на резинке, которые я принесла в прошлый раз. Это были Тёмины и теперь пригодились мальчишке.

— Как у вас дела? Как мама? — спросила я полушутливым тоном. — Извини, что долго не приходила, экзамены…

— Я поняла, что тебе некогда, конечно, — Лиза нервно пригладила рыжие волосы и оглянулась. — У нас по-разному дела. Мама тоже по-разному.

Я в ожидании молчала, но ничего не последовало. Она не хотела мне говорить.

— Ты как? Что-то случилось? — спросила я, не выдержав молчания.

Лиза дёрнула одним плечом и, пока мы не свернули в небольшой палисадник между домами, ни слова не произнесла. Потом она остановилась в густой тени и стала странно поднимать и опускать плечи, а через минуту беззвучно заплакала.

Я растерялась, просто глядя на неё, сдвинув на лоб солнцезащитные очки. На меня снова накатила та самая муть, которая не отпускала ни на день — затошнило.

— Я больше так не могу, Тонь. Она… она сказала мне убираться куда-нибудь к чёрту, иначе кормить нас не собирается. Утром несколько дней назад я прихожу из ванны, а она смесь даёт Паше, и он пьёт. Я закричала на неё, чтобы она ничего не давала, выхватила из рук бутылочку, а она меня ударила по лицу. В бутылочке что-то было, я чувствовала запах спирта. Но он совсем немного выпил, я потом отпоила водой. Как мне было страшно! Я… у меня такие мысли чёрные полезли, Тоня. Если бы не ты, я бы… Господи!

Я собрала в кучу всю волю и сказала: — Вам надо съезжать. Я тебе не говорила, думала, ты откажешься, но сейчас уже так не думаю. Рома говорил, что готов дать тебе комнату в любое время и на сколько надо. На полном серьёзе.

Она молчала недолго, недоверчиво моргая.

— Ты думаешь? Стоит?

— Я уверена, что выбора у тебя уже не осталось. Или у твоего сына, как тебе больше нравится.

Лиза судорожно вздохнула и кивнула: — Я согласна, но надо сделать так, чтобы она не узнала.

— Конечно, — кивнула я. — Она хоть и гонит, но не известно, как отреагирует, когда придёшь и скажешь. Надо тебе всё подготовить, я подключу Рому, о» кей?

— Спасибо тебе, Тоня, — вытирая слёзы узкими ладонями, всхлипывала она.

— Потом скажешь, но мама твоя, извини, уродка.

— Я знаю.

Мы снова двинулись по тротуару. Нас обходили люди, спешащие с работы домой. Я невольно подумала о маме, которая почти каждый день задерживалась. Я догадывалась, что у неё и правда завязался роман с отцом Матвея, что было даже смешно. Со мной она это не обсуждала, я не спрашивала, а Тёме и вовсе страшно было такое говорить. Он до сих пор лелеял мечту, что отец вернётся и всё будет по-прежнему.

— Тебе не стало лучше? — спросила Лиза, потому что не смогла промолчать, это был заметно. Наверное, мой вид уже пугал людей.

— Не очень, — усмехнулась я невесело. — Нервы подливают масло в огонь.

— С мамой не говорила?

Я покачала головой.

— Она пытала меня, почему я ничего не ем, печёт мне блины и любимые пышки, но она сейчас в основном на работе, а я говорю, что сильно нервничаю. Обещала выдавать мне успокоительное.

Я видела, что Лизу почему-то не удовлетворило моё длинное объяснение. Она так и шла, нахмурившись, как будто сдерживая недобрые предположения.

От этого мне впервые стало страшно, и по коже пополз холодок. Я ведь и правда играла с огнём — человек не может таять на глазах просто так.

— Когда ты свободна? — спросила она. — Я вещи соберу и спрячу.

— Давай прямо завтра. Я поговорю с Ромой, если что-то отменится, я тебе позвоню или напишу, хорошо?

— Да, — кивнула она, нервно задрожав. — Так будет лучше.

* * *

Матвей пообещал себе больше не звонить и не писать ей, с Кирой же например не возникало желания пообщаться, хотя они больше года встречались. Но с Тоней этот номер не прошёл. После того тёплого вечера на лавочках возле стадиона Матвей каждый день писал ей сообщения, а перед сном звонил. Нет, они не виделись, оба готовились к экзаменам, почти не поднимая головы, но разговоры, как он ни старался, были очень близкие и даже интимные.

Он скучал по ней. Это был жесткий и неоспоримый факт.

Он постоянно хотел её. С этим вообще спорить было глупо.

В конце концов, Матвей решил пустить ситуацию на самотёк. Подходил выпускной, настроение постепенно менялось на романтическое, потому что такой момент бывает только раз в жизни, и он немного позволил себе расслабиться. Не выходило у него обрубить отношения с Тоней. Он видел, что только мучает и её, и себя раньше времени. Ведь у них ещё целое лето впереди после того, как они сдадут вступительные экзамены и поступят. Так зачем лишать себя такого кайфа?

Да, он не совсем доверял Тоне, а особенно таким типам, как Рома Поляков. Девушкам нравятся плохие парни, это логике не поддаётся, а то, что он постоянно рядом с ней оказывается — вовсе не случайность. Она может быть и верит в то, что они друзья, и она просто ему в чём-то там помогает, но Матвей видел ситуацию со стороны. Рома искал к ней пути, это было очевидно, и Матвей не был уверен в ней — это была вторая очевидность.

Тоня отличалась бурным характером и темпераментом, завести такую девушку, если это уметь, просто. Она переключит внимание на Рому, как только почувствует его особое отношение. Или уже почувствовала.

Не то чтобы Матвей был настолько в себе не уверен, просто он был реалист. Он — временный вариант, максимум до конца августа. Рома же оставался здесь и был серьёзной конкуренцией. Все знали про его плохую репутацию, и многие девушки надеялись влюбить его в себя, ведь это льстило и притягивало. Матвея серьёзно раздражало такое примитивное положение вещей, но против него бороться было бессмысленно.

Послезавтра был экзамен по выбору, английский, и к нему он совсем не готовился. Днём сходил на тренировку по баскетболу, пообщался с друзьями, послушал насмешки по поводу их с Тоней связи и про Рому Полякова тоже. Незаметно и скользко это заползло в душу. Он пытался держаться непринуждённо и насмешливо, но реплики парней всё же задевали. И нешуточно.

Придя домой, он позвонил Тоне, но наткнулся на отключенный телефон. Это не просто разозлило, взбесило.

Он выскочил из дома, даже не заметив идущего от гаража отца. Ему хотелось выяснить, чем это она так занята, что отключила телефон. Сам того не замечая, он почти побежал к её дому.

12

Ему удавалось дважды приводить её домой так, чтобы сын об этом даже не догадывался. Этот момент не слишком волновал бы его, если бы Лидия не была матерью девушки, с которой встречался или думал, что встречался, Матвей.

Женщина вряд ли знала такие подробности, она слишком была напугана своими новыми ощущениями. Егор видел, что Лидия совершенно не опытна в отношении мужчин. По тому, какими огромными глазами смотрела на него, наблюдая за каждым движением, можно было бы сказать, как долго муж держал её в чёрном теле. Вернее, как давно их отношения прекратились на самом деле.

Лидия призналась, что не считает их с Егором отношения правильными, потому что он её начальник, а она подчинённая. И что у неё есть дети, а она мать, только что ставшая одиночкой, и всегда презирала тех женщин, которые сразу же принимались искать замену горе-мужу.

Егора откровенно веселила её скромность, потому что на самом деле внутри этой женщины скрывалась страстная натура, которая просто не смогла устоять перед его вниманием. Сам он молчал о том, что уже и забыл, когда женщина (домработница не в счёт) переступала порог его дома.

Даже Николь удивилась этому и обрадовалась, прыгнув на колени Лидии, когда та сидела на его постели в одной юбке и надевала помятую блузку.

Ему не хотелось её отпускать, она была так беззащитна со своими всклокоченными вьющимися волосами и распухшим от поцелуев ртом. Он знал, что пока рано предлагать ей остаться на всю ночь, необходимо было держать дистанцию, но видел по глазам Лидии — она не хочет уходить.

— Ты обещал прийти ко мне в гости, как насчёт этих выходных? — спросила она вполне серьёзно.

И снова этот внимательный взгляд. Наверняка она привыкла так смотреть на своего мужа, дающего повод ему не верить.

— Я в эту субботу дежурю, забыла? Причём с тобой.

— О! — выдохнула она, расширив глаза. — Может быть, не надо? Нас вычислят за две минуты…

Он наклонился к ней, чтобы поцеловать волосы, пряча улыбку в длинные кудряшки.

— Если ты не будешь волноваться, никто не вычислит. Да и мне всё равно. Я уже перестал быть пятнадцатилетним мальчиком.

— А я наверное нет, — рассмеялась она, рассеянно поглаживая кошку на коленях. — Но когда ты придёшь ко мне? Ты обещал.

— Давай на следующих выходных.

— Хорошо, если ещё что-нибудь не случится. Лучше не загадывать, — нахмурилась она. — А то со мной так часто бывает.

— Как?

— Напланирую и ничего не получается, — грустно сказала она.

— Всё будет нормально, чаю хочешь? У меня есть твои любимые ореховые трубочки.

— А потом вы, мужчины, говорите, что мы безбожно поправляемся, — зажмурилась Лидия, сдерживая улыбку.

— Тебе можно, я разрешаю, — мягко сказал он, опуская взгляд на её красивые лодыжки.

Она легко поднялась с постели, держа кошку на руках, утопив пальцы в её густой шерсти, и пошла за ним следом.

Егор усадил женщину на высокий стул и стал хозяйничать. Лидия призрачно улыбалась, наблюдая за ним внимательными светло-карими глазами.

— Обожаю мужчин кулинаров, — низким приятным голосом сказала она.

Он поставил чайник на огонь и обернулся, сложив руки на груди.

— А я бы с удовольствием посмотрел на тебя за работой на кухне, но думаю, это было бы слишком серьёзным испытанием.

— Почему? — её глаза округлились.

— Слишком сексуально — разгорячённая, растрёпанная, румяная, с блестящими глазами от сосредоточенности. Такая ты на кухне, я прав на 140 %.

— Прямо вот 140 %? — рассмеялась она в голос. — Ты отлично описал, образно. На моей кухне, которая 5.5 метров, поневоле разгорячишься, когда что-то готовишь.

— У тебя такая маленькая кухня? — спросил он удивлённо.

— Ой, это больная тема для меня, давай не будем, — усмехнулась Лидия.

— Хорошо. Я буду приглашать тебя к себе готовить и наслаждаться твоим удовольствием. Здесь тебе будет приятнее?

Она махнула гибкой кистью, осторожно спустив Николь на каменный пол.

— Мне приятнее смотреть на тебя.

— Понял, буду стараться соответствовать.

Долгое время они молчали, только глядя друг на друга, и вдруг он сказал: — Скажи, я хотел тебя спросить… Ты же предохраняешься? Мы просто с тобой не уточнили этот момент, может быть, стоит?

В одно мгновение её лицо страшно изменилось, будто он заговорил о чьей-то недавней смерти. Из нежной и улыбчивой она превратилась в печальную и мрачную.

— Я не буду тебе лгать и говорить, что — да, — её улыбка была узкой и жёсткой. — Я бесплодна, поэтому тебе не о чем беспокоиться.

Он медленно подошёл, положил руки на край стола по обеим сторонам от неё. Взгляд Егора был тревожным, он чувствовал её боль почти физически.

— Ты не хочешь об этом говорить? — тихо спросил он.

— Нет, — невнятно ответила Лидия, не поднимая глаз. — Я просто хотела, чтобы ты не думал об этом, это неважно.

— Я вижу, что это важно для тебя, а значит, и мне тоже важно.

— Прости, я не могу, — попробовала растянуть губы в улыбке Лидия и не смогла, в глазах показались слёзы.

Он молчал и осторожно поглаживал пальцами её спину, внимательно разглядывая лицо. Ей нужно было выговориться, это было очевидно, как и то, что после этого разговора они станут чуточку ближе.

— Я родила Тоню по молодости и без проблем, Тёму после долгих лет ожиданий и лечения. Беременность очень тяжёлая была. Потом захотела родить ещё, поняла, что дети для меня — это вся жизнь, и чем больше их, тем я счастливее. Мне не казалось, что будет тяжело, я бы справилась, да и старшая отличная помощница. Никита был другого мнения — он не хотел и считал это несерьёзным с моей стороны. Говорил, что их надо ещё всех выучить и остальное… В общем, я сначала боролась с ним, уговаривала, а потом перестала. Забеременела я совершенно случайно, особенно если учесть мой низкий АМГ. Но что-то не сложилось, я потеряла ребёнка, хотя пыталась его сохранить. После этого мне сказали, что больше не смогу, АМГ упал почти до нуля, остальные гормоны пришли в смятение, да и муж только обозлился и считал, что я просто упрямая и твердолобая. Наверное, поэтому он меня и разлюбил.

Она вскинула на него потемневшие глаза, и он с удивлением увидел в них вызов. Этим она напомнила ему её дочь — Тоню.

— Не знаю, зачем тебе эти подробности, но иногда хочется выговориться, прости.

Он обхватил ладонями её лицо и поцеловал в губы.

— Тебя это до сих пор мучает?

— Наверное, раз задевает. Но с каждым годом всё меньше.

— Тебе нужно научиться жить для себя, понимаешь, о чём я?

— Нет, — честно ответила Лидия.

Он отошёл, чтобы заварить чай в тёмном глиняном чайничке.

— Ты до сих пор думаешь, что дети — это вся твоя жизнь. Но есть ещё твоя личная жизнь, и она тоже главная.

— Да, ты прав. Я расценила ситуацию, как разрушающую меня. И мою семью. До сих пор коробит, что Никита не хотел больше детей, я же считала, что от любимых людей должно хотеться. Ладно, всё, прости, я опять об этом.

Егор поставил перед ней пирожные на блюдечке.

— То, что ты говоришь об этом — уже много. Хуже всего замкнуться, ты же врач, знаешь.

— Нет, Егор, хуже всего то, что я зациклилась на этом, и когда он ушёл…

В её глазах заметалась тоска, и женщина обхватила себя руками.

— Ты ощутила, что мир рухнул, — закончил он, и она вновь внимательно посмотрела ему в глаза.

— Ты прав на 140 %, - едва улыбнулась она, повторив его присказку. — Тебе это знакомо.

— Да. Я был в точно такой же ситуации, Матвею было тогда всего семь лет. Она уехала, я остался с сыном. Позже я понял, что надо жить дальше, но не получалось. Работа спасала от тоски. Уж там никогда не соскучишься.

— Тогда мы с тобой в одной лодке, — вздохнула Лидия.

— Здесь ты права. Только у меня уже всё отболело, тебе ещё предстоит.

— Ты мне поможешь, — сверкнула она глазами. — Ты не думай, я понимаю, что нам с тобой просто хорошо вместе и, может быть, интересно, но… Я не женщина твоего романа. Это ничего, я взрослая девочка, в любовь до гроба уже не верю, я настроена просто жить одним днём, как птичка.

Егор во время её слов становился серьёзнее, а к концу речи сдерживаемая злость читалась в каждой чёрточке лица.

Лидия не на шутку испугалась, и замолчав, сидела и смотрела на него расширенными глазами. Где-то внутри груди у женщины провернулось сердце и больно кольнуло.

С Егором она постоянно боялась сказать что-то не то, очень уж он был сложный по характеру и закрытый. Что он скажет и сделает, было абсолютно непредсказуемо.

Мелькнула мысль, что с ним тяжело жить вместе.

— С чего ты взяла, что я такой легкомысленный? Неужели я дал повод так думать?

— Нет, не дал, — закачала она головой. — Дело во мне.

Его глаза смягчились: — То есть из нас легкомысленна — ты?

— Да. Я хочу быть абсолютно несерьёзной хоть раз в жизни. И вот сейчас например мечтаю, чтобы меня поцеловал какой-нибудь мужчина. Высокий, намного выше меня, темноволосый, темноглазый, очень красивый и властный. Я его немного боюсь, когда он вот такой серьёзный, потому что ощущение такое, что в следующую секунду он вытолкает меня за дверь. Но я всё ещё здесь, и…

Она не договорила, когда он быстро подошёл и стал целовать, запрокидывая ей голову, расстёгивая блузку до самой талии, обнажая белое кружевное бельё.

Чай был забыт и давно остыл, когда они снова вернулись на кухню и стали кормить пирожными друг друга, обсыпая крошками.

* * *

Когда совсем стемнело, у меня стала жутко болеть голова, прямо сложно было смотреть вперёд, я долго не могла сообразить, стоит ли звонить Роме сейчас и обморочно, либо подождать до завтра. Придя к неутешительному выводу, что такие важные вопросы решаются быстро, я достала телефон. Он почему-то был отключен, хотя я его точно не выключала. Такое с ним иногда бывало.

Включив, на дисплее высветилось, что мне дважды звонил Матвей. Ему я решила набрать потом, сейчас надо было сообщить Роме, что к нему завтра переедет Лиза. «Обрадовать», — усмехнувшись, подумала я.

Я стояла возле своего подъезда, скрывшись в густой тени от жёлтого света высоких фонарей. Было прохладно, хоть и чувствовалось, что всё-таки лето. Я всё равно куталась в спортивную кофту алого цвета и рассеянно курила. Курить я стала меньше, почему-то вкус сигарет перестал нравиться, да и вообще оказывался странно-прогорклым, даже если я покупала новую пачку. В конце концов, я дошла до двух сигарет в день, ну максимум четырёх, что ещё недавно было рекордом. Всё же я подсела на эту дрянь.

Рома согласился прийти и возник сзади, как призрак, дотронувшись до плеча. Я вздрогнула и нервно засмеялась.

— Фух, напугал.

В полумраке выражение его лица было трудно разобрать, видно только, что он пришёл в одной белой футболке и шортах. На бицепсах обоих рук я заметила чёрные художественные татуировки, изображавшие каких-то птиц и густой беспросветный лес.

— Что случилось? — нетерпеливо произнёс он, и я глупо улыбнулась, услышав тон. Он переживал за них, и это отлично. За молодую девушку, которая родила ему сына и малыша.

— Надо ей делать ноги. Завтра. Иначе никак. Ты не передумал? Мама пыталась напоить Пашку водкой. Вообще с катушек слетела.

— Я понял, я не передумал.

— Хорошо, тогда я скажу ей и…

— Ух ты, а я не помешал? — спросил быстро приближающийся голос.

Я только сейчас поняла, что мы с Ромой стояли друг возле друга слишком близко, как два заговорщика. Ну, в общем-то, мы и были ими, разве нет?

Обернувшись к несущемуся по тротуару неясной тенью Матвею, я успела только судорожно вздохнуть и оказалась стоящей на коленях в густо посаженных лилиях клумбы. Он меня просто слегка толкнул, чтобы я не мешала грубо ругаться и с размаху бить Рому.

— Твою…, - только и успел сказать Рома почему-то уставшим голосом и получил кулаком вскользь по скуле. Пока не сильно.

«Мать!» — мысленно закончила я и вернулась на тротуар.

— Ты чего? — кричала я.

Матвей не отвечал, тяжело дыша. Потом повернулся.

— Ты очень занята, да? И отключила телефон. Ясно-ясно! А этого ты уже провожаешь обратно? Очень удобно! Разнообразия захотелось?

— Лиза попросила, — начала было я, но замолчала. Он не собирался меня слушать, ещё раз ударив Рому поддых. Тот скрючился пополам, но пока не упал в цветы.

Кто-то из пятиэтажек засвистел с балкона и проорал: — Тихо, шпана, полиция едет!

— Лиза переезжает к Роме, я договорилась…

— Они без тебя никак не могут решить это? — сквозь зубы произнёс Матвей. — Вот ты такая незаменимая, да? Всё через тебя делается?

— Ну…, - я откровенно растерялась, злость пока ко мне не пришла.

— А ты не охренел случайно? — спросил Рома, нарочито небрежным жестом вытирая кровь с лица. Тон мне его совсем не понравился, а если учесть и тон Матвея, то могли быть серьёзные последствия. — Ты че взъелся, Золотой мальчик?

Матвей недобро, по-взрослому оскалился в принудительной улыбке. Он знал, что кое-кто за глаза его так называет, как и его некоторых друзей. И пренебрежения было в этом прозвище больше, чем зависти. Он открыл рот и начал выплёвывать слова: — Давай, скажи ей честно, почему ты липнешь и придумываешь всякие причины, чтобы быть рядом. Что смотришь? Или ты только врать научился отлично за всю свою жизнь? Самое главное умственное занятие для тебя, да? Чтобы тебе все верили вокруг. Сложно говорю? Может, тебе помедленней надо? — Матвей откровенно издевался.

— Да нет ничего, — простонала я. — Правда ничего нет, Лиза упёрлась, а я…

— Заткнись, — бросил мне Матвей, на секунду повернувшись. — Ты это маме своей можешь рассказать, которая скоро вернётся из постели моего отца.

Дальше я плохо помню. Помню только, что и Рома, и я двинулись на Матвея одновременно, чтобы врезать. Он ответил, конечно, Роме. Завязалась драка.

Я стояла на тротуаре, получив случайно в начале по лбу и больше не рискнув вмешиваться. Помню, что я кричала, а потом отдирала яростного Рому от лежащего Матвея. Они были разного роста, Матвей его сильно выше, но это не решило дела.

Вскоре Рома ушёл, а Матвей сидел, опершись о дерево, и смотрел прямо перед собой, сплёвывая кровь между коленей на землю.

Меня жестоко рвало на всё те же ненавистные лилии. Я стояла на коленях, поддерживала себя руками, а они сильно дрожали. Я даже боялась, что упаду прямо в лужу своей же рвоты.

Мне было по-настоящему страшно за Матвея, да и за Рому. Их безжалостная схватка напугала бы кого угодно. Ещё немного, и вцепились бы друг другу в горло зубами.

Когда меня немного отпустило, я бессильно села рядом с Матвеем, тяжело дыша.

— Это всё, — сказал он. — Можешь удалить мой номер из мобильника, я вряд ли отвечу на твой звонок.

— Да отлично, — усмехнулась я, стиснув ледяными пальцами кофту на груди. — Я и не сомневалась, что так будет с тобой. Рано или поздно.

Он с вызовом посмотрел на меня.

— Если бы ты была поумнее, может, и не было бы.

— Ну, видишь, я дура, поэтому пошёл ты, — у меня дико запульсировало в голове, и перед глазами взорвались белые фейерверки от злости.

Я поднялась с земли и почти побежала к подъезду, боясь, что он услышит мои всхлипывания. В этот вечер жизнь и любовь для меня закончились одновременно.

После этого началось только существование.

* * *

Ночь текла медленно и уныло, Лиза никак не могла дождаться утра. От любого движения Паши она поднимала голову и вглядывалась в детскую кроватку. Но вот в комнате посерело, начался рассвет, а голова уже распухла от непрекращающихся мыслей.

Она рисковала, решив переехать к Роме, но зато у неё появился шанс сблизиться с ним, ведь как она ни злилась, а всё-таки испытывала к нему любовь.

Он изменился, предложив ей помощь, и она всю ночь представляла, как ей осуществить побег из родного дома и избежать скандала с мамой; а ещё как она придёт так просто к нему с вещами и скажет — привет, знакомься, это твой сын, мы переезжаем к тебе. Ей казалось, что такое могло быть только в кино.

Вчера Тоня позвонила после девяти и сказала, что Рома будет их ждать возле её подъезда, когда она скажет. Голос у девушки был глухой, как будто она долго плакала, чему Лиза бы не удивилась. Тоня мало говорила ей подробностей, но что-то подсказывало, у неё проблемы, причём не маленькие.

Мама ушла на работу в пять утра, и Лиза тут же выскользнула из постели. Распахнув платяной шкаф, стоящий в комнате, она стала сбрасывать в большой пакет все Пашины вещи. Своих у неё было очень мало, много места заняла только зимняя куртка. К шести она всё собрала и, одев сонного сына, вышла с ним в коляске на улицу. Он уютно спал под одеялом.

Над травой еле заметно поднималась испарина, обещая жаркий день. В свете рассвета всё казалось гротескным и нереальным. Людей вокруг не было, только рядами припаркованные машины, все покрытые росой прохладной ночи.

Где-то неподалёку слышалась работа метлой, дворник убирал территорию, но это был не участок матери. Вернуться она должна была не раньше девяти, а то и одиннадцати.

Рядом с подъездом стояло такси, и возле него курила Тоня с бледным опухшим лицом, спрятанным за тёмными очками. Хмурый Рома в кожаной куртке вышел из машины и остановился рядом. На лице у него была некрасивая ссадина.

Тоня молча взяла у неё из рук коляску и неспешно пошла в сторону своего дома наискосок через стадион. Девушка с коляской казалась слишком тоненькой и хрупкой, а поникшие плечи и эти тёмные очки говорили больше слов. Лиза невольно проводила её взглядом и тяжело вздохнула. У девушки что-то случилось.

Махнув Роме, Лиза повернула обратно к подъезду. В квартире он разом забрал все сумки и пакеты, которые она собрала, но на пороге девушка задержалась — забыла бутылочку с готовой смесью на кухонном столе — нужно было скоро кормить Пашу, и она приготовилась заранее. Выйдя из кухни, Лиза остановилась, вздрогнув, прижав к себе бутылочку.

Самое худшее случилось — на пороге стояла мама, в ярости приподняв верхнюю губу, как бешеная собака. Она никогда не приходила так рано, а тут пришла.

— Что это такое? — спросила она убийственно спокойным тоном, оглядев с ног до головы Рому, смотревшего на неё твёрдым взглядом. — Я спросила, что такое? Где Пашенька?

Она раньше ни разу не называла так внука, и Лиза удивлённо моргнула, придя в себя.

Мама грузно сбегала в гостиную и, выяснив, что ребёнка нет, вернулась, тяжело дыша.

— Мама, я решила…, - начала Лиза, но замолчала.

Мама подскочила к ней и дала громкую затрещину. Девушка схватилась за щёку, не ощущая часто бегущих слёз.

— Она решила! Ты потом ползать будешь в ногах, я не приму! — завизжала она, переходя на ультразвук.

— Она переезжает ко мне, — сквозь зубы сказал Рома. — Мы оформим отношения и будем жить, а вы не вмешивайтесь.

С этими словами он вышел из квартиры, грузно поворачиваясь в дверях с сумками. Лиза выскочила следом, слыша в спину отборный, захлёбывающийся мат. В эту минуту она пообещала себе никогда в жизни не вернуться сюда. Назад пути не было. Обещание это она сдержала.

* * *

Можно было бы поздравить себя с началом новой жизни вместе с началом романтичных отношений, но всегда есть но.

Это «но» лежало на диване в гостиной, небрежно переключая телевизор с канала на канал. Из одежды на нём были только шорты. Он с искренней улыбкой посмотрел на неё и спросил: — Привет, пустишь ненадолго пожить?

Лидия подняла брови, видя, что он очень уставший и заросший, а в волосах добавилось седины. Их отношения были на том уровне, когда подмечаешь всякую мелочь, когда и слов не нужно.

И она хотела с этим порвать. Особенно сейчас.

Но выгнать не решилась.

На разводе он повёл себя очень достойно, оставив ей квартиру, половину своей зарплаты как алименты и ещё хорошую сумму в банке, собранную на учёбу дочери, о которой Тоня не знала.

У него был роман с какой-то сотрудницей, но насколько серьёзный, Лидия не спрашивала. Она поставила себе жёсткие рамки не интересоваться его личной жизнью, слишком больно это было.

— А что случилось? — женщина неловко перебросила из руки в руку сумочку.

— Ты поздно, с работы? — спросил он, не отвечая и оглядывая её более внимательно.

Конечно, он заметил её горящие щёки и блестевший взгляд, какой смысл было лгать?

Но она солгала, не было желания посвящать его в теперь уже свою личную жизнь.

— Да. Так почему ты здесь?

— Я снял квартиру, и делаю там небольшой ремонт, не хочется спать на раскладушке в грязи.

— Ладно, оставайся, — кивнула она. — Тёма будет очень рад, только не говори ему, что ты насовсем.

— Конечно, я понял, спасибо, — обаятельно и тепло улыбнулся он, но в глазах что-то спряталось. Любопытство? Задор? Интерес?

Лида растянула губы в улыбку и пошла в спальню за халатом, надеясь, что он не пойдёт следом, как это делал раньше. До того, как отношения испортились, он любил наблюдать, как она переодевается и часто притягивал к себе, трогал, прикасался.

Но он не пошёл, и она вздохнула с облегчением.

Приняв душ, она приготовилась лечь спать, а у него в гостиной всё работал телевизор. Вздохнув, Лидия проверила в детской детей, поправила тонкое одеяло на Тоне и ушла к себе.

Утром, проведя спокойную ночь, Лидия удивилась, увидев, что дочери нет дома. Значит, она ушла либо ночью, либо рано утром. Позвонив ей на телефон, Тоня ответила каким-то сиплым голосом и сказала, что скоро придёт, у неё есть неотложное дело.

Как раз во время их разговора из гостиной вышел Никита в мятой белой рубашке и чёрных брюках. Теперь было некому следить за его гардеробом.

— Что случилось? — сразу напрягся он.

— Тоня куда-то ушла, говорит, по срочным делам и связано это с Лизой.

— Кто такая Лиза?

Вертикальная морщинка между бровей бывшего мужа никуда не исчезала. Он на ходу застёгивал рубашку, собираясь на работу, и приглаживал тёмные короткие волосы.

— Девушка, которой помогает Тоня, — Лида исчезла в ванной, у неё не было желания выяснять отношения с Никитой с утра. Как и не было сил следить за его приготовлениями. Раньше у него имелся своеобразный ритуал сбора на работу. Это было очень личным и даже близким, а ей не хотелось вспоминать и думать — это вело только к боли.

Вернувшись на кухню, она рассеянно села, чтобы допить свой кофе. Он стоял возле раковины и молча сверлил её взглядом. Насчёт Тони он не заговорил, и Лидии почему-то стало неуютно.

— Как работается? — наконец, спросил он.

— Спасибо, хорошо. Очень интересно, — ответила она, не повернувшись.

— Я рад за тебя, теперь тебе не скучно?

— Мне и раньше было не скучно, — не удержалась и съязвила она и тут же прикусила язык.

Она вчера вечером пообещала себе, что будет просто вежлива с ним, как с соседом.

— Мне нравится то, что ты удачно устроилась на работу, зря не пропадает твой дар.

Лидия медленно считала про себя до десяти и обратно, чтобы не ввязнуть в разговор и чуть не подавилась кофе, когда он спросил: — У тебя появился кто-то, да? Любовник?

Он откровенно и с огромным интересом смотрел на неё, а зелёные глаза, которые она любила столько лет, двусмысленно искрились в этом ярком утре.

— Тебя это, по-моему, уже не касается, — надменно ответила она.

— Нет, конечно. Но ты как всегда, по тебе всё можно прочесть.

Лидия встала, вылила остатки кофе в раковину, наклонившись рядом с Никитой, и вышла, не вступая в полемику.

Позже она успела выйти из дома, больше не столкнувшись с ним. Тоня так и не пришла, а Тёма спал и видел двадцатый сон. На часах было семь двадцать.

* * *

Я видела неловкость, которая была между ними, но почему-то мне казалось, что это всё пройдёт со временем. И вообще всё у них наладится. Может быть, они будут только друзьями, но очень хорошими, не забывающими, что у них растёт общий ребёнок.

Пашка спал до семи, пока Лиза и Рома раскладывали вещи, я продолжала гулять с ним на улице, поставив коляску возле лавочки и рухнув на неё сама.

Утро казалось безжалостным маньяком, пытавшимся сорвать с меня тёмные очки и показать опухшее, отёкшее от слёз лицо. Плохо, что плачущей меня застал брат, когда я пришла вчера домой после драки. Он долго выяснял, почему я плачу, потом отстал, а я даже не могла поднять голову от подушки, горе сделало меня неподвижной.

Я смотрела на маленький комочек, сопящий в коляске под своим тёплым пледиком, и постепенно, очень медленно, всё отступало на задний план.

По-моему, я даже задремала, когда Лиза села рядом, и на лице у неё я заметила лёгкую улыбку. Ромы с ней не было.

— Устроилась? — спросила я.

Она кивнула, и сунула сонному сыну бутылочку со смесью. Он охотно высосал всё, продолжая спать.

— Рома обещал заботиться и всё такое, — неловко сказала я.

Всё-таки девушка решилась на рискованный шаг уйти от мамы в никуда. К бывшему парню, с которым вообще-то поругались.

— Я думаю, он это серьёзно, — наконец успокоила меня Лиза. — А маме сказал, что оформит со мной отношения.

— Круто, — удовлетворённо отозвалась я.

Она села на лавочку рядом и долго пристально смотрела на моё лицо.

— С тобой что?

Я поёжилась, но наши отношения с ней предполагали открытость с моей стороны. А то получалось, она мне доверяет, а я ей нет.

— С Матвеем поругались. Расстались.

— Ты очень переживаешь, — произнесла Лиза тоном хирурга, настаивающего на операции.

— Как видишь, — попробовала улыбнуться я, но вышло жалко. — Да ладно, привыкну. Рано или поздно.

— Я тебе тут кое-что принесла, это мой, надеюсь не просроченный. В пачке было два, мне понадобился только один. Думаю, тебе надо сделать. Или ты и дальше будешь делать вид, что не знаешь, что с тобой?

У меня почему-то от её слов похолодело внутри. Как будто случилось ощущение дежа-вю, будто я слышала их когда-то во сне. Давно. И говорила она об очень важном, но о чем я и правда предпочла бы не думать.

Опустив глаза, я увидела голубую тонкую коробочку теста на беременность.

Я сглотнула, глядя на него, как завороженная, пытаясь не впускать в себя тот холод, что возник от слов Лизы.

— Да я же тебе говорила, я пила таблы, — небрежно сказала я, но протянула руку, сжала коробочку и опустила в глубокий карман спортивной кофты. Руку я так и не вынула, согревая его своим теплом.

После того, как я это проделала, горло моё сжалось, как угольное ушко, а по лицу беззвучно потекли слёзы.

Всю свою жизнь я прожила с полной уверенностью, что есть нерушимые вещи — это мама с папой, семья, любовь, дети, солнце, школа, весёлые каникулы — всё это было прямо для меня. А здесь, в жизни взрослых почему-то случались разводы после миллионов лет вместе, и измены, и боль, и неразделённая любовь, и одиночество, и никакой надежды на будущее. Это была реальность, с которой хотелось бороться, устало взобравшись на коня, как рыцарь.

— Ты сделай и успокойся, может, я и ошибаюсь, но теоретически ни один способ контрацепции…, - вздохнула она.

— Да, знаю, — рассеянно согласилась я, намеренно не замечая своих слёз, хотя слизывала их губами. — Может такое быть, что я забыла выпить таблетку? И это, может… Господи!

Вместо ответа Лиза взяла мою руку и заставила взглянуть на себя.

— Посмотри на него, какой он, — кивнула она на Пашу. — И подумай.

Губы её дрогнули и сжались.

Я опустила голову, не замечая, что дрожу, как будто мне холодно. Отчаянно захотелось курить.

Вот почему, когда мы переживаем что-то по-настоящему суровое, которое раньше случилось с кем-то другим, мы ловим себя на мысли — а ведь почему я? Это не должно было случиться со мной!

И это шокирует, и сдвигает чувство реальности. Всё вокруг кажется сном.

Я пришла домой около восьми, когда помогла Лизе подняться на третий этаж, когда успела наглядеться на Пашу, проснувшегося любопытного лохматика.

У меня дома стояла тишина. Вчера я слышала, что отец пришёл к нам пожить, и была от этого не в восторге. Здесь опять пахло им, а значит, вернётся тоска и мысли о детстве.

Тёма спал, набегавшись за прошлый день. Он как будто начинал привыкать к тому, что отец съехал, и тут опять…

Я повесила на вешалку алую кофту и медленно вытащила из кармана тест. Я была не из пугливых, и привыкла решать проблемы с разбега, поэтому в этой звенящей тишине родного дома, где был слышен только холодильник на кухне, да тиканье часов в гостиной, развернув инструкцию и зашелестев ею, я испугалась.

Строчки расплывались перед глазами, хотя я пыталась собрать себя в кулак.

Конечно, я заранее знала, что результат будет положительный, в эту минуту наконец перестав себя дурачить.

Поэтому я встала и пошла в туалет, ссутулив плечи и зажав коробочку в руке.

* * *

Мягкий свет проникал через окно к ним в маленькую комнатку и золотил волосы сына. Он лежал на животике, играл своей любимой собакой с длинными ушами — прорезыватель с головой собачки на кольце. Лиза устроилась рядом, спокойно и с удовольствием думая, что не нужно бояться за него, а просто быть рядом и заботиться.

Они прожили у Ромы неделю, и всё это время она вспоминала с теплотой. Он помогал, бегал по магазинам, покупал детские вещи, ванночку, подгузники, вникал во всё, что касалось её или ребёнка. И при этом делал это спокойно и вдумчиво.

Рома не боялся брать Пашу на руки, а малыш быстро почувствовал это и уже деловито оглядывал всё вокруг, освоившись.

Лизе здесь было всё комфортно. Она могла попросить Рому о любой мелочи, просто поговорить с ним, и не было похоже, что ему это в тягость. Постепенно разговоры на маленькой кухне, под потолок заваленной разным хламом ещё бабушкой, вошли в привычку, и они сами не заметили, как стали ближе.

Лизе казалось странным, что их отношения так по-глупому сложились раньше. Не то чтобы она уже строила далеко идущие планы, но ей бы хотелось иметь хотя бы отца для своего ребёнка. Будет ли он ей мужем — не известно, несмотря на то, что он говорил её маме, но Паше Рома был очень нужен.

Он спал на узком старом диване в гостиной, и даже не подходил к ней близко, за что Лиза была ему благодарна. В их отношениях как будто вовсе не было двусмысленности или сексуального подтекста, они оба избегали этого, как будто оступившись один раз, навсегда зареклись.

Лиза встала с односпальной жёсткой кровати, обложила Пашу подушками и запахнула халат на груди поплотнее. Рома ещё спал, допоздна вчера ремонтируя кому-то кухонный комбайн. Он говорил, что зарабатывает понемногу этим, хотя было правильнее сказать — ему больше нравилось ковыряться в электронике и находить и устранять причину поломки, потому что много этим не заработаешь, и это занятие было, как хобби. Лиза думала по-другому. Она замечала, что ему очень нравится заниматься этим, а значит, со временем он будет расти и добьётся большего, чем ремонт на дому.

С тех пор, как она переехала к нему, её ни разу не посещали даже грустные мысли. Рома не обижал, всё было мирно и спокойно. С ним было легко жить под одной крышей, и хотя девушка не могла себе представить замужнюю жизнь, но мечтала именно о такой.

Она вышла на кухню, чтобы поставить чайник и хотя бы причесать свои рыжие, вечно стоящие дыбом, волосы. Сын прекрасно играл сам, и пока убегать с кроватки не собирался, только тихонько лопотал.

Лиза подумала и о том, что Паша тоже стал спокойнее, как только они переехали. Ночью он просыпался покушать, жалобно плача, а после того, как наедался и переодевал чистый подгузник, снова засыпал до утра.

Девушка задумчиво села за стол, глядя в окно. За старой прозрачной шторой было видно ряд лавочек вдоль дома напротив и парадные входы. Машин было на удивление мало, хотя было ещё рано. Всерьёз становилось днём жарко, и люди, спешащие на работу, были легко одеты. Солнце скользящими лучами ласкало лицо Лизы, её улыбку и волосы.

Из комнаты она услышала, как заговорил Рома с сыном, и она встала, чтобы посмотреть на это. Было чувство, что эти первые дни с ним навсегда запомнятся ей и сохранятся в памяти, как светлые и тёплые воспоминания. Ей было хорошо и спокойно ощущать себя матерью, пусть и ставшей ею так рано.

Рома взял сына на руки и целовал в животик, отчего малыш смеялся.

Лиза, остановившись в дверях, с удовольствием наблюдала за ними, но тут вдруг резко зазвонил телефон в прихожей, и первые секунды она думала, что случилось что-то плохое, раз звонят так рано. Подумалось о маме.

Она пыталась дозвониться Лизе в первые дни, девушка отключала телефон, но вот уже три дня она не звонила, вдруг…

Рома передал ребёнка Лизе и вышел в коридор. На нём были только трусы-боксеры.

Девушка прислушалась и по обрывкам разговора поняла, что звонила не её мама. Звонили из больницы, где в тяжёлом состоянии лежала бабушка Ромы.

Через две минуты он появился на пороге их с Пашей комнатки и сказал, что бабушка пришла в себя и требует, чтобы её забрали домой. Умирать она вовсе не собиралась.

Часть 2

1

Лида уже долго наблюдала за игрой робкого утреннего света на шторах и покрывале.

Рядом спал он, даже во сне сдвинув свои чёрные брови. Наверняка ему снилось, что он кого-то отчитывает у себя на ковре в кабинете, но под сатиновым пододеяльником он был обнажён, и этот факт превращал его в живого человека.

Лида чуть улыбнулась этой мысли. Иногда она и правда ловила себя на том, что боится его, настолько строгим он мог быть на работе и по жизни. Алексеев Егор Ильич редко кому прощал промахи.

Она уже несколько ночей почти не смыкала глаз, дежурство в отделении не в счёт.

Отношения с Егором стали более близкие, ей казалось, что и на работе охотно обсуждают это у неё за спиной. Поначалу Лида у него не оставалась на ночь, дома ждали дети, но однажды в конце июня прилегла рядом и уснула, подскочив лишь на рассвете. Тогда было смятение в душе, волнение, что Тоня и Тёма остались одни ночью, но Егор убедил её, что они вполне могут о себе позаботиться, ведь дочка то уже взрослая. О том, что у неё поселился бывший муж «на время», Егор конечно не знал.

Лето нагревалось всё сильнее, и они стали выезжать на природу. Из-за Никиты Лида больше не напоминала Егору, что хотела пригласить его к себе. Бывший муж явно не планировал съезжать в ближайшее время, и это усложняло жизнь. Только Артёма устраивало, Тоня же почти не разговаривала с отцом.

Егор любил отдыхать с комфортом, у него были свои места, где можно просто полежать на закрытом пляже или пожарить мясо, или порыбачить на выбеленных солнцем мостках. Они приезжали на базу отдыха, и Люда видела вокруг только тихих, спокойных людей, прибывших как правило с личным водителем. Никаких детей и суеты, только ровный загар и осторожный смех в ладошку. Лиде было там неуютно, она хмурилась и не скрывала это от Егора, но когда они оставались наедине, он умел возвращать ей хорошее настроение.

В одну из таких поездок, после выпускного Тони и Матвея, когда его сын уже улетел в Москву, она открыто призналась ему, что не хочет ехать снова на базу отдыха для избранных.

Егор удивился, но в его глазах блеснуло ещё какое-то чувство — уважение. Он восхищался теми, кто открыто высказывал своё мнение, обычно люди его боялись, особенно женщины.

Лида сидела рядом в машине, одетая в яркий, открытый на плечах сарафан, в объёмной сумке рядом лежал купальник и личное полотенце. Солнцезащитные очки она сдвинула на лоб, поднимая вьющиеся волосы, и от этого казалась моложе.

Егор снова оглядел её уже загоревшую линию плеч, длинные капельками серьги, красивые светло-карие, львиные глаза, волнующуюся грудь под низким декольте сарафана — большую и полную, — и понял, что он мучительно хочет её, даже сейчас, пока она что-то говорила со смущением и одновременно решительностью. Это было не нормально, постоянное, как у двадцатилетнего, желание.

— Пойми меня, — говорила она, — я очень люблю пляжи и природу, но там… Я как будто играю не свою роль. Я всегда отдыхала с детьми — шумно, нервно, весело, может быть, с истериками, и мне не по душе такая гробовая тишина. Как будто все там хотят казаться лучше и что-то скрывают. И ни одного ребёнка. Я чувствую себя любовницей, хотя… А кто же я?

Егор склонил голову на бок, пытаясь понять её напряжённость. Она отказывалась ехать на базу, где лично он уже много лет отдыхал каждый год. Там у него были друзья и связи, но Лида смотрела на это под странным углом.

— Подожди, — вздохнул он, протянул ладонь и сжал её пальцы, — ты не хочешь туда ехать, потому что стесняешься?

— Да. Наверное. Тебя там все знают, и смотрят на меня, как на… Ну, не очень хорошо смотрят.

— Я никого из женщин раньше туда не привозил, мы только с Матвеем там частые гости. Так что зря ты думаешь, что на тебя косо смотрят.

Она опустила головку, кивнув.

— Прости, я привыкну, просто ощущение у меня какое-то… Как будто я Золушка на балу.

— Не понял, — нахмурился Егор.

Лида вымученно улыбнулась: — Как будто меня там не должно быть, а я приехала. И скоро уеду.

— Лида, — позвал он нежным и твёрдым голосом одновременно.

Она взглянула на него своими золотыми глазами.

— Ты — очень серьёзный момент в моей жизни, я понял, что ты боишься быть именно женщиной на одну ночь. Я таких отношений не завожу.

Она улыбнулась, и они снова поехали на ту самую базу, только Егор постарался, чтобы женщина не чувствовала себя неуютно. Он не пытался познакомить её с друзьями, они сразу уединились в личных апартаментах со своей террасой и выходом к Дону, и провели там целый день.

Лида немного расслабилась, их никто не тревожил, и она честно призналась Егору, что переживает за дочь.

— А что случилось? — осторожно спросил он, немного хмурясь.

Он всерьёз считал, что ситуация с её девочкой и Матвеем исчерпана — он уехал, она поступала в медуниверситет, всё закончилось, всё в прошлом. Но Лида так не думала, он это чувствовал, и это усложняло их личные отношения.

— Она вот уже недели две сама на себя не похожа, мрачная и угрюмая. Даже на выпускном была слишком серьёзна. Она вообще всегда очень уверена в себе, сейчас смотрю на неё — сидит, чай пьёт, а сама ссутулилась, и смотрит в одну точку, постоянно думает о чём-то своём. Начинаю спрашивать, ничего не говорит. Но я же вижу, что переживает, что просто со мной не хочет это обсуждать. Может быть, что-то случилось? Я боюсь думать, что. Может быть, они так с Матвеем расстались?

Егор постарался скрыть глубокий и тяжкий вдох — ему бы не хотелось никаких проблем со стороны Тони. В её возрасте всё кажется огромным и важным, а на деле просто секс.

— Ты преувеличиваешь, просто она перезанималась. Выпускные экзамены же не шутка, и вступительные тоже.

— Я тоже пытаюсь себя в этом убедить, но… Сердце подсказывает, здесь не то. Матвей твой ничего не говорил?

— Я его спрашивал до того, как он улетел, что он решил с Тоней, он сказал, что они друзья и всё.

Лида кивнула, откинув со лба прядь светлых волос. Она лежала в шезлонге под зонтом и наблюдала, как он осторожно нарезал персики и киви, чтобы покормить её. Морщинка на её лбу показывала, что она ещё не закончила.

— Может быть, это плохо? Может быть, она его слишком полюбила? Я пыталась с ней поговорить…

— Лида, ты не можешь понять, что твоя девочка сама не маленькая и разбирается в этом получше тебя. Ты знаешь, что они из постели не вылезали весной? Они уже взрослые и сами разберутся.

— Я знаю, что Тоня серьёзнее, чем кажется. Для неё физическая сторона так же важна, как и любовь. Я боюсь, что она не может отпустить его в душе, что всё ещё любит и надеется. Хочу на неё повлиять, но не могу достучаться, она ничего не говорит, просто то, что очень устала.

— А может быть, ты преувеличиваешь? Может, так и есть? Девочка просто устала от бесконечных экзаменов?

— Не знаю, мне кажется, она что-то скрывает.

Егор не стал бы продолжать разговор, но Лида спросила: — А Матвей прилетит ещё домой?

— Думаю, что да, после экзаменов до сентября. Он учит, готовится. Там у меня друг живёт, у него сын такой же, как Матвей, они всегда общались, когда те в гости приезжали, да и мы к ним летали, так что ему будет не одиноко. Матвей живет у них. И может быть, не приедет, там останется привыкать, не удивлюсь.

— Мне нужно что-то с ней делать, — пробормотала Лида грустно.

— Время само справится, даже если она и правда загрустила из-за Матвея.

Но Лида не назвала бы — просто загрустила, то, что происходило с Тоней. Её как будто разом изменили, и она никак не могла прийти в себя. Как будто Тоне хотелось разреветься в голос, но девочка себе этого не позволяла.

— Послушай, — спросила она, — ну а если бы отношения их продолжались — ты был бы против?

Егор постарался сделать доброжелательное лицо, а сам подумал, что очень вовремя надел солнцезащитные очки.

— Честно? — решил он быть хотя бы наполовину откровенным. — Да. Я с самого начала готовил его во врачи, и девушка сейчас только отвлечёт его. Пусть они пока оба поучатся, а там сами решат. Я сначала конечно вдалбливал ему — никаких девушек, потом появилась Тоня. Но он сам решил этот вопрос, я ему не помогал.

Лида охотно поверила бы ему, если бы не странная нота в голосе Егора, бодрая, как будто он убеждал сам себя. Значит, он лукавил, а правда заключалась в том, что её дочь была совсем не желанным элементом в жизни Матвея. И если бы молодые люди сами пришли к этому, то ничего не изменишь, но ведь Егор мог помочь своему сыну сделать выбор. И скорее всего, так и было. Отсюда напрашивался вывод — как долго она сама задержится в тени такого мужчины, как Егор, который всегда делает всё вовремя и по плану, не оставляя времени на сантименты и чувства.

От этих грустных выводов она приуныла и замолчала, и он сразу почувствовал это.

История с её Тоней, похоже, будет ещё долго всплывать в разговорах.

— Что случилось — ты обиделась? Но я ведь сказал, как есть, я не хотел, чтобы они встречались.

Лида покачала головой.

— Я понимаю тебя, просто меня тревожит моя дочь, и я не придумываю, поверь. Очень хочу, чтобы она стала прежней и…

— Может быть, у неё наоборот новый поклонник? Она вполне может себе это позволить, девушка красивая.

— Она не похожа на девушку, увлёкшуюся новыми отношениями, скорее, наоборот.

Егор присел рядом с ней, склонившись. На нём были только тёмно-синие шорты для плавания, и она невольно скользнула взглядом по смуглой груди и тёмным волосам на ней. До неё донёсся приятный запах нагретой солнцем кожи.

Сдвинув очки на лоб, он внимательно изучал её своими чёрными, без зрачков, глазами.

— Ты вот тоже не похожа, сидишь грустная.

— Прости, хотелось давно обсудить этот вопрос, тебе неприятно разговаривать об этом?

— Тут не о чем разговаривать, ты ничего не можешь изменить, да и я тоже. Пока будем наблюдать, прямо как на нашей с тобой работе.

— Любовь — это болезнь, ты считаешь?

Её позабавила эта мысль, и на губах появилась улыбка, а в глазах искры.

— Конечно, и у неё есть свои стадии развития.

— Нет, не надо, я это уже проходила, давай не будем о таком говорить, — Лида спрятала лицо в ладонях.

— А почему? Ты меня любишь?

Она на секунду замерла, а потом весело взглянула сквозь пальцы.

— Ещё не знаю, — неопределённо пожала плечами она. — А ты?

Он серьёзно приблизил своё лицо к ней и поцеловал, нежно прикасаясь к щекам и губам женщины.

— Я боюсь, что да.

После тех выходных Лида стала оставаться у Егора дома чаще, но всегда предупреждала об этом дочь, да и сыну говорила. Никита несколько раз высказывал неодобрение её поведением — мама у любовника ночует, отличный пример поведения для детей, но Лида открыто игнорировала его реплики, не считая себя неправой — в конце концов, отношения с Егором были серьёзными. Тоня не то чтобы поддерживала её в этом, но и не противилась, она видела, что мама счастлива и бежит на свидания, как будто ей восемнадцать. Тёма же категорически не хотел это принимать и иногда даже плакал в подушку украдкой от всех. Тоня много говорила с братом на эту тему, Лида знала, и он вроде бы успокоился.

Впервые они с Егором серьёзно повздорили в июле. У него были неприятности на работе, умер пациент, и он очень сильно это переживал. В тот день даже не подвёз её с работы домой, потому что уехал раньше в министерство здравоохранения.

Стояла жара, и она возвращалась одна на маршрутке, в летнем шифоновом платье, задумавшись о своей жизни. Вдруг на остановке маршрутку подрезала машина знакомого цвета — ярко-жёлтая, и её попросили выйти. Это оказался Никита.

Он открыто улыбался, откровенно оглядывая её с головы до ног в босоножках на высоких каблуках.

— Увидел тебя в окне, привет!

У него были всклокоченные волосы, это происходило тогда, когда ему не мешало бы постричься и обычно в этот момент он казался моложе своих лет — мальчишка с зелёными глазами, в которые она влюбилась когда-то.

— Привет, — коротко ответила она и села рядом в его канареечно-жёлтую спортивную купе «Audi S5 i».

Они говорили о детях, обсуждали успешные вступительные экзамены Тони, планировали отправить Тёму в детский лагерь в августе — их многое связывало несмотря на то, что они были в разводе, и общих тем хватало. Лида поймала себя на мысли, что не обижается на него уже так, как раньше. Казалось, весь мир рухнул, когда они разошлись, теперь в груди осталась только тупая постоянная боль, но она её почти не замечала. Дети связали их навсегда, а вот пути разошлись.

Приехав домой, она вышла в душный летний вечер и сразу же ёкнуло в груди — возле подъезда была припаркована машина Егора с не выключенными фарами и двигателем, а он стоял рядом, скрестив руки на груди.

— Добрый вечер, — сквозь зубы произнёс он, холодным взглядом обведя Никиту, его машину и её.

Лида подошла к нему, держа сумочку напряжёнными руками.

— Что-то случилось? — спросила она вполголоса.

— И вам добрый, — с издёвкой в голосе сказал Никита и зашёл в подъезд. В её подъезд, в её квартиру, открыв своим ключом дверь.

— Почему он здесь? — спросил Егор холодно.

— Он… у него ремонт, попросился пожить в гостиной.

— Удобно, правда? — усмехнулся Егор.

Его чёрные глаза не знали пощады, и Лида под этим взглядом как-то съёжилась.

— Егор, перестань, мы с ним чужие люди.

— Но он у тебя живёт.

— Он оставил нам квартиру, и мне неудобно было отказать, — тихо сказала она, догадываясь, что ему не интересно всё это слышать. — У тебя что-то случилось?

— Да, случилось. Моя женщина мне врёт.

— Я не…

— И многое умалчивает, правда?

Лида опустила голову, слыша, как громко и больно бьётся сердце в груди. Ни одно слово сейчас не спасёт положения.

— А может быть, ты к нему вернёшься? Ведь неспроста он поселился у тебя, это только предлог, разве ты не видишь?

— Нет. Я не вернусь к нему.

Егор жёстко схватил её за запястье и потянул в машину.

— Поехали, и так уже поздно.

— Куда?

— Будем сегодня развлекаться, ты давно танцевала?

— Егор, я устала, и завтра…

— Перестань, ты же не старушка, чтобы плакать, что устала.

Она почувствовала, что её как будто сковало от его холодности.

Быстро подъехав к клубу «Карусель», он повёл женщину в самую гущу событий. Для него нашёлся столик в забитом людьми зале, где дым висел в воздухе, как туман в горах утром.

Лида не хотела с ним ссориться, и чуть улыбалась, а когда он заказал спиртное, отрицательно покачала головой. У неё слезились глаза от дыма, хотелось поскорее выйти на воздух. Егор тянул её танцевать, она даже попыталась сделать это, но в глазах вдруг потемнело, и женщина чуть не упала.

Егор вывел её на порог и, под любопытными взглядами курящих и веселящихся, стал приводить в чувство. Лида облокотилась о перила и прикрыла ладонью глаза, в голове чуть стало проясняться.

— Что с тобой? — встревоженно и почему-то устало спросил Егор.

— Там ужасно, дышать нечем, — сдавленно ответила женщина. — Отвези меня домой.

— Нет, — категорично заявил он и потянул её к машине, — ты будешь ночевать у меня.

— У меня там нет вещей, — тихо сказала она.

— Я тебе завтра разрешаю опоздать, — многозначительно улыбнулся мужчина, — как твой начальник.

Она покачала головой, но промолчала. О её опозданиях с удовольствием шутили коллеги-мужчины, а женщины поджимали губы и шипели у неё за спиной, как змеи.

Остаток вечера он был нежен, успокоившись. Лида тоже перестала думать об их размолвке, но, как вышло, лишь на время.

Через несколько дней она заметила, что Егор стал как будто отдаляться от неё. На работе он уже не уделял ей столько внимания, не звал пить кофе и не ставил дежурства вместе. В отделении появились новые специалисты — симпатичные молодые врачи, перспективные и умные молодые женщины, карьеристки, с презрением относящиеся к самому слову — дети. И это как будто открыло ей глаза.

Нет, Егор не бросился впечатлять их как мужчина, скорее наоборот. Штурм со стороны Ирины Андреевны Мировой и Юлии Александровны Штипка был серьёзный. Им тут же объяснили, что у заведующего роман с Лидией Каревой (фамилию она оставила мужа, не видя смысла менять все документы), но это не было услышано, а на неё стали при случае насмешливо смотреть.

Лида поняла, что испытывает все прелести неразделённой любви, как в восемнадцать, и приходилось, замечая его странную холодность, поступать, как взрослый человек — делать вид, что ничего не происходит. Все мысли были заняты этим, она стала даже плакать ночью в подушку, ведь поделиться болью было не с кем. И последней каплей, когда у Лиды сучилась истерика от переживаний, стало поведение её бывшего мужа.

Никита приходил всегда, сколько они жили вместе, домой поздно. Он много работал, и зарабатывал не мало, но когда переехал к бывшей жене на время ремонта, стал почему-то приходить в восемь вечера. Для него это было рано.

Она ни о чём не спрашивала, в душе желая ему поскорее съехать в своё жильё, потому что Тёма снова привыкал к отцу, и вечерами они часто играли в шахматы, шашки или карты, не говоря уже об уроках — Никита занимался с сыном математикой и гордился его высокими оценками.

Каждый вечер напоминал Лиде прошлую жизнь, но она как будто наблюдала за ней со стороны, не участвуя. Мысли заняты были совсем другим человеком, да и дочь тоже была поглощена своими мыслями, редко выходила из дома и постоянно сидела за книгами.

Никита взял в привычку приходить к ней на кухню, когда она готовила или ужинала, и разговаривать. Лида это воспринимала спокойно, иногда лишь напоминая ему, что они уже не муж и жена, и она — птица свободного полёта, и вольна делать всё, что захочется. Он злился, уходил в гостиную, и пару дней она его не видела. Но потом всё повторялось снова — ему было видимо сложно представить, что женщина, всю жизнь заглядывавшая ему в рот и принимавшая его авторитет, вдруг делает по-своему.

А в один из летних душных вечеров, когда дети уже легли спать в своей комнате, Тоня сейчас стала раньше ложиться, и не приходилось даже переживать, где она пропадает среди ночи; Никита пришёл на кухню улыбающийся, взволнованный, и вдруг подошёл, обнял, крепко прижав Лиду к себе, и поцеловал.

Она сначала не могла оттолкнуть его, тело как будто прострелило странное чувство узнавания, всё-таки этого мужчину она любила всю свою жизнь до того, как он решил, что им пора расстаться. И вот сейчас, когда её всерьёз заботили новые непростые отношения, Никита снова пытался сблизиться.

— Что это? Проверка собственника? — разозлившись, сказала она, от души толкнув его в грудь.

Он насмешливо смотрел на неё своими зелёными глазами, замечая сбившееся дыхание и красные пятна на щеках и шее.

— Ты хочешь меня, — заявил он и усмехнулся ещё шире.

Лиде впервые в жизни захотелось его ударить.

— Я хочу послать тебя подальше. От моей семьи. Завтра же уходи отсюда, я замки сменю, — зло процедила она и убежала в спальню.

Перед глазами стояла его самодовольная усмешка, и самое страшное было то, что он был прав — к нему она тоже испытывала что-то. Всё еще испытывала, ощущая себя слабой бесхребетной дрянью.

Егор перестал звать её к себе, редко подвозил домой, на работе — сплошной официоз. Лида понимала, что нужно сделать над собой усилие и поговорить с ним, но не могла. Просто она бесконечно жалела себя и думала, что нужно увольняться, потому что быть рядом с ним невыносимо. Да, она влюбилась, со времени их свидания на базе отдыха прошло всего три недели, а ей казалось — года, так тяжело было видеть его равнодушие и заигрывания молодых специалистов.

Лида настолько зациклилась на себе и своих проблемах, что когда ей позвонили с незнакомого номера и сообщили — Тоню привезла на скорой в БСМП-2, женщина сразу поняла, как давно она не интересовалась дочерью и сыном на самом деле.

2

Лето стало поджаривать всех на своей сковороде. Ещё до того, как поднималось солнце, в воздухе разливалась душная смесь влаги и пыльной взвеси — где-то на западе шли грозы. Окна везде были распахнуты, и сверчки в этом году сошли с ума — не замолкали ни на минуту.

Шел июль, город опустел, а те кто остались, мечтали о морском прибое на рассвете.

Я стояла в больничном коридоре и наблюдала через раскрытое окно, как по дороге далеко внизу медленно, сонно, едут машины. Солнце не спешило подниматься, и зеленовато-розовое свечение еле улавливалось глазом.

Мне не спалось. В палате было душно, и предстоял неприятный разговор с мамой, я волновалась.

Вчера меня привезли сюда на скорой прямо с улицы, я всё валила на жару, пока не пришёл доктор и не прощупал меня, лежащую перед ним. Доктор был молодой, но с проницательными глазами, спросил, сколько у меня нет месячных. Я не смогла ответить, я просто расплакалась и попросила маме ничего не говорить. Знаю, что выглядело это в огромной смотровой глупо. Вокруг суета больницы скорой помощи, я на каталке, потому что меня подобрали на улице, я долго не приходила в себя, и тут выясняется…

— У тебя уже приличный срок, солнце моё, — ласково сказал он. — Готовь имя своему маленькому.

— На УЗИ Кареву срочно, — громко распорядился он медбрату и отошёл.

Лёжа в тёмном кабинете под пиканье и гудение аппаратов, я почти не слышала, что говорят врачи, пока узистка не вскочила и не позвала кого-то «посмотреть». Я ощутила уже знакомый холодок нехорошего предчувствия — со мной или с ребёнком что-то не так.

Обречённость. Вот что ещё было у меня внутри, хотелось зажмуриться и не открывать глаз.

Но оказалось совсем другое.

— Да, это два сердцебиения, два плода, посмотри, как хорошо видно. Плацента у них одна, близнецы.

Мне захотелось привстать и убедиться, что говорят обо мне, а врачи между тем елозили по моему животу датчиком и улыбались.

— Ты знала о том, что у тебя двойня? — спросили они у моего бледного испуганного лица. — А мама вообще знает?

Я отрицательно покачала головой.

— Тогда она может заставить тебя прервать, — с сожалением сказала одна врач. — Жалко, срок уже 14 недель, хорошенькие такие.

— Я не хочу прерывать, — ватными губами сказала я и добавила. — А там… правда сразу два?

— Абсолютно точно, — кивнула вторая. — Ты не бойся, ты молодая, всё у тебя будет хорошо. Вон тридцатилетние никак родить не могут, одни выкидыши. Рожай, пока Бог дал.

После анализов и УЗИ меня отправили на пятый этаж в гинекологию, но так как было уже девять вечера, с моей мамой связались, определили меня в палату, дождались её и документов и оформили меня на сохранение. Сказать, что мама была в шоке, ничего не сказать. Мы с ней почти не разговаривали, были при врачах, меня отправили в кровать, а она осталась. Единственное, что меня насторожило, это её фраза: «Я догадывалась».

Она меня недавно спрашивала, не хочу ли я ей о чём-то рассказать, но я свела всё к шутке. Хотя мне было не весело.

После экзаменов был выпускной, на который у меня совсем не было желания идти, но я пошла, ведь мы с мамой ещё два месяца назад выбрали платье, босоножки к нему и украшения.

Там я видела Матвея в костюме цвета слоновой кости.

Надо ли говорить о том, что он улыбался весь вечер девушкам, но даже не кивнул, чтобы поздороваться со мной.

А я уже знала, и эта тайна заставляла меня всё время думать и ни разу не засмеяться. Марина не могла меня растормошить и постоянно говорила, что мне нужно выпить, забыть его и прочее. Откуда ей было знать, что теперь я уже никогда не смогу забыть Матвея Алексеева, потому что у меня будет от него ребёнок.

Но ему сказать об этом я не посмела. Не только потому, что услышу насмешки в лицо о том, что это Ромин ребёнок. Просто я знала, что тогда испорчу ему жизнь. У него уже лежали билеты на самолёт, Москва ждала нового одарённого студента, и я не могла сломать это только одной фразой — у тебя будет ребёнок — даже из вредности не могла. Наверное потому, что любила его.

И потому что это было бесполезно.

Ничего бы не изменилось, он не кинулся бы менять свою жизнь. Его папочка, несмотря на то, что по иронии судьбы спал с моей мамой, возненавидел бы меня люто и первым поставил бы под сомнение отцовство Матвея. Я чувствовала это всем сердцем. Да и тогда отношения его и моей мамы рассыпались бы, как карточный шаткий домик, я могла бы поспорить на что угодно.

Я решила рожать в тот момент, когда увидела мгновенно появившуюся вторую полоску на тесте. В голове тогда зазвенело, стало нехорошо, но я осознала, что никогда не избавлюсь от ребёнка, не сделаю вид, что его не было. А вот папы малыша я рядом с собой не видела. Он улетал навсегда и пусть лучше не знает обо мне и ребёнке.

Конечно, это могло бы у меня получиться, если бы не мама. И её любовник, который был и отцом Матвея одновременно. Никогда бы не подумала, что жизнь — это сплошная Санта-Барбара.

За последние месяцы я очень устала и была рада, что наконец всё выяснится. Единственное, что не понятно, это университет. Я в него вроде бы поступила по результатам ЕГЭ и вступительных экзаменов на коммерческой основе. Алексеев Егор Ильич предлагал маме использовать целевое направление, но она отказалась, и правильно сделала. Не известно, сколько продлятся их отношения, а вот направление надо подписывать у него каждый год.

Я закрыла уставшие глаза и в неверном свете утра и ярких ламп больничного коридора снова вспомнился выпускной. В этот вечер я последний раз видела Матвея. На следующий день он улетал в Москву.

* * *

Мне повезло, крой платья «беби долл» позволял скрыть животик. На завышенной талии под лифом завязывался широкий ажурный бант, и юбки спадали вниз до самых носков босоножек. Сиреневого цвета с розовой ниткой платье в сумерках казалось серебристым. Мне оно очень нравилось, я всё поглаживала пересыпающуюся под пальцами юбку, чтобы успокоиться. Животик, который у меня уже появился, можно было скрыть под одеждой, хотя некоторые вещи я уже не могла надеть. Хорошо, что я не выбрала корсет, как многие девчонки, который надо было бы затягивать.

Если честно, то момент, когда мы собрались классом и нас построили для выхода, я помню смутно. Мы стояли в вестибюле группами, рядом шелестела юбками Кира, небрежно отвернувшись от меня, её вечная спутница Моника в алом платье, а я рассеянно крутила цепочку от сумочки и всматривалась в толпу.

Матвей был весёлым, как будто он перед выходом выпил стопку-другую коньяка. Он небрежно снял пиджак цвета топлёных сливок, оставшись в белой рубашке и жилетке в тон пиджаку, не хватало только висящей цепочки от карманных часов. Мне показалось, что он даже голову не повернул в мою сторону, потому что уж я то не могла оторвать от него взгляда. А внутри у меня постоянно, как надоевшая песня плавали слова — я не скажу, не скажу, не могу сказать.

Марина что-то без умолку болтала мне в ухо, и я чуть ухмылялась. По-моему, эта ухмылка осталась и на всех фотографиях, как будто мне тот вечер надоел уже в начале своей скукотой.

Позже мы вышли под музыку парами, и так получилось, что я шла одна, мне не хватило парня в нашем классе. В тот момент я подумала, что это какой-то знак судьбы и слёзы показались в глазах.

В толпе гостей стояла моя мама рядом с его отцом, иначе и быть не могло — она в ослепительно белом костюме — длинном сарафане с коротким пиджаком, он в чёрном костюме и тоже с жилетом. Они неплохо смотрелись рядом — блондинка и брюнет. Одна я не вписывалась в эту идиллию с ранним ребёнком. Я всем испорчу жизнь, если оставлю его, это было очевидно. На душе как будто лежал камень и мешал дышать.

Но хотя я сама ещё была в шоке от того, что узнала несколько дней назад, одно то я знала точно — он будет, захотят они этого или нет.

Где-то в толпе был и мой отец, который ни о чём не подозревал и держался обособленно. Мне показалось, ему не понравилось, что мама так быстро нашла ему замену. Наверняка он и дальше рассчитывал оставаться в её жизни единственным.

Как говорили речи в актовом зале, как плакали родители, я почти ничего не помню.

После торжественной части нас повезли в ресторан, где я не смогла сидеть за столом из-за плотной вони копчёной колбасы в нарезке. Это облако висело вокруг и не давало дышать.

Марина танцевала со Славиком, который напился, как свин, успокаивала меня и твердила, что мне нужно забыть вредного Матвея, тем более его не будет больше дома.

Матвей проводил время со своим классом — с энтузиазмом участвовал в конкурсах, танцевал с одноклассницами, заразительно смеялся в курилке с друзьями-баскетболистами, и мне уже стали приходить в голову странные мысли, что всё, что у нас с ним было, мне придумалось.

От запаха еды и одновременно голода меня мутило, и я постоянно выходила на воздух. Мама моя не была в ресторане, я подозревала, что и отец Матвея тоже. Мой отец уехал сразу после торжественной части, обещав присмотреть за Тёмой дома.

Время для меня тянулось мучительно, я зябла и пыталась не слишком бросаться в глаза. Если бы я не знала то, что знала, давно бы уже наглоталась алкоголя.

В конце концов, Марина окончательно пропала со Славиком в ближайшем парке, а я пешком пошла домой. Мамы не было дома, Тёма с папой спали и видели десятые сны, а я села на кухне в своём красивом платье и, уткнувшись в подол, долго плакала.

В зеркале было настоящее чучело — от причёски, уложенной мамой, ничего не осталось, локоны теперь торчали сосульками, косметика лежала хлопьями вокруг глаз, губы кривились в какой-то нагловатой ухмылочке, прилипшей к ним. Я себя ненавидела, смотрела с отвращением в собственные глаза и плакала.

Надо же было попасть в такой переплёт — впервые в жизни влюбиться в парня, лечь с ним в постель и так глупо забеременеть, принимая противозачаточные таблетки. Такое могло случиться только со мной.

Умывшись, я побрела спать и рассвет на берегу реки я не встречала. Я спала, а снились мне две огромные жёлтые рыбы в аквариуме, красивые и яркие, которые завораживали синхронными движениями.

* * *

Разговор с мамой получился совсем не такой, каким я себе его представляла. Она вызвала меня из палаты, где лежало ещё четыре беременных женщины. Я вышла, мы прошли немного по коридору и сели на скользкую узкую неудобную кушетку. Мимо ходили врачи, пациенты и посетители — ощущение было такое, что здесь проходной двор.

Я напряжённо сжалась в тонком халате и следила за людьми, проходящими мимо. Не хотелось начинать разговор самой, но она молчала, и я испугалась.

Подумалось, что вдруг мама и правда будет против детей. Она только вышла наконец на интересную работу, встречается с мужчиной, зачем ей мои проблемы? А если она успела сказать папе, то это и вовсе понятный исход. Он будет настаивать на аборте.

Только вот я — нет.

Взглянув на неё мельком, я тут же отвела взгляд — она смотрела за широкое окно напротив, откуда открывался красивый вид на больничный парк с лавочками и старыми тенистыми дорожками. В руках она сильно сжимала сумочку и пакет с чем-то.

— Ты не планировала это? Скажи честно, — произнесла она голосом человека, долго молчавшего.

— Нет, — для верности я покачала головой. — Я пила таблетки.

Мама кивнула и повернула наконец ко мне голову. Я увидела в её взгляде переживание, волнение, но не злость и не разочарование.

— Что ты решила? Но не забывай — это твои дети, а не куски мяса.

Я с облегчением выдохнула.

— Мам, я знаю. Я не собираюсь делать аборт.

— Хорошо, — чуть улыбнулась она. — Только не делай глупостей, зачем ты скрыла от меня?

— Я не знаю. Я боялась. Не знала, как ты это воспримешь. А папа знает?

— Конечно. Только я его сюда не пустила, он бы пытался узнать, кто отец, чтобы открутить ему голову.

Я впервые за долгое время улыбнулась, сквозь губы даже проник тихий смешок.

— Я сама виновата, он ни при чём. Я не хочу, чтобы он знал.

Мама категорично покачала головой.

— Ты не права. Может быть о свои чувствах ты ему можешь и промолчать, но не о детях.

— Мам, — начала я, тяжко вздыхая.

— Надо сказать. Как поступить, решать ему, а…

— Я не буду ему говорить, — отрезала я и покраснела. На маму я не могла смотреть.

Под руки попался край пояска от халата, и я теребила его и скручивала в узлы.

— Хорошо, сейчас пока не будем об этом. Доктор сказала, как только все анализы тебе сделают, можно будет выписывать, а пока лежи. Давление низкое, беременность многоплодная.

— Я домой хочу, — заныла я.

— Я тебя заберу после анализов, и если там всё хорошо, поедешь домой.

Она зашелестела пакетом, и показала мне, что в пластиковом контейнере принесла мою любимую жареную курочку с картофелем.

— Спасибо, а то я не смогла есть овсяную кашу, которую давали на завтрак. Ты же знаешь, я её фу, не люблю.

— Токсикоз прошёл? — тревожно спросила мама, взяв моё запястье и принявшись считать пульс, глядя на секундную стрелку у себя на часах.

— Не совсем, ещё бывает, но редко. Теперь могу есть не только бутерброды с варёной колбасой.

— Иди в палату, вечером приедет папа и привезёт тебе ещё еды. Ничего ему не говори, мы сами разберёмся.

— Замётано, — улыбнулась я и поцеловала её в щёку.

Она удивлённо расширила глаза.

— У меня отлегло от сердца, — призналась я. — Я думала, ты против них.

Неосознанно я положила руку на небольшой животик.

— Глупая. Вырастим. Не знаю, какой ты выберешь себе путь, найдёшь ли достойного мужчину, но дети у тебя будут. И мы с папой поможем.

— Спасибо, — прошептала я, потому что заплакала.

Она обняла меня, и мы так сидели какое-то время, никого не стесняясь.

* * *

Особенно тяжело было ночью. Из-за её криков просыпался и Паша, потому что они по-настоящему были похожи на вой, от страха даже стискивало грудь. Лиза тогда ходила по комнате, качая сына, и пыталась не слушать то, как кричит старуха в соседней комнате.

Рома привёз её несколько недель назад, забрав из больницы, и всё это время Лиза помогала ему, как только могла. Да, они почти не разговаривали друг с другом, уставали и нервничали, но от этого, как ни странно, стали только ближе.

Врачи говорили, что его бабушку ждал скорый конец, а она мучилась от боли, не приходя в себя.

Днём Лиза, как и раньше, много проводила времени на улице, и Паше это было только на пользу. Он быстро загорел, любил всё разглядывать вокруг с рук мамы или папы, а потом, перекусив, сладко спокойно засыпал в коляске.

Но наступила южная жара, и Лизе было тяжело коптиться во дворе дома, хоть и в тени.

Бабуле было всё хуже, она бредила и стала сильно кричать. Рома вызвал врача, который лишь увеличил дозу наркотика, и предупредил, что от них она будет почти всегда спать.

Рома был терпелив с бабушкой, Лиза видела, как ему тяжело, он за эти несколько недель сильно похудел и повзрослел. Вся жизнь его теперь свелась к уходу за лежачей старушкой и сыном, но он не жаловался. Со стороны казалось, что ему вовсе не 20 лет.

Бабушку он определил в гостиной на маленьком диванчике, сам спал рядом на большом. Но в действительности Рома просто лежал ночи напролёт, стараясь днём не заснуть прямо на ходу.

Когда Галину Тимофеевну только привезли, она два раза узнала Рому и спрашивала, почему у них плачет ребёнок. Лиза занервничала, не попросит ли их хозяйка отсюда на улицу. Рома ответил, что это у соседей, а ей показалось. Видя её невменяемое состояние, он прекрасно понимал, что ничего не нужно ей рассказывать. Она умирала, и он хотел для неё покоя.

Во второй раз Галина Тимофеевна вдруг ясно открыла глаза, когда Лиза проходила мимо и отчётливо произнесла: — Девушка, а вы кто такая?

Ромы дома не было, и Лиза на самом деле испугалась. Она подошла к бабушке, взглянула на её жёлтое осунувшееся лицо и спокойно ответила: — Я ваша сиделка, Лиза, вы что-нибудь хотите?

Галина Тимофеевна сжала свои недобрые губы, оглядев девушку, стоявшую перед ней в шортах и топике, и сказала что-то невнятное, но Лиза расслышала «крутить задницей». После этого минутного озарения бабушка больше ни разу ничего не сказала.

Рома ждал конца, видя, что и Лизе приходится несладко.

Иногда приходила Тоня и забирала Пашика погулять на улицу, а девушка просто ложилась спать, он же почему-то совершенно не мог заснуть. Ночью лежал в полудрёме, если больная не кричала, и о многом думал. Днём и вовсе не мог уснуть.

Однажды в начале августа он сломался, это когда-то должно было произойти. Рома провалился в глубокий сон, и проспал всю ночь и всё утро, не слыша криков и завываний бабушки. Приходили соседи и стучали в дверь, ругаясь, потому что больная будила весь подъезд, а Лиза не открывала и не могла разбудить Рому.

Девушка испугалась, что с ним что-то случилось, упала перед диваном на колени и трясла его за плечи. Рядом перешла на визг Галина Тимофеевна, и в спальне плакал без остановки Паша. Казалось, что кошмарная ночь никогда не кончится.

Прижав ухо к груди, Лиза расслышала, что у Ромы бьётся сердце, просто он спит. Девушка уколола в вену бабушке наркотик, который ввёл её в беспробудный сон, и вернулась в спальню к сыну. За окном сквозь неподвижные ветви деревьев проникал зеленоватый рассвет.

Когда Рома проснулся, бабушка ещё была в отключке, Лиза сказала, что сделала ей внеплановый укол, и не знает, правильно ли поступила.

Рома устало сел на диване, ссутулив плечи. Отросшие волосы закрывали ему глаза, он сейчас выглядел, как измождённый мужчина сорока лет.

Лиза подошла к нему и присела на корточки рядом, взяв его ладони. Они были большие, не изнеженные. Он посмотрел на неё сквозь волосы и откинул их с лица.

— Пошли завтракать, у меня есть пять минут, — улыбнулась она.

Рома молча кивнул, долго разглядывая её. Девушка была бледна с утра, и сейчас в этом ярком свете он заметил, что она сильно похудела за последние недели, хотя худеть на самом деле было некуда.

Придя на крохотную кухню, Лиза стала рассеянно насыпать кофе в турку и делать бутерброды с маслом и сыром. Рома постоял немного в ванной, подержав голову под струёй холодной воды, и почувствовал, что впервые за долгое время выспался.

За завтраком Лиза ему рассказала, что было ночью.

— Прости, я не специально, — хмурился он. — Меня как будто вырубило.

— Я поняла, — кивнула она, убрав рыжую прядку за ухо. — Как только с соседями быть?

Он тяжело вздохнул.

— Я не знаю, Лиз. Но я тоже на грани. Может быть, стоит позвонить Стрельниковой, но у меня таких денег нет, да и не хотелось бы, чтобы родная бабка умирала в богадельне. Так она меня воспитала.

Он говорил о враче Стрельниковой Маргарите Леонидовне, заведующей частной клиники, которая предлагала поместить бабушку под надзор медперсонала. Но Рома отказался, потому что месяц пребывания в этой лечебнице стоило очень немалых денег.

— Тебе не нужно спать рядом с ней, — тихо произнесла девушка. — Это ведь невозможно. Ты совсем не спишь.

— И где же мне тогда спать? — чуть улыбнулся он. Тёмные, внимательные глаза испытующе смотрели на неё.

— В спальне, рядом со мной. Паша тебе не слишком будет мешать, он тихо спит, и кушает тихо.

— Там только одна кровать, и та узкая, мы не поместимся. А как-то переставлять мебель…

— Давай купим широкую кровать, — перебила она, и почувствовала, как загорелись щёки.

Подняв на него взгляд, девушка пожалела о своих словах. Наверняка он подумал, что она, как и раньше, торопит события. В прошлый раз это закончилось рождением Паши.

— Я подумаю, — просто сказал он и стал мыть посуду.

Лиза смутилась ещё больше, ругая себя. Она очень хотела бы стать ему ближе, но он как будто построил вокруг себя стену. Тоня говорила, что он вероятно всё ещё не доверяет ей и думает, что Лиза авантюристка. И он отчасти был прав.

Получилось, что её огромная любовь в душе стала эгоистичной, и она сама взяла и решила, что хочет от него ребёнка, и что это правильно и естественно. Ей тогда даже в голову не могло прийти, что для него это трудный шаг.

После двенадцати пришла Тоня и забрала Пашу в коляске, которую Рома помог спустить с этажа. Девушке нравилось гулять с малышом, и Лиза доверяла ей. Тем более, так сложилось, что и у неё скоро будет ребёнок.

Лиза никогда бы не подумала, что с прагматичной и даже циничной Тоней такое могло произойти — она влюбилась в Матвея Алексеева, такого ослепительного, и оказалась брошенной, да ещё с неожиданным сюрпризом. Лиза думала, что девушка сделает аборт, её ведь ждало будущее — учёба, студенческая жизнь, парни вроде Матвея, но видимо она очень плохо знала Тоню. Судя по тому, как она возилась с Пашей, девушка станет хорошей матерью. Пусть и очень рано. А то, что с ней произошло — такое бывает с тысячами девушек. Матвей ничего не знал, и хотя Тоня не любила это обсуждать, но Лиза поняла — девушка и не собиралась ему говорить и вмешиваться в его идеальную жизнь.

Роме Лиза о Тоне ничего не говорила, считая, что это личное дело девушки, но он очень скоро всё понял сам. Тогда они об этом поговорили, и Лиза уловила в его голосе озабоченность и еле скрываемое удивление.

Тем вечером они, проводив Тоню домой после прогулки, прошлись с коляской ещё немного. Подруга призналась, что почти всегда сидит дома, жарища и скучища, и вот с ними прогулялась и развеялась.

Бархатные сумерки смягчили жару, и от асфальта уже не пахло машинным маслом, только пылью. Лиза катила любопытного Пашу. Он уже сам сидел в люльке и разглядывал проплывающий мимо мир.

Вокруг бегали дети, шумно играя в догонялки, вечер переполнялся энергией, потому что все сидели днём дома, спрятавшись от жары.

— Ты не знаешь, они с Матвеем разбежались? — спросил Рома Лизу.

Девушка взглянула на него, пытаясь узнать, почему он спрашивает. Раньше он никогда не говорил на эту тему.

— Да. Он уехал в Москву учиться и по слухам приезжать не собирается.

— А она… сказала ему, что беременна?

— Я поняла, что нет. А ты как догадался?

— Она худая, живот у неё уже сильно заметно, — как-то грустно произнёс он и добавил: — Как же вы, девчонки, вечно спешите!

Лиза глубоко вздохнула, чтобы не вспылить и не испортить такой дивный вечер.

— Она таблетки пила. И не хотела никого подловить, как ты считаешь. Раз так говоришь, плохо знаешь Тоню.

— Да нет, я… я понял, что она не специально, но всё равно, какая из неё мать?

— Нормальная, — рассеянно ответила Лиза.

Вечер всё же как будто угас внутри. Они вернулись в квартиру, искупали Пашу, поставили капельницу с глюкозой бабушке, поужинали врозь и легли спать. Стояла страшная духота не смотря на распахнутые окна. Лиза долго слушала весёлую пьяную компанию, ходившую туда-сюда по тротуару мимо и искавшую какого-то Стаса, и невесело думала, что Рома ужасно далёк от неё. И холоден.

3

Наверное, такого длинного лета у Лиды никогда ещё не было. На работе накопилось много дел, а дома угнетал вид молоденькой дочери, полностью разочаровавшейся в мужчинах и будущем.

Натянутые отношения с Егором, его ледяные взгляды и деланно-равнодушный тон. Каждый день она думала о том, чтобы написать заявление об уходе, но вспоминалась беременная дочь, и то, что деньги будут нужны катастрофически.

Лида терпела, хоть и с трудом, бывшего мужа, который похоже не собирался выезжать из гостиной, а внутренне со страхом просто ждала, что от всего этого случится что-то взрывоопасное, она знала за собой эту неприятную черту — слишком долго задавливать в себе эмоции нельзя.

Время шло, и август уже катился к концу. По ночам стало прохладнее, под утро Лида в спальне прикрывала балкон и натягивала на себя тонкий плед. Бессонница продолжала её мучить, ей всё казалось, что она подумает немного, и все проблемы решатся. Но сон бежал прочь, голова начинала раскалываться, а всё оставалось по-прежнему.

Никита долго пытал её с Тоней, кто отец ребёнка, грозился, что и сам узнает, но не узнал. И они не сказали. Обстановка среди родственников была неоднозначная. Даже Тёма, узнав, что сестра беременна, два дня не верил этому, а потом не мог понять, почему она не выходит замуж, дети же не бывают без мужа. Этому его учили с рождения.

Однажды утром, когда Лида спешила и собиралась на работу, а дети и бывший муж ещё спали, женщина впервые ощутила какие-то перебои со здоровьем. В последнее время часто кружилась голова, но Лида списывала на бессонные нервные ночи. Сегодня вдруг возникла странная слабость во всём теле, и даже дрожь. Бессильно опустившись на стул в кухне, она попыталась посчитать у себя пульс и не смогла, перед глазами вдруг всё запрыгало.

Женщина заставила себя встать, медленно выключить закипавший кофе и аккуратно вылить его в кружку. Она догадалась, что дело в очень низком давлении.

Есть совершенно ничего не хотелось, но она заставила себя погрызть сладкий сухарик, который вчера купила Тоня в хлебном. Стало лучше, и Лида, мрачно настроенная, отправилась на работу. Неприятно было о себе думать, как о старушке, но ей было далеко не 20, и это факт.

Подобные состояния с утра через неделю стали частыми, Лида неизбежно опаздывала на работу, как бы рано она ни вставала. Чашка кофе была спасением, и скоро она пила его целый день, чтобы убрать туман из головы, ведь у неё была очень ответственная работа.

На лбу появилась беспокойная морщинка, Лиду волновало её странное состояние. Она по-прежнему плохо спала и совершенно не могла проснуться и прийти в себя утром. На работе женщина первым делом проверила себе сердце, сдала самые простые анализы, но ничего странного в результатах не увидела. Она просто переутомлялась, никакого отдыха себе не давала ни днём, ни ночью.

Наступило её ночное дежурство в отделении, врачи ушли домой после шести, и Лида осталась с коллегой Ольгой Поребняк в ординаторской. Молодая женщина, отработавшая под началом Егора Ильича 10 лет, не очень хорошо относилась к Лиде, и потому разговаривать им было особо не о чем, кроме работы.

Лида пила вторую кружку кофе, рассеянно глядя вниз на стоянку автомобилей через высокое окно. Там стояла машина Егора почти в гордом одиночестве. Значит, он ещё на рабочем месте. В последние недели у них были только деловые отношения. Она так и не нашла в себе силы выяснить у него, почему он так охладел и прекратил встречаться с ней. Наверное, именно потому, что она размазня (хотя Лида никогда себя такой не считала), и ни один мужчина не хотел быть рядом с ней. Никита завёл другие отношения и ушёл после стольких лет, Егор с ней просто развеял весеннюю тоску. Значит, дело в ней самой, это очевидно.

Сзади тихо клацнула дверь, и тут же сильно запахло его туалетной водой. Лида вздрогнула и обернулась.

Его взгляд был очень серьёзен и мрачен, и Лиде показалось, что он сейчас будет говорить что-нибудь неприятное и откровенное. Но он просто обвёл глазами ординаторскую и медленно произнёс:

— Лидия Михайловна, зайдите ко мне получить рекомендации, раз ваша коллега отсутствует.

— Хорошо, — кивнула она и, поставив не глядя кружку на подоконник, пошла вслед за ним, стараясь не замечать, как самоуверен и красив его затылок.

Сердце внутри ныло и жалело себя. Возможно, подобные ситуации стары, как мир, но ей от этого было не легче. Она была беззаветно влюблена в своего начальника, который поиграл с ней, а теперь делал вид, что их никогда ничего не связывало.

И теперь, в эту минуту, спеша за ним по широкому коридору, залитому ярким светом ламп дневного света, и вдыхая будоражащий, родной его запах, она отчётливо поняла, что если не уйдёт отсюда, скоро её ожидает настоящий нервный срыв.

В его кабинете пахло только что сваренным кофе.

Лида села на самый краешек стула с высокой спинкой за столом переговоров и с тоской подумала, что одним майским днём вот так же сидела под его пристальным взглядом на собеседовании и не знала, куда деть глаза от нервных переживаний. Сейчас ладони тоже вспотели, стало совсем не по себе.

Подняв голову, Лида со страхом поняла, что Егор о чём-то говорит, а она не слушает его.

Она снова столкнулась с его безжалостными глазами.

— Что, прости? — тихо спросила она.

— Я спросил, что с тобой в последнее время? Ты нормально себя чувствуешь? Может, тебе отпуск дать?

— Всё в порядке, — покачала головой Лида. — Я справлюсь.

— Что-то дома? — в голосе Егора проскользнула мягкость, и Лида настороженно посмотрела на него.

— Нет.

Она не хотела с ним обсуждать ни свою дочь, ни его сына, поняв, что у него своё видение ситуации. Да и то, что он узнает, ничего не изменит.

— Точно не хочешь мне ничего сказать? — тихо и как-то проникновенно спросил он.

И вдруг в голове у женщины что-то щёлкнуло. Как будто та самая смелая амазонка, которой она была внутри, расправила плечи.

— Хочу. Спасибо, что спросил. Хочу спросить тебя, зачем ты так со мной?

Егор долго молчал, выдержав её взгляд, и Лида заметила, что уголки его губ приподнялись, а глаза потеплели. Она поняла, что он одобрил её вызов, брошенный ему здесь и сейчас.

— Ты вернула себе мужа, разве нет? Я не хотел мешать.

Лида молчала от переполнявших эмоций, шея её пошла алыми пятнами.

— Никого я не возвращала. Если хочешь прекратить отношения, лучше так и скажи, мы уже давно не подростки.

— Я не хотел тебя ни с кем делить. И не хочу.

Она вся задрожала, не в силах справиться с чувствами, попыталась сжать губы, чтобы сдержать слёзы, набиравшиеся в глазах, и не смогла.

Вскочив со стула, она позорно бросилась бежать из кабинета, пытаясь сохранить ещё какое-то достоинство. Плакала она в служебном туалете и, наревевшись и смыв косметику с лица, вышла на улицу, чтобы немного подышать воздухом. Его машины уже не было на стоянке. Он уехал, наверняка ненавидя женские слёзы и такие вот разговоры по душам.

Лида прислонилась спиной к двери и подумала, что своей выходкой сделала только хуже.

* * *

Она плохо его знала, потому так и думала. На самом деле Егор спешил в аэропорт, через час прилетал сын, и он хотел его встретить. Матвей был не один, с ним летел друг Егора, одноклассник, Никитин Сергей Сергеевич, и его сын, Руслан.

Ситуация с Лидией сначала разъярила Егора, он давно разочаровался в постоянных отношениях и сторонился таких женщин, как она. Но узнав её, бездумно забыл все свои ошибки и влюбился. Как оказалось, совсем зря, потому что она не собиралась забывать своего мужа. Наверняка она всё ещё любила его. Эту горькую версию подтвердила и сама Лида, когда не стала ничего выяснять, а просто отошла в сторону.

Это было и больно, и обидно, как и с женой. Но он не показывал вида. Для всех вокруг Егор Алексеев был успешен, хладнокровен и счастлив.

И вдруг сегодня она спросила, зачем он так с ней… В голове засела эта фраза и её яростное, волевое лицо. Он никогда не видел у Лиды такого выражения, оно восхищало, бесспорно восхищало.

Она убежала, чтобы не заплакать при нём, и впервые Егор засомневался, а прав ли он насчёт неё. Очень приятно и сладко-тоскливо стало в груди от того, что он снова поверил в её неравнодушие. Может быть, она и не любила его, но почему тогда так мучилась? Женщин иногда понять было просто невозможно.

Матвей показался Егору каким-то нервно-взбудораженным и слишком весёлым. Он покосился на сына, оглядев его новую пёструю рубашку и светлые джинсы. Под зеркальными солнцезащитными очками умело скрывались беспокойные глаза.

— Я поступил, па, ты доволен? — ясно улыбнулся парень, разводя руками.

Они уже стояли перед синими стеклянными стенами аэропорта, отражаясь в них, как в зеркале.

Егор довольно кивнул и обнял сына. Друг, будучи гигантского роста, благодушно смотрел на эту сцену сверху вниз.

— Ну, привет, Горец, — рассмеялся он, называя Егора детским прозвищем, когда они были страшно увлечены фильмами про этого героя.

— Привет, Серёга, Серый, — протянул Егор и тоже обнял друга.

Руслан скромно пожал руку и профессионально улыбнулся. Помимо того, что он вместе с Матвеем поступил в Сеченовку, ещё парень три года работал в рекламном бизнесе моделью, обладая неординарной внешностью. Очень высокий, как отец, белокурый, с материнскими серыми глазами и резкими чертами лица, его было трудно не заметить. Но учиться он решил всё же на врача.

— Ольгу не взяли с собой? — спросил Егор. Он знал, что жена друга хотела ехать, но осталась, потому что съёмки фильма вовремя не закончились. Она была актрисой.

— Нет, как всегда, — махнул рукой Сергей. — Эта богема отдыхает, только когда спит. Если мы собираемся куда-то ехать, это вечная тема.

— Понятно, — сочувствующе протянул Егор. Он никогда не понимал друга, как тот не боится, что однажды жена, будучи личностью творческой, не сбежит куда-нибудь с молодым, подающим надежды актёром. Но улыбчивый и всегда позитивный Сергей никогда на эту тему не говорил и никогда не производил впечатления человека чего-то боящегося.

Они медленно двинулись к стоянке под монотонный шум взлетающих и приземляющихся самолётов.

В машине все оживлённо обсуждали московское промозглое лето, золотые пляжи юга и планировали, как они будут целую неделю проводить время. До учёбы оставалось десять дней, целая вечность.

Сергей был эндокринологом в одном из роддомов Москвы, учиться после школы уехал туда, да так там и остался, женившись на начинающей киноактрисе.

— Девушка у Матвея есть? — спросил он, хитро улыбнувшись Егору. — А то у нас в Москве он вёл себя супер-серьёзно, даже не был замечен за ухаживаниями ни за одной дамой, хотя были желающие, знакомые Руслана.

Егор глянул на помрачневшего сына в зеркало заднего вида.

— У него была подружка, но они расстались ещё перед выпускным. Она будет учиться здесь, в нашем меде.

— Поступила? — бесцветным голосом спросил Матвей, и его снова спасли зеркальные очки — за ними почти невозможно было определить выражение лица.

— Да, — кивнул Егор.

— Всё ясно, чувства ещё не угасли, — вздохнув, протянул Сергей. — А вот у нашего один ветер в голове, девушки, как расходный материал.

— Это пройдёт, — улыбнулся Егор. — Уж лучше пусть так, чем из-за одной…

Он понял, что говорит лишнее, и замолчал, но друг его не правильно понял, решив, что Егор говорит о бывшей жене.

Матвей же наоборот услышал то самое, что действительно имел в виду отец и поджал губы, мечтая, чтобы отцы сменили тему.

Руслан, повернувшись к нему, заметил, что Матвей нервничает и удивился. За всё время, проведённое вместе, а это два месяца, друг ни разу даже слова не сказал о девушке дома. А теперь выясняется, что есть какая-то мадам, из-за разговоров о которой тот сразу начинает волноваться.

— Ладно, это всё неважно. Главное сейчас — это учёба. Правильно, парни? — прокричал грубым и раскатистым голосом Сергей.

— Да! — хором ответили друзья с заднего сиденья и оба рассмеялись.

Дома их ждал поздний вкусный ужин, приготовленный заранее домработницей, потом все немного посмотрели телевизор и разошлись по комнатам, ссылаясь на усталость.

Матвей, надев майку без рукавов и шорты, бесшумно вышел из дома.

Ночь была тёплой, безлунной, вокруг пели сверчки в темноте. На кругах света от жёлтых уличных фонарей летали огромные жуки.

Лето он провёл в шумной и суетливой Москве, и теперь у него возникало ощущение, что в эти дни он приехал попрощаться с домом. Внутри всё переворачивалось и мучилось, и хотя Матвей уговаривал себя, что это просто ностальгия по детству, в голове всплывали другие образы. Воспоминания и тоска от них постоянно упирались в Тоню. В ту самую девушку, которая весной шла с ним под этими фонарями и признавалась, что переживает за разводящихся родителей, делилась с ним болью.

Всё это время, хотя вокруг был чужой город и нервное поступление в университет, постоянно в глубине души он думал о ней. О такой смелой, искренней, колкой, прямолинейной, чувственной, открытой, даже откровенной, доброй и ранимой Тоне. Но и о расчётливой и любвеобильной. До конца он не верил, что она параллельно с ним встречалась с Ромой Поляковым, может флиртовала, а тогда просто появился повод, чтобы безболезненно с ней расстаться. Правда, гладко всё равно не вышло.

Он вспомнил выпускной и поморщился. Как он весь вечер изображал обаятельного и мужественного, а сам мучился от того, что гордость не позволяет вдоволь наглядеться на неё, такую красивую и почему-то печальную. Тоня была рядом со своими друзьями, на выпускном вся их компания окончательно распалась на маленькие группки, и она оказалась с подругой Мариной и Славиком Румковым. Девушка не танцевала и не веселилась, он постоянно замечал, что она смотрит на него глубоким, поразительно цепляющим взглядом, а потом, когда все они стали собираться встречать рассвет на набережной, он заметил, что её нет среди одноклассников. Марина со Славиком были только вдвоём. Конечно, подойти и спросить о ней он не мог.

Матвей стоял на каменной набережной, чуть подёрнутой утренним зеленоватым туманом, над рекой плавали белые клубы сырости, а небо быстро наполнялось оранжевым светом; и обнимал он совсем другую девушку, уже не помнил, кого именно, но думал о Тоне и переживал, почему её здесь нет. Так он встретил рассвет своей новой — взрослой жизни.

Ночь конца августа всегда навевает какую-то тоску о быстро прошедшем лете, и сегодня Матвей всерьёз жалел, что тогда расстался с Тоней. Ну и что, если они встречались бы. Он ведь всё равно будет приезжать домой, хотя бы на каникулы. А она могла бы его тепло, и даже очень, встречать.

Незаметно для себя он подошёл к её дому и, стоя в густой тени деревьев, смотрел на окно комнаты, которую она делила с братом. Вся её квартира была в темноте, ведь было около двух часов ночи. Наверняка она спала и уже успела совсем забыть Матвея Алексеева. А может быть, девушка гуляла сейчас с другим парнем или подругами, или расслаблялась на танцполе. Летнюю ночь ни одну пропускать нельзя, ведь впереди учёба и долгая зубрёжка.

Он ещё немного постоял и медленно побрёл домой, ощущая плечами, что и в родном южном городе лето подходило к концу. К тому времени, как он зашёл к себе в подъезд, по плечам пополз осенний холод.

* * *

Когда приехал Матвей, и я об этом узнала, лето почти подошло к концу. У меня шла 21 неделя, живот был большой, но я носила свободную одежду и редко выходила из дома. Не то чтобы я сильно переживала из-за сплетен, уже успела насладиться видом бабушек на местных лавочках с отвисшей челюстью, или знакомых из параллельных классов или младше с таким же выражением лица. Ни с кем я не общалась, кроме Лизы и Ромы, и ни с кем не обсуждала то, что беременна. Вообще ни с кем. Даже с мамой только по делу, душу я не изливала.

Может быть и зря, но мне казалось это глупым. Ну, что я к примеру, маме могла сказать? Что я его всё ещё люблю и постоянно думаю о нём? Что в самых своих светлых мечтах вижу, как он приходит ко мне и просит стать его женой? И становится сразу и внимательным отцом и нежным, и заботливым мужем? Всё это она читала на моём лбу. Я была не лучше любой другой девчонки, оказавшейся в подобной ситуации. Мне, может быть, и хотелось вырваться из этого тоскливого круга, но шевелящиеся внутри дети останавливали. Я как будто затихла и превратилась в инкубатор, и сейчас это было важно.

Врачи мне говорили, что я молода и сильна, но беременность двойней — это вообще риски. Они тряслись надо мной и без конца брали какие-то анализы, но ничего не находили, у меня всё было отлично. И у моих мальчиков тоже. Да, это оказались мальчишки.

С Мариной я виделась после выпускного пару раз, но особо тёплыми наши встречи я бы не назвала. Они со Славиком бросили меня одну на выпускном, всё бедные хотели уединиться. Я не то что была в претензии, но очутиться совсем одной, без поддержки в такой нервный день… Я обижалась на неё, потому что я бы её не бросила.

Но мы с ней это не обсуждали, Марина вообще меня даже не спросила, куда я делась в тот вечер и почему не пошла с ними встречать рассвет. Я вдруг поняла, что подругами мы уже вряд ли будем.

Её поглотили отношениями со Славиком, они вместе летали в Тайланд на две недели, а после того, как вернулись, она мне больше не звонила. Я слышала, что она поступила в ЮФУ, но понятия не имела, что подруга думала по поводу того, что я решила стать матерью в 18 лет.

Встретить Матвея шансов у меня было мало, и если бы кто спросил, я призналась бы, что боюсь столкнуться с ним. Не хотелось даже думать, как бы он отреагировал на мой вид. Но мимо моего дома он никогда не ходил, на рынок за продуктами тоже вряд ли при наличии домработницы. Может быть, ему захотелось бы пройтись по друзьям, но в моей стороне никто не жил, так что переживать об этом было даже глупо.

Лиза не была сплетница и не общалась ни с кем из школы, кроме меня, поэтому я не знала всей грязи, что говорили обо мне. И не учла я именно этого, поставив вокруг себя блокаду. Мысль, что ему могут рассказать даже не пришла мне в голову. Я боялась, что он увидит меня, но разве это было обязательно? Хотя случилось именно это.

Как-то раз в тёплый и приятный вечер я вышла погулять с Пашиком и Лизой. Рома работал дома и был занят. Мы с Лизой общались на разные темы, очень разные, но всегда обходили стороной самое личное. Я не задавала лишних вопросов о них с Ромой, она — о нас с Матвеем. Оно и понятно, спрашивать и обсуждать было нечего, это я уже сейчас понимаю, тогда просто избегала этих разговоров.

Мы неспешно прошлись с коляской на рынок, купили там по мороженому, Паше фруктовое пюре, и сели напротив моего подъезда на лавочку. Она находилась не в тени, и красное заходящее солнце отогнало отсюда всех бабулек — они облюбовали другое место под густыми орехами.

Мы съели мороженое, и разговаривали о бабушке Ромы, которая мучилась болями и днём и ночью. К тому времени солнце ушло за четырнадцатиэтажку, и нам показалось, что скоро наступят сумерки.

На улице на детской площадке гуляло много народу, там где-то в этой пыльной толпе детей пропадал и Тёма, и мне предстояло скоро загонять его домой. Но пока мы наслаждались прохладой и оглядывались вокруг на прохожих, жалея, что летний вечер нельзя продлить хоть немного.

— Ой, я забыла купить молока, — нахмурилась Лиза. — Я сейчас сбегаю, ладно?

Она быстро взяла кошелёк из сумки от коляски и побежала обратно на рынок, огибая детскую площадку.

Я с Пашиком осталась одна. Он меня отлично знал и любил и никак не смутился оттого, что мама куда-то упорхнула. Малыш сидел в коляске и любознательно выгибал шею в сторону орущих детей на детской площадке — они играли в «Акулу».

— Хочешь посмотреть? — улыбнулась я. Лавочка стояла ближе всего к площадке, буквально через тротуар и клумбу начинался забор и горка, на которой бесилась малышня от пяти до одиннадцати лет.

Я достала Пашу из коляски и посадила к себе на колени. Ему так было лучше видно мельтешащих детей. Повернув туда голову, я не сразу заметила, что передо мной кто-то остановился.

— Привет, — услышала я любимый голос и невольно вздрогнула. Самые страшные мысли превратились в реальность — передо мной стоял Матвей и обаятельно улыбался так, как будто он не отворачивался от меня на выпускном и не просил после ссоры удалить его номер.

— Привет, — ответила в шоке я, замечая в одну секунду, что он нехорошо похудел и даже после лета остался бледным. В остальном — он небрежно крутил зеркальные солнцезащитные очки, яркая рубашка навыпуск расстёгнута сверху на две пуговицы, — всё говорило том, что он собрался на прогулку приятным мягким вечером.

Медленно переведя взгляд на его друга, который стоял рядом, я быстро отметила, что этот высоченный блондин удивлённо смотрел на меня, прямо даже изумлённо. Его лицо мне показалось знакомым, несмотря на то, что я его знать не могла.

— Это Лизкин? — спросил тем временем Матвей.

— Да, — кивнула я, поддерживая малыша под мышки. — Паша.

— Уже большой. Как у тебя дела? Поступила в университет?

— Да, поступила, всё нормально.

Мне казалось, что так спокойно я говорить просто не могла.

— Как ты? Как Москва?

— Всё отлично. Тоже поступил на лечфак в Сеченовку. Вот, познакомься, это мой друг — Руслан. Он в Москве живёт, приехал со мной посмотреть, как мы тут в провинции живём. Руслан, это Тоня, мы с ней, — тут он сделал странную паузу, и у меня душа ушла в пятки, — учились в параллельных классах. Ну, и друзья.

Меня прошиб пот, пока я улыбалась его другу, на которого было больно задирать голову, такой он был огромный. Внезапно мне пришло в голову, что из-за Паши Матвей может и не заметить моего явного животика, ребёнок всё же прикрывал меня.

Эта мысль немного расслабила. Ни за что не хотелось сейчас обсуждать это с Матвеем. Я наконец призналась себе в том, чего боюсь — он начнёт высмеивать меня, даже не вспомнив, что отцом может быть сам. Просто как посторонний парень, ради шутки и прикола. Такой он тон взял с самого начала нашего разговора.

Что они вообще забыли вместе с другом напротив моего подъезда?

— Привет, — низким голосом сказал Руслан, продолжая сверлить меня внимательным взглядом. Мне стало не по себе от его светлых глаз. Он бы был смазливым, если бы не очень грубые черты лица.

— Мы сегодня поедем куда-нибудь прокатимся, в Эмбарго, например. Поехали с нами? — спросил Матвей, ласково мне улыбнувшись, как в самые лучшие времена.

Наверное, на моём лице была растерянность, и ещё я пыталась улыбнуться, но губы задрожали, и я быстро опустила голову, машинально уткнувшись Паше в макушку. От детских волос пахло солнышком.

— Нет, я не могу, — сказала я твёрдым голосом, покачав головой, но глаз так и не подняла.

Я бы ничего больше не смогла сказать, потому что в горле стояли слёзы. Вся напускная бравада и жёсткость слетели с меня, как пыль, осталась только слабость в коленях и жалость к себе. В глубине души я была счастлива от того, что он заговорил со мной, хотя прекрасно понимала — это ненадолго.

Положение спасла вернувшаяся Лиза и спасибо ей огромное, она быстро оценила ситуацию и отвлекла парней, пока я справлялась с собой.

— Привет, — оживлённо, запыхавшись, сказала она, улыбаясь.

— Привет, — оживился Матвей, поначалу нахмурившись из-за моего отказа. — Как поживаешь? У тебя прикольный сынишка.

— Спасибо, неплохо поживаем. А ты в Москве будешь, да? Так здорово!

Матвей кивнул.

Они ещё перебросились вежливыми и доброжелательными фразами, он снова спросил, не передумаю ли я, предложил писать-звонить ему и, махнув другу, они ушли, медленно растворяясь в сумерках.

Незаметно подошла ночь, а я сидела на лавочке с малышом на коленях и вся дрожала. Я только сейчас это заметила.

* * *

Никита после 20 августа съехал, откровенно заявив, что он уже почти передумал уезжать, потому что почувствовал, что Лида готова принять его обратно. И не сделал это из благородных побуждений, потому что давно всё решил и не нужно снова баламутить воду.

Она и не собиралась ничего баламутить, но не стала его переубеждать. Когда он освободил гостиную, настала хоть какая-то определённость.

Два дня назад, ночью, Тоня пожаловалась на боли внизу живота, и скорая забрала её в больницу. Просидев полночи в приёмном покое, наутро Лида связалась со своей старинной подругой, акушером-гинекологом, и она приехала посмотреть дочку прямо в стационар.

Девочка лежала бледная, расстроенная и заплаканная. Лида не раз спрашивала её, почему она плачет, но Тоня ничего не говорила. Зато глаза, затравленные и печальные, говорили слишком много.

— Ну, жизненный тонус надо поднять, — говорила подруга после осмотра. Анджела Андреевна работала в роддоме ЦГБ, очень успешно работала. — Несчастная любовь?

Лида тяжело вздохнула, молча покивав.

— Понятно.

Подруга тактично промолчала.

— У неё всё неплохо, кроме морального настроя. Малыши активные, УЗИ хорошее, шейка тоже, тонус снимут. Пусть лежит в больнице, ты ж всё время на работе.

— Да, да, я тоже так думаю, — Лида не замечала, что постоянно стискивала пальцы.

— Ты-то как, расскажи? — заинтересованно спросила бывшая однокурсница.

Они стояли в коридоре гинекологического отделения, выйдя из палаты, куда привезли Тоню, и вокруг не было ни души, в воскресенье никакой суеты и плановых операций, дежурные врачи сегодня тоже отдыхали.

— Я разошлась с мужем, теперь одна. Он съехал.

— Ого, — красивые брови Анджелы огорчённо сдвинулись. — Я вас считала идеальной парой, вы ж с института вместе.

— Да. Он так решил. Я вернулась к работе, ты знаешь.

— Я тебе давно говорила — нечего киснуть дома, ты хирург! Тебя хвалили в университете!

— Да я ж ещё родить хотела, и не получилось.

Карий взгляд Анджелы потеплел.

— У тебя есть двое детей, а теперь ещё и интересная работа, живи и радуйся!

— Ты права, — неуверенно улыбнулась Лида. — Мне бы к тебе попасть. Наверное, у меня гормональные перестройки пошли. Очень плохо сплю, давление часто низкое, то в жар, то в холод бросает, потливость, месячные могут по два-три месяца не приходить.

Анджела внимательно выслушала подругу и переплела на груди руки.

— Так. И что ты думаешь, у тебя менопауза?

Лида пожала одним плечом.

— Бывает же рано, — она отвела взгляд, в котором застыла давняя боль. — Мне же скоро сорок.

— Хорошо, надо бы глянуть тебя, — она оценивающе оглядела стройную, и даже очень, Лиду. — Пошли.

Анджела несколько минут пообщалась с врачами в ординаторской, со мехом выскочила оттуда и повела Лиду в смотровую.

— Я здесь почти всех знаю, палатный доктор Тони отличный доктор, ей можно доверять, — шепнула Анджела.

— Я к тебе бы попозже пришла, сдала б анализы, — неохотно мялась Лида, глядя, как уверенно подруга раскрывает смотровой набор.

— Ой, знаю я тебя, через сто лет придёшь. Ложись на кресло, — строго сказала она. — Лучше расскажи, как дочь не уберегла? Школьная любовь?

— Да. Очень хороший мальчик из очень хорошей семьи, будущий доктор, будет учиться в Москве. Поступил. Она пила «Новинет», может быть, пропустила…

Анджела уже натянула перчатки и ждала, пока Лида неловко уляжется на кресле.

— Бывает, хоть и нечасто. Решила оставить или вовремя не призналась?

— Я бы и не дала не оставить, — вздохнула Лида. — Я помогу ей.

— Это понятно. Правильно. А то потом приходят ко мне от бесплодия лечиться…

Она замолчала, аккуратно и настойчиво осматривая пальцами живот подруги, и когда её тревожные глаза встретились с глазами Лиды, она спросила: — Когда у тебя были последние месячные?

Во рту почему-то пересохло, и Лида не смогла вспомнить число хотя бы приблизительно.

— Всё плохо? — спросила она севшим голосом.

— Пока не знаю, пошли на УЗИ, — Анджела была серьёзна, и настроение у Лиды упало. Такие лица она часто видела у коллег, когда те сталкивались с чем-то серьёзным — опухолью сомнительной природы, например.

В кабинете УЗИ, в котором ещё несколько часов назад была её дочь, она почувствовала, что дрожит.

Кушетка показалась ей невероятно твёрдой и холодной.

Смотрела её Анджела, а потом, резко развернувшись к ней всем корпусом, со смехом сказала: — Поздравляю тебя, подруга, твоей менопаузе восемь недель. Вон сердце бьётся, посмотри.

4

Матвею казалось, что тоскливое настроение, с которым он прилетел домой, куда-то ушло. Они с Русланом посетили все более-менее серьёзные клубы, познакомились с несколькими хорошенькими девчонками, и даже один раз сильно напились. Он почти никогда не думал о Тоне. Вернее, думал, но как о чём-то приятном и давнем.

Ни с кем из домашних приятелей он даже не созвонился, проводя время только с Русланом, как будто люди из прошлого могли вернуть в сердце тоску. Очень близких друзей у него не было, остальных стоило забыть, потому что с сентября его ждала новая жизнь, а школа и всё детство и юность ушли за горизонт прошлого.

Август медленно подходил к концу, и за несколько дней до отъезда отцы взяли их с собой на рыбалку. Матвей с Русланом провели всю ночь на танцполе с двумя брюнетками и вернулись домой только под утро, но им не дали выспаться, разбудив.

Выпив по литру кофе, друзья нехотя согласились ехать на какое-то дальнее озеро, не значившееся на карте, где водится много-много рыбы.

Матвей давно не видел отца в таком хорошем настроении. Было приятно, что перед отъездом в Москву всё так удачно сложилось. И отец доволен, и даже с Тоней смог спокойно поговорить.

Насчёт неё Руслан спрашивал подробности, Матвей дал понять другу, что не хотел бы ворошить прошлое, но разговор снова всплыл на рыбалке.

Парни два часа промучились на солнцепёке, пытаясь спрятаться под огромным пляжным зонтом. Несмотря на серьёзные снасти, спортивную экипировку, прикорм и прочее, они так ничего и не поймали.

Озеро оказалось очень заросшим и живописным, но лично Матвей сомневался, что тут водилась рыба, разве что только очень старая и мудрая. Отец и дядя Серёжа поймали несколько рыбёшек с ладошку и очень гордились этим, называя их «Ласкирями».

Руслан без конца пил минералку и напряжённо следил за своим поплавком. Вялый разговор вертелся вокруг девушек, они друга интересовали даже во времена сдачи серьёзных вступительных экзаменов в университет.

— Тебе эта Света телефон не оставила? — спросил он.

Матвей неопределённо дёрнул плечом, с удивлением отметив, что задремал, сидя в походном кресле.

— Я и не хотел. Всё равно это ничего не даст.

— Ты поэтому и с той Тоней не стал встречаться, да? Она же тебе до сих пор нравится.

Матвей проснулся от такого поворота разговора и покосился на друга.

— Да. Подумал, что слишком большой головняк.

— Это точно. А её родители как отреагировали? Зачем она это сделала?

Матвей нахмурился. Впервые за последние дни его уколола какая-то неприятная игла беспокойства, и он понял, что не впервые.

— Да я откуда знаю? Причём тут родители? Мы с ней поругались просто, и я решил — всё равно поступать, уезжать. Ну и решил не общаться.

Руслан долго молчал, и Матвей уже было подумал, что друг больше не будет продолжать разговор, как тот тихо спросил: — Ты, брат, ничего не понял?

Матвей повернулся к другу и увидел его серьёзное, мокрое от пота лицо.

— Мы ж когда встретили её, она с животом сидела приличным. Она беременная. Ты ничего не знаешь? Я думал, вы всё решили. Или это не ты замешан?

Наверное, у Матвея было лицо шокированного человека, что Руслан осторожно протянул ему холодную минералку. Он машинально отхлебнул, а взгляд окончательно ушёл в себя, вспоминая.

— Надо с ней поговорить, как считаешь? — безжизненно, тихо спросил Матвей. — Может, тебе показалось?

— Нет, я точно всё видел, я сбоку стоял. Это твой? Тогда почему она тебе ничего не сказала?

Матвей горько усмехнулся.

— Потому что она с самого начала знала, что я уезжаю и не хочу ничего серьёзного.

— Чувак, и что теперь? — с болью спросил Руслан. — Я даже представить себе не могу, чтобы какая-нибудь девчонка забеременела от меня. Ты не предохранялся что ли?

— Я не знаю, поговорю с ней. Она таблы пила, это точно.

— Ну, видимо не совсем пила, — усмехнулся Руслан.

— Спасибо, что сказал, а то я бы так и не понял ничего. А что же отец, ничего не знает?

— Причём тут он?

— Он с её симпатичной мамой спит.

— Да ну? — громко хохотнул Руслан и посмотрел в сторону колышущихся камышей в ста метрах, где рыбачили папы. — Никогда бы не подумал, что так бывает.

— В нашей деревне — да.

Матвей надолго замолчал, помрачнев. Его взгляд бесцельно отскакивал от серебристой глади озера, утопающей в зелени. На лбу залегла глубокая морщинка. Он всё ещё не верил, что такое с ним могло произойти, прямо сюжет для анекдота про школьника, девушка которого залетела.

Потерев ладонью глаза, он встретился с тревожным взглядом друга.

— Честно, я когда спросил тебя о ней, ты сказал — у на всё решено, она в прошлом. Я подумал, что ты крутой чувак. Ну, или она не от тебя… Ты уверен, что от тебя?

— Почти уверен. Она всегда хотела казаться ну, знаешь, несерьёзной, но на самом деле серьёзнее некуда. Поэтому я с ней и не хотел дальше… не хотел обнадёживать её, чтобы она думала, что… Короче, у меня другие планы на жизнь.

— Об этом я в курсе, — сочувствующе кивнул Руслан. — Перед отъездом тебе надо с ней поговорить.

— Да, наверное. Только я не уверен, что это как-то прояснит…, - он неопределённо помахал кистью в воздухе и растерянно уронил её на подлокотник кресла.

— Не знаю, что тебе сказать. Ты попал, чувак.

Матвей еле дождался, когда отцу надоест со дна озера собирать рыбную мелочь, и они поедут домой.

Приняв душ и немного отойдя от яростного солнцепёка, он набрал номер Тони, но её телефон был отключён, или она поменяла номер. Прослонявшись по квартире до вечера, он сказал другу, что идёт всё улаживать, вышел на улицу. На самом деле, он и понятия не имел, что делать и с чего начать. А в тот момент, как Матвей подошёл к её дому, ему пришло уведомление на телефон, что «абонент Тонечка снова в сети».

* * *

Я устала. Нет, по ночам я не могла уснуть из-за того, что целый день валялась на больничной койке. Я устала от мыслей и переживаний. Каждый день я просыпалась и пыталась заснуть с мыслью о том, что он делает и как весело проводит время. Даже друга с собой привёз, чтобы не было скучно напоследок. И уж конечно я поняла, что он совсем забыл обо мне за это лето. Я была просто школьной подружкой перед выпускным, перед тем, как стать взрослым.

Соседки по палате наверняка видели мои слёзы, хотя я честно пыталась их скрыть. Я отворачивалась к окну (моя кровать стояла у окна), и глядя на выцветшее голубое августовское небо, плакала.

Я пролежала в отделении гинекологии неделю, и стала вечером выходить гулять в больничный парк. Часто с девчонками, соседками по палате, которые подобрались все разного возраста, но весёлые. А иногда и одна, просто чтобы немного подумать и осознать, что я без пяти минут мать-одиночка, как и Лиза.

Они кстати с Ромой приезжали ко мне несколько раз, за что я им очень благодарна.

Парк вокруг больницы мне нравился тем, что туда приходили вечером мамочки с малышами — кто с совсем маленькими, кто с подросшими сорванцами.

Я садилась на одну из скамеек между пыльными кустами сирени и наблюдала за непоседами, катающимися на больших машинах или самокатах. Ненадолго внутри становилось тепло и ясно, как будто будущее переставало тревожить. Но когда я возвращалась в ярко освещённую палату, где галдели девчонки после больничного ужина, это ощущение исчезало. Я казалась самой себе растерянной и жалкой, много молчала и улыбалась через силу. Потом гасли огни, все ложились спать, а я снова лежала и просто смотрела на ночное предосеннее небо. Совсем скоро меня ждёт другая, взрослая жизнь, к которой я не готова, и становилось горько от этих надоевших мыслей.

Однажды в такой вечер прямо во время прогулки, когда так не хотелось возвращаться в палату, но день стремительно угасал, позвонил он.

Поначалу я подумала, что мне почудилось его имя и фотография на дисплее телефона, что это ошибка, но это было не так.

— Привет! — его голос показался мне нетерпеливым, как будто он давно хотел позвонить, но сдерживался.

— Привет, — тихо ответила я. На заднем плане кричал какой-то недовольный трёхлетний малыш, топал ножками и требовал у матери мороженое.

— Ты где, я хочу с тобой увидеться?

Я в волнении встала со скамьи и медленно пошла по тротуару между деревьями. На мне были короткие бриджи и туника, свободно висевшая на большом животике.

— Сейчас я не дома, — уклончиво ответила я. — Что ты хотел? Что случилось?

— А когда ты будешь дома? Это важно. Очень.

Нетерпение в голосе улавливалось всё отчётливее.

— Я не знаю, — сказала я и замолчала. Что я могла ему сказать? Что я лежу в больнице и сохраняю его детей? Его сыновей?

От этих мыслей я вздрогнула, и уголки губ опустились вниз. Захотелось плакать. Меня снова трясло.

— Тоня, — раздражённо сказал он, еле сдерживаясь, и я в этой интонации невольно узнала его отца, — скажи мне, где ты, я должен поговорить с тобой.

— Хорошо, — сдалась я. — Я в больнице лежу, 20 городская больница на Западном. Сейчас гуляю здесь в парке.

— Не уходи, я сейчас приеду, — бросил он так, как будто был в соседнем дворе, хотя ехать из нашего района было далеко.

Я снова села на лавку и стала ждать, откинувшись удобно на спинку.

Когда вечер уступил место сумеркам, я уже хотела идти в палату, иначе меня бы не пустили или очень ругались бы — прогулки были разрешены только до 20:00, но по центральной аллее быстро шёл высокий, подтянутый и красивый Матвей Алексеев — в ярких летних шортах и майке без рукавов, что подчёркивало его сильные руки; в кроссовках в тон шортам — все говорило о том, что молодость и мода идут рука об руку.

Он остановился напротив меня и долго смотрел прямо в глаза. Я боялась пошевелиться, хотя солнца уже не было, и его лицо мне только угадывалось.

— Почему ты здесь лежишь? — спросил хрипло он, как человек, долго молчавший.

— На сохранении, — еле слышно ответила я и почувствовала, как горячие слёзы потекли по щекам.

Он сел рядом, покрутив в руках ключи от папиной машины — чёрного внедорожника, в которой тот катал мою маму. Кстати сказать, она в последнее время всегда ночевала дома, а это означало, что их летний роман окончен.

— Это ведь мой ребёнок? — твёрдо, напряжённо спросил он.

Я отвернулась. Меня обидело, что он не спросил, как я себя чувствую. Его волновал сам факт. Хотя, что я хотела — он скоро улетал строить свою жизнь, а я могла ему помешать. Или хотя бы попытаться и всё нарушить.

— Да, — ответила я металлическим голосом. — Но ты не думай, я никаких претензий к тебе не имею. Я всё понимаю, потому и не сказала.

— Ты считаешь, что это правильно? — не меняя тона, спросил он.

Я насторожилась, продолжая ощущать, что ненавистные слёзы катятся по щекам и падают на грудь.

— Я не знаю, — искренне ответила я, не глядя на него.

Детки с мамами уже разошлись, и с каждой минутой всё больше темнело, а парк наполнялся мраком, разрезаемым изредка жёлтыми фонарями. Многолетние высокие липы склонились на головокружительной высоте в готический потолок собственного собора.

— Тебе нужно было сказать мне, это очень серьёзно.

— Я не хочу быть обузой, и поэтому… Это случайно вышло.

Я неловко поднялась.

— Мне надо идти, а то не пустят.

Даже в полумраке я заметила, как округлились его глаза при виде моего большого живота. Когда я сидела, он был не так заметен.

— Подожди, не уходи, прошу, — покачал головой он и встал, чтобы задержать меня. — Нам надо подумать, как быть дальше, для меня это всё серьёзно, ты не понимаешь. Ты думаешь, я смог бы легко уехать и жить дальше, зная…

— Вот поэтому я и не хотела, чтобы ты знал, — перебила его я. — Ты не виноват. Я сама всё решила, и не хочу, чтобы ты думал…

— Перестань, раз это мой ребёнок, я никогда его не брошу. И тебя.

Наконец, я не выдержала, вытерев слёзы ладонями и всхлипнула, потому что от сырости на лице нечем было дышать.

— Матвей, я не хочу так. У тебя большое будущее, и у меня нет цели ломать его, я справлюсь.

Мой голос совсем сел, и я больше не могла ничего сказать, закрыв лицо руками и разревевшись, как дурочка. Он обнял меня, прижал к своей огромной груди, и я дала волю чувствам, промочив его модную длинную майку насквозь.

— Ты такая глупенькая, — тихо сказал он. — Игрушки кончились, ты разве не поняла?

— Что это изменит? — глухо пробубнила я.

— То, что я хочу взять на себя ответственность за вас. И не боюсь этого.

— Дурак, ты бросишь институт? — ударила я его по голым плечам кулачками.

— Нет, почему? Тебя заберу после того, как родишь.

Я отстранилась, взглянув ему в лицо. Мне он не показался мрачным или испуганным.

— Что ещё на это скажет твой отец? Ему вряд ли понравится эта идея.

— Куда он денется? Не думай об этом, всё будет хорошо. Ты, наверное, потому здесь и лежишь, что постоянно волнуешься?

— Может быть. Я боялась даже думать о том, что ты мне скажешь…

— Девочка, я же знаю, что ты не думала, что так выйдет… Я всё понял.

Вдруг нас прервали девчонки из моей палаты, шумно возвращавшиеся в больницу — они ходили на рынок и за сигаретами, а я с ними не пошла. Вместе с ними шла и медсестра, дежурившая как раз сегодня. Она увидела меня в объятиях высокого парня, усмехнулась и весело сказала: — Карева, с двойней, а ну марш в палату, не пугай своих деток.

Я улыбнулась, поцеловала Матвея в щёку и пошла с девчонками, помахав ему. Я не знала, понял ли он то, что сказала медсестра, не хотелось разрушать хрупкую идиллию, ведь он мог и правда в какой-то момент испугаться и передумать. Я ждала не ребёнка — двоих. Папа его точно хлопнется в обморок.

А позже он мне позвонил. Я ждала его вопроса, и он прозвучал.

— О чём говорила медсестра в парке?

Я долго молчала: — О том, что я жду двоих. Подумай хорошо, я тебя не обвиню ни в чём, если… Я пойму твой выбор.

— Тонь, перестань, я его уже сделал. А… как так получилось — сразу два?

Он был в шоке, и я его не виню.

— Да. Два мальчика у меня.

— И у меня, — чуть улыбнулся он. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — еле слышно выдавила я, вздохнув.

Так захотелось лежать на его сильной груди, вдыхать его запах и знать, что он не бросит нас.

* * *

Окно в ординаторской было распахнуто настежь, и из тёмно-синего квадрата ночи несло запахами мокрого асфальта и пыли. Лидия сидела у себя за столом, отклонив настольную лампу в сторону, и крутила кружку остывшего кофе. Шёл двенадцатый час ночи, её дежурство, и в отделении было всё спокойно и без тяжёлых пациентов.

Завтра тридцатое августа, лето почти кончилось, а в душе оставалось ощущение, что оно будет длиться и длиться — мучительное, сложное, бесконечное.

Невозможно было осознать, что беременность, о которой она так мечтала несколько лет назад, наступила сейчас, в такой неоднозначный момент. Лидия не знала, что делать. Да что там, она до конца не поняла, что ждёт ребёнка, потому что было страшно. Она одна, восемнадцатилетняя дочь беременна двойней, муж ушёл, а отец ребёнка обязательно спросит её про диагноз бесплодие, о котором она упоминала в самом начале их романа.

Да, она взрослый человек и не собиралась отчаиваться и жалеть себя, но если женщина оставалась наедине, много плакала. Никто ничего не подозревал, у неё не было подруг, их стёрло время, мужчины тоже не было — не могла же она сыну пожаловаться на сложную судьбу? Сейчас он крепко спал дома, а Никита любезно согласился переночевать в гостиной, потому что Тоня лежала в больнице.

Лида первым делом сдала анализы на все гормоны, как только узнала о беременности, в её случае их надо было контролировать очень тщательно, и каково же было её удивление, когда она увидела, что они все в норме, организм справлялся с нагрузкой сам.

Мысль о том, чтобы прервать беременность даже ни разу не появилась. Она так долго мечтала о том, что родит ещё одного малыша, и это уже стало несбыточной мечтой, как вдруг Господь подарил ей эту возможность.

Теперь Лида не знала, как поступить с работой. Она была ей очень нужна из-за денег, но скоро, как только обозначится животик, поползут слухи, кто-то обронит имя Егора, вспомнят их летний роман, посчитают и сделают выводы. Нужно было придумать, как себя вести — либо делать вид, что снова сошлась с мужем, либо уволиться сейчас. То, что Егор может правильно её понять, даже не пришло в голову. Он был человек-кремень, он никому и ничего не прощал, тем более женщинам, которые рассказывали, что они бесплодны. У него ведь карьера, взрослый и успешный сын, и мимолётный роман с сотрудницей просто эпизод, а раз уж с ней случилось такое, как беременность, то и решить это она должна как-то сама.

Лидия зажмурилась от своих жестоких мыслей. Ей было легче думать о Егоре в таком тоне, как будто он совершенно без души, потому что если она вдруг на секунду представляла себе, что он обрадуется, узнав о её положении, то события в её мечтах сразу приобретали характер мелодрамы и ванильных грёз.

Резко проведя рукой по глазам, женщина заставила себя взбодриться. Скоро нужно будет пройтись по отделению, узнать у медсестры на посту, как идёт дежурство, а пока незачем думать о том, чего никогда не будет. Это просто смешно. В реальности таких вещей не происходит.

Но проблемы это не решало. Она всё равно понятия не имела, как поступить.

Мучительно хотелось плакать, а слёз почему-то не было, только в груди тоскливо ныло сердце и больше даже от осознания, что она осталась совсем одна с неподъемными мыслями. Их некому было сказать, и подобная горькая правда выбивала из колеи. Да, она привыкла многое решать сама, не изливая душу ни единому человеку, но сейчас, вместо того, чтобы радоваться малышу, её страшило будущее и реакция Егора.

Медленно прошла ночь, и к восьми часам, когда уже пришли на работу доктора, а в девять ожидалась планёрка, Лида чувствовала каменную усталость во всём теле. Ей можно было не оставаться на планёрку и не попадать на глаза Егору лишний раз, но тогда перед уходом нужно было отрапортовать лично ему, как прошла ночь в отделении.

Она прошла мимо его секретаря, Анжелики Александровны, кивнув ей, серьёзной брюнетке около тридцати, и тихо постучала в высокую дверь кабинета.

Он только переоделся в халат и стоял возле окна, глядя куда-то за стоянку, на которую парковалось много машин в это утреннее время. Выражение его лица Лида видеть не могла, поэтому ровным голосом сообщила, что дежурство прошло спокойно, без происшествий, без…

Он медленно повернулся к ней и оглядел каменным взглядом своих чёрных глаз. Лида осеклась, чуть наклонив голову и нахмурившись.

— Очень хорошо, — тихо, странно вкрадчиво произнёс он. — Это всё?

— Да, — кивнула она не вполне уверенно. Лида не могла отвести взгляда от его глаз, хотя сейчас был удобный момент, чтобы уйти. Но она чувствовала — что-то произошло, и потому он так смотрел.

— Тогда я спрошу, — отрывисто начал он, — ты долго собиралась скрывать то, что твоя дочь беременна?

Лида опустила голову и просто отрицательно покачала головой. Вспотевшие ладони захотелось вытереть о белый халат.

— Зачем ты ей позволила?

— Егор, давай не будем это обсуждать? Мы с ней решили, что к вам это не будет иметь отношения, здесь нет чьей-то вины…

— Твоя девочка лезла в постель к парню и не предохранялась, теперь она беременна и ты думаешь, что это не проблема? И даже поговорить об этом со мной или с Матвеем не считаешь нужным? За кого ты нас принимаешь? А может быть, твоя девочка не точно знает, кто отец?

Лицо Лиды замкнулось, она резко развернулась к двери и быстрыми шагами стала пересекать кабинет, глухо стуча каблуками по ковру, но Егор нагнал её и поймал за запястье.

— Прости, последнее было лишним. Но нам надо это обсудить, не уходи. Что ещё ты мне не сказала?

В совершенной ярости Лида подняла голову и, твёрдо глядя на него, точно так же, как он, отчётливо произнесла: — Не сказала ещё о себе. Две недели назад я узнала, что беременна. Моё бесплодие оказалось ложным. Отец ребёнка — ты, но это всё неважно, потому что прямо сейчас я напишу заявление об уходе по собственному и оставлю у твоего секретаря. Прости, что так получилось, я не знала, но ты мне ничего не должен. А Матвей — моей дочери.

Злые слёзы показались в её золотистых глазах, и она снова стиснула челюсти, чтобы не расплакаться.

Шокированный, Егор выпустил из руки её холодную ладонь и отступил на шаг, неотрывно глядя на взбешённое лицо Лидии. Она горько кивнула, опустив губы вниз, не позволяя им дрожать, и быстро вышла за дверь.

Вылетев в коридор, она наскочила на коллегу, Ивановского Романа Ивановича, молодого хирурга, который всегда доброжелательно относился к ней.

— Ох, Лидия, что случилось? Кто вас обидел?

Она отрицательно покачала головой и побежала по коридору, а молодой мужчина мрачно взглянул на закрытую дверь кабинета заведующего, откуда только что вылетела Лидия. Видимо, дело в нём, а если учесть, что у них роман… Вероятно только что мечты разбились о реальность.

Лидия забрала свои вещи, сняв белый халат, и наскоро написала заявление об уходе, не замечая, что руки её сильно дрожали. Коллеги не замечали её состояния, лениво перебрасываясь фразами при встрече, как обычно с утра. Лидия зашла в секретарскую, молча положив заявление на стол. Анжелика Александровна, аккуратно зарегистрировав его, не сказала ни слова и не выказала своего удивления, а когда Лида уже повернулась, чтобы уйти, молодая женщина спокойно произнесла: — Егор Ильич просил вам передать, что расчёт вы получите завтра в бухгалтерии, и две недели отрабатывать не нужно, всё это будет в приказе уже сегодня.

Лидия кивнула, с тревогой понимая, что чувствует себя от этих холодных слов очень плохо даже физически. Конечно, он её не простил — он её выставил за дверь и не желал больше видеть.

5

Решительность убавлялась с каждым шагом домой. Всю дорогу он рисовал себе картины светлого будущего с Тоней и детьми, и не видел никакой в этом проблемы. А вот когда повернул ключ в двери и зашёл в квартиру, прислушиваясь к отдалённым звукам телевизора из гостиной, тогда понял, что мысли и мечты — это одно, жизнь и учёба — совсем другое.

Рассеянно потрепав настойчиво вившуюся вокруг него Николь, он ступил в полумрак гостиной, где отец сидел на диване и лениво смотрел телевизор. Из света была включена только подсветка на огромном аквариуме, последнем приобретении отца несколько недель назад, пока Матвей был в Москве. В нём плавало много ярких крупных рыбок самых невероятных цветов. Отец говорил, что они его успокаивают.

Матвей немного постоял, привыкая к тусклому свету, и подошёл к дивану. Открыв рот, он понял, насколько малодушен, потому что не смог произнести и звука.

Наконец, отец обратил внимание, что сын стоит, опустив голову, и молчит. По телевизору шла какая-то передача о планетах и их спутниках. Матвей успел подумать, что сейчас всё это кажется невероятной чушью по сравнению с тем, что приходится решать.

— Ты куда ездил? Что-то случилось? Бросил гостей…

— Где они? — глухо спросил Матвей и поднял голову.

— Поехали пройтись по магазинам, чтобы матери подарок купить, — спокойно ответил Егор. Его чёрные глаза при свете телевизора Матвею показались тревожными.

— У меня разговор есть, — неуверенно начал он и замолчал, потому что очень нервничал.

— Какой? — спокойно произнёс отец.

— Ты, конечно, помнишь Тоню? Мою девушку, с которой мы… С которой я встречался до того, как уехал в Москву.

— Да.

— Так вот. Она беременна, говорить мне не хотела, потому что знала, что я уезжаю…

Матвей наконец встретился взглядом с отцом, и сердце ухнуло куда-то вниз от страха. Тот на глазах превращался в монстра с твёрдыми чёрными глазами.

Егор вскочил с дивана, яростно выключив пультом телевизор. Матвей отступил на два шага назад на всякий случай. Отец его в детстве не бил, только иногда подзатыльники раздавал. Очень давно. Но, учитывая новость, ни за что ручаться было нельзя.

— И что она хочет от тебя теперь? Жениться? — хриплым злым голосом спросил Егор.

— Ничего не хочет, — покачал головой Матвей. — Этого хочу я. Я не стану её бросать.

Егор в удивлении поднял брови и рассмеялся издевательским смехом.

— А не слишком ли много ты на себя решил взять в 18 лет? Будешь работать в Макдоналдсе по ночам, а учиться днём? И содержать семью в Москве? Что ты предлагаешь?

Матвей сглотнул, снова опустив голову и помрачнев. Перед ним впервые жизнь показала своё истинное лицо, без лишних иллюзий.

— Я не знаю, — честно ответил он.

— Ты ничего не изменишь в своих планах, иначе просто пропадёшь. Ты поедешь учиться, как и планировал. Неужели ты зря поступил в такой университет? А она… пусть пока у мамы поживёт с ребёнком. Потом решите, что будете делать. Позже.

— Ты думаешь, я смогу так?

— Матвей, это самое разумное, что ты можешь сделать. Ты её не спросил, почему она оставила ребёнка и сломала жизнь себе и тебе заодно?

— Нет, — покачал головой он.

Егор стал ходить по комнате, нервно проводя рукой по коротким волосам.

— Я удивился, что ты ничего не знаешь, вы ведь с её матерью… общаетесь, — последнее слово Матвей произнёс с небольшой долей ехидцы.

— Она ничего мне не говорила, и мы уже — не общаемся.

— Ясно.

— Ты меня понял? Надеюсь, ты послушаешь меня?

— Я хотел бы оформить с ней отношения, чтобы дать детям имя.

Егор остановился возле аквариума и совершенно диким взглядом посмотрел на сына.

— Детям?

— У неё двое. Близнецы.

Слова как будто упали на пол и покатились по паркету.

Егор белыми от злости губами произнёс: — Я бы на твоём месте сделал ДНК-тест на отцовство после родов. У тебя лично нет сомнений, что это могут быть не твои дети? Женщины могут проделывать и не такие дела, когда надо на кого-нибудь повесить…

— Я случайно узнал, она мне ничего не говорила, — устало произнёс Матвей. — И не хотела говорить.

— … и могут ломать очень убедительно — комедию, — закончил Егор, будто его и не прерывали.

— Па, если хочешь, я всё сделаю, но только чтобы ты был спокоен, насчёт неё я не сомневаюсь.

— Не надо жениться, не ломай себе жизнь. Пусть идёт, как есть. Если вы захотите, будете вместе, когда ты окончишь учёбу. Сейчас для тебя вариантов нет.

Матвей что-то тихо произнёс.

— Что ты сказал? — закричал Егор, было видно, что он на грани.

— Я сказал — что дети к тому времени уже школу окончат.

— Ей нужно было думать, когда оставила их.

— Я обязан ей помочь, — парень пожал плечами, — разве нет?

— Поможешь, только не разрушай свою жизнь.

— Хорошо. Мне надо подумать, — твёрдо, по-взрослому произнёс Матвей и ушёл в свою комнату, забрав Николь.

Крупная кошка уютно расположилась у него на груди, когда он лёг к себе на постель. Голова гудела от вопросов к самому себе. Отец говорил так, как оно есть, у него трезвый взгляд со стороны. Матвей сейчас не сможет содержать их в Москве, папа дал понять, что он это делать не будет из принципа. Значит, забрать её не получится. Значит, он будет приезжать к ним сюда при удобном случае, раз в месяц или того реже.

Впервые в жизни ему было так тяжело на душе. Он понимал, каково должно быть ей — одной, такой молодой, решившей стать матерью-одиночкой. Но и ему было не лучше — ощущать себя абсолютно беспомощным только потому, что молод. Семья и дети сейчас в его жизни совершенно ни к чему, и это был жестокий и непреложный факт.

Но как же быть с совестью и какими-то чувствами к ней (а что они были, он теперь уже не сомневался)? Сейчас ему предстоит сделать самый важный выбор в жизни.

И самое неприятное было то, что Матвей понимал — на самом деле уже всё давно решено. Он не может никак изменить свою жизнь, это было бы всё равно, что остановить на ходу взлетающую ракету, когда она уже подлетела к стратосфере.

И отец это знал.

Матвей поморщился, потерев глаза. Николь сочувственно смотрела на него своими огромными зелёными глазищами, как будто всё понимала. Он рассеянно гладил её длинную шёрстку, с горечью осознавая, что ему придётся быть папой выходного дня.

Руслан с отцом приехали за полночь, но Матвей ещё не спал. Друг зашёл к нему, чтобы спросить, как прошёл разговор с девушкой. Выслушав Матвея, он сказал: — Знаешь, неприятно, но я скажу. Твой папа прав. Ты не должен бросать учёбу из-за того, что она решила. Так не честно. И отцовство тоже проверь. Девчонкам доверять нельзя.

— Да. Учёбу бросать нельзя. Её я тоже не могу бросить, я себе этого никогда не прощу.

— Да брось, девчонки, как кошки, их ничего не ломает. Она сама решила рожать, тебе вообще не хотела говорить. Ну, и отлично. Помогай ей, не отказывайся, попроси отца помогать ей материально, он же не бедный. Но ломать свою жизнь и всё бросать — это ты сто раз подумай.

— Да. Я подумаю. Плохо только, что самолёт через три дня.

— Тогда не думай. Просто плыви по течению.

* * *

Меня выписали из больницы, строго-настрого запретив нервничать и плакать. Врач попалась добродушная пожилая женщина с пушистыми короткими волосами, любящая говорить со смехом в голосе. Мне никогда не было понятно, когда она серьёзна, а когда шутит. Моей маме, стоящей рядом и выглядящей какой-то очень тихой и мрачной, она очень подробно рассказала, что мне есть, пить и когда прогуливаться.

Я ничего из сказанного не запомнила, потому что ещё пребывала в мечтательном состоянии прошлого вечера, когда ко мне опять приезжал Матвей. Мы медленно ходили по аллеям старого больничного парка, жадно целовались в безлюдных местах, и мало говорили. Вернее, он мало говорил, я почему-то решила, что ему интересно будет послушать о моём странном состоянии — беременности, и рассказывала в подробностях об этом. Он чуть улыбался и прижимал меня крепче, держа ладонь своей большой рукой.

Я знала, что он скоро должен лететь в Москву, но призналась, что обо всём подумала и не вижу проблемы — пусть он старательно учится у себя, я у себя, а потом всё образуется само собой. Конечно, я понимала, что раз он решил играть какую-то роль в жизни детей, то со временем я выйду за него замуж, а он на мне женится, и всё будет отлично.

Мне показалось, что он зарядился моим позитивом, и уехал в отличном настроении. На самом деле очень глубоко внутри я боялась его потерять, это было вполне реально в многоликой и весёлой Москве, но сейчас, когда мои переживания сказывались на крохах, я не имела права думать об этом. Я запретила себе это и решила держаться изо всех сил.

Вечером, когда мы с мамой разобрали мою сумку из стационара и вдоволь напились чаю, произошёл интересный инцидент. Приехал папа, чтобы увидеть меня. Я была очень польщена таким вниманием, выслушала снова его наставления, сказанные маме, что она неправильно себя ведёт и не смотрит за мной. Они стали ссориться, и тут в дверь позвонили. Долго никто не открывал. Мне было лень, потому что я думала, что это Тёма прибежал с улицы за чем-нибудь, забыв ключи, с ним это часто случалось; а родители были слишком поглощены взаимными упрёками.

Наконец, я встала и открыла — через минуту в квартиру вошёл Матвей.

Я немного смешалась, ведь была одета в необъятный домашний сарафан, а на кухне ругались родители.

— Проходи, — улыбнулась я, пропуская его в детскую.

Он однако немного задержался и поздоровался с вышедшей мамой, которая успела пойти красными пятнами от стычки с отцом. Она немного испуганно кивнула, обхватив себя руками, и вздрогнула, когда над головой отец резко произнёс: — А вы кто, молодой человек? Минуточку!

Матвей облизал губы, нервно улыбнувшись, и сказал, протянув руку для рукопожатия: — Я Матвей Алексеев, друг Тони.

— Друг, да? Угу, — ледяные глаза папы осмотрели высокую фигуру и миловидное лицо гостя.

Я тянула Матвея в комнату, избегая сцены, но надо было знать моего отца, чтобы надеяться на успех быстро скрыться.

— Это он, Тоня? — спросил он меня прямо. — Он отец твоих детей? Двоих!

Повысив голос, отец поднял палец вверх.

Матвей и отец встретились взглядами, и мне показалось, не понравились друг другу.

— Пап, не начинай, я не хочу, я только из больницы, — слезливым голосом сказала я, и это подействовало.

Отец смягчился, но всё ещё сверлил взглядом Матвея.

— Ладно. Но нам всё равно надо с ним поговорить.

— Хорошо, только позже, я устала, — капризным тоном сказала я и наконец закрыла дверь, отсекая нас от родителей.

— Фух, — усмехнулся Матвей и сел на мой стул возле письменного стола. — У тебя отец жёсткий, прямо как мой.

— Не бойся, с ним можно договориться — главное, не врать, а умалчивать, — ответила я, откинувшись на подушки, чтобы было удобно животику.

Матвей рассмеялся, тепло оглядывая меня.

— Я завтра улетаю, Тоня, — посерьёзнев, сказал он. — Знаешь, я все эти дни думал…

Я хотела его перебить, но он остановил меня взмахом ладони.

— Подожди, послушай… Отец мне ставит жёсткие условия, я должен учиться, чтобы кем-то быть. Он даже не согласен на наш Мед, хотя я мог бы перевестись. Его устраивает только Сеченовка. Я знаю, почему, он очень амбициозен, и считает, что я могу далеко пойти, если захочу…

Я слушала его, почти не воспринимая слова, потому что все они сводились к одному — долгой, очень долгой разлуке и бесплотным надеждам — это всё, что нас ждало впереди. Сейчас почему-то это не показалось мне преодолимым. Мы будем за тысячу километров друг от друга, и у каждого — своя жизнь. Это будет разделять, если выразиться мягко.

— …Ты остаёшься здесь. Я хочу сказать тебе, что я не бросаю вас. Я хочу быть с тобой, дать детям своё имя. Но пока не могу забрать с собой.

Боль у него в глазах была искренней, и я расстроилась.

— Матвей, я это всё понимаю, я же тебе вчера говорила об этом же. Не вижу тут драмы, — бравировала я, а голос дрожал от стоявших в горле слёз.

— Я буду приезжать, всё будет хорошо, — выдохнул он, сел рядом на кровать и обнял меня, чуть придавив к подушкам.

Так мы и пролежали, пока не настал глубокий вечер, и Матвей не ушёл. Иногда мы целовались, но почти не разговаривали. Даже я. Тени ложились на наши лица, душный воздух сменился осенней прохладой, льющейся в открытое окно. За порогом стоял сентябрь. Лето кончилось, и началась новая жизнь, о которой так не хотелось думать в конце весны.

* * *

Она стала искать хоть какую-то работу, потому что бесконечно просить деньг у бывшего мужа было невозможно, а впереди — рождение Тониных детей. О своей беременности она совсем не думала, понимая, что скорее всего не доносит малыша, потому что не могла себе позволить беречься и лежать на сохранениях всю беременность, как это было с Тёмой. Лида просто запрещала себе думать об этом ребёнке, зная, что если полюбит его и станет себя жалеть, то будет очень страдать, когда он погибнет.

Тоня стала ходить в институт на лекции, чувствовала себя хорошо, немного похандрив после отъезда Матвея, и сейчас вроде бы немного ожила, признаваясь, что ей интересно всё, что она узнаёт и даже не боится практики в морге, которая скоро предстояла.

Зарядили дожди, погода стала совсем прохладной, и Лида куталась в старенький плащ, то и дело попадая под дождь, забывая брать зонт. На учёт она не становилась, методично ходила на собеседования, где ей обещали перезвонить и не звонили, и не замечала, что стала быстро округляться. Никто бы долго ничего не заметил, если бы она сильно не похудела во время развода. Но животик сказал многое, особенно беременной дочери.

Теперь они как будто поменялись ролями. Тоня внимательно и многозначительно оглядывала фигуру мамы, а Лида надевала бесформенные майки с широкими штанами и ёжилась под взглядом дочки, ничего не говоря.

О Егоре она почти не думала, потому что это постоянно кончалось слезами. Что и говорить, очень смешная история — разведёнка ударилась в новый летний роман и забеременела от любовника, в которого ещё и влюбилась, как будто ей 18.

На третью неделю поисков ей удалось устроиться медсестрой в Ожоговый центр на Варфоломеева, открывшийся недавно. Ей сказали, что мест хирургов у них нет, а так как у неё есть и курсы медсестры… Егор бы от души посмеялся, что Карева Лидия Михайловна, ассистировавшая ему на операциях и оперирующая сама, теперь ставит капельницы и уколы.

Но Лида умело справлялась, купив медицинскую униформу на размер-два побольше. Никто из младшего медперсонала не знал, что она хирург, а она почти ни с кем и не общалась, боясь не понравиться. Молодые и не очень врачи-мужчины откровенно заигрывали с ней и говорили приятные комплименты, но Лида только натянуто улыбалась, боясь, что расплачется — психика стала совсем не стабильной.

На второй неделе работы к ней подошёл главврач ожогового центра — Аникян Ашот Вартересович, видный мужчина в годах, у которого хватило связей и ума открыть и возглавить эту клинику. Лично он не принимал её на работу, потому Лидия и удивилась, когда он обратился к ней по имени-отчеству.

— Как вам у нас работается, Лидия Михайловна? — спросил он участливо прямо в вестибюле, в котором стены из декоративного блестящего камня были натёрты до блеска.

— Спасибо, хорошо, — настороженно произнесла Лидия и опустила голову, неосознанно втягивая живот, который уже был заметен между её узких бёдер.

Внутри у неё ёкнуло и неприятно закололо в груди. Главврач просто так без причины не обращается к рядовой медсестре — они их обычно вообще не замечают.

— Послушайте, красавица моя, объясните, как такое может вообще быть? — спросил он в своей громкой добродушной манере, чуть касаясь её ледяного плеча своей широкой ладонью.

Лидия со страхом в глазах мельком взглянула ему в лицо и тут же отвернулась, зная, что он сейчас скажет — что она только устроилась на работу, а сама в декрет скоро уйдёт.

— Как может хирург работать на месте медсестры? Вы что же себя — совсем не цените?

Лида немного перевела дух, но сказать ничего не смогла из-за сильно колотящегося сердца.

Ашот Вартересович интимно понизил голос, чуть отвёл её в сторону, и разговор дальше продолжился много тише.

— Я понял, вы не могли найти места? Это из-за вашего деликатного положения?

Она посмотрела ему прямо в глаза, но не увидела в них упрёка или издёвки, быть может — участие.

— Да, — смогла выдавить она и вздохнула, что на него произвело странное впечатление.

Главврач схватил её за запястье и стал мерять пульс.

— Красавица моя, не надо так нервничать, когда разговариваете со мной, это вредит ребёнку, разве вы не знаете? Я ваш друг и хочу, чтобы вы перешли ко мне работать по специальности, начните прямо сегодня. Я не потреплю, чтобы врач работал в процедурке. И всё, это решено. Поднимайтесь на третий этаж, я вас жду, чтобы проинструктировать. Уму непостижимо! У меня рук не хватает, а хирурги медсестрой работают!

Последнее он говорил себе, в сторону, а сам уже спешил куда-то.

Лидия какое-то время стояла неподвижно, удивляясь, что бывает такое везение в жизни. С этого дня и на работе, и в душе у Лиды если не совсем наладилось, то стало хотя бы спокойно и стабильно.

* * *

Первой его реакцией была злость. Она появилась, когда Матвей заявил, что его бывшая девушка беременна. Она же возникла, когда Лидия то же сказала о себе и тут же написала заявление. Наверное, она думала, что он попытается её как-то отговорить, но он не стал. Что-то нехорошее, проснувшееся в нём в ответ на её заявление, даже злорадствовало.

Какое-то время.

А вечером того же дня до него дошло, что женщина, с которой ему было так хорошо, и к которой он испытывал глубокие чувства и от них позорно бежал, не пришла к нему спокойно и не доверилась в своём положении. Она побоялась его. Что же в нём такого страшного, что она не хотела ему даже говорить — ни о дочери, ни о себе.

Сначала внутри зрела версия, что это вообще не его ребёнок, но предположение было глупым. Она не такой человек, хоть он и говорил сыну, что женщины умеют ломать комедию. В случае с Лидой ей это было делать совершенно ни к чему, ведь она и правда ничего от него не хотела и даже уволилась, чтобы быть дальше.

Егор был настолько погружён в себя от всех мыслей, что это стало заметно даже со стороны. Его друг Сергей прямо спросил его, что случилось.

— Как её зовут? — улыбнулся он.

Егор не привык исповедоваться, но сейчас кому-то близкому рассказать ситуацию стоило.

— Лидия, — выдохнул он.

— Наверное, очень красивая блондинка, — ещё шире улыбнулся Сергей.

Они сидели на кухне и неторопливо ужинали, смотря телевизор. Сыновья где-то гуляли в этот последний вечер перед отъездом, завтра утром их ждал самолёт на Москву.

— Как ты узнал? Матвей сказал? — удивился Егор.

— Нет, ты всегда любил хрупких блондинок, это твой типаж.

— А, — протянул Егор. — Да. Она… Мы с ней… В общем, она пришла устраиваться ко мне в отделение. Я её взял, у нас завязались отношения…

Егор не умел рассказывать такие вещи и смущённо умолк.

— И? — спокойно спросил друг, кидая в рот горсть виноградин.

— Мне показалось, что это серьёзно. Потом… она разводилась на тот момент. Возник её муж у неё дома, я не понял, почему. Мы перестали видеться. А сегодня она уволилась, написала заявление по собственному.

Егор мрачно глянул на внимательное лицо друга, но договорить не смог.

— Что-то слишком коротко ты рассказал, многое непонятно, — пожал плечами Сергей. — С чего бы ей, большой девочке, так истерить и уходить с хорошей работы?

— Ну… всё очень сложно. Она мать девушки, с которой встречался Матвей. Девушка оказалась беременна, говорит, что от него. Я стал выяснять отношения, хотел спросить, почему девушка не сделала аборт и что теперь хочет от него.

Сергей перестал жевать, повернувшись на высоком табурете к Егору всем корпусом.

— Ничего себе, — тихо произнёс друг, ожидая продолжения.

— Она сказала, что ничего не хочет. Но ещё… Что она сама беременна. И ушла.

— От тебя?

— Да.

Сергей долго молчал, глядя на друга совершенно изумлённым взглядом, как будто у того появился лишний рот на лице.

— А я думал, ты давно балуешься со студентками и меняешь их каждую неделю. А ты служебные романы с последствиями крутишь. И что? Она тоже не сделает аборт? Зачем ей это?

— Я не знаю, — пожал плечами Егор. — Хотя нет, знаю. Она жила с диагнозом бесплодие, от мужа не могла забеременеть.

— Ясно. Сменила партнёра и организм проснулся. С тобой, значит, у неё полная совместимость.

— Я пребываю в шоке, не знаю, что и думать, — признался Егор.

— Ну, во-первых, что с сыном? Он что?

— Он не бросит учиться, мы договорились.

— Это — самое главное. Остальное утрясётся само собой. Особенно с твой Лидией. Думаю, я о ней ещё услышу, — Сергей весело хохотнул и снова стал есть виноград, аккуратно отщипывая ягоды огромными пальцами.

— В каком смысле? — вяло поинтересовался Егор.

— В том, что она тебе не безразлична, и раз ты так думаешь о ней, не безразличен и её ребёнок.

— Я вообще боюсь думать в этом направлении. Никогда со мной такого не было, даже в молодости. Мой сын попал — так ему 18. Я… Стыдно тебе такое рассказывать, — окончательно смутился Егор.

— Да ладно тебе, ты холостяк, почему бы тебе не иметь пару-тройку историй? Другое дело, что с ними делать?

— Вот об этом я и говорю. Сегодня, наверное, не усну.

— А представь, каково ей, — вдруг сказал Сергей, хитро прищурившись на Егора. — Твоя Лидия считает, что ты чёрт с рогами, раз так испугалась и сбежала с работы.

Егор не нашёлся, что сказать, тяжело вздохнув.

— Знаешь, если ещё ничего определённого не решил, подожди пока, ничего не делай. Просто подожди и подумай, а там, я думаю, всё само придёт, — уверенно и весело произнёс друг.

— Я согласен с этим, надо взять паузу, чтобы с ума не сойти, — покачал головой Егор и пошёл готовиться ко сну — рано утром надо было провожать гостей и сына на самолёт.

За несколько дней он решил для себя, что как мужчина не может просто сделать вид, что ситуация его не касается. И в отношении Лидии, и её дочери тоже. Тем более, перед отъездом Матвей взял с него обещание, что он поможет материально девчонке, когда это будет необходимо, что будет в курсе всех её дел. Егор его успокоил, что это само собой разумеется.

Потом по нескольким своим каналам он узнал, что Лидия пытается найти себе место, но так как хирургов везде хватало, её не брали. К концу сентября она совершенно отчаялась, раз взялась за работу простой медсестры. Тогда Егор позвонил Ашоту Вартересовичу, с которым был в дружеских отношениях и замолвил словечко за Лидию. Ашот взял её хирургом, не упоминая имя Егора Алексеева.

А ещё через три недели её на скорой забрали прямо с работы — упала в глубокий обморок, нервное истощение, низкое давление, угроза прерывания беременности.

Он приехал, как бешеный, в приемнике сказали, что она в гинекологии. Надев белый халат, Егор прошёл в палату, как врач. Быстро найдя её бледное личико на кровати среди пяти других таких же, но более молодых, он уверенно подошёл и сел на стуле рядом с постелью.

Она взглянула на него и горько опустила уголки губ. Светло-карие глаза тут же заплакали.

— Зачем ты приехал? Откуда узнал? — спросила она еле слышно.

— Я всё знаю о тебе, мне не всё равно, — спокойно ответил он и взял её ладонь в свою тёплую большую руку.

Она смотрела поверх его головы за окно, на потемневшее октябрьское небо и молчала, а губы чуть подрагивали.

— Вартересович сказал, что ты просто перетрудилась, надо отдохнуть. Сказал, что ты трудоголик, в операционной постоянно ассистировала, правда? — спросил он, чтобы немного разговорить её. Он чувствовал, что Лидия всё ещё обижена на него за то, что он столько времени не давал о себе знать. На самом деле он так ничего и не решил, что делать с ней и ребёнком.

— Да. Работа мне нравится.

Егор улыбнулся, погладив тонкую кожу её пальцев.

— Зачем тогда ушла от меня? И работала бы потихоньку, никто не гнал, — он внимательно следил за ней взглядом. Ему хотелось осторожно позволить ей высказаться, чтобы убрать ту невидимую стену, возникшую между ними.

— Не хотела разговоров, тебя бы замучили намеками.

— Этого я не боюсь. Но мы ещё поговорим об этом. Я приеду завтра, что тебе привезти? Здесь, наверное, кормят скромно.

— Зачем ты приехал? — снова спросила она, посмотрев тяжёлым взглядом прямо в его чёрные глаза.

— Я не хочу, чтобы ты болела. Поскорее выздоравливай!

— Хорошо. Но раньше ты об этом не переживал.

В её тихом голосе он услышал упрёк и поздравил себя. Сейчас хоть какие-то эмоции — были победой, а то, как она безучастно лежит на больничной кровати и смотрит на небо — очень пугало.

— Я с самого начала переживал. Я знал, где ты работаешь, чем занимаешься. Меня очень волнует твоё состояние.

Она нахмурилась.

— Мне показалось, тебе хотелось выкинуть из головы и мою дочь, и меня. Спасибо, что позволил своему сыну сделать выбор и не отказываться от Тони.

— Я ни на секунду не забывал о тебе. Но об этом я хотел бы потом поговорить, хорошо? — он нервно покосился на соседку Лиды, лежащей на кровати в метре от них и слушавшую музыку в наушниках. — Скажи, что тебе нужно привезти?

— Ничего не надо, — покачала головой она.

— Надо. Фрукты нужны, творог, сливки, твой любимый чай и пирожные. Я привёз пока только их, — он положил пакет ей возле ног, укрытых одеялом. — Пожалуйста, Лидия, не отталкивай меня, я буду рядом, я так решил.

— Хорошо, — кивнула она. — Спасибо.

— Я позвоню сегодня вечером.

Он сдержал своё слово, звонил и приезжал каждый день, заваливая её деликатесами. Однажды столкнулся с Тоней, приехавшей с Тёмой вместе, их привёз отец и ждал в машине — девчонка носила большой живот для своей комплекции, было заметно, что у неё двойня, но переносила она беременность хорошо, лишнего веса не набирала и не отекала. Она скромно поздоровалась с ним и опустила глаза, разом погрустнев. Егор знал, что они с Матвеем поддерживали связь по телефону, но девчонке наверняка этого было мало.

Лидия немного оттаяла и повеселела, когда опасность выкидыша миновала, а он продолжал настойчиво приезжать и общаться с ней. Понемногу выходя в больничный коридор, чтобы проводить его до лифта, она стала отвечать на его целомудренные поцелуи, и ресницы её больше не дрожали от огорчения и не пролитых слёз.

6

В середине ноября, когда и Лиза, и Рома оба выдохлись, всё закончилось. Его бабушка умерла, не приходя в сознание несколько дней. Прошли быстрые похороны, и в первую же ночь после них Рома лёг спать в семь вечера, а проснулся в два часа дня следующего числа.

Они действительно купили широкую кровать, которая еле поместилась в спальню у окна, и спали на ней, как соседи, отодвинувшись друг от друга как можно дальше. Это почти не спасло положения, больная бабуля не давала спать никому, но Рома признался, что так мог поспать хотя бы пару часов, а рядом с ней — ни минуты.

Паша рос очень быстро — ползал, любил играть с папой и ходить в гости к тёте Тоне, которая уже не могла его поднимать, таким крупным карапузом он стал.

Лиза с разрешения Ромы разобрала завалы хлама на кухне и многое выбросила, в том числе из мебели. Например, несколько этажерок с разросшимися цветами, от которых уже негде было повернуться на маленькой площади.

Вернувшись однажды с прогулки, Лиза удивилась, что Рома выкинул всю мебель из гостиной, в том числе диван, на котором лежала бабушка, и начал обдирать обои.

— Надеюсь, ты не против? — спросил он. — Я постараюсь быстро, чтобы Паше не навредить, — смущённо улыбнулся он, и девушка удивилась ещё больше. Он раньше никогда не спрашивал у неё позволения.

— Конечно, это хорошая идея. Я могу и помочь, — обрадовалась она. — Вот только Пашу уложу спать.

Рома кивнул.

— Как Тоня? — уже привычно спросил он, всегда интересуясь у Лизы после того, как она приходила из гостей или с улицы. Девушки сдружились, и продолжали много общаться.

— Тяжко ей, сегодня двадцать минут погуляла и домой пошла. Устала после занятий. Говорит, сидеть долго на парах неудобно в одной позе.

— Матвей звонит?

— Звонит, — мягко улыбнулась Лиза. — Папаша. Обещал скоро приехать.

— Ладно, я сейчас буду пылить, закрывай двери на кухню, — сказал Рома и вернулся к работе.

Лиза быстро покормила обедом сына, уже клевавшего носиком на детском стульчике, и уложила его спать в кроватке, стоящей в ногах их двуспальной кровати. Через полчаса она с удовольствием помогала Роме обдирать стены и смывать потолок, покрытый толстым слоем мела.

— Ты такая чумазая, — весело рассмеялся парень, когда они решили немного передохнуть.

— Ты тоже на трубочиста похож.

Он поднял руку и стряхнул с её пилотки из газеты меловую пыль, девушка заморгала и смешно чихнула. Рома рассмеялся, не заметив удивлённого взгляда Лизы — она не слышала его смеха ещё ни разу после того, как переехала к нему.

— Мы с тобой ещё не закончили, давай я всё вынесу, а ты тут помоешь, хорошо? — он скользнул по ней тёплым взглядом.

Лиза смутилась, отчего-то ощутив комок горячего тепла в животе. Ей подумалось, что очень хорошо, что он затеял ремонт в гостиной, значит, станет скоро спать здесь. То, что они каждую ночь так близко, задевало Лизу и будило в теле стыдную лихорадку. Он, казалось, был само равнодушие и выдержка.

Когда она мыла пол шестой раз, взмокнув от усердия, проснулся Паша, надо было идти к сыну. Она торопливо закончила, вытирая пот с носа тыльной стороной ладони. Подняв голову, девушка заметила, что Рома стоит в дверях и наблюдает за ней.

— Я всё, — выдохнула она. — Ты не мог бы к Пашке подойти, а то он сейчас раскричится.

Рома кивнул, жестом показывая, что у него чистые руки. Исчезнув в спальне, он снова рассмеялся.

— Знаешь, почему тут так тихо и тебя не позвал? Он сидит, играет с игрушками и совсем не переживает, чем мама с папой заняты.

Лизу приятно поразили его слова, и с мечтательной улыбкой она побежала в душ смывать с себя мел, пока Рома присматривал за сыном.

Вечером она сама пошла гулять с коляской на улицу, наслаждаясь тихим октябрьским теплом, а Рома продолжал ремонт — грунтовал стены, начал шпаклевать потолок. Девушка с удивлением замечала, что всё это он делает очень аккуратно и тщательно.

Лиза вспомнила, что Тоня говорила о занятиях дома — сегодня им задали задания по некоторым предметам и приходилось много зубрить. Девушка даже немного завидовала подруге — университет, это, наверное, очень интересно. Она в бытовой круговерти с маленьким ребёнком чувствовала, как будто поглупела за это время. Но Тоня скоро окажется в точно такой же ситуации — да ещё двойной.

Если бы её кто-нибудь спросил о Матвее, Лиза бы сказала, что не верит ему. У него наверняка будет своя жизнь там, в Москве. Он молод, красив, богат, зачем ему двое детей где-то в далёком родном городе? Зачем думать об этом и волноваться, когда жизнь так интересна. Лиза, как и все в школе, считала его «золотым мальчиком», которому не нужно особенно переживать о своём будущем. Да, Тоня говорила, что у него строгий и требовательный отец, но он лишь настоял на том, чтобы сын поступил в московский университет, чтобы после учёбы пристроить его в хорошее место с высокой зарплатой. И подальше от школьной любви и глупых последствий.

Лиза не считала себя счастливицей, но и Тоне не позавидуешь.

Мама Лизы ни разу так и не появилась, хотя девушка со страхом ждала этого. Знакомые ей рассказывали, что у них дома праздник и веселье каждый день, один раз даже соседи вызывали полицию среди ночи, чтобы усмирить гуляющих. Это было вполне предсказуемо. Но то, что мама не узнала адрес Ромы и не пришла выяснять отношения — только удивило.

Глубоким вечером, когда она буквально валилась с ног, а сынок уже сладко спал, Лиза тихо наводила порядок на кухне. Наверное, она была очень погружена в мысли, что не заметила, как Рома подошёл вплотную.

Он прикоснулся к ней, а девушка подскочила и вскрикнула.

— Мамочка моя, не пугай меня так больше! — рассмеялась она, испуганно распахнув на него свои доверчивые глаза.

Рома одним движением поймал её талию, вытащил из руки кухонное полотенце и бросил его куда-то за спину.

— Пойдём спать, — низким, сиплым голосом сказал он и медленно, очень медленно наклонился и поцеловал её.

Она зажмурилась от нахлынувших эмоций, в груди стало тесно. Его сильные руки жадно прошлись по телу, как будто вспоминая.

Обхватив её бёдра, он приподнял девушку над полом и отнёс в тёмную спальню.

У Лизы закружилась голова. В комнате резко пахло влажной штукатуркой и показалось холодно.

Его захлёстывали эмоции, которые он старательно сдерживал всё время. Девушка чувствовала это, и это пугало. Спросить о контрацепции она не решилась, отчётливо помня, что он обвинял её в том, что она забеременела. Это сидело иглой в мозгу и мешало расслабиться. Потом, когда тяжёлое дыхание обоих улеглось, и Рома встал, чтобы пойти в душ, Лиза испуганно прошептала: — Ром, а ты… ты ничем не пользовался? Мне показалось…

— Конечно, пользовался, жизнь научила, — немного устало и насмешливо сказал он и ушёл, блеснув влажным широким разворотом плеч и обнажённых бёдер.

Девушка вся сжалась от его слов и поклялась себе, что больше не ляжет с ним в постель.

Он никогда не простит её, всегда будет обвинять, что она специально всё подстроила. Даже примирившись с Пашей, всегда будет думать, что она обманщица.

А она была просто наивная и глупенькая, считавшая, что парень, если любит, должен хотеть и детей. На самом деле парни никогда их не хотят.

* * *

На занятия я перестала ходить в ноябре, когда погода окончательно испортилась, резко похолодало, и голые деревья зачернели под низким тёмным небом. У меня стало тянуть поясницу после занятий каждый день, и мама сказала, что уже нельзя ездить в центр, сидеть там полдня и ехать обратно. Я испугалась. Дети вели себя очень бурно, и однажды, после спокойно проведённых выходных, я решила, что мне нравится лежать дома, ничего не делать и только поглаживать живот и почитывать какую-нибудь книжку.

Дома было спокойно и тепло. Мама на работе, брат в школе — Матвей и тот не пишет, их впервые повели в городской морг. Я развалилась на боку на диване в гостиной и наверное уснула в лучах полуденного солнца.

Мне снился странный сон.

Как будто я стояла где-то в поле, а передо мной размахнулся жёлтый горизонт — от солнца и от спелой пшеницы под ногами. Я шла, а она шуршала, задевая штаны. Я была в джинсах.

Никого вокруг не было, я одна. И вдруг, далеко впереди я заметила мужскую фигуру. Она стояла с поникшими плечами. Подойдя ближе, я увидела, что это Рома. Одежда на нём была вся в чёрной копоти, на лице и руках вздулись волдыри от ожогов. Он плакал, горько закрыв ладонями лицо.

Я спросила его, что случилось, а он, даже не взглянув на меня, ответил: — Она осталась. Понимаешь, она осталась!

Его крик был у меня ещё в голове, когда я проснулась на диване и от страха хотела куда-то бежать, но мне не дал живот. Его размеры уже подавляли, и я осталась на месте, пытаясь осознать увиденное во сне.

Большая часть уже начинала стираться из памяти, я тяжело дышала и наверняка задремала снова, потому что в следующий раз, когда открыла глаза, надо мной стояла мама и тревожно трясла меня. Солнце уже ушло в закат — значит, я проспала полдня.

— Что с тобой, сурок? — спросила она, немного успокоившись. — Как дети?

— Нормально, — потянулась я, услышав с двух сторон активные пинки в бока — они оба были не тихони и хотели есть. — Снились плохие сны.

— Это от гормонов, — махнула мама и исчезла в спальне.

Она сама уже прилично округлилась, но даже несмотря на то, что лежала в больнице на сохранении, ни с кем не обсуждала то, что беременна. Я видела в её глазах, что она очень переживает, что и себе не разрешает много думать об этом. Папа перестал у нас бывать после того, как узнал причину болезни мамы, из-за которой она попала в больницу. Ребёнок был Егора, отца Матвея, потому она и прятала голову в плечи, считая, что у них нет будущего.

Сказать, что Матвей удивился, когда я ему сказала, означало ничего не сказать. Он заявил, что не ожидал от своего предка такой прыти. И ещё говорил, что у них всё равно ничего не будет. Я не стала спрашивать, почему он так думает.

Медленно переместившись во второе стратегически важное место дома — кухню, я с удовольствием пожарила себе яичницу, потому что больше ничего, абсолютно ничего не ела, другая еда вызывала тошноту и отвращение.

Мама после душа налила себе чаю и села рядом со мной за стол. С одного взгляда я поняла, что она плохо спит — под глазами набрякли мешки.

— Тёма скоро с плаванья придёт, надо его кормить, а у меня что-то живот разболелся, — тихо, горько сказала она.

— Так пойди, приляг, я его покормлю, — предложила я.

Она ушла, а у меня всё напряглось внутри. Ей нужно больше отдыхать, раз беременность протекает с угрозой, и она чувствует боль. Конечно, я в этом мало что понимала, но уже кое-что знала.

Скоро прискакал брат, долго и взахлёб рассказывал о том, как их сегодня возили на экскурсию в новый медиа-парк, а поев, пошёл делать уроки, уныло хныкая из-за своей лени, как маленький. Мне не терпелось заглянуть в свой телефон, не написал ли Матвей про впечатления от морга, но я аккуратно помыла посуду, убрала всё на кухне и пошла к маме.

Она спала прямо в халате, так ничего и не поев.

Матвей не написал ничего. Ни сегодня, ни на следующий день, хотя заходил в ватсап и читал мои сообщения. Я спрашивала, куда он пропал? Я спрашивала, что случилось?

А потом перестала.

* * *

Тоня родила в середине декабря, 14-го, в 35 недель. Мальчишки оказались крупными, и поэтому им не понадобилась палата интенсивной терапии. Их подержали под кислородом ровно сутки, понаблюдав, и перевели в палату к маме. Девушка была растеряна, но не испугана. Рядом была мама, приходила в роддом каждый день, да и персонал весь помогал, как мог — все знали, что мужа у девчушки нет, а тут ещё и двойня. Многие женщины-медики в открытую задавали вопрос — почему она не сделала аборт, узнав, что у неё двойня, ведь это сумасшествие — рожать двоих детей себе самой в восемнадцать. Тоня злилась на таких и замыкалась в себе. Было заметно, что она стала жёстче, и Лида винила в этом Матвея.

По каким-то ему ведомым причинам он перестал поддерживать связь с девушкой. Она сразу увяла, уйдя в себя, как в те кошмарные дни начала её беременности, когда стала похожей на мрачную тень. Лида всерьёз переживала за её душевное состояние, старалась не бросать её надолго одну, пока Тоня не сказала: — Мам, ты не волнуйся, я не сумасшедшая, мне мои дети дороже всего на свете, не бойся за меня.

Накануне родов они с Тоней ходили по магазинам и купили много красивых вещичек для мальчиков, присмотрели двойную коляску — настоящий лимузин. Нужно было покупать и две кроватки.

Лидия по-прежнему не говорила о своей беременности, как будто её не было. Чувствовала она себя неважно, но редко признавалась в этом. Старалась только больше отдыхать на работе, её там лишний раз и не трогали, в операционную звали редко. Дома часто случалось так, что она ложилась прилечь и не вставала до утра — дети справлялись сами.

Она беспокоилась за дочь, за то, что девушка очень переживает странные отношения с Матвеем. Хотя в его поведении не было ничего необычного. Просто он передумал.

Когда, в какой момент это произошло, кто его убедил, или может быть, что, но он понял, что не готов стать отцом двум детям и нести бремя ответственности мужа или хотя бы гражданского мужа. Он испугался, вот и всё. С мальчиками его возраста это часто случается. Да, он казался серьёзным и сознательным, но жизнь в далёкой Москве отодвинула Тоню на задний план жизни.

Егор же оставался верен себе. Он приезжал за ней после работы и отвозил домой каждый день. Часто они ехали к нему, но Лида больше не оставалась у мужчины ночевать, близости она избегала по причине угрозы выкидыша и просто боялась. Он не давил на неё, просто был рядом и помогал. На работу ранним утром он тоже приезжал за ней.

Лида была удивлена и спрашивала себя, на сколько его хватит и что для него — так тесно общаться с ней, ведь было понятно с самого начала — он не хотел постоянных и долгих отношений. Странно, но они с Егором это не обсуждали, она не могла себя заставить поговорить об этом. Лида просто плыла по течению.

Однажды она набралась храбрости и спросила. Сначала за дочь, потом и за себя.

Это было до того, как Тоня родила, и Лида ненадолго заехала с Егором к нему домой. Он накормил её вкусным соусом, который приготовила домработница, напоил чаем, не позволяя даже двигаться на кухне, и она наверное слишком расслабилась, раз вдруг открыла рот и спросила:

— Твой сын не пишет Тоне, не знаешь, почему?

Поставив быстро чашку на блюдце, та неприятно звякнула, и Лида поняла, что слишком нервничала, пока не спросила то, что её волновало уже долго.

Егор помрачнел и пожал плечами. Он сидел рядом с ней на высоком табурете и пил лимонад. На мужчине был широкий фартук, что почему-то придавало ему вид хирурга в операционной, но не хозяйки.

— Он и мне в последнее время не звонит и не пишет. Я иногда спрашиваю в переписке у Руслана, всё ли в порядке. Тот отвечает — что всё отлично, они все в учёбе и подумать о другом просто невозможно. Зубрёжка целыми днями и ночами, а ещё и практика в морге. Думаю, он взял паузу, слишком неожиданно на него свалилось отцовство, он и сам ещё ребёнок.

— Да, ты прав, — согласилась Лида и тут же добавила, совсем от себя не ожидая, — а я?

— Что — ты? — сначала не понял Егор.

Телевизор тихо бубнил на заднем плане, показывая программу про современных американских кузнецов.

— Что у тебя со мной?

Неожиданно Егор повернулся к ней всем корпусом и улыбнулся. Чёрные глаза замерцали, смуглое лицо просветлело.

— А как ты думаешь?

Лида боялась смотреть ему в глаза и опустила голову.

— Наверное, ты чувствуешь себя обязанным мне. Но я хочу тебя успокоить, я взрослая девочка, я…

Он резко наклонился и поцеловал её в уголок губ, нежно, ласково.

Она повернулась, отпрянув, и была поймана его тёмным взглядом.

— Ты взрослая девочка, я знаю. Но я тебе не обязан, я тебя люблю.

Лида опешила, не в силах что-то ответить.

Слёзы вдруг покатились по её щекам, и она попыталась отвернуться.

Егор поймал лицо женщины ладонями и снова поцеловал.

— Давай по-взрослому решим нашу проблему, а то уже совсем неудобно, твой животик стал большим. И да, меня спрашивают на работе, не женюсь ли я на Каревой.

Лида сжалась, испуганно, как семнадцатилетняя девочка глядя на него.

— Как решим? — как во сне спросила она. — Я ведь не могу переехать в другой город.

— Глупенькая, ты переедешь ко мне, потому что ты будешь моей женой.

— Ты уверен?

— Конечно, ты ведь тоже любишь меня? — снова обаятельно улыбнулся он.

— Как дурочка, — выдохнула Лида, и Егор захохотал в голос.

На следующий день они подали заявление в ЗАГС и через неделю их расписали без шума и пышных празднеств, а через день у Тони отошли воды, и вопрос переезда Лиды отложился на неопределённый срок.

Дети были спокойные, но выбивало из колеи, что их было двое, и что сама Лидия была беременна. Она не могла помочь дочери так, как раньше. Тоня, видя, что матери тяжело, училась справляться самой, уговаривая Лиду лишний час поспать и не дежурить возле кроваток. Девушка превратилась в подобие себя, похудев до торчащих ключиц и рёбер, хотя кормила малышей сама и ела хорошо.

Она всё ещё не могла поверить в то, что Егор всё-таки женился на матери, и мысленно снимала перед ним шляпу. Она не ожидала этого. Как они будут жить дальше — об этом мама пока молчала. Тёма тот и вовсе не принял то, что мама вышла за какого-то дядю замуж. Он не воспринимал её слова, а Егора у них дома практически проигнорировал, уйдя в детскую.

Мужчина пытался наладить с ним контакт, но Тёма показал непростой характер. Лида волновалась из-за этого, тогда Егор сделал вид, что всё образуется, что его это не задевает, и что он что-нибудь придумает. Это был обман, но хорошо сыгранный, проблема с Тёмой решится не сразу.

Миновал Новый год, который их семья отметила вместе. Правда, очень своеобразно. Тоня легла спать вместе с детьми, и в полночь как раз кормила Игоря, который проснулся раньше брата — Димы. Потом она посидела десять минут за накрытым в спальне столом, съела огромную тарелку оливье и пошла спать дальше. Тёма принципиально не остался отмечать праздник с новым мужем мамы, который с раннего вечера хозяйничал на кухне и готовил, и лёг спать.

Наутро, сменив гнев на милость, увидев подарок от щедрого Деда Мороза — новую игровую приставку на телевизор в 3D и специальным виртуальным шлемом для полного погружения в игру. «Дед Мороз» с интересом наблюдал за мальчиком, когда тот восторгался подарком и хитро улыбался — теперь он знал, как можно подступиться к мальчишке. Уже через сорок минут они играли бок о бок в игру, и Тёма деловито объяснял маминому мужу, что делать и какова его личная миссия.

Лидия почти все праздники проспала, наконец-то немного расслабившись. У Тони с детьми всё получалось, как будто девчонка была опытной мамой, и со стороны казалось, что она сама, когда придёт время, так споро и энергично не сможет.

Матвей не приехал ни на Новый год, ни на рождественские каникулы, объяснив отцу, что не может вырваться. Узнав, что тот женился на Каревой Лидии Михайловне, сухо поздравил и пожелал долгих лет счастья. Они почти перестали общаться, сын полностью ушёл в ту жизнь, какую для него хотел отец. Не думал Егор, что он так горько будет это осознавать, но исправлять ошибки было поздно.

Он почти всё время жил у Лиды, иногда только забегая домой за какими-нибудь вещами. Его квартира была много больше и удобнее, но мужчина понимал, что пока никто из них не готов переехать к нему. Для этого должно пройти время — Тонины сорванцы подрасти, Тёма свыкнуться с мыслью о том, что у него теперь есть отчим, а Лиде успокоиться и оставить дочь в квартире одну. Тёму они, конечно, заберут с собой.

На работе весь коллектив долго бурлил и обсуждал то, что он женился на Каревой. Злые языки роняли насмешливые вопросы — когда ему надоест? Или — как она посмела его заставить беременностью? Но Егора это мало волновало, он продолжал свою работу, и очень успешно.

О Лиде ему хотелось заботиться и оберегать — она стала уже большой и неповоротливой — его дочь, которую она носила, обещала быть крупным ребёнком. Егор каждый день, засыпая рядом с женой, удивлялся, как же бог распорядился его жизнью — никогда раньше он бы не представил, что у него когда-нибудь будет и дочь.

Егор спрашивал себя, что он чувствует? И с теплотой в душе отвечал — счастье.

Счастье, когда есть любимая, и она рядом, и носит твоего ребёнка. Счастье, когда он перестал жить, просто переставляя фигуры на шахматной доске, как это было с сыном. Счастье, когда каждая мелочь — такая, как улыбка крохи-внука, вдруг заряжает любовью на целый день.

Ему надо было многое сказать сыну, признаться в том, как он был не прав. Но тот совсем не шёл на контакт даже по скайпу. У Егора уже появились мысли поехать в Москву, но неожиданно Матвей позвонил сам.

Это случилось в конце января. Весь город утонул в сугробах, и даже на работу пришлось два дня не выезжать, потому что дороги не успевали чистить — настолько сильный был снегопад. Занятия в школе отменили, и Тёма с удовольствием проводил время, играя в приставку вместе с «дядей Егором». Смилостивившись, мальчик так стал называть отчима. Игровую приставку они установили на новом большом телевизоре в детской, где Тёма теперь жил один, ведь Тоня с сыновьями заняла гостиную.

— Ваш телефон звонит, — сказала Тоня, придя с кухни, и быстро скрылась в своей комнате, хотя никто из детей не плакал. Что-то мелькнуло в её взгляде затравленное, и Егор удивился, почему. В последнее время отношения с Тоней у него были мирными и иногда даже дружескими.

Он предложил Тёме сыграть самому и пошёл за телефоном, оставленном на кухне. На дисплее светилась фотография сына, именно поэтому Тоня так посмотрела на него.

— Да? — коротко спросил Егор без эмоций.

— Привет, — показалось, что голос у Матвея уставший.

— Здравствуй, — спокойно ответил отец. — Какими судьбами?

— Как у тебя дела? — произнёс встречный вопрос сын.

— Лично у меня хорошо. Как у тебя?

— Тоже неплохо, учусь, как ты и хотел.

— Молодец. И как оно — не тяжело? Говорят, у тебя ни секунды лишней, говорят, забыл обо всём.

— Именно так, — хрипло ответил Матвей. — Ну… я рад, что у тебя всё хорошо… Ты Тоню видишь?

— Конечно.

— Передавай ей от меня привет и…

— Почему сам не позвонишь и не поговоришь? Что с тобой случилось — истерика? — голос Егора наполнился металлом, как и раньше при разговорах с сыном. Мужчина зажмурился от этого, понимая, что последует дальше.

— Да, наверное. Ладно, всё, пока, — и Матвей бросил трубку.

Егор не на шутку разозлился на сына, что не сразу пришёл в спокойное состояние и вернулся к Тёме доиграть. Парень вёл себя, как бесхребетный идиот, и это выбивало из колеи. О том, что он сам этого хотел, Егор не вспоминал. Теперь, по его мнению, Матвей должен был не уходить в глухую оборону, а принять ответственность за Тоню и за детей. Зачем строить из себя тринадцатилетнего подростка, ни с кем не общаться и мучить девчонку? Ей и так нелегко. Мог хотя бы поддерживать, общаться, изредка приезжать.

Лида, выслушав его речь негодования, тяжело вздохнула. Она тоже считала, что Матвей не прав, и поймёт он это только через много лет, но свою голову никому не приставишь.

— Да, мне тоже жалко, что он так обнадёжил её, а потом… Она теперь совсем не будет мужчинам доверять, и вряд ли выйдет замуж, если и будут звать, — горько сказала Лида.

— Это моя вина, — твёрдо произнёс Егор. — И я это и исправлю.

— Но что ты можешь сделать?

— Я поеду и поставлю ему на место мозги. Я почувствовал — он колеблется, тяготится чувством вины, и это уже плюс.

— Ты можешь всё только усугубить, — нахмурилась она.

— Нет. Я знаю своего сына, может быть, именно этого он и ждёт от меня.

— Чего? Промывки мозгов? — чуть улыбнулась она.

— Чтобы я признал свою вину.

Он подошёл ближе к своей жене и обнял её, чувствуя, как большой живот разделяет их. Мысли его были с девчонкой, которая сейчас плакала в соседней комнате, он был глубоко виноват перед ней — это был безжалостный факт.

* * *

Последние три недели до родов я жила и мучилась. Спать я уже нормально не могла, поминутно хотелось в туалет, тело затекало, стоило мне улечься поудобнее, но всё это было ерундой по сравнению с тем, что творилось в душе.

Бесконечные вопросы «почему» я сначала задавала ему в переписке, потом просто себе лично, и мой мозг, не расслабляясь, пытался найти ответ на этот вопрос. Наверное, если Матвей написал бы мне хоть одно слово, я бы проще и спокойнее приняла его решение уйти из моей жизни, но он никак не объяснил, и это мучило больше всего. Я передумала всё — в голове даже крутилось жалкое — его заставили, но это было смешно. Он взрослый мальчик, и по-взрослому решает, как ему жить.

Он не позвонил мне и после родов — хотя бы из вежливости, чтобы поздравить с рождением детей. Но у меня внутри что-то надломилось — я выключила свой телефон и запретила себе строго-настрого пользоваться им, потому что он тешил во мне надежду. Ту самую, которая не даёт жить дальше.

Какое-то время дети и заботы с ними отключили мне голову — я днём и ночью жила только их проблемами, меня как будто не существовало. Постепенно боль вернулась, а переживать её я стала сначала во сне. Мне снились кошмары каждый раз, как только я закрывала глаза. Я видела Матвея в очень мрачном нехорошем месте, одного, угнетённого. Потом мне снилась Лиза, Рома и Паша — и от этих снов я даже плакала и кричала, но почему — не могла вспомнить, когда просыпалась. Это выматывало даже больше, чем двое детей-новорожденных.

Постепенно, как у мамы налаживалась личная жизнь, и она всё больше улыбалась, я стала другими глазами смотреть на Егора Ильича — отца Матвея. Не знаю, то ли он изменился, то ли серьёзно влюбился в маму, но я пришла к выводу, что такое возможно. Всё-таки.

Лиза часто приходила ко мне одна, оставив Пашу с папой, оставалась даже на несколько часов — помогала. Но мои ребята были спокойными, и мы с ней успевали попить чаю на кухне и поболтать. Мне, настолько изолированной, это очень помогало и снимало камень с души.

Ей я, конечно, рассказала о Матвее, а она почти никак не прокомментировала, оставив своё мнение при себе. Говорила я, причём взахлёб — из меня выходила обида и боль. Под конец своей гневной речи я даже расплакалась, а Лиза наконец сказала: — Он, конечно, пожалеет. А ты?

— Что — я? — переспросила бездумно я, шмыгнув сырым носом.

— Ты ему простишь, если он передумает?

— До очередного раза? — горько усмехнулась я. — Не знаю. Но я его ещё люблю, козла.

Банальный разговор двух женщин на кухне. Вот только в гостиной у меня сопело два мальчишки, которым скоро будет нужен отец. А по факту у них будет только дед.

И жизнь потекла дальше. Дни мелькали перед глазами сплошной массой, которую я даже не успевала запоминать. Но я умудрилась сдать сессию на все пятёрки, и честно к ней готовилась и учила лекции, которые мне скидывали на почту преподаватели. Друзей на курсе у меня так и не появилось.

Учиться мне нравилось, и в этом отношении дома все мне говорили — не бросай, жми, всё получится. Я и не бросала. Вместо того, чтобы сидеть на мамских сайтах, я читала анатомию и учила медицинскую биологию с физикой.

А в начале февраля случилась страшная беда.

В тот день Игорь странно хрюкал носиком и беспокойно спал, мы с мамой следили за ним и были так заняты, что не заметили сразу проехавших с рёвом пожарных машин. Потом приехало три скорых, все с мигалками и сиреной.

На улице стояли сильные морозы, лежал снег — зима в этом году была непривычно холодная. Солнце, мутноватое из-за облаков, уже уходило за дома, вечер приближался.

Мы с мамой стали выглядывать из большого окна гостиной в ту сторону, куда направились пожарные и скорые — это было в последнем подъезде нашего дома.

Вдруг у меня в груди прямо стиснуло нехорошее предчувствие, и я, затаив дыхание, следила за тем, как бегают пожарные и врачи.

Я бросилась к своему мобильнику, пыльно валявшемуся в столе в детской, но он оказался не заряжен. Подсоединив его к проводу зарядки, бесконечно долго ждала, когда он включится.

Где-то далеко в моём мозгу мама спрашивала меня, в какой квартире живут Рома с Лизой и Пашкой.

Лизкин номер не отвечал, Ромкин тоже. Оба вне сети.

Я, совершенно безумными глазами посмотрев на маму, стала искать свои самые тёплые колготки и штаны, в которых ходила гулять с детьми. На то, чтобы одеться, ушло меньше минуты — машины за окном продолжали подъезжать и верещать сиренами. Последние стояли уже у наших окон, потому что все остальные выстроились на всей дороге. Было понятно, что случился нешуточный пожар.

Мама перестала что-либо спрашивать, дети от шума завозились и стали хныкать, но я как будто не слышала.

— Будь там осторожна, — только и выпалила мама на прощание, а я уже бежала на улицу, натягивая шапку и не замечая шарфа, болтающегося на шее.

Несмотря на мороз, люди стояли на тротуарах и смотрели на работу пожарных. Недавно подъехала полиция и пыталась всех зевак разогнать, пока вежливо.

Я упёрлась грудью в одного дяденьку полицейского и сиплым голосом сказала, что в том подъезде живёт моя подруга с ребёнком, и не мог бы он меня пропустить. Но он конечно не пускал.

Обойдя машины, я стала дальше, чтобы увидеть лучше, и похолодела. Чёрными окна были как раз Роминой квартиры — из них валил дым, а из кухни вырывался огонь.

Я не заметила, как стала плакать. При мне в скорые кого-то погрузили и с рёвом увезли. Одна машина уехала без сигнала, и я уже догадывалась, почему.

Постояв в толпе, я ничего не смогла узнать, даже полиция молчала. Только один пожарник кинул мне одно слово, проходя мимо — обогреватель.

Придя домой на дрожащих ногах, совершенно не чувствуя, что очень замёрзла, я не могла ничего сказать. Дети спокойно спали, наверное, накричались без меня, или мама их по очереди успокоила, но в квартире была тишина. Мама прямо на входе дала мне кружку горячего чая, и я немного растаяла.

— Там… квартира Ромы и Лизы… сгорела, — выдохнула я.

Мама кивнула: — Я позвонила на работу, к ним везут Рому и Пашу. Неизвестно, какой степени.

Я затаила дыхание, стиснув кружку и почувствовав, как она горяча. Я не спрашивала, я всё поняла, но губы прошептали: — Лиза?

Мама расплакалась, резко хватая ртом воздух.

— Она погибла.

Вот эта беда, что снилась мне так долго, и случилась.

От той душевной тоски и горя спасали дети — с ними потерю главной подруги в моей жизни перенесла без драмы. Я смирилась почти сразу с её смертью только по одной причине — остался жив Пашка. Как это вышло, я узнала много позже.

На похороны, которые устраивала её мама, потому что Рома лежал в реанимации, как и Паша — с ожогами третьей степени, мама меня не пустила. Я заработала бы себе нервный срыв, у меня и так на нервной почве начались перебои с молоком.

Теперь меня беспокоило, что будет с Пашей, когда он поправится, а в этом я не сомневалась. Ведь если бабушка заберёт его к себе, то начнёт снова поить водкой, чтобы не мешал жить. Именно этого Лиза избегала, и теперь опасность снова нависла над мальчишкой. Но меня удивил Рома, которого через месяц перевели в обычную палату.

Оказывается, что переживать о Пашке не стоило — они с Лизой расписались ещё в самом начале, как она переехала к нему, и он усыновил малыша. Почему Лиза мне не сказала об этом, я могу только предположить — возможно, не хотела афишировать передо мной, тогда только расставшейся с Матвеем, что у них с Ромой всё идёт на лад. Она вообще почти не говорила об их отношениях.

Пашик поправлялся быстро. У него сильно пострадала правая ножка и ручка, когда Рома выносил его из огня. Возможно, останутся шрамы, но его весёлый вид не говорил о том, что ему плохо в больнице. К нему здесь относились особенно — малыш потерял маму, был тяжёлым, и каждая медсестра и врач ласково и спокойно ухаживали за ним. Рома навещал сына и настрого запретил пускать ту самую бабушку, написав даже официальное заявление.

Пожар случился действительно по вине обогревателя, оставленного Лизой включённым в гостиной. Дверь в спальню была открыта, а она вероятно в обед прилегла вместе с Пашей и уснула. На обогреватель сверху упала какая-то одежда, начала гореть, а они, конечно, не проснулись. Как Паша не погиб от удушья дымом — остаётся для меня загадкой. Рома, вернувшись из магазина, прорвался мимо горевших занавесок и нового дивана, схватил Пашу и выскочил с ним из квартиры, получив сильные ожоги рук и головы. Лиза лежала на двуспальной кровати дальше в комнате, ближе к окну. Он кричал, хотел разбудить её, но она вероятно была без сознания и не слышала.

Рома хотел вернуться, но зайти уже не смог — огонь вырвался прямо ему в лицо, когда он, сунув малыша кому-то на лестнице, ринулся обратно. Пожар полыхал уже во всей квартире и распространился очень быстро.

Лиза сильно обгорела, так и умерев на той самой кровати, не придя в сознание и не попытавшись убежать.

Пока я переживала эту потерю, и ездила к Паше и Роме в больницу, пытаясь их как-то поддержать, незаметно наступила весна.

Выйдя однажды на улицу, я ощутила тот самый знакомый запах влажной земли и тепла, а прищурившись на съеденный солнцем снег, поняла, что очень много времени прошло с момента пожара.

7

Рома стоял на лестничной площадке больницы на сквозняке, мимо него ходили люди, толкали, извинялись, но он не мог заставить себя сделать несколько шагов и выйти на улицу.

Он знал, что там уже началась весна, пригревало. Город словно оживал после зимы, и даже не вспоминал о ней, ведь впереди легкомысленная весна, задорное лето и меланхоличная осень.

В руке у Ромы был пакет с кое-какими вещами, которые ему привозила Тоня, потому что у него всё сгорело. Спортивные штаны, пару футболок, тёплая рубашка, носки, трусы, полотенце. Всё это она принесла с серьёзным лицом, зайдя в палату, когда его уже перевели из реанимации. Он лежал, закинув забинтованные руки за голову и пытался не слушать скабрезные анекдоты, которые рассказывали соседи по койкам друг другу. В большой палате было душно, но за окном ещё стояли морозы, и мысленно хотелось туда, вздохнуть полной грудью острого воздуха.

Девушка постучала и, звонко спросив, можно ли войти, почти бегом направилась к его постели.

После родов он её видел всего один раз, когда она гуляла со своей огромной коляской, и сейчас ему показалось, что она стала ещё моложе, чем была. Обрезала волосы под острый подбородок, который теперь больше опускала, благодаря Матвею, а взгляд стал непроницаемым.

Мужчины ни на секунду не перестали рассказывать анекдоты, но теперь, скорее, делали это для Тони. Девушка покраснела, но осталась стоять рядом с ним и не обернулась.

— Привет, — тихо произнесла она. — Я принесла тебе вещи, и Пашику тоже.

— Спасибо, — ответил он сиплым голосом. Связки от ожога пламенем уже восстановились, но слёзы стояли в горле — вид Тони напомнил о Лизе.

— Ты звони мне, говори, если что-нибудь понадобится, не стесняйся.

— Ладно, — кивнул он, продолжая внимательно смотреть на неё из-под обуглившихся ресниц.

— Я к Паше зашла — он спит. Врач сказала, всё у него идёт по плану, выпишут раньше, чем тебя. Мы его заберём, ты не против? После приедешь к нам, там решим, что делать дальше.

— Ты знаешь, что твой Золотой мальчик дурачок? — тихо спросил Рома, чуть улыбнувшись.

Вся голова его была забинтована, открывая лицо — ожоги на лице были не слишком серьёзными, хоть и не добавляли ему красоты.

— Почему? — удивилась Тоня совершенно искренне.

— Потому что бросил такую, как ты. Ты и Лизе помогала, теперь вот нам с Пашей.

Тоня покачала головой: — На самом деле я продолжаю ей помогать, а за комплимент спасибо.

С того разговора прошло две недели. Пашу неделю назад выписали, и он сейчас находился у Каревых. Вернее, Алексеевых, ведь мама Тони вышла замуж за отца Золотого мальчика — так всё было запутано.

Рома многое передумал, пока валялся месяц и неделю в больнице, и чувствовал себя таким же, как его квартира — выжженным изнутри. Правда, был один светлый момент — сына он успел вырвать у смерти, и все врачи говорили, что это настоящее чудо.

Тот день он помнил смутно, как будто сквозь дым, и каждый раз, вспоминая, думал, что все люди — беспечные дураки, потому что самый обычный день однажды может стать последним. Или последним для того, кого ты любишь.

За порогом ожогового центра, где ему вылечили сильные повреждения кожи, ничего не смогли сделать с душой.

Он осознал, какой он был дурак — жил с девушкой и ни разу не сказал ей, что любит, хотя это было так. Упустил время, не зная, что его совсем нет.

Теперь надо начинать жизнь заново, а ещё на руках сын, которому год исполнился в реанимации — в тот самый момент, когда врачи выхаживали его после ожога гортани, лёгких и правой ручки и ножки.

И у Ромы нет жилья, документов, вещей, и нет её, которая всегда видела в нём лучшее и наивно верила, что он хороший человек.

Резко вздохнув, он быстро пробежал по ступенькам и выбежал под яркое солнце, от которого тут же закружилась голова. На слух надавили звуки — громкий щебет воробьёв, детский смех, шелест ветра в набухших почками деревьев.

Молодой мужчина подставил обожжённое лицо лучам и подумал, куда ему теперь держать путь. Подумал о кладбище, но тут же отказался от этой идеи. Ещё не время. Он был не готов.

У него есть сын, и нужно быть рядом с ним — у мальчика остался только он. Быть может, не случайно. Жизнь каждого так или иначе — для чего-то или кого-то, и его предназначение именно в сыне, поэтому некогда обманывать себя слезами. Горько, больно, но на это нет времени.

Выйдя за кованый забор больницы, его окликнул какой-то мужчина в тёмных очках. Он стоял рядом с чёрным «Черроки» и знакомым жестом сложил на груди руки. Взглянув на него внимательнее, Рома понял, кто он — Золотой мальчик был жутко похож на своего папашу.

— Привет, — бросил Егор. — Ты Поляков, да?

— Да, — кивнул Рома.

— Я за тобой. Меня зовут Егор Ильич Алексеев.

— Понятно, — просто кивнул парень, неодобрительно оглядев дорогие джинсы мужчины, щегольскую кожаную куртку, в которой было ещё холодновато и равнодушные тёмные очки на лице.

— Меня Тоня прислала, — уже в машине сказал Алексеев. — Говорят, ты работящий парень, и любишь работать?

— Смотря как. Мне как-то предлагали продавать дурь — тоже работа.

— А, — протянул Алексеев и улыбнулся, внимательно оглядев профиль молодого мужчины, теперь весь в шрамах. Его лицо пострадало сильнее с одной стороны, правой.

— У меня к тебе есть предложение. Знаю, ты меня не знаешь, я отчим Тони, как ты уже догадался. Но. Твоё жильё сильно пострадало, работы нет, денег нет, а ещё Павел. Кстати, у тебя мировой пацан, спокойный и весёлый.

— Я знаю, — едва заметно оттаял Рома.

— Я предлагаю тебе съёмное жильё, работу найдём, да хотя бы у меня в больнице. Рабочие там всегда нужны. На первое время. Квартиру я помогу восстановить, то, что ты её продашь, я не сомневаюсь и…

— Вы это сами с собой разговариваете? — спросил Рома, перебив Егора, упивавшегося тем, что он может решить все проблемы молча сидящего рядом парня.

— С тобой.

— Я сам справлюсь, правда. Ничего не надо.

— Путём продажи кислоты малолеткам?

— Не нужно так вам за меня переживать, вы с собственным сыном разберитесь, разрулите его жизнь.

Егор ошеломлённо замолчал, и остальную часть пути они проехали молча. Остановив машину возле подъезда, он повернулся и сказал: — Ладно. Ты справишься сам, я понял. А Паша?

— Он без меня не справится, что тут сложного? — спросил Рома, встретившись своим тёмным взглядом с чёрными глазами Егора. Они как будто почувствовали, что стоят друг друга, и внутренне позавидовали. Егор — необъяснимой силе духа мальчишки, несмотря на патовую ситуацию, Рома — высокому социальному статусу, который мужчина добился сам, учившись в элитном институте, и теперь имея отличную работу, деньги, положение, красивую женщину; даже двух внуков-близнецов.

— Ты всё правильно понимаешь, — кивнул Егор, наблюдая, как Рома выходит из машины и заходит в подъезд к Тоне.

Он подумал, что как бы ни бравировал парнишка, ему всё равно не скрыть своей боли, и сейчас лучше не лезть ему в душу. А девчонки — Тоня и Лидия, убедят его принять помощь, деваться ему некуда.

О том, что Рома знает его сына, стало неожиданностью, но всё же он прав. С Матвеем он пока ничего не решил. Лететь в Москву у него было запланировано в середине апреля, раньше на работе было не вырваться, да и Лидия дохаживала последние недели беременности, не хотелось её бросать.

Вдруг ему в голову пришли мысли, что Рома сейчас одинок ровно так же, как и Тоня, и это может их сблизить. Раньше он девчонку считал неудачной партией для Матвея, сейчас, ближе узнав её, в который раз сделал вывод, что он не разбирается в людях — она была бы лучшей женой и лучшей матерью. Он очень удивлялся, но Тоня не нервничала и не психовала из-за того, что она сидит в восемнадцать лет дома, прикованная к детским кроваткам, а не ищет новых приключений молодости в весёлой компании себе подобных. Она была совсем не развязной и распущенной, какой представлялась раньше. Она была искренней и наивной, а вот Рома запросто может найти в ней утешение, и Матвею останется только жалеть о своём дурацком поведении.

Егор вздохнул. Если случится так, то он ничего поделать не сможет, это химия. Но попытаться обязан — а именно, рассказать сыну, где он не прав.

* * *

Если человек в чём-то сомневается, судьба готовит бедняге сюрпризы — это на себе ощутил Матвей, вернувшись в Москву и принявшись за учёбу. Он был пока даже не студент — обычная абитура, потому что ещё не сдал первую сессию, а его с силой придавило осознание всей серьёзности жизни. Не то чтобы он раньше беспечно прожигал свои дни, ни о чём не думая — всегда на первом месте была учёба и ещё раз учёба, так воспитал его отец, но.

Но ещё летом он и не подозревал, что его девушка беременна двумя детьми. Это опускает с небес на землю.

Москва показалась ему растревоженным ульем, и он сначала, не позволяя себе много думать, окунулся в учёбу. Отец ему дал деньги, чтобы снять хорошую квартиру, да и вообще спокойно жить и учиться, однако семья Ильиных бы этого не поняла. Пока он жил у них летом, они очень сдружились с Русланом, его родители — Сергей Сергеевич и Ольга отлично к нему относились — как к сыну, который вернулся из дальней и долгой поездки. В огромной квартире на Кутузовском проспекте места хватало всем, нужды в отдельном жилье не было.

Внешне всё шло своим чередом, но внутри Матвей не переставал мучиться от необъяснимого ступора — как будто его заклинило на одной и той же мысли, и её можно было уместить в одну фразу: «И что теперь делать?» Глупо, но думалось именно это. Он вроде бы как всё решил, а на самом деле внутри каждую минуту его бросало в крайности. Насколько, стало понятно, когда он увидел Моротскую Стефанию.

Она появилась в гостях у матери Руслана в качестве её подруги, и Матвей конечно узнал известную актрису, снимавшуюся в 75 % современных отечественных фильмах. Она была моложе Ольги на десять-двенадцать лет, то есть ей было около тридцати. Высокая брюнетка с синими глазами и смуглой кожей вела себя очень уверенно, много смеялась и шутила. Руслана она по-матерински щипала за щёку, а от Матвея не отводила взгляда, напоминая кошку.

В тот тёплый сентябрьский вечер Матвей с Русланом вернулись с занятий оба уставшие, и не имели никакого желания развлекать маминых подруг.

— Чёрт, тут Моротская, — вполголоса произнёс Руслан в прихожей. — Она тебе понравится.

Матвей удивился такому высказыванию и успел только поднять брови, как из гостиной выплыла мать Руслана. Ольга шутливо подбоченилась и с интересом их оглядела.

— Ну, мои доктора, что такие кислые? Учёба вас успела разочаровать?

Статная, золотоволосая, обаятельная, с искренними и тёплыми глазами каре-зелёного оттенка — дочь столичного профессора биологии Миронова, она никогда не унывала, не жаловалась и не плакала. Матвею всегда казалось, что мать Руслана — пучок нескончаемой энергии, света и позитива. Даже в самой патовой ситуации она видела положительные моменты. Такому не научишься, такой она была с рождения. За это, наверняка, её и полюбил Сергей Ильин — обычный студент медфака много лет назад.

Руслан искренне улыбнулся, поднял и опустил плечи и прошёл мимо матери, ничего не говоря.

Снимая кожаную куртку, Матвей увидел незнакомую молодую женщину, стоявшую в дверях гостиной. От удивления он даже остановился — никого красивее видеть ему в жизни не приходилось. Сразу пришло узнавание — актриса на экране всегда воспринимается, как существо из другой галактики. Здесь же она стояла в брючном шёлковом костюме, с растрепавшимися от ветра волосами и неестественно горящими глазами. И смотрела она на него.

— Стеф, это Матвей, я тебе о нём говорила — очень усердный мальчик. И очень серьёзный.

— Отлично, — чему-то рассмеялась Моротская и протянула ему свою длинную узкую ладонь. — Ты знаешь, кто — я.

Она произнесла это высокомерно, но он не обиделся, он продолжал молча разглядывать её лицо, не отводя взгляд.

— Будешь мой салат и стейк? Вижу, что ты голоден, — заявила она и пошла к кухне, потянув его за собой.

Она хлопотала вокруг него, как будто больше никого не было. Матвей опешил от такого обращения, и, постепенно расслабившись, списал всё на эксцентричность творческой личности. Ольга Ильина тоже была своеобразной, но к ней он уже успел привыкнуть.

Плотно поужинав, он давно должен был сбежать к себе в комнату, как это происходило в последнее время, но не в этот раз. Ему хотелось слушать весёлые рассказы Стэфании, смотреть на её совершенное лицо и дышать её запахом духов. Да, она была его старше, но ему это казалось ерундой. В её обаянии купались все — они с Ольгой очень походили этим друг на друга, но Моротская казалась фейерверком по сравнению с уравновешенной и спокойной Ильиной. Глядя на Стефанию никогда бы в жизни не поверил, что она переживает из-за каких-то трудностей и вообще грустит.

— Ну а ты расскажи, серьёзный мальчик, — ласково назвала она его, — как тебе столица? Останешься здесь?

— Красивый город, мне подходит, — беспечно передёрнул он плечами, ловя себя на мысли, что весь вечер корчит из себя беззаботного взрослого.

— Отлично! Москва любит уверенных в себе. Ладно, мне пора, нужно заехать ещё в пару мест до вечера, — Стефания вскочила на длинные ноги, шутливо чмокнула в висок подругу и через секунду исчезла, остался только запах.

Матвей только сейчас ощутил, насколько было много её здесь — вот она ушла, и будто стало темно. Он весь остаток вечера не находил себе места, и когда уже собирался ложиться спать, вдруг на мобильник позвонил незнакомый номер.

— Спускайся вниз, — прозвучало в трубке сильным голосом Стефании Моротской, — и никому ни слова, понял?

Она шумно вздохнула и молча ждала ответа.

Он застыл, как вкопанный, не успев даже сообразить, есть ли на нём одежда, или он уже успел её снять.

— Хорошо, — выдавил он и отнял трубку от уха.

Сердце колотилось, как бешеное, и ему пришлось пару раз вздохнуть, чтобы прийти в себя. Мысли роились в голове, забив тревожным колоколом, но вовсе не потому, что он не хотел идти. Он понятия не имел, что она от него хочет, и стоит ли дальше играть в её игру, всегда считал, что с друзьями семьи лучше никаких отношений не заводить.

Накинув на футболку кожаную куртку, он легко сбежал вниз, и увидел её за рулём маленькой сине-красной «Мини».

Она игриво улыбнулась ему через стекло и кивнула на пассажирское сиденье. В момент, когда они отъехали от тротуара, он почувствовал от неё сильный запах алкоголя.

— Я весь вечер борюсь с собой, у тебя такое бывало? Объясняю себе, что не должна, и понимаю, что мне всё равно.

Стефания сверкнула на него глазами.

— Ты ведь думаешь так же, я права?

У Матвея пересохло в горле. Он понял, что она имела в виду, и теперь нужно было что-то решать, и немедленно. Оказалось, опыта с женщинами у него нет никакого. Особенно с такими, которые очень настойчивы.

— Я должен тебе сказать, что у меня есть девушка, и она беременна, — просто произнёс он, и прозвучало это неуверенно.

Стефания подняла брови и расхохоталась: — Думаешь, мне это интересно? Ты правда так думаешь?

Больше они почти ничего не говорили. Только она отдавала короткие полу-просьбы-полу-приказы, когда они поднялись к ней на самый последний этаж новой высотки.

После долгой ночи томления с этой женщиной Матвей для себя понял одну вещь — он пока не готов стать серьёзным мальчиком.

* * *

Так прошло несколько месяцев. Матвей не жил, он горел. Днём занятия и учёба, на которой нельзя не концентрироваться, но стоило опускаться солнцу за высотки города, начиналась другая реальность — он буквально сбегал из дома и часто на занятия уходил из разных мест. Руслан был в курсе, Ольга что-то подозревала и хмурилась, но сам он ничего никому не говорил.

Матвей стал любовником актрисы, у которой были сотни тысяч поклонников.

Часто он спрашивал себя, любил ли он её? Но уверенно говорил — нет. Это было другое, хотя если учесть, что любовь может быть многогранна, то да. Он обожал и был обожаем. Из всего калейдоскопа новых ощущений он мог бы точно сказать — с ней было не скучно, она была настолько яркой, что слепило глаза. Стеф много знала, красиво говорила, вела себя; даже ругаться у неё выходило грандиозно.

Только за эту зиму они побывали на десятках закрытых вечеринок, после которых или ехали к ней домой, или катались по городу, или отправлялись к кому-нибудь на дачу, чтобы посидеть у камина и послушать стихи под гитару.

Все её друзья не нравились ему, а она только смеялась и говорила, что он самый лучший из них. И что она безумно в него влюблена. И что обязательно выйдет за него замуж, когда он станет профессором медицины и станет носить солидную бороду.

Стефания удивляла. Он никогда не знал, что его ждёт вечером — тихий семейный ужин и тёплая постель, где можно было выспаться или танцы под джаз до самого утра, и никакой возможности даже выровнять дыхание.

Теперь у него были две страсти — настоящие, сильные и нелёгкие. Медицина и Стефани Моротрская. Наверняка всё было бы радужно, если бы не глупое провинциальное воспитание и те самые мысли, от которых не сбежишь.

К весне он понял, что с этими надо что-то делать.

Дело было в нём, не в Стефании. Он не мог закрывать глаза на то, как много она пьёт, чтобы не скатиться к кокаину. Как иногда слишком развязно ведёт себя с другими мужчинами, рядом с которыми он был настоящий малыш и по возрасту и по социальному уровню. Бывало, она пропадала на неделю или больше, не отвечая даже на звонки. Потом появлялась, как ни в чём не бывало, и говорила, что ездила кататься на лыжах, или сочиняла ещё что-то подобное, но он не верил ей.

В мае до него наконец дошло, как она его воспринимает. Хотелось и кричать, и плакать от ярости, но эти эмоции быстро сошли на нет, потому что всё это время глубоко-глубоко внутри Матвей был зациклен на проблеме, от которой пытался убежать.

Где-то в южном городе у него росли два сына — Игорь и Дима, родившиеся 14 декабря. И их мать… Что ж, она тоже никуда из мыслей не уходила…

В один из многих вечеров, когда Стефания приехала за ним, а он спустился вниз и сел с ней рядом, ему не показалось это волшебством. Все сотни раз казалось, а сейчас он просто вдыхал запах сигаретного дыма из чадящего окурка в её пожелтевших от никотина пальцах, слушал, как она громко разговаривает, расширяя картинно глаза, после половины бутылки виски или коньяка. Он даже не слышал, что она говорит, думая о том, как звонил сегодня отцу и обещал приехать в гости. Стефании он никогда не рассказывал о себе, да она и не просила. Никогда. Ни о чём не спрашивала, абсолютно. Как будто его не существовало совсем, то есть для неё не существовало.

Наконец, она заметила, что он погружен в свои мысли и пристально посмотрела на него.

— Ты сегодня другой, что скажешь?

Она так всегда говорила, но никогда не выслушивала ответ. Сегодня же между ними воцарилось молчание, и Матвей уже хотел отшутиться, как вдруг Стефания продолжила: — Мне нужно с тобой поговорить.

Он продолжал молчать, подумав, что это мудро в данной ситуации, потому что Стефания Моротская сейчас тоже была не похожа на себя.

— Я через неделю улетаю в Италию. По работе, — неуверенно добавила она, и Матвей понял, что она лжёт. Лгала она высококлассно, издержки профессии.

Матвей не выдержал и рассмеялся.

Она повернула к нему голову и жутко оскалилась.

— Что смешного я сказала?

Он покосился на неё, на длинные чёрно-алые ногти, впивающиеся в руль с силой.

— Я как раз думал, что хочу прокатиться домой в гости на майские праздники, — просто ответил он.

Она усмехнулась.

— Тоска по былым местам?

— Возможно, — вздохнул Матвей и мысленно поаплодировал себе, настолько спокойно у него это вышло.

— Молодость должна быть яркой, мой милый, — он терпеть не мог, когда она его так называла. — Я тебе говорила много раз — твой ханжеский взгляд на мир смешон.

— Да, я знаю, — кивнул он. Этот разговор его всегда коробил, потому что он и чувствовал себя динозавром, когда отказывался от экспериментов в сексе — будь то количество человек в постели или однополые комбинации. Она же была другого мнения и удивлялась, что он так упёрт.

— Ну так отдохни хорошенько, ты слишком зажат. Когда я вернусь…

Дальше он не слушал, понимая, что и об этом она тоже врёт.

Возможно, эти отношения просто подошли к концу, изжили себя, выгорели — и сейчас его наилучшим образом бросают, делая вид, что всё ещё будет.

Что он почувствовал? Он понял, что ничего особенного, по крайней мере пока. Было ощущение даже какого-то облегчения, потому что физически он был вымотан за эти пять месяцев. Быть может, он просто заранее подготовил себя к такому исходу. Матвей в глубине души знал всегда, что это ненадолго. Но Стефания Моротская помогла ему узнать себя.

Вечер оказался долгим и приторно-романтичным. Матвей отчётливо видел, что она тяготится и просто играет очередную из своих ролей. Почему Стефания это делала ради него? Наверное, все же кое-что чувствовала к нему. Под утро, когда свечи на полу в её спальне догорели, шампанское выдохлось, а розы пахли сигаретным дымом, она призналась, что выходит замуж. Всё просто и прозаично. Он очень богатый итальянец Фредерико Нери, она решила не отклонять его предложения на этот раз — он уже дважды предлагал ей замуж.

— Я тебя не забуду, — чуть улыбнулась она своему молодому любовнику, и стало заметно, что на лице женщины слишком много макияжа. — А ты?

Матвей покачал головой, но ничего не сказал. Он тоже старательно доигрывал свою роль. Горько стало только после того, как на такси приехал домой.

Впереди ждали долгие дни осознания, что проще было тогда, в первый вечер, не спускаться вниз, когда она позвонила, и не садиться к ней в машину.

Он окончательно запутался в своих чувствах.

8

Я сдавала сессию, когда мама завела со мной странный разговор. Это было примерно между пятым и седьмым июня, точно сказать не могу, голова была забита только этим. Ну, и мальчишками, но не сокурсниками, а моими агукающими и лепечущими одинаковыми малышами с обложки журнала — настолько они были милыми и смазливыми.

Она подсела ко мне рядом на кухне, на самый краешек табуретки, спеша, потому что не успевала в последнее время поесть и спросила, как я отношусь к новым отношениям с мужчинами, нет ли чего у нас с Ромой и — самое главное — как я буду предохраняться, если что. Я натурально перестала жевать и чуть не подавилась. Моя мама никогда не говорила со мной на эту тему, представить сложно, что у неё было на сердце, если вдруг она решилась выдать подобный монолог.

Почему-то стало смешно. Я всеми силами сдержала себя и резко отрицательно покачала головой.

Во-первых, с чего она вообще взяла, что Рома — кандидат на отношения, во-вторых, вышеупомянутых отношений мне в первый и последний раз хватило, чтобы понять — с меня хватит.

Я поспешила всё это озвучить маме, она немного успокоилась, и взгляд потеплел.

— Мне показалось, что он нравится тебе, ну и я подумала…

Я хладнокровно допила кофе и ушла к себе в гостиную, где в двух манежах играли мои мужчины, которых, я уверена, мне хватит до конца жизни — любить и заботиться о них.

Мама пошла к малютке Ритульке, моей полуторамесячной сестрёнке с тёмными, как у её отца, глазками. Девочка родилась здоровой и очень счастливой — и отец, и мать не могли на неё наглядеться. Она и правда была совершенством — спокойным ангелом, с удовольствием евшим, спавшим и гулявшим ровно положенное время. Даже плакала она жалобно, негромко, как будто мяукает котёнок. Я видела, как счастлива мама, и как помягчел и подобрел отец Матвея и глядя на них, верилось в хороший и счастливый конец. У кого-то.

Насчёт Ромы, предположения мамы были и правда смешными. Даже если бы я повесилась ему на шею, делая недвусмысленные намёки, он заявил бы, что я не в себе, и я потеряла бы друга. Он настолько погрузился в своё горе после гибели Лизы, что было ясно — вряд ли он в ближайшие двадцать лет посмотрит хоть на кого-то из женщин. Ситуация ужесточила Рому, он стал очень критичным к людям, цинизм в его словах заставлял меня морщиться. Казалось, его не сделали лучше даже те усилия, что прилагали люди вокруг, пытаясь ему помочь. И я не только о себе. Весь двор, все соседи собрали внушительную сумму на ремонт сгоревшей квартиры, но он принял другое решение. Он продал её, добавил деньги и купил однокомнатную в плохом состоянии. Ремонт там он собирался делать сам.

На работу его устроил Алексеев (я всё ещё не могу привыкнуть, что у моей мамы теперь эта фамилия), зарплата в больнице была небольшой, но стабильной.

Мы все ему старались помочь. Я брала к себе Пашку, пока он работал разнорабочим до четырёх вечера. Спокойный, даже чересчур, мальчишка не отнимал у меня много сил. Было видно, что он пережил сильный стресс после больницы, и меня воспринимал, как родную. Рома постоянно говорил, что ему совестно бросать ребёнка на меня и пытался даже оставить деньги за это, на что я кровно обиделась. Моя подруга умерла, единственная, настоящая, а он воспринимал меня, как няню на полный рабочий день.

Алексеев, видя, что я сижу и с Пашиком, предложил помощь — действительно нанял няню, пожилую очень милую женщину, помогавшую мне гулять со всей оравой. Когда мне непременно нужно было в университет на практические занятия, она сидела со всеми тремя и отлично справлялась.

Так мы и жили. Причём в одной квартире. Я, мои мальчики, Артём, Егор Алексеев, мама и Ритуля. Было тесно, но претензий друг к другу мы не имели, я была даже удивлена. Раньше я почему-то сердилась на отца, что он от нас ушёл, потом злилась на Егора Алексеева, считая его продуманным эгоистом, использовавшим мою мать — в бытовом беге дней теперь это оказалось неважным. Я уставала так, что засыпала при любой возможности принять горизонтальное положение, и считала это благом.

У меня не было сил, чтобы много думать — почему? Маленькие сыновья научили меня по-настоящему воспринимать жизнь — что действительно важно, но какие бы жизнеутверждающие мысли мне в голову ни приходили, одна единственная меняла весь мир внутри.

«Почему».

Даже без надрыва и знака вопроса.

Я не нравилась себе в зеркале, изменившаяся располневшая фигура оптимизма тоже не прибавляла. Все говорили, что я очень худа, но это было не правда. До стройного идеала мне нужно было бы ползти много часов без еды.

Молодые девчонки курса все отчаянно флиртовали с парнями, чтобы загнать в свои сети экземпляры поинтереснее. Я держалась в стороне, чувствуя себя белой вороной, потому что всё, что они делали сейчас, я прошла ещё в школе — в прямом и переносном смысле.

Все знали, что я родила близнецов, и что я — мать-одиночка, и тоже держались от меня подальше. Девчонки потому, что считали меня блаженной, парни — откровенно чокнутой. Одним словом, меня не понимал никто, все в глубине души считали, что с ними такого бы не могло случиться, потому что… дальше можно было бы добавить что угодно. Они умнее, красивее, всегда предохраняются, например.

Я не держала себя с каким-то вызовом или надрывом, я просто ходила на занятия, причём с удовольствием. И да, я понимала, что все мои сокурсники в чём-то правы, я как будто выбрала другую реальность, родив мальчиков.

«Почему он меня бросил?» Вот что меня волновало и мучило, как застарелая зубная боль, отдающая в голову.

Всей глубины и иссушающей бесполезности этих мыслей невозможно передать, их не пожелаешь и врагу, но мне как-то удавалось делать вид, что у меня всё отлично. Отлично всё и было, только не на личном фронте. В восемнадцать лет я поняла, что никогда мне не быть больше счастливой ни с одним мужчиной. Мимолётные отношения не устроили бы меня, а парней… кому нужны чужие дети?

Иногда я ловила взгляды, полные жалости — от девчонок с курса, от мамы, даже от Егора Алексеева. Оказывается, он тоже так мог смотреть.

Это выбивало из колеи.

Сейчас, в разгар сессии, приходилось спать по два часа в сутки, и я начала замечать, что могу подолгу зависать над какой-нибудь ерундой, типа выбора кефира в магазине. Подобное у меня происходило всегда во время экзаменов, когда предохранители в мозгу летели, и я брала себе тайм-аут, чтобы отдохнуть, хотя бы денёк. Сейчас и мечтать о таком было нельзя, я сдала только три экзамена, впереди было ещё три, и очень важных.

Поздно вечером я уснула за столом за учебниками, а когда проснулась, чтобы всё-таки переместить тело на диван, заворочался Игорёк — его пора было кормить — он обожал высосать грудь раньше брата и ничего ему не оставить. Грудью я ещё кормила, хоть и не полностью — давала им смесь, молока на двоих не хватало.

Мама с Егором тихо разговаривали за стенкой на кухне, и в тишине квартиры мне было слышно почти всё. Речь шла о Матвее. Против моей воли сердце у меня забилось сильнее.

Они обсуждали то, что он должен был приехать на майские праздники и не сделал этого, хотя обещал отцу. Далее шли предположения, что могло произойти на этот раз. Мама была настроена категорически — ей всё было понятно с Матвеем, она не скрывала, что считала наши отношения прошлым. Егор же был удивительно оптимистичен. По контексту я поняла, что он хочет лететь в Москву, чтобы увидеться с сыном.

Я подумала о том, что он наверняка сейчас тоже сдаёт Анатомию, как и я, и внутри от этого почему-то стало теплее, будто такая малость нас немного сближала. Да, сейчас наедине и самой себе я могла признаться — я любила его до сих пор. Очень. И наверное, это навсегда.

Через неделю я спала уже стоя — пошли экзамены принципиальных преподов, которые не считали наличие маленьких детей какой-то привилегией, и я готовилась, не жалея себя. Конечно, в какой-то момент я поймала себя на мысли, что мне всё равно, как я сдам, я хочу спать.

Однажды утром, это было уже начало июля, Рома принёс Павлика, а я не смогла содрать себя с дивана, чтобы открыть дверь. Мама и Егор с Ритулей уехали рано в поликлинику на прививку, прихватив с собой Артёма, пообещав ему прогулку в парке, так что мы с пацанами были одни. Они тихонько копошились в кроватках, бренча игрушками на бортиках, а я в коматозном сне досматривала, как мы с Матвеем стоим в выпускных нарядах на берегу нашей широкой южной реки и встречаем рассвет, чего в реальности не было и в помине.

Сон начал рассеиваться, когда в прихожей стал разоряться стационарный телефон. И ещё тарабанили в дверь, и где-то плакал ребёнок. Мои уже подключились к всеобщему веселью и тоже стали реветь.

Я попыталась скатиться с дивана и треснулась локтем о кофейный столик, весь заваленный моими учебниками, конспектами лекций и с ночи оставшихся бутылочек с остатками смеси парней. Крики со всех сторон ввели меня в ступор на несколько секунд. Я выбежала прямо в пижаме — шортах и майке на тонких бретелях в прихожку и открыла дверь. Там стоял Рома, очень испуганный, держащий орущего Пашку.

— Ты чего, ты…, - у него были совсем дикие глаза. Потом он увидел мой наряд и онемел, смущённо отвернувшись.

Опустив голову, я с ужасом увидела, что грудь, полная молока, вот-вот вывалится на всеобщее обозрение.

— Я сплю! Ничего страшного! — бодро прокричала я и исчезла в гостиной, накинув халат. Игорь и Дима, увидев меня, улыбающуюся, тоже стали улыбаться. Если мама рядом, остальное всё было неважно.

Рома появился на пороге и не решался войти.

— Я не знал, что и думать, уже позвонил в МЧС, они сейчас приедут.

— Серьёзно? — ужаснулась я. — Я так долго не просыпалась?

— 15 минут, — серьёзно кивнул он. — Ты бы хоть телефон не выключала свой.

— Наверное, разрядился, — кивнула я. — Я ночью учила… я тебе говорила, короче.

— Ты слишком много занимаешься, — тоном моего отца сказал он. — Так и крыша поедет.

— Ты давай, езжай на работу, — улыбнулась я, забирая у него Пашку и сажая его в манеж с игрушками. — Мне оценки просто так никто не поставит.

— Скажи добряку Алексееву, чтобы он заплатил за экзамен, у него куча бабла.

Весь наш диалог я металась по комнате и пыталась соорудить порядок — в мыслях и пространстве. А ещё на голове у меня так и застыла завязанная с вечера гулька, растрёпанная и унылая.

— Добряк Алексеев не обязан оплачивать моё образование, у меня папа есть. Да я и не хочу, что я за доктор буду такой…

— Самый лучший, — тепло произнёс он, а я застыла посреди гостиной, как будто в меня выстрелили. Покосившись на него, я выдохнула. Ничего такого он не имел в виду, он шутил. Вспомнился наш с мамой разговор недельной давности, и я рассмеялась в голос.

— Ты чего? — удивился он.

— Не, ничего, — я не могла остановиться.

В дверь резко застучали, и Рома пошёл разбираться с бедными эмчээсовцами, приехавшими на ложный вызов. Когда они ушли, я уже успела налить себе кофейку и пожарить яичницу вкупе с бутербродами с сыром — мой обычный завтрак.

— Есть будешь? — буднично спросила я, наливая и ему кофе.

Он устало опустился на табурет и покачал головой.

— Знаешь, я сегодня всю ночь во сне видел её, — неожиданно признался Рома.

Я перестала энергично жевать и с опаской посмотрела на его потерянное лицо.

— Плохо видел. Она ругалась со мной. Не представляешь, как тяжело видеть такое. А потом я пришёл сюда и ты не открываешь, я испугался.

— Ну, извини, видишь, со мной такое бывает. Оказывается, — примирительным тоном сказала я. — Я ж не специально.

— Ладно, я пойду, уже надо давно бежать, — резко вскочил он, сурово сдвинув брови.

И тут во входную дверь отчётливо и резко снова постучали.

Мы с Ромой переглянулись.

— Может, снова эмчеэсовцы или полиция? — пожала плечами я и пошла в прихожую, на ходу снимая с головы резинку, скрепляющую гульку. Волосы от этого широкой волной рассыпались по плечам, так я перестала быть замученной домохозяйкой. На заднем плане в гостиной мальчики уже отчётливо начинали торопить меня с их завтраком — кашей и фруктовым пюре.

Рома шёл сзади меня, и когда я открыла дверь и от неожиданности отступила назад, я наткнулась на него.

За порогом стоял серьёзный и сильно изменившийся Матвей. Было ощущение, и сильное, что он повзрослел лет на 10 с того момента, как мы с ним виделись в последний раз.

Какое-то время мы, как в греческой трагедии, все друг друга разглядывали молча.

— Привет, — попытался улыбнуться Матвей, и не смог. — А я и не удивлён, что твой Рома здесь.

Я открыла рот, чтобы что-нибудь сказать в своё оправдание, и тут же закрыла его — прошлого опыта мне хватило. Парни смотрели друг на друга с ненавистью.

— Я оставляю ей своего сына каждое утро, дебил, — бросил Рома. — Всё, я поехал, пока.

Через секунду его уже не было в подъезде.

Матвей не знал, как ему поступить, и просто стоял с опущенной головой. Гордыня явно сжигала его, не давала сделать первый шаг.

Я протянула ладонь и коснулась его предплечья, отчего он отшатнулся от меня, как от чумной. В меня метнулся непримиримый, независимый взгляд взрослого мужчины, который уже записал меня в женщины лёгкого поведения.

— Зайдёшь? Познакомишься? — осторожно спросил я.

Из квартиры были слышны крики малышей, которые просили кушать, и он как будто очнулся.

— Я не к тебе пришёл, ты знаешь, — бросил небрежно он и зашёл вовнутрь.

— Ага, — тихо произнесла я и двинулась в гостиную, зная, что он пойдёт за мной.

Игорь откровенно возмущался и плакал, Димка пока только чуть-чуть вторил брату. Когда зашёл Матвей, они разом замолкли и вытаращились на него из своих кроваток. Игорь лежал на животе, Дима на спине, отчаянно высасывая из уголка своего лёгкого пледа воздух.

Матвей замер между двумя кроватками, явно приходя в себя от увиденного. Я откровенно наслаждалась этим зрелищем.

— Смотрите, мальчики, это папа приехал, захотел на вас посмотреть. Ну и мы на него посмотрим, правда, зайки?

Я взяла крикуна Игоря и подошла к Матвею. Непроизвольно его лицо стало мягче, он улыбнулся.

— Какой карапуз! Это Игорь?

— Да, иди помой руки в ванной и можешь взять хоть обоих.

Через минуту я спокойно доедала свой завтрак на кухне, а неопытный папаша сидел на диване и пытался уделить внимание обоим мальчишкам.

— А это сын Лизки? — спросил он о Пашке, с интересом наблюдавшем из манежа за сегодняшним необычным цирком.

— Да, и Рома каждое утро приводит его, я смотрю за ним, пока он на работе.

— Неплохо они устроились, у тебя же своих двое.

— Ты не знаешь, что было зимой. Лиза погибла в пожаре, Рома теперь один растит сына. Мы помогаем, как можем.

Матвей замолчал, переваривая сказанное.

— Я не знал, — тихо сказал он.

Потом я стала по очереди их кормить, посадив в два стульчика, и Матвей мне помогал, отвлекая детей игрушками. Незаметно пролетело два часа, а мы оба выдохлись, под конец уже лениво переругиваясь, как муж с женой, абсолютно без злобы или затаённой обиды. Дети поистине сближают, как это ни смешно звучит.

Плотно поев, переодевшись, дети решили вздремнуть, и оба, как по команде, расслабленно уснули. Паша потихоньку смотрел мультики на планшете и параллельно собирал кубики здесь на ковре.

Матвей, шумно выдохнув, сел рядом со мной на диван, откинувшись назад.

— И так ты 24\7, - заключил он.

— Нет, ещё мне завтра нормальную физиологию сдавать, сейчас как раз полчасика есть, надо бы позаниматься.

Повернув голову, я поймала странный взгляд. В его глубине было неподдельное восхищение.

— Ты отлично выглядишь, — вдруг произнёс он и замолчал, как будто пожалел.

— Спасибо, надеюсь, это не сарказм, — усмехнулась я. — Как тебе в роли отца? Тяжеловато?

— Всё намного… по-другому, чем я себе представлял. По тебе видно, что ты справишься со всем на свете, ты очень сильная.

— Ох, вот это да, ну спасибо и на этом добром слове. И за доверие тоже. Но знаешь, иногда…

Я осеклась, отчётливо понимая, что говорю лишнее, и не сказала. Мне показалось, что он понял, что я хочу признаться, как мне тяжело без него, без отца малышей.

Матвей стал играть с Пашей, вполголоса озвучивая работу двигателя машинки, а я тем временем вернулась в реальность. Он пришёл всего-то навестить, не более того, а я, дурочка, обрадовалась. Однажды он уже обещал, что не бросит детей и меня, а что в итоге? Оборвал со мной всякую связь. Наверное, мне потому и не везёт в жизни, раз я так легко забываю всё, что было плохого, как настоящая блаженная.

Через полчаса пришла моя няня, и ушла с сыновьями и Пашей гулять. Я же мечтала, что Матвей уйдёт и я наконец сяду за занятия.

— Ладно, я пойду, — засобирался он, как-то нерешительно поглядывая на меня.

— Да, давай, мне надо учить. Ты как, всё сдал?

— Ага, досрочно, — бросил он, выходя в прихожую.

Я медленно двинулась за ним, с тоской думая, что снова чувствую всей клеточкой тела его запах, и мечтаю взять хотя бы за руку. Но теперь у наших отношений был странный статус, как у бывших любовников — вроде никто друг другу, но слишком многое связывает.

— Можно мне спросить? — вдруг сказала я, неожиданно даже для себя.

Он остановился, не поворачиваясь, и даже вздрогнул, как будто всё это время ждал от меня прямых вопросов — это было очень хорошо.

— Да, — глухо произнёс Матвей.

— Почему ты…, - я усмехнулась в своей манере и возненавидела себя за это, — …пропал с радаров? Исчез и сейчас вдруг приехал? Что это?

Он медленно повернулся ко мне и оказался слишком близко. Я отпрянула, неосторожно подняв голову и встретившись с его серыми глазами. Да, у моих сыновей были его глаза, того же крупного разреза и цвета.

— Извини меня, я оказался не готов. Надеюсь, ты не будешь злиться из-за этого. Сегодня, глядя на них… Они как будто стали ближе. Теперь я понял, что произошло вообще.

— Ясно, — искренне улыбнулась я. Его ответ понравился мне. Он был похож на правду, я знала это, как человек много лгущий по жизни из лучших побуждений.

Он продолжал смотреть прямо в глаза, а потом вдруг навис надо мной, подхватил за талию и, прижав к себе, поцеловал. Я зажмурилась от слабости. Пришло отчётливое узнавание, тело перестало мне повиноваться. Мы бы обязательно оказались с ним в постели меньше чем за десять секунд, если бы в этот момент не повернулся ключ во входной двери. На порог зашли вернувшиеся Алексеевы и Тёмыч.

Мы с Матвеем буквально оттолкнулись, как одинаково заряженные частицы. Мне кровь бросилась в голову, его глаза стеклянно блестели. Только дурак бы ничего не понял, но Рита как раз проголодалась, и мама была слишком занята ею, а Егор, оглядев сына, обрадовался его неожиданному приезду.

Когда Матвея не отпустили, а посадили чинно пить на кухне чай, я тихо исчезла в гостиной и просидела, как слепая, перед учебником, потому что не видела строчек. Мои губы всё ещё помнили наш ошеломляющий поцелуй — жадный, смелый, говорящий о настоящем голоде. Мне не следовало бы наступать на одни и те же грабли дважды, и потому надо было продумать стратегию, как держаться от Матвея подальше хотя бы из-за чувства самосохранения, но во всём теле колебалось томление, мешавшее думать. Я готова была заплакать от этих разрушающих мыслей.

Когда с прогулки вернулась няня, мальчики хотели кушать, и мне посчастливилось на время забыть о проблеме.

* * *

Настоящая яркая жизнь закрутилась, когда родилась дочь. Либо он ничего подобного раньше не испытывал, либо это просто было очень давно.

Лида почувствовала себя плохо, и на последних неделях беременности Егор лично отвёз её в Перинатальный центр, где главврачом был его однокурсник, Максим Лиманский.

Она пролежала там полторы недели под пристальным наблюдением, мониторингом состояния её и ребёнка, и родила малышку в 2900, 48 сантиметров. Маргарита — это имя они оба выбрали ещё давно, появилась на свет в тёплом и солнечном апреле, как раз в такой день, 17 числа. К майским праздникам они с Лидой были дома, и нервная беготня по детским магазинам и бессонные ночи по-настоящему захватили его.

Каждый день, проснувшись, Егор всё время думал: «Это не сон!» и спешил посмотреть на совершенное крохотное личико с огромными тёмными глазками и губками идеальным бантом. Она уже сейчас обещала быть красавицей, при этом имея спокойный нрав.

Да, это был не сон — он стал отцом во второй раз. Лидия была поглощена малышкой, с удовольствием ухаживая за ней — она наслаждалась материнством, счастливо осознавая, что её давняя мечта осуществилась — несмотря на диагноз «бесплодие» и «невынашиваемость» она всё же родила здоровую девочку.

Егору казалось, что он не обращает внимание на то, что стал меньше спать — это было сущей ерундой по сравнению с тем, как мило дочь кушала, уткнувшись в материнскую грудь. На это он готов был смотреть и днём, и ночью. Где-то в подсознании сидела мысль, что это чудное время быстро пролетает, и потом останется лишь жалеть, что не нагляделся на малышку вдоволь.

Когда он позвонил Матвею в Москву, чтобы сказать, что он прилетит, сын сказал, что обязательно появится на майские, и… не приехал. Егор бы сильно разозлился, если бы не крохотная дочь и не выбор коляски — это казалось намного важнее. Только Тоня, справляющаяся с тремя детьми сразу (Ромин Паша был большей частью на ней), да ещё продолжающая учиться, заставляла Егора с тревогой думать о сыне. Он не видел самого важного в жизни — как растут его дети, и с этим надо было что-то делать.

Нельзя сказать, что Егор Алексеев вдруг прозрел и по-другому стал думать об учёбе Матвея в столичном университете, вдали от девушки, которая ему очень и очень нравилась, просто жизнь взгляды немного изменила. Он признался себе, что даже в молодости человек может решать взрослые проблемы и справляться с ними, как Тоня, и не делать из этого трагедию. Он подозревал, что в душе девушка не так легко переживает случившееся с ней, потому старался облегчить ей жизнь.

Когда на пороге появился Матвей, Егор сразу почувствовал, что у того что-то случилось. Во взгляде сына сквозила мудрость и разочарованность, как у человека, пытавшегося забыть прошлое и каждый день решавшего начать с чистого листа.

И ещё невооружённым взглядом было видно, что Матвея и Тоню тянет друг к другу. Пока они пытались это скрыть, и Егор не знал, хорошо это или плохо. Матвей успешно учился в Сеченовке, она тоже уверенно шла вверх, и пока — это всё, что нужно. Егор хотел бы, чтобы сын часто приезжал и общался с детьми, не делая вид, что их не существует, а любые духовные или физические отношения с Тоней заведут в тупик. Они слишком молоды, им нужно помочь правильно построить свою жизнь. Он искренне считал, что Матвею лучше после лета вернуться в Москву и не ворошить старое.

Лидия тоже так думала.

— Ты видел, что они снова были… какие-то нервные, когда мы пришли? — спросила она, когда все уже в квартире должны были спать. Егор пришёл с работы поздно, и вернулся из душа только к двенадцати. Лидия только-только покормила малышку и та теперь сладко спала.

— Да, но это нормально, — Егор лёг в широкую постель и наблюдал, как жена, озабоченно сдвинув брови песочного цвета, ходит по комнате в тёплом свете лампы прикроватной тумбочки. — У них теперь много общего, ты так не думаешь?

— Я думаю, что моей дочери дорого обошлась вся эта ситуация, и то, что их отношения могут снова… Нет, это ни в какие ворота. Может быть, поговорить с ней?

— Она уйдёт в оборону. Не забывай, что она уже взрослый человек. Думаю, она уже сама давно сделала выводы. Ничего у них не будет, кроме детей.

Лида села рядом с ним и с болью во взгляде посмотрела на него.

— Как думаешь, что-то могло бы получиться, если бы ты его не заставил уехать?

— То есть ты обвиняешь меня? — холод в его голосе появился против воли.

— Я просто говорю факты. Ты не ответил на вопрос — как думаешь?

— Нет, ничего бы не было. Да, у них возможно сильное физическое влечение, но это часто бывает в молодости, без продолжений. Я говорил с Сергеем, и он признался, что у Матвея случился роман с одной столичной актрисой старше него, подругой Ольги.

— Господи, — выдохнула Лидия.

— Так что… это был бы вопрос времени. Сейчас главное, чтобы Тоня себе ничего не придумала.

— Может быть, ей сказать об этой актрисе? — предположила Лида.

— Я так подставлю друга, исключено. Всё-таки Матвей живёт в их доме в Москве.

— Да, ты прав.

Лида рассеянно развязала пояс тонкого халата и сняла его, оставшись в ночной рубашке с широкими бретелями — в низком вырезе была видна её большая красивая грудь. Егор прошёлся взглядом по чуть располневшей фигуре жены и улыбнулся — она оставалась совершенством даже с лишним весом и не подозревала об этом. Её чистое лицо можно было читать, как открытую книгу — Лида очень переживала за свою старшую девочку, считая, что её ждёт нелёгкая судьба.

— Знаешь, я тут подумала… А как бы я поступила на месте Тони, если бы так рано забеременела? Ещё в школе… Она очень сильный человек, это не может не восхищать. Думаю, я бы испугалась и не стала бы рожать. Она лучше меня.

Егор тихо рассмеялся, и глаза его, внимательно следившие за женой, заискрились.

— Хочу тебя успокоить — твоя дочь максималистка и идеалистка как раз в тебя. Ты себя недооцениваешь. Да, ей будет нелегко, она слишком много на себя берёт, но в конце концов такую девушку сложно не заметить. Мужчины… Я имею в виду не мальчиков, а мужчин, будут мечтать иметь такую жену.

Лида грустно улыбнулась.

— Но любит она Матвея, это ясно, как день.

— Это только вопрос времени.

* * *

Рома оказался в тупике. В душе стояли мрачные предрассветные сумерки в ожидании солнца, которое никогда не взойдёт. Ничего не радовало, абсолютно ничего. Он злился даже на Тоню, которая ему так помогала — причём безвозмездно. Его раздражала её жертвенность и стойкость. Глядя на неё, себя он чувствовал откровенной сволочью.

Сначала он поменял квартиру в надежде, что станет немного легче. Увлёкся ремонтом, убивался на работе, старался уделить внимание сыну по вечерам и выходным — подолгу гулял с ним, играл, и всё казалось, что сейчас вот-вот должно что-то произойти и наконец прояснеет вокруг. Но ничего подобного не происходило.

Однажды он возвращался домой позже обычного — нужно было помочь с ремонтом в кабинете главврача, и как обычно сойдя с автобуса и зайдя за остановку, наткнулся на подонка, который пытался отобрать сумочку у девушки. Та, странное дело, молча вцепилась в неё, игнорируя нож, которым размахивал урод в толстовке с глубоким капюшоном.

Рома как будто проснулся. В момент, когда адреналин наполнил кровь, он почувствовал, что живёт. От души размахнувшись и вмазав придурку по уху, небрежно выдернул сумочку из его руки и отдал девушке. Та всё так же молча кивнула и почти бегом кинулась к подошедшему автобусу. Но если бы это закончилось весело… Откуда ни возьмись из темноты вынырнули дружки урода, пытавшегося подняться с земли, и стали бить Романа.

Их было четверо, нескольким он успел ответить, потом в конце концов оказался на четвереньках на земле. Толпу разогнала остановившаяся неподалёку полицейская машина, ребята просто припарковались купить лимонада или кваса в магазинчике у остановки.

Рома сгрёб себя в кучу и пошёл домой. Отсюда было недалеко. Переодевшись и смыв кровь, он убедился, что у него много синяков и ни одного перелома. Только тогда он пришёл за Пашей, иначе пришлось бы полночи провести в БСМП, убеждая полицию, что не он виноват, а его избили. Они частенько путали грешников и праведных, это да.

Тоня не могла из него выдавить, что произошло, и не хотела отдавать ему ребёнка, чем очень сильно разозлила его. Она в последнее время раздражала его больше других людей.

Глубокой ночью, когда малыш уже спал у себя в кроватке, а Рома лежал на диване без успеха уснуть — саднили глубокие раны и синяки, оставленные ногами местных гопников, он пытался проанализировать, почему так не справедлив к Тоне. Она же хороший человек, а он позволяет себе грубить ей, не сдерживаясь. Эти мысли не давали ему покоя, и что дело было не в ней, Рома смутно догадывался.

Ему особенно неприятно было видеть на пороге Тони снова смазливую рожу Золотого мальчика. Рома совершенно не понимал, зачем Матвей приехал и стал изображать из себя доброго папашу. У него в Московии всё было отлично, в этом не приходилось сомневаться, так в чём же дело? А дело было просто в том, что Золотому мальчику хотелось про себя думать хорошо, ну и заодно проверить силу собственного влияния на бывшую девчонку.

Несколько раз перевернувшись с боку на бок, сдерживая стоны боли, Рома твёрдо решил, что теперь в отношении Тони будет спокойным и доброжелательным, и постарается минимально вмешиваться в её дела — история с Золотым мальчиком совсем не его дело. Но уже вечером чуть не проглотил язык от злости, когда пришёл за Пашей и увидел её в красивом синем платье, с чуть завитыми волосами и ярко подведёнными глазами. Она собиралась на встречу с Золотым мальчиком. То есть она с детьми собиралась пойти погулять с папой.

Рома взял сына на руки, не заметив, что тот прихватил погремушку с пола, и застыл посреди комнаты, как мрачный идол.

— То есть ты нормально, да? — не нашёл он подходящих слов от переполнявших эмоций.

— Я - нормально, — улыбнулась Тоня, застёгивая длинную болтающуюся серёжку. — А что ты имеешь в виду?

— И ты так вырядилась для него? Он вообще-то бросил тебя и детей.

В момент, когда слова были произнесены, Рома осознал, что ведёт себя ещё хуже, чем Золотой мальчик, потому что девушка разом поникла, как будто он её ударил. Уголки губ опустились, взгляд застыл, и в глубине его он увидел постоянно живущую сильную боль. Он понял, что она несчастна и одинока, не каждая девчонка в 18 лет может вывозить столько на своих плечах. А он делает что? Тычет ей правду в лицо.

— Я знаю, — кивнула она, — но я не собираюсь за него выходить замуж, мы просто погуляем.

Рома кивнул, буркнул что-то похожее на: «Большая уже девочка» и выскочил из квартиры.

Ему надо с собой явно что-то делать — вместо того, чтобы помогать человеку в непростой ситуации, начинает его воспитывать. Хорош же он, как друг. Пообещав себе ещё раз держать язык за зубами, Рома так и остался недовольным.

9

На прогулку, которую предложил Матвей, я пошла не задумываясь, в последнее время меня что-то никто не приглашал просто погулять, и я обрадовалась, как слон. Мысли с укоризной, подобные тем, что озвучил Рома, возникали, но я их жестоко душила с хладнокровием маньяка.

Я просто хотела погулять по улице. Конец предложения.

Нет. Это была полуправда. Я хотела побыть рядом именно с Матвеем, потому что ничего к нему у меня не перегорело. Тщательно накрашенные глаза, внимательно уложенные волосы и красивое длинное платье — всё это кричало о моём желании обратить его внимание. Если бы я подумала ещё немного, то переоделась бы в старые джинсы, но я в них не влезала, как ни старалась.

Нарядив полусонных детей, я быстро уложила их в коляску, и не заметила, что Матвей уже давно стоит в прихожей и пристально наблюдает за мной. Подняв голову, я застала его врасплох, заметив во взгляде что-то беспомощное и голодное. Потом он обаятельно улыбнулся, и превратился в того самого сердцееда, который уже начал покорять столицу.

— Ладно, — тяжело выдохнув, кивнула я. — Поехали.

— И тебе привет, — кивнул Матвей, сделал шаг и, быстро наклонившись, легко поцеловал меня в уголок губ.

Я шарахнулась, как испуганная лошадь, ощутив запах его туалетной воды.

Наконец, выйдя из подъезда и медленно двинувшись вдоль тротуара, со стороны мы выглядели как нервная супружеская пара. Нервная и немного ненормальная, потому что дети крепко спали, а мы всё суетились вокруг коляски, поминутно останавливаясь и заглядывая под козырьки.

Я не знала, куда себя деть, особенно руки. То обнимая себя, хотя холодно не было, то нервно улыбаясь и глупо хихикая над шутками Матвея, то впадая в приступ молчания и не зная, что сказать, я пыталась вспомнить, что такое общаться с парнем.

Подумать только, настолько морально неустойчивой я не была никогда, теперь я чувствовала себя жалкой тенью той Тони, которую знал Матвей. Наверное, это и называется неуверенность в себе, низкая самооценка и что там дальше по списку.

Матвей рассказывал много интересных и часто смешных историй из своей студенческой жизни. Думаю, не надо уточнять, что вёл себя он естественно и обаятельно, как всегда. На его фоне я чувствовала себя четырнадцатилетней глупышкой, которую парень постарше пригласил на первое свидание.

Мы обошли кругом весь район, а мальчишки так и не проснулись — у них сегодня вероятно было перевыполнение плана по сну. Обсудив уже все нейтральные темы, мы съели по мороженому, посидели на лавочке, снова прошлись, раз пятьсот убедившись, что сыновья действительно спят.

И вот тут я впервые заметила, что Матвей нервничает. Он странно поглядывал на меня, когда думал, что я не вижу. Я глубоко вздохнула и спросила: — Что случилось?

— Что? — недоумённо поднял брови он.

Я внимательно посмотрела в его красивые серые глаза, которые за последний год стали мудрее и твёрже.

— Тебе нужно куда-то идти? Давай, говори, я не обижусь, — пожала плечами я.

— Да нет, — улыбнулся он. — Просто мы уже давно гуляем, ты есть не хочешь?

— Очень. И в туалет хочу, если ты это имеешь в виду, — кивнула я, ухмыляясь.

Он захохотал в голос.

— Да уж, имею в виду. Пошли ко мне? Папина домработница сегодня приготовила плов, биточки из говядины, и салат. Он её попросил готовить мне, так что я могу тебя накормить.

— Звучит аппетитно. А мне интересно, почему твой папа маме домработницу не наймёт? Она по ночам готовит, времени вообще не хватает.

Матвей смутился.

— Этого я не могу сказать. Думаю, они обсуждали этот вопрос. Ты же знаешь, он бы нанял, если она была бы не против.

— Считаешь?

— Так что — пойдём?

— Конечно, поесть плова с биточками я никогда не откажусь, — согласилась я. — Мои килограммы кричат, чтобы их насытили.

Мы быстро дошли до его дома, вкатили в подъезд спящих мальчишек, осторожно припарковали их в просторной прихожей, не включая света, и устроились на кухне.

Здесь по-прежнему было чисто и веяло холостяцкой любовью к минимализму и стилю модерн. Даже квадратные тарелки монохромной цветовой гаммы как будто намекали на отсутствие женщины.

Где-то ближе к десерту из свежей клубники проснулся Игорь. Жутко голодный, и потому даже плакать от возмущения не стал, а громко закряхтел. Я подхватила его и ушла в комнату Матвея, чтобы дать грудь.

Мельком отметив, что на заправленной кровати лежит ворох рубашек и джинсов, я с размаху села на эту кучу. Беспорядок значил только одно — он тоже долго собирался и решал, что надеть. Эта мысль вызвала у меня улыбку.

В остальном его комната не изменилась. Вход в гардеробную скрывался в полумраке, компьютерный-письменный стол с аккуратно закрытым ноутбуком, привезённым из Москвы, стул с высокой спинкой рядом, телевизор на стене напротив, на полу пушистый белый ковёр, лёгкие портьеры серебристого оттенка на большом окне. Рядом с ним стояла объемная дорожная сумка, убирать которую он не собирался, потому что скоро возвращался обратно на учёбу. Сверху на ней застыл несессер, и оттуда знакомо пахло его водой или лосьоном после бритья.

Я оглядывалась с интересом, пытаясь почувствовать, что думает и чем дышит человек, который здесь живёт, и от этих мыслей настроение моё снизилось. Теперь я ничего не знала об этом парне, он был будто актёр с обложки журнала — красив и желанен, но недоступен.

Игорь, жадина, напился молока и снова уснул. Я осторожно вышла из комнаты и положила его обратно в коляску. Щекастый наглец раскинул ручки по сторонам и губами во сне продолжал сосать мамину сисю. Я бы ещё постояла, умильно глядя на своего старшенького, но судя по звукам из гостиной, молодого папашу пора было спасать. Димка устроил ему проверку на прочность, а он мог — обидчивый был парень.

Я влетела в огромную комнату и забрала у Матвея истерически плачущего малыша. Сев на самый краешек кожаного кресла, быстро дала ему вторую грудь, и он жадно стал пить, ещё долго обиженно всхлипывая.

Подняв голову, я долгое время не могла пошевелиться или вздохнуть. Напротив стоял огромных размеров аквариум с дивной подсветкой и яркими плавающими там рыбами. Точно такой же, какой я видела во сне весной. Это было настолько невероятно, что я не могла ничего сказать. Получается, мне приснилось будущее. Обалдеть.

— Ты чего, Тонь? — удивился Матвей, садясь на корточки передо мной. Его глаза на фоне бурлящих серебряных пузырьков были тёмными.

— Давно твой отец завёл рыбок?

— Перед моим отъездом, а ты его разве не видела?

Я отрицательно покачала головой и подумала, что ничего не буду говорить, он мне не поверит. Но мне было действительно не по себе. Ведь если это был вещий сон, то что мне хотела сообщить вселенная или Господь Бог? Я была не особо верующая, но сейчас вдруг поняла, что зря.

— Ты какая-то странная, — медленно произнёс Матвей.

— Знаешь, ты прав, — тихо сказала я. — Я просто видела такой аквариум во сне, будто он стоит здесь, только мы с тобой тогда уже не общались, и я не могла об этом знать.

— Может, я тебе говорил, вот тебе и привиделось?

— Нет. Не говорил.

— Ну, тогда ты точно ведьма. Вещие сны. Я давно что-то такое подозревал, — ухмыльнулся Матвей.

Я покормила второго сыночка, потом они разом проснулись, стали гулять, и мы с Матвеем в четыре руки развлекали их, как могли.

Пришло время возвращаться домой, встревоженная мама уже два раза звонила.

— У тебя когда самолёт? — спросила я, когда мы уже собрали детей, и я вернулась на кухню, чтобы забрать сумку от коляски, которую оставила на стуле. Мальчишки снова довольно сопели, закрыв глазки, в уютных одеялках люлек.

Матвей задумчиво смотрел на меня, как будто не слыша.

— Послезавтра, — медленно произнёс он и резко шагнул ко мне.

Я мгновенно оказалась прижата к обеденному столу бёдрами и, зажмурившись, подставила ему лицо. Обдало жаром его поцелуя, руки смяли меня, в них чувствовалось животное нетерпение. Я не могла ему не ответить, грудь разрывало от необъяснимого отчаяния. Но когда его пальцы оказались у меня под длинной юбкой, я вскочила, обнаружив, что уже лежу на столе с разведёнными в сторону бёдрами, а надо мной разгорячённое лицо Матвея с ярко блестевшими глазами.

— Не надо, — промычала я. Меня всю трясло, было ощущение, что я на полном ходу остановила товарный состав.

— Да, я понял, — сжал челюсть он и с отчаяньем закрыл глаза.

У меня хлынули слёзы, обжегшие лицо.

— Зачем ты… зачем это? — спросила я с силой и злостью. Меня переполняли не самые лучшие эмоции. По моему мнению, если он не собирался продолжать со мной никаких отношений, не нужно было и секса. Вот так я сильно изменила свою жизненную позицию — судьба заставила.

— Я страшно хочу тебя, — просто и откровенно сказал он. — Ты не понимаешь, как красива.

— Не надо, — почти выплюнула я и убежала в прихожую.

На второй попытке выехать самой из подъезда я оставила эти усилия и позволила Матвею помочь мне. Почти до самого дома мы шли молча, оба угрюмые, погружённые в себя.

Уже стемнело, фонари бросали отчётливый жёлтый свет вокруг. Всё казалось гротескным и ненастоящим. Прохожих почти не было, только поднявшийся ветер и больше никого.

— Может, ещё немного постоим возле подъезда? — несмелым, срывающимся голосом сказал Матвей, отчего моё сердце дрогнуло.

Я неуверенно пожала плечом и остановилась, стискивая ручку коляски.

— Ты извини меня, — выдохнул он. — Не знаю, что на меня нашло. Хотя нет, знаю. Я по-прежнему хочу тебя, не могу находиться с тобой рядом, как посторонний и…

Я молча смотрела на его лицо, облитое светом уличного фонаря, такое растерянное и печальное, и боролась с тем, чтобы самой не поцеловать его.

— Знаю, я сглупил, теперь я это понял, — тяжело закончил он.

— А я нет, — тихо произнесла. — Я не жалею, что они родились.

Он искренне улыбнулся: — Я тоже, они такие… Настоящие.

Я рассмеялась.

— О да, они меняют реальность и сознание, особенно ночью, жаль, что ты этого не видишь, — добавила я.

Матвей протянул руку и чуть сжал кончики моих пальцев, которые уже успели замёрзнуть.

— Когда я буду звонить, пожалуйста, бери трубку, ладно?

Меня как будто окатило чем-то горячим и ярким, я шагнула к нему, пока разум не преобладал над чувствами, и, обвив его шею руками, поцеловала. Мы долго не могли оторваться друг от друга, пытаясь продлить это мгновение близости.

— Я возьму трубку, — прошептала я.

Дима захныкал, разбудив брата, и тот, не став церемониться, стал кричать во всё горло. Матвей под эти сводящие с ума звуки, помог нам зайти, потом остался, чтобы искупать мальчиков.

После, покормив их и уложив спать, мы с ним вдвоём пили на кухне чай с блинами, которые пожарила моя мама вечером. Матвей смеялся и говорил, что до сих пор не может привыкнуть видеть здесь отца в домашней одежде и с малышкой на руках.

Он ушёл за полночь, а до этого мы снова целовались в подъезде, как подростки. Я чувствовала, что наши неоднозначные отношения готовы начаться вновь.

* * *

Матвей проходил практику в отделении травматологии больницы скорой помощи имени Склифосовского. Ему очень повезло и с куратором практики, и с заведующим отделением, который был молод и энергичен. На три недели было полное погружение в нелёгкую жизнь больницы: его допускали к операциям, чтобы поприсутствовать, ему доверяли разные медицинские манипуляции, он был свидетелем огромного числа случаев, иногда очень непростых, и это сильно изменило его отношение не только к будущей профессии, но и к отцу. Каждый вечер, без сил приходя домой, он садился записывать в практикантский дневник всё, что с ним произошло за день, а внутри крутилась одна и та же мысль — отец руководил хирургическим отделением… Руководил! А у него сегодня вспотели ладони во время операции, когда у пациента начались судороги, и врачи занервничали.

Иногда дни казались бесконечными, когда было особенно страшно, а иногда пролетали, как один миг, потому что студентов ставили в помощники медсестре делать уколы и капельницы, и приходилось несколько часов подряд только этим и заниматься.

И ещё. Он звонил Тоне.

Она тоже проходила практику в НИИАПе в гинекологическом отделении, но там к студентам относились строже, и дальше процедурного кабинета и клизменной их почти не пускали. Хотя она и говорила, что ей интересно, ведь кураторы и врачи всё равно делились со студентами опытом, позволяли присутствовать на планёрке.

Матвей чувствовал особую близость с ней, и это захватывало всё больше. Она сильно притягивала, как девушка, у них одна будущая профессия, одни интересы, и двое детей, которые очень быстро росли и менялись.

Ближе к августу, когда он после практики сдал последний экзамен, неожиданно позвонила Стефания. Матвей долго не брал трубку, подумав, что нужно игнорировать, но тут же решил, что это по-детски и ответил. Она была зла на том конце связи.

— Через пять минут жду у подъезда, — отрывисто произнесла женщина, цедя слова сквозь зубы.

Матвей разозлился тоже. Эта женщина не давала выбора — она брала нахрапом, и он чувствовал себя школьником, тайно встречающимся с женщиной-вамп. Походив по комнате, как зверь в клетке, он выключил телефон и никуда не пошёл. Пусть думает о нём, что хочет. Пусть это будет и по-детски, но с ней у него всё.

На следующий день он купил билет на самолёт и вечером собирал вещи, рассчитывая провести дома больше месяца. Его ждала Тоня, мальчишки и даже крохотная сестрёнка.

Руслан сегодня сдал экзамен, и тоже собирался, только в штаты, куда его пригласили на съёмки линии спортивной одежды — его нестандартная внешность приносила больше выгоды, чем жизнь студента медвуза. Так говорил Матвей, подшучивая над другом.

В дверь комнаты кто-то вошёл без стука и подошёл вплотную.

— Да бери этот лосьон, если хочешь, я серьёзно, дарю.

Матвей думал, что это Руслан, который забыл купить в магазине лосьон после бритья, и спрашивал его у Матвея минуту назад. Но за спиной стояла Стефания в ультра-коротком платье, с агрессивной улыбкой на лице и совершенно дикими глазами.

— Мой мальчик захотел, чтобы я побегала за ним, как шестнадцатилетняя сучка?

Матвей настолько не ожидал её здесь увидеть, что сердце даже неприятно ёкнуло в груди. Выдержав спокойную паузу, сказалась трёхнедельная практика в нервном отделении травмы, он кивнул: — И тебе привет. Я не хочу, чтобы ты бегала. Я хочу, чтобы ты спокойно вышла замуж.

— Надо же, сколько достоинства и благородства, — протянула она. — Поехали прокатимся сегодня? У меня безудержное желание секса, так хочется спустить пар.

— Я - пас. Уверен, ты быстро найдёшь мне замену. А что муж?

— Объелся груш, — абсолютно зло ответила она, сделав шаг к нему, и с силой чиркнула длинным стиллетом-ногтём по щеке, оставив кровавую глубокую рану.

Мелькнув в дверях цветным пятном, Стефания вылетела из квартиры, даже не попрощавшись с подругой. Матвею пришлось заклеивать пластырем щёку и надеяться, что не останется уродливого шрама. Так закончился его роман с дивой шоу-бизнеса. С тех пор Матвей видел Стефанию только по телевизору, и то не часто, она действительно уехала жить в Италию.

* * *

Она шла ему навстречу такая молодая и стройная, с огромной коляской, в которой сидели два карапуза и вертели головками, разглядывая мир. Тоня была в шортах и открытой майке без рукавов, щурилась от солнца, потому его и не узнала. Рома впервые открыто подумал, что девушка очень красива и сексуальна даже сейчас, и что он никого не встречал, похожую на неё. Он настолько погрузился в своё горе, что не заметил, когда влюбился в Тоню. Да, это было совершенно ясно и просто.

Молодой мужчина шагнул на тротуар из тени дерева, и она резко остановилась.

— О, привет! А Паша как раз ест, его няня кормит. Мы вот гулять вечером вышли, жарко днем очень.

Рома чувствовал на губах какую-то фальшивую и липкую улыбку, как будто не его.

— Конечно, можно с вами прогуляться?

Тоня не смогла скрыть своего удивления, но ничего не сказала. У нее пропищал телефон, и она прочла сообщение, которое пришло.

Рома помрачнел, догадываясь, кто ей написывал. Суровая правда заключалась в том, что как бы он её ни обожал, Золотой мальчик всегда будет на заднем плане, а такими темпами — скоро и на переднем.

— Как дела в институте? — спросил он спокойно, прожигая её своими карими глазами.

Тоня пожала плечами.

— Да всё отлично, сегодня профессор Ермолова брала меня на операцию. Было интересно и страшно одновременно.

— Ого, эмоции зашкаливают, — заметил Рома сухо.

— Да, — Тоня рассмеялась, — я в операционной поняла, насколько не ошиблась в профессии.

— Ты крута, я всегда это знал.

Тоня снова покосилась на него, замечая его одобрительные высказывания, которые были совсем для него не характерны.

Вокруг включились фонари, наступили сумерки, и девушка улыбнулась, вспомнив последнюю прогулку под фонарями с Матвеем.

Она поправила ножку Димы в коляске и сняла колпачок поильника, чтобы дать малышам воды. Стояли последние числа июля, самое жаркое время лета.

Рома остановился вместе с ней, стал рассеянно рассказывать про случай на работе. Она, казалось, слушала внимательно, но всё это время её телефон не умолкал, присылая сообщения, и хоть она из приличия уже не читала их, Рому это сильно злило. Он то и дело останавливался, терял нить повествования и долго подыскивал слова.

— Что ты решила насчёт Матвея? — вдруг резко сменив тему, спросил он.

Тоня вздохнула, пожав плечами.

— Я почему спрашиваю, — занервничал Рома, — я хочу предложить тебе выйти за меня замуж.

Девушка остановилась посреди тротуара, как вкопанная.

Рома смотрел в сторону, сжав челюсти, будто только что сказал гадость.

— Может быть, тебе нужно время, чтобы подумать, я всё понимаю. Давай через неделю я спрошу тебя снова, а ты за это время сделай вид, что я ничего не говорил. Я так решил, и… И твоих детей я буду любить и воспитывать, как Пашку.

— Ром, — начала Тоня, но он поднял ладонь вверх, останавливая её речь.

— Пожалуйста, не надо, — тихо и решительно сказал он. — Ты не заходишь? Я помогу занести коляску.

— Нет, мы ещё погуляем, — глухо ответила девушка, как будто он не предложил ей замуж, а ударил и обидел.

Рома покивал, внимательно посмотрел на растерянное и мрачное лицо девушки, и быстро пошёл по направлению к её дому. Инстинктивно он понял, что сегодня потерял друга, но не нашёл женщину. Она всегда будет любить Золотого мальчика и никогда не выйдет за него замуж, даже если он останется последним мужчиной в мире.

* * *

Как только Рома ушёл по длинному тротуару вдоль девятиэтажки, я повернула налево и медленно двинулась в темноту. До следующего фонаря было далеко.

Вокруг люди спешили домой, обходя нас, встречались и неспешно прогуливающие парочки и такие же мамочки с колясками, просидевшие весь день дома из-за жары. Летний вечер нёс негу и если не прохладу, то облегчение.

— Как ты не боишься гулять вот так одна? — услышала я знакомый голос, и сердце подскочило в груди.

Передо мной стояла моя школьная подруга Маринка в коротком летнем сарафане, в босоножках на платформе, с совершенно другим цветом волос — теперь она стала блондинкой с короткой стрижкой, и я её едва узнала.

— Фух, ты меня напугала, — искренне улыбнулась я. — У меня защитники есть, не боюсь.

— Да уж, я слышала. Дел ты наделала, я тебе скажу. Хотя с другой стороны, ты такая, что тебе дети не будут помехой. Я вот вообще не представляю, как ты с ума не сошла!

— У меня всё хорошо. А у тебя? Расскажи, как ты?

Марина картинно отставила ногу в сторону и вздохнула.

— Ну, со Славиком мы расстались, он вообще козёл какой-то, я тебе скажу. Я учусь в ЮФУ на юридическом, встречаюсь с одним парнем, у его папы ресторанный бизнес. Очень хотелось бы, чтобы у нас было всё серьёзно, но я не уверена. А у тебя как дела? Детей родила, что дальше будешь делать по жизни? — рассмеялась Маринка.

— Учиться пока. В меде. Больше ничего мне не интересно.

— Ясно, — Марина натянуто улыбнулась. — Ну а парни тебя больше не интересуют? Матвей вообще знает, что стал отцом?

— Да. Он приезжает из Москвы, мы общаемся, всё нормально.

— Всё нормально? — почти истерично произнесла подруга. — Он тебе жизнь испортил!

— Да ну нет, Марина, это было моё решение, он даже не знал. То есть, я тоже не планировала, — тяжело вздохнула я, — но я не жалею и ни в чём его не обвиняю.

— Всё ясно, ты продолжаешь его любить, даже сейчас защищаешь, хотя он не прав.

Я рассмеялась. Дети начали нервничать, потому что мама остановилась, а им хотелось движения вперёд.

— Ты домой? А то нам надо ехать.

— Да, — рассеянно ответила Марина, и мы медленно двинулись вдоль тротуара по дороге между домами.

— Слышала что-нибудь про наших? — поинтересовалась я.

— Да, твоя любимая Кира учится в ЮФУ на факультете бизнеса, всё у неё отлично, постоянно вижу её с новыми парнями. С Моникой они разругались, когда та уступила родителям и уехала поступать в Москву. Теперь там учится. Все остальные поступили туда, куда и хотели. Славик учится Питере, у него там дядя, живёт у него.

— Он не говорил, что в Питер собирался, — удивилась я.

— Да это после того, как я его отшила, он хотел со мной вместе поступать.

— А что случилось? Почему ты…

— Надоел он мне! Такой мямля нерешительный, я таких ещё не видела в жизни. А я любила его, вообще-то. После выпускного…, - Марина почему-то покосилась на меня и вздохнула. — Я еле успела сделать аборт от него.

— Серьёзно? — сочувственно произнесла я.

— Да, сразу не поняла, что он накосячил, козёл. Потом, когда узнала — было уже 12 недель. Хорошо, мамина подруга — акушер-гинеколог, все сделала, как надо.

— А Славик? — мне совсем не хотелось знать подробности аборта, было страшно, потому что если я бы думала так же, как подруга, моих сыновей сейчас не было бы.

— Вот он и оказался самым последним нытиком и трусом. Когда я с ним говорила, он вообще ничего не смог сказать от страха. А потом просто взял и уехал в Питер, а я осталась с проблемами.

— Понятно, — еле слышно произнесла я. — А ты бы вышла за него замуж, если бы он позвал? Родила бы, если бы он не уехал?

— Ты дура что ли, конечно нет. Мне нужна была поддержка и понимание, ну, чтобы разделить со мной то, что произошло. Я с ним встречалась бы дальше. Может быть. А сейчас понимаю, что всё к лучшему. А ты слышала что-нибудь о Лизке? Ты же вроде помогала ей от имени класса — вот тоже отчаянная, родить в школе — это надо додуматься!

— Она погибла зимой. В пожаре. Малыш выжил, его Ромка воспитывает.

— Ужас какой! — замахала руками Марина. — Бедная девчонка!

— Да.

Некоторое время мы шли молча и оказались возле узкой высотки, в которой жила Марина.

— Ну, ладно, я пошла, — рассеянно произнесла она. — Рада была пообщаться, удачи!

— И тебе удачи, — улыбнулась я, разворачивая свой корабль с малышами.

Перед тем, как скрыться за дверью подъезда, Марина бросила на меня странный взгляд. Я долго думала по дороге домой, что же было скрыто в нём, а никакой тайны не было. За всей Марининой бравадой и цинизмом было ясно — её любимым мужчина предал её, а она не захотела стать молодой матерью-одинокой. Только глубоко внутри Марина знала, что поступила бы иначе, если бы он оказался смелее. Просто Тоня её немного знала — она не была такой чёрствой, какой хотела показаться.

Потому, заходя домой и глядя на меня, в глазах подруги я увидела боль и хорошо скрытую зависть.

Вечером, когда появилась свободная минутка, а сынишки крепко спали в кроватках, я стояла на кухне и пила чай, пытаясь сосредоточиться. Мне нужно было ещё написать подробный дневник практикантки, только сил не было совсем.

Вышла мама из спальни, и внимательно оглядела меня.

— Тоня, нам надо поговорить, — тихо сказала она настойчивым голосом.

Я зажмурилась. Сегодня был день встреч и серьёзных разговоров.

— Да, я как раз хотела тебя спросить, — усмехнулась я. — Вот мне сегодня предложили выйти замуж, а не скажешь, почему у меня такое чувство, что мне сделали великое одолжение? И ещё — нет по этому поводу никаких эмоций. Это нормально? И что делать?

— Кто тебе сделал предложение? — пришёл черёд мамы удивляться.

— Рома, — пожала печами я.

— И что ты думаешь?

— Ничего не думаю, замуж за него я не пойду, бред какой-то. Он мне как друг, как муж моей подруги, — голос у меня дрогнул. — Я не люблю его, в конце концов.

— Всё правильно говоришь, — с облегчением выдохнула мама. — Но я не о нём хотела поговорить, а о Матвее.

— Что ещё? — буркнула я. — Здесь вообще не о чем…

— У него был бурный роман в Москве, сейчас не знаю, закончился или нет. Я хочу, чтобы ты знала и не строила иллюзий понапрасну.

Я ощутила, как голову стало что-то медленно сдавливать. Да, я строила иллюзии, занималась этим большую часть своего времени.

Внезапно у меня из глаз полились слёзы, и я выскочила из кухни — я была слишком взрослой и стойкой, чтобы мама видела мою глупую печаль. В комнате схватила детскую пелёнку и, уткнувшись в неё, горько плакала. Я наконец призналась себе, что была самым одиноким и несчастным существом. И ещё — самым наивным, пожалуй.

10

Пришло время что-то решать с жильём, потому что им становилось тесно в маленькой хрущёвке. Но, зная свою деликатную жену, Егор подошёл к этому вопросу осторожно. В один из августовских дней он приехал после работы в обед, чем сильно её удивил, и, посадив в машину вместе с Артёмом и Маргаритой, повёз в новый район, строящийся неподалёку. Там он присмотрел большую, даже очень, квартиру, которую хотел купить, но ему нужно было одобрение Лидии.

Артём довольно разглядывал незнакомые места с заднего сиденья рядом со спящей в автомобильном кресле сестрой, ведь происходило что-то необычное, мальчик это чувствовал.

— Я хотел с тобой посоветоваться, что ты скажешь?

Они остановились возле красивых кирпичных высоток, с виду напоминавших замки с башенками, вокруг уже зеленели газоны, разбивались цветники, новыми окнами блестела ещё не достроенная школа и детский сад.

— Ты хочешь здесь приобрести жильё? — нахмурилась Лида. — А как же Тоня? Как она будет одна? Она же учится.

— Тоне будет помогать няня, нам надо расширяться, дети скоро пойдут, и это будет столпотворение.

— Мама, а это что, будет наш дом? — спросил Тёма. — А это — моя школа? Клааас!

Егор улыбнулся, подмигнув мальчишке.

— Это у нас мама решает, как она захочет.

Лида внимательно посмотрела на мужа и спросила: — А как же твоя огромная квартира? Почему мы туда не переедем и всё? Зачем тратить огромные деньги и покупать ещё?

— Та квартира Матвея, я так решил. Пусть у него будет свой угол, куда он будет приезжать.

Лида понимающе покивала, оглядываясь.

— Тогда, я лучше хочу рассмотреть вариант частного дома с маленьким двором, где можно было бы посадить что-нибудь. Всегда мечтала.

Егор улыбнулся: — Ваше слово для меня закон, королева. Поехали, Тёма, новая школа пока отменяется, надо ещё подобрать варианты.

Лида подумала, что Егор прав, им действительно надо разъехаться, слишком много народу. Да и Тоне будет свободнее — сыновья обоснуются в детской. Вряд ли она бросится в ближайшем будущем устраивать свою личную жизнь, но жить с малышами в одной комнате и учиться — это совсем не удобно. Сейчас для неё главное — спокойствие, и вряд ли она огорчится, узнав, что они скоро съедут.

Лиду заботило состояние дочери, но она считала, что лучше сейчас переболеть, трезво оценив ситуацию, чем построить высокий замок из песка и ждать, когда он рухнет. Очень хорошо, что грустить и много думать Тоне не давала учёба, она превратилась бы в маленькую старушку с горькой складкой у губ. Сейчас ей даже замуж предлагают наглые и бессовестные мужчины.

Лиде было совершенно не понятно, почему Тоня взялась не просто помогать этому Роме, тянуть его вместе с сыном, а заодно и решать все его проблемы. Он же благосклонно принимал эти подношения, снисходя до того, чтобы ходить на работу и на ночь забирать малыша, хотя прекрасно видел, что девушка сама с двумя, и ещё учится. Конечно, Лида с облегчением вздохнула, когда услышала от Тони, что она ничего не испытывает к нему. Ему удобно было бы заиметь в хозяйстве такую лошадь-жену, которая бы ещё и постель согревала помимо прочих своих обязанностей.

Егор давно говорил, что им нужна домработница, но Лида отказывалась, потому что не могла себе представить дома чужого человека, особенно сейчас, когда у них Маргарита совсем крошка. В перспективе эта возможность не будет лишней, особенно когда она выйдет на работу, и времени будет не хватать, чтобы заниматься бытовыми делами. Смешно подумать, но она, домохозяйка столько лет, так теперь рассуждала.

Всё же больше женщину волновала дочь. Известие о том, что они скоро найдут жильё и освободят квартиру она восприняла совсем без энтузиазма, весь вечер растерянно и невпопад отвечая на вопросы. Лида утешила себя тем, что переезд осуществится ещё не скоро — нужно найти дом, заключить сделку, дать людям уехать — минимум несколько месяцев, а к тому времени Тоня успокоится.

* * *

То, что я мать-одиночка, а у мамы теперь своя семья, частью которой я не являюсь, я ощутила как-то внезапно и поздно.

Егор Алексеев был хорошим мужем, потому что очень любил маму — это было заметно. Их дочь и даже Тёма, который сейчас очень редко видел своего родного отца — были их семья, а вот я… Я — это взрослая девочка, родившая в 18 лет без мужа, взявшая на себя обязательства по воспитанию двух детей, и только они — моя настоящая семья.

Что делать с этой информацией, я не знала, и несколько дней пыталась незаметно для себя засунуть её куда-нибудь между воспоминаниями о выпускном и сдачей ЕГЭ по алгебре.

Роме я сказала всё как есть, он выслушал молча и угрюмо, и даже ничего не сказал, кроме пресловутого: «Понятно». Отношения наши после этого в разы ухудшились, я не могла уже смотреть на него по-дружески, боясь, что он как-то не так поймёт меня и подумает, что я в него влюблена. Эта натянутая струна между нами сводила на нет всякое общение. В конце концов, я поняла, что он меня использует, как бесплатную няню, и это совсем разозлило и расстроило.

Почему-то все считали меня всегда доброй и понимающей, никто никогда не думал, что мне трудно или неудобно. Никто!

По моему скромному мнению, Рома хотел просто узаконить то, что было сейчас, плюсом бы ещё пошёл секс. Не знаю, почему это мне только сейчас в голову пришло, я ведь с зимы сидела с Пашиком и сама вызвалась. Но я это делала не ради Ромы, как он неправильно понял — ради памяти о подруге.

Пока во мне зрело негодование, написал Матвей, что он едет домой и ужасно соскучился по мне и по нашим крикунам. Какое сердце выдержит такие слова? Я сразу разнылась и готова была всхлипывать до самого его приезда.

Вечером он пришёл и был настоящий праздник. Егор его встретил в аэропорту, мама испекла свой фирменный сметанник с орехами, и мы собрались в гостиной за столом шумной и весёлой компанией под девизом — каждому по младенцу.

— Ура! Он наконец узнал меня, смотри, как улыбнулся! — счастливо пропел Матвей, держа на руках Диму.

— Ой, он сам обаяшка, всем и улыбается, ты попробуй Игоря развесели — вот кто несмеян у нас, — сказала я, предлагая ему убедиться. Игорь сидел у меня на руках, задумчиво ковыряя мои серьги и недоумевая, чего это все так развеселились. Он был сама серьёзность и спокойствие. Пока.

Матвей осторожно взял его на ручки, поменявшись со мной, и я с изумлением увидела, как этот серьёзный мальчик через две минуты улыбался во весь рот отцу и задорно дёргал его за волосы. Я посчитала это верхом несправедливости.

Очень скоро дети устали, их нужно было быстро купать, кормить и укладывать спать. Эта суетливая и нервная беготня так вымотала меня, что я задремала прямо сидя на диване, когда Матвей вручил мне Игорька. Сын давно уже спал, а я уронила голову на грудь и тоже задремала.

— Эй, мама, положи ребёнка, а то сейчас скинешь его на пол, — громким шёпотом сказал Матвей, стоя надо мной.

Я устало вздохнула и пошла к кроватке. Диму папа уже уложил. Настала оглушительная тишина, от неё звенело где-то в голове.

В квартире уже все улеглись, даже свет выключили, кроме тусклой бра в прихожей. Через стекло двери был виден её несмелый жёлто-зелёный свет.

Я покосилась на Матвея и подумала, что пора его выпроводить. Повернулась, чтобы это сказать и встретилась с внимательным взглядом. Через полсекунды я уже лежала на диване, плотно прижатая к подушкам, а в груди быстро росло и разливалось неконтролируемое нечто. Он целовал меня, гладил волосы, я слышала его шумное дыхание, не осознавая, что дышу точно так же.

Мы были похожи на преступников в темноте, которые хотят скрыть содеянное даже от самих себя. Разум пытался достучаться до моего жалкого тела, но я так долго была без секса, что не могла себе отказать в удовольствии сделать это с человеком, которого люблю.

Намного позже, когда пульс чуть-чуть замедлился, мы лежали рядом, тесно прижавшись друг к другу и молчали. Я позволила себе просто ни о чём не думать. В тот момент, когда я стала засыпать, Матвей пошевелился и встал с дивана, медленно натягивая одежду. Я с удовольствием разглядывала его мужской силуэт. В этот раз мне не о чем было беспокоиться — он сам позаботился о контрацепции.

Я не могла пошевелиться, да и не хотела, чтобы не испортить момент и не начать думать. Может быть, как раз стоило бы и подумать, но мысли в последнее время вызывали только слёзы.

— Я пошёл, — прошептал он, наклонился, ещё раз поцеловал меня и исчез, а я зажмурилась и мгновенно уснула.

Мне снился странный сон, в котором мы были на берегу живописного озера — я, Матвей и Рома. Дети якобы остались с моей мамой. Я лежала в шезлонге, нещадно пекло солнце, заставляя меня щуриться даже в очках. Блики на воде сверкали и резали глаза, тревожные голоса неподалёку становились всё громче. Наконец, возле мелководья, заросшим камышом, появились Матвей и Рома, яростно споря. Я увидела, что оба они на пределе, и сейчас произойдёт драка. Во сне я хотела вскочить и подбежать к ним, чтобы попытаться предотвратить её, но не смогла — на коленях у меня оказались мои близнецы, пытающиеся куда-то уползти и громко орущие. Вдруг что-то сильно блеснуло на солнце, я зажмурилась, а когда открыла глаза, увидела, что Рома стоит с длинным ножом в руке. Я закричала, слёзы полились из глаз, но встать я по-прежнему не могла, хоть и пыталась. Матвей, абсолютно не обратив внимание на нож, повернулся к Роме спиной и пошёл ко мне.

— Давай я их возьму, Тонечка, — сказал беспечно он, и прямо на моих глазах получил удар в спину, а через секунду на груди в районе сердца стала разрастаться алая рана.

Я дёрнулась и проснулась вся в поту и слезах. Утро занималось уже за плотными шторами, сыновья оба елозили по кроваткам — их пора было кормить. Скинув с себя оцепенение кошмара, я пошаркала на кухню готовить бутылочки моим обжорам, но страх не оставлял меня целый день.

* * *

В зеленоватом свете летнего утра ничего не казалось простым и радужным. Он лежал с закрытыми глазами и думал о том, что жизнь нужно менять, а как это сделать — Рома не знал. Ему осточертела эта крохотная квартира, работа за копейки и надежда на светлое будущее. А ещё он не был уверен, что хороший отец. Вернее, совсем не был в этом уверен. Паша, который рос без матери, казалось, испытывал больше чувств к Тоне, чем к родному отцу. Наверное, мальчишка скучал по матери, а мужчина, появлявшийся вечером, казался чужим.

Неожиданное понимание того, что он любит Тоню оптимизма не добавляло, она была к нему абсолютно равнодушна. Удивило ли его это? Нет, но разозлило.

Несколько дней он не мог понять, почему ему так морально плохо. Приходил к Тоне, а она отводила глаза и односложно отвечала, как будто он вдруг стал выродком из соседнего подъезда. Так она уже смотрела на него в детстве, когда Рома был в неё сильно влюблён.

И почему? Что он сделал не так? Предложил ей выйти за него замуж, несмотря на выводок детей от Золотого мальчика? Он бы дал ей уважение, которого она себя лишила, забеременев в школе; он бы дал имя её детям и никогда бы не сказал, что они не его; он бы дал настоящую честную любовь и никогда бы не бросил.

Но она мазохистка, ей нравилось страдать, рожать детей от человека, который для этого никогда не созреет, потом упиваться своей несчастной судьбой.

Тогда пусть получает то, к чему она так стремится — боль. Это Золотой мальчик ей обеспечит сполна.

Подобная мысль добавила ему хорошего настроения, но тут проснулся Паша и стал громко плакать от голода. Рома застонал и накрыл подушкой лицо. Да, он плохой отец, потому что в последнее время всё чаще подумывал, нельзя ли ребёнка отдать на усыновление в дом малютки.

Пока эти мысли приходили в самых тяжёлых ситуациях, но в последнее время всё чаще. Он никогда не хотел быть отцом, его заставили, и какое-то время идея о том, чтобы общаться с сыном, казалась удачной, а потом всё случилось слишком быстро — Лиза поселилась у него и через несколько месяцев погибла. Рома не успел осознать, нужна ли ему семья, и чего он хочет дальше. Теперь, один, он стал понимать, что не может идти по жизни дальше, потому что рядом маленький ребёнок. Без Лизы это был тяжёлый камень, не дававший ему ни нормально работать, ни завести девушку.

Скрывая раздражение, он поднялся и пошёл готовить бутылочку. Рома не отдавал себе отчёта, что его злость становится всё сильнее.

* * *

Лето входило в ту самую сладостную пору, когда ещё чуть-чуть, и грустные мысли об осени будут тревожить душу. Когда ночи становились всё длиннее и прохладнее, а в воздухе больше пахло горьковатым запахом высохших листьев и пыли.

Матвей знал, что в конце августа придётся вернуться к реальности, улететь обратно в Москву, но изо всех сил не думал об этом. У Тони закончилась практика, прогремел последний экзамен, и они всем курсом обрадованно стали второкурсниками. Матвей проводил с ней и детьми почти всё время, приходя в девять утра после своей пробежки, и уходил около полуночи, когда у них обоих подкашивались ноги от усталости. То, что между ними случилось в первый вечер, продолжалось постоянно, но они об этом не говорили, как будто боялись ступить на запретную территорию.

Да, им было хорошо вместе, Матвей всё больше убеждался, что Тоня — самая интересная девушка из всех, кого он когда-либо знал. На её фоне померкла даже кинодива Стефания, которая сейчас казалась старой, прокуренной, озлобленной на всех бабёнкой.

Иногда Матвей брал отцовскую машину и вывозил всю их весёлую толпу детей на пляж. Детям нравился песочек у воды, а когда они не играли, то крепко спали на свежем воздухе в тени капюшонов коляски. Тоня брала с собой и сына Ромы — Пашу. Мальчишка был спокойным, послушным, от Тони никуда не отходил и с опаской смотрел на Матвея.

Отец со своей семьёй выезжал сам, с ними ехал и Тёма. Тоня говорила, что брат совсем перестал её слушаться, а на воде это вдвойне недопустимо.

Матвей ловил себя на мысли, что каждый день жалеет о том, что он так быстро закончился. Обычные бытовые занятия, прогулки, поездки, разговоры с Тоней, страстные вечера — всё было каким-то волшебным, счастливым, настоящим.

Они на разу с ней не поругались и даже не заспорили, со стороны походя на идеальную молодую парочку с тремя детьми. Отдыхающие странно смотрели на них, оценивая, как спокойно и непринуждённо они справляются и с годовалым, и с близнецами. Матвея это забавляло, Тоню — тоже.

Никогда они не обсуждали то, что будет потом, хотя мысли крутились вокруг этого. Быть может, только иногда Матвей ловил печальный взгляд Тони, который она скрывала.

О том, что отец собрался съезжать из пятиэтажки и покупать дом, Матвей узнал далеко не сразу. Не то чтобы он удивился, очень уж было тесно в этой маленькой квартирке, но теперь встал вопрос, как будет справляться Тоня одна. Однако эта проблема никого не волновала, потому что была нанята няня, и на этом вопрос закрыли.

Матвей пытался говорить, что это не одно и то же, тем более, няня не соглашалась на троих детей. Но кто его слушал, если папа решал, он обычно добивался своего. Тоня говорила, что уже привыкла к этой мысли, и её всё устраивает.

Пока велись долгие разговоры по этому поводу, время шло, и незаметно приблизился сентябрь. Матвей видел, что с каждым днём Тоня становилась всё меланхоличнее, пытаясь скрыть это за своими обычными шутками и беззаботным смехом. Но глаза девушку выдавали — часто они ни с того ни с сего были полны слёз, а ещё чаще — долго оставались красными от них, хотя никто не видел, как она плакала. Матвей пытался поменять ход её мыслей, поднимая настроение, почти никогда не оставлял её одну. Он уже понял, что просто разговаривать и обещать — это одно, а делать — совсем другое. Именно во втором заключалось самое важное во взрослой жизни мужчины.

Он уже купил билет на самолёт в один конец до Москвы, заранее предчувствуя тяжёлую разлуку, когда они с Тоней отправились на спонтанный пикник.

Долгое время они ездили на пляж, но тут отец после отпуска вышел на работу, и машина оказалась занята. Стало скучно, в круговерти бытовых будней Тоня совсем приуныла, и Матвей предложил сходить на Остров погулять. Это место было небольшим, в два футбольных поля, островком посредине озера, заросшим деревьями, и там обычно отдыхали в тени местные. Днём играли в футбол ребята, загорали любители спорта, приходили с маленькими детьми посмотреть бабочек и кузнечиков, ночью собирались парочки и компании, пели песни под гитару и выпивали. Полиция там бывала редко.

В тот день похолодало, и свежий ветер выгнал на улицы всех погулять, кто до этого изнывал под кондиционерами дома. Они с Тоней взяли детвору — своих и Пашика, отправившись пешком. По пути купили еды и кофе в «Штефан Бургере», рассчитывая провести на воздухе несколько часов.

— А у меня идея родилась только что! — торжественно объявил Матвей, покосившись на задумчивую Тоню.

— Да? Везёт тебе, — тут же улыбнулась она.

Девушка была в зелёных шортах средней длины и майке с открытой спиной. На взгляд Матвея, выглядела она отлично, но почему-то постоянно была с этим не согласна и только тяжело вздыхала.

По мнению Тони, у неё накопилось много лишних килограммов, на что Матвей только закатывал глаза, потому что девушка не понимала одной вещи — она просто перестала быть худощавым подростком и превратилась в молодую женщину. Очень красивую. Он серьёзно опасался, что в Вузе на неё парни пялятся, не отрываясь, и строят планы, как бы затащить в постель. Он всерьёз предупреждал её об этом, и не раз, Тоня же горько смеялась, ничего не объясняя.

— А давай сегодня вечером переночуем у меня? Уложим детей, сами какой-нибудь фильм посмотрим, пожарим поп-корн, как тебе?

— Отличная идея, но куда мы уложим детей? Кроваток там нет, на твою кровать? Димка будет дрыхнуть, как убитый, а Игорь может сползти запросто.

— Обложим подушками, он же ещё не ползает на четвереньках.

— Попробовать можно, но будет головняк, это я тебе точно говорю.

— Я помогу тебе, я же спец, — весело улыбнулся он и наклонился к ней, крепко держа ручку их широкой коляски на два посадочных места. Она шла рядом с коляской-тростью, в которой сидел Пашик и, вертя головой в кепке, во всю комментировал происходящее вокруг.

Матвей остановился посреди аллеи — они как раз проходили через парк «Дружба», и поцеловал Тоню в губы.

— М-м-м, многообещающее начало, — тихо произнесла она, глядя ему в глаза. В свете серых туч, накрывших город, её глаза стали жёлтыми.

— Ты обещаешь мне не идти ни с кем на свидание, даже если он будет умолять на коленях? — спросил он совершенно серьёзно то, что его беспокоило.

— Обещаю, — кивнула она. — Ничего себе ты тему сменил!

— Я просто скоро улетаю, Тонь, а ты снова пойдёшь учиться, и… Они же не идиоты, глаза у них на месте, поверь мне. Они будут наступать, держи оборону, а я приеду, как только вырвусь.

Тоня продолжила идти с ним, глядя перед собой.

— Глупый, никто на меня внимание не обращает, они знают, что я… Что у меня дети. Я для них — необъяснимый факт, тётенька лет сорока.

— Ты сильно ошибаешься, ты просто не оглядывалась вокруг, не видела этих взглядов.

— Ага, ага, — изогнула она губы, чтобы не рассмеяться. — Со мной даже девушки рядом боятся садиться, из суеверия считая, что обязательно залетят. Шучу. Но подружек у меня нет, и друзей тоже.

— Этого быть не может, — потрясённо произнёс Матвей. — Это на тебя очень не похоже.

— Да как-то, знаешь, пробовала несколько раз, они шарахались от меня… Знаешь, особенно когда я беременная была. Подхожу к толпе, они стоят перед парой в коридоре, если аудитория закрыта, и все отходят от меня. Особенно девушки. Сначала было смешно, потом обидно. Потом стало всё равно. Ну, ты знаешь, учёба и мои мальчишки так выматывают, что просто некогда об этом думать.

— Тогда я просто предупредил, вернее, попросил. Я, кажется, что-то сильное испытываю к тебе…

— Матвей, не надо, — перебила она его, — я не хочу, чтобы ты чувствовал себя обязанным мне — учись, ни о чём не думай…

— Тонечка, я не могу не думать, а думаю я о тебе, — сказал он, сгрёб её в сильные объятия и поцеловал в шею. Коляска, ручку которой он бросил, еще немного прокатилась по аллее, но из-за своей массы быстро остановилась.

— Спасибо, — выдохнула она ему в ухо. — Прилетай скорее, я буду очень ждать.

— Вот это я и хотел услышать, моя девочка.

Они спустились к озеру по неровной дороге, разбитой ещё в весенние ливни, и оказались в месте, которое никак не напоминало, что находится в большом городе-миллионнике. Берег так сильно зарос камышом, что воды не было видно совсем. Дорога, шедшая вдоль озера, казалась колеёй посреди поля, заросшей травой. Людей вокруг было много, и воздух чист и приятен.

На остров вёл каменный старинный мост, на котором расположились рыбаки, и Тоня с Матвеем успели увидеть, пока шли, как двое из них поймали рыбку с ладошку.

— Мне нравится рыбалка, — сказал Матвей. — Правда, когда ловится. Мы как-то с отцом ездили в прошлом году на заброшенное озеро, всё в тине — поймали очень мало. А он был всё равно доволен. По мне, так лучше сидеть здесь, на мосту, и ловить, чем ехать за пятьдесят километров и привести три рыбки.

— Я тоже люблю рыбалку, в детстве мы часто ездили на Дон, или куда-нибудь на каналы, на платные пруды. Как хорошо было!

— Хочешь, я уговорю папу свозить нас на рыбалку в выходные.

— Ой, очень хочу, в последний раз я там была очень давно.

— Решено, поедем. Детей с собой возьмём, если погода будет хорошая.

— Я же кормлю, без них я поехать не могу, — вздохнула девушка, — грудь лопнет.

С колясками идти по бездорожью было неудобно, и если Матвей справлялся силой, Тоня плелась за ним сзади, продираясь по траве и кочкам.

Здесь играло много детей — посередине вытоптанной площадки гоняли мяч, малыши бегали с сачками, кое-кто пытался запустить змея.

Уединённого уголка найти было невозможно, и они расположились прямо возле большого куста, расстелив покрывало на земле. Им была видна беззаботна детвора, никаких подозрительных личностей здесь сейчас не было.

Плотно перекусив, Тоня взяла на руки Игоря, накинула на себя тонкий платок, и стала его кормить, отчего мальчишка прикрыл глазки и довольно уснул. Матвей между тем играл с Пашей и Димой, посадив сына себе между колен. Тот с интересом обсасывал свою игрушку — собаку, тоже хотел поесть маминого молочка.

Незаметно на небе появились чёрные тучи, заволокли горизонт, потом сгустились над головой. Резко стало душно, как обычно бывает перед грозой.

— Придётся идти домой, — с сожалением сказал Матвей, внимательно глядя на помрачневшую Тоню.

Девушка печально кивнула, тяжко вздохнув, её очень понравилось здесь, на природе, просто сидеть в траве под кустом и ни о чём не думать. В последнее время голова была слишком тяжёлой от роя мыслей. Она понимала, что ничего не может сделать, но почти перестала спать и только и делала, что думала, думала, думала…

Как будет дальше? Забудет ли он её, будет ли приезжать, и каковы будут их отношения? Любит он её на самом деле, или это ему только так кажется?

Она вот любила и знала, что это чувство не пройдёт никогда, только лишь немного притупится со временем. Можно было только наивно надеяться, что в будущем она встретит человека, готового ради неё воспитывать и растить двух чужих детей, но девушка не надеялась. Перед глазами стояли взгляды однокурсников и однокурсниц. Ей сейчас нужно идти вперёд по карьерной лестнице, потому что мальчишек придётся поднимать самой.

Мысли были хуже всего — они не давали надежды, даже слабой. Да и не нужна ей была надежда на какого-то другого человека и новое чувство. Матвей Алексеев никогда ни с кем не сравнится. Он будет существовать внутри, как мрачный идол в тени — всегда.

— Чему это ты улыбаешься? — спросил Матвей, подозрительно прищурившись.

— Ты говорил про моих однокурсников, а у самого, наверное, миллион поклонниц? И не только в инстаграмме?

Матвей слабо улыбнулся, опустив взгляд.

— Ну, если честно, у меня была одна поклонница…

— Эй, — девушка растянула губы, но они задрожали, — только не надо подробностей, ладно? Я взрослая девочка, всё понимаю. Да ты мне и не муж.

Матвей кивнул.

— Я просто хотел сказать, что здесь, с тобой мне лучше всего.

Он заметил в её глазах слёзы и сделал шаг к покрывалу, когда его остановил насмешливый голос.

— Ничего себе картина, Матвей! — перед ними стояла Кира Минаева в ярко-красном комбинезоне на широкой молнии. Её светло-пепельные волосы были покрашены в розовые пряди и уложены в высокую причёску. За время, что Тоня её не видела, Кира сильно повзрослела, и это бросилось в глаза. Но больше всего девушку удивило то, что рядом с ней стоял Рома, засунув руки в карманы спортивных шорт.

— Ты заделался папашей, как я слышала? Думала, врут, всё врут. А теперь просто в шоке! — звонко рассмеялась Кира, переведя острый взгляд на Тоню. — Ты больше ничего не придумала, как залететь? Фантазия кончилась? И? Он остался и женился на тебе?

Тоня молчала, усмехаясь в своей манере. Против таких, как Кира, у неё всегда было только одно оружие — насмешка.

— Ладно, тут всё понятно, — махнула Кира небрежно и уже повернулась на носочках белых кроссовок, чтобы уйти, но её остановил голос Матвея.

— И я рад тебя видеть, — съязвил он. — До сих пор не могу понять, что нас с тобой сближало?

— Да серьёзно, что ли? — разозлилась с пол-оборота Кира. — Ты, Матвей Алексеев, всех девушек забываешь очень быстро, такая у тебя черта.

— Он любит морочить голову, а потом уезжать. И так каждый раз, — вдруг подал голос Рома, произнеся эту фразу спокойно и мрачно.

Тоня нахмурилась, переведя на него взгляд. Вдруг из-за туч выглянуло солнце, блеснуло на озере и послало ей блик в глаза. Вспомнился недавний кошмар, и внутрь заполз холодный страх.

Она не успевала понять, что перед ней назревает настоящая драка, потому что до сих пор удивлялась — что здесь делает Кира, да ещё вместе с Ромой. Это было сочетание несочетаемого.

— Ты хочешь поговорить? — слишком громко и агрессивно спросил Матвей, и сын у него на руках расплакался, испугавшись.

Матвей нахмурился, поцеловал мальчика в макушку и отдал его растерянной Тоне. Та прижала к себе обоих детей, широко раскрытыми глазами глядя перед собой. У неё на руках извивались и кричали малыши, пытаясь сползти на покрывало. Пашик испуганно смотрел на отца, сидя рядом с ней. Вообще складывалось ощущение, что Рома сейчас даже не заметил сына. Ситуация набирала всё больше гротескных оборотов.

— Че тут разговаривать? — обнажил зубы в оскале Рома, и стало понятно, что он сдерживает себя последние секунды.

С востока резко понёс порыв ветра, подняв пыль с травы, упали первые крупные капли дождя. Рядом запахло озоном.

Тоня вскочила, запихав сыновей в коляску, но замешкалась с ремнями безопасности, а напряжение между тем росло.

Со стороны озера подошла какая-то компания молодых мужчин в чёрных футболках, все как один. Начинающийся дождь разогнал с острова отдыхающих, и кроме этой странной компании никого не осталось.

— Что ты тут, кисуля, кричишь? — спросил растянуто молодой армянин, быстро оглядев стоящих друг против друга Матвея и Рому, суетящуюся Тоню и маленького мальчика, сидящего на покрывале и горько плачущего. Обращался он к Кире, приобнял её за талию и поцеловал в уголок губ.

Та сразу расцвела, насмешливо оглядев Тоню.

— Тебя ждала, Адам. Тут мне бывший встретился, разозлил.

— Понятно, — почти по слогам ответил парень. — С бывшими всегда так, кисуля. Хочешь, я его побью?

— Очень хочу! — воскликнула она, манерно распахнув глаза.

Пока они разговаривали, а Тоня пристёгивала детей и пыталась не упустить из виду Пашу, Рома первый ударил Матвея по лицу.

— Ты мразь самая последняя, никогда ничего прямо не говоришь, всегда только разрешаешь о себе мечтать, вот она и мечтает, как дура последняя! — брызгал слюной Рома. — Валил бы ты уже, и жизнь у неё наладилась бы.

— Мы с ней сами разберёмся, без тебя, понял? Она не одна! Она — со мной! — яростно кричал Матвей. — А ты уже размечтался, что я исчезну?

Будучи выше Ромы, он удачным ударом кулаком в грудь отшвырнул его на землю, и тот упал в траву. Матвея схватили двое из подошедшей группы, остальные стали бить ногами.

Тоня пронзительно завизжала, пытаясь прорваться через высокие и сильные спины, но это было бесполезно. Она почувствовала мощный толчок в лицо, и перед глазами расцвели алые маки боли, а потом сверху обрушился оглушительный дождь.

Стена ливня била с такой же силой, как кулаки напавших на Матвея, и первые секунды девушка не могла пошевелиться, лёжа на холодной траве. Где-то далеко плакали её дети, кто-то яростно и монотонно кричал, вымещая свою злобу.

Тоня выставила вперёд руки, ничего не видя из-за заливавшей глаза воды, и двинулась на детские крики. Она поняла, что никого вокруг, кроме нее, нет. И ещё лежащего навзничь на земле Матвея.

Девушка подползла к нему, ощутив, как паника затапливает голову — он лежал весь в крови, которая даже не успевала смываться водой с неба.

Она не слышала, что плачет, не понимала, что молится. Она, не особо верящая в Бога после того, как отец ушёл из семьи, отчаянно закусывала губы и произносила «Отче наш».

Тоня поняла, что дождь немного утих лишь после того, как видимость вокруг стала лучше. Девушка метнулась к коляске, и обнаружила своих детей спящими под глубокими козырьками — они замерзли и устали плакать, отрубившись. Оглядевшись, Тоня испытала ещё одну волну страха — Пашика нигде не было. Коляска-трость валялась рядом, перевёрнутая ветром, а малыша не было. Его она не успела пристегнуть, только посадить в коляску прежде чем началась драка.

Не позволяя себе снова запаниковать, она вернулась к Матвею, доставая мобильный телефон из кармана мокрых шорт. Как ни удивительно, он работал даже мокрый.

Матвей не подавал признаков жизни, но девушка не переставала звать его и держать за руку. Когда через вечность приехал его отец вместе с какой-то незнакомой властной женщиной, Тоня смогла позволить себе надеяться, что он живой.

11

Старые знакомые всегда знают о тебе больше, чем ты сам. Эту истину Рома постиг за последние несколько дней. Случайно встретив Адама Огаряна возле кафе в центре, когда возвращался домой с ненавистной работы, тот сразу его спросил — куда он пропал и что случилось. Якобы у Ромы на лице были написаны все его проблемы.

Он, не склонный к исповеди, рассказал старому знакомому почти всё, что на душе, а тот спокойно выслушал. И первое, что сказал — у него есть для Ромы работа, которая даст деньги, счастье, жизнь. Адам точно сделал вывод, что дело в деньгах, и только в них. Когда они есть, можно купить себе даже счастье.

Раньше Рома мог бы с ним поспорить, но не сейчас. Золотой мальчик вырос в роскоши, привыкнув думать, что всё, абсолютно всё — для него, и не ошибался. Лучший университет, лучшая подготовка к нему, потом — отличная работа. Ну, и самая яркая и красивая девочка — тоже для него. Она не могла обратить внимание на соседа-неудачника, она смотрела на образованного, умного и успешного Золотого мальчика, а как иначе?

Конечно, Адам мог иметь в виду только наркотики, ничего больше не приносило быстро и легко больших денег. На несколько минут у Ромы внутри как будто загорелась красная лампочка, но очень быстро погасла — ему надоело тянуть нищенскую лямку на низкооплачиваемой работе, надоело героически изображать благородного рыцаря и отца-одиночку, всё равно это никто не оценит. Лиза ушла, оставив его с кучей проблем, и теперь ему одному приходится каждый день их решать, а ещё делать вид, что ему это нравится в надежде, что Тоня восхитится им и пожалеет.

К чертям собачим такую жизнь и первое, что нужно для себя решить — кто он такой. Благородный рыцарь Тониных снов или Рома Поляков, не хватающий звёзд с неба, но и не жалкий парень, разбирающийся в электронике.

Пообщавшись с Адамом, он согласился «доставлять товар», и в тот же вечер встретил у него Киру. Оказалось, что она сейчас девушка Адама, и уже больше года, что считалось очень долгим сроком. Обычно девушки у него не задерживались дольше недели — одних он пугал, других не задерживал сам. Но Кира была особенной — они с Адамом очень любили одинаковые вещи, как будто были вылеплены их одного теста.

Кира знала, кто такой Рома Поляков, но никогда не догадывалась, насколько он близок к Тоне, а Тоню она ненавидела. Адам ей кое-что рассказал, и Кира заинтересовалась подробностями — Тоня и правда родила от Алексеева, или это слухи? Рома подтвердил, что это так, после этого девушка несколько дней молчала при его появлении в их компании. Роме это не понравилось, но он её неправильно понял.

Однажды она подошла к нему, когда они стояли с Адамом возле одного из ночных клубов города — основной площадке работы, и сказала: — Привет, а можно с тобой поговорить?

Адам пожал плечами и кивнул, одобряя.

Рома отошёл с девушкой чуть в сторону и спросил, что она хотела.

— Я бы хотела отомстить ему. Он бросил меня из-за неё. Ей я хочу тоже отомстить. Ты говоришь, они сейчас парочка?

— Ну, это громко сказано, он просто проводит время, и скоро уедет.

— Всё как всегда, — усмехнулась Кира, — ничего не меняется.

— Ага, — согласился Рома как можно более небрежно — на них смотрел Адам, и ему бы не хотелось, чтобы друг и босс подумал, что он флиртует с его девушкой. Неудобно было даже улыбнуться.

— Так вот, ты меня отведёшь к ним, чтобы они были одни, остальное не твоя проблема.

— Я тоже в деле — давно хочу ему начистить рожу.

— Почему? — рассмеялась Кира.

— Потому что он — Золотой мальчик, — честно ответил Рома, вызвав искренний смех у девушки.

То, что речь пойдёт о драке, Рома понял, и хотя Адам никогда не марал руки в таких делах, ради Киры он сделал бы всё.

В тот день Тоня и Золотой мальчик пошли, как всегда, гулять. Они много времени проводили вместе, Рома это знал, и это было нелегко. Со стороны казалось, что они влюблены друг в друга, и оставалось только обливаться чёрной завистью. Но Рома старался сдерживаться, потому что знал настоящий расклад — Матвей не любил Тоню, просто приятно проводил время на летних каникулах.

На острове у них был романтичный пикник, даже дети вели себя спокойно и не портили отдых. Когда они с Кирой подошли к парочке, у Ромы появилось чёткое предчувствие беды, как в день пожара. Оно было настолько сильным, что он злился ещё больше, потому что осознал — то, что хочет Кира — вовсе не месть. Она жаждет настоящей крови с плохим исходом.

Его собственные чувства испугали ещё больше — он желал смерти Золотому мальчику — пусть этот летний день, 28 августа, был бы последним в его распрекрасной жизни. И наплевать на то, что все они сядут в большей или меньшей степени.

Драку начал Рома, это было незапланированным ходом. Он говорил самые ядовитые и опасные вещи, но Матвей только парировал в ответ и усмехался. Пришлось ударить самому. Адам с его ребятами подключились слишком рано и слишком сильно — Рома не успел насладиться моментом.

Дождь всё испортил, заставив их побежать к машинам. Слухи о том, что на острове кого-то убили, поползли по городу вечером.

О сыне он вспомнил только утром следующего дня, когда его разбудил телефонный звонок — незнакомый мужской голос сообщил, что мальчика нашли в реке мёртвым, и они просят приехать опознать тело.

* * *

Я ощущала себя странно, как будто смотришь со стороны на кого-то и понимаешь, что на самом деле это ты. Будто во сне.

Матвея забрали прямо в отделение хирургии его отца в медуниверситете, там же подключились и нейрохирурги. Пока он был жив, но в крайне тяжёлом состоянии.

Я не замечала, что меня всю трясло от холода, очень страшно было за детей, и в машине первым делом я их укутала в плед, привезённый мамой. Пашу так и не нашли, хотя мы обыскали весь маленький остров вместе с приехавшей полицией.

Слёзы текли сами собой, я была глубоко виновата перед подругой. И перед собой тоже.

Мама увезла меня насильно с того места, успокоив, что за дело взялась «Лиза Алерт». Но тут было понятно — малыш испугался грозы, побежал, упал в воду и утонул. Наверное, мама забрала его с собой. С таким кошмаром я не могла смириться. Я взяла на себя ответственность, всюду была с ним, и не уберегла, когда вокруг бушевала стихия.

Перед рассветом, когда у меня голова раскалывалась от слёз, а дети давно спали в своих тёплых кроватках, пришли из «Лизы Алерт» сразу несколько человек, и уже в дверях я поняла, что на лицах у них тихая радость. Это было странное сочетание, и я не знала, что думать. На руках у широкоплечего мужчины средних лет спал, укутанный в чью-то куртку, Пашик. Живой и здоровый. Координатор Степан рассказал, что нашли Пашу у местных, кто живёт неподалёку от острова — люди рассказали, что мальчишку поймали бегущим по мосту. Сразу согрели, накормили, в полицию звонить не стали, потому что увидели поисковые работы и вышли сообщить.

Но другой малыш, сорванец шести лет, убежавший от родителей в тот момент, когда они стали собираться домой во время дождя, был найден в реке мёртвым.

Паша остался у меня, потому что Рому с сего приятелями задержали утром и тут же отпустили под подписку о невыезде. За сыном он так и не пришёл, и я поняла, что мальчик ему больше не нужен.

К Матвею никого не пускали, сам Егор Алексеев дежурил возле него и контролировал состояние. Приехавшая на остров вместе с ним гордая и красивая женщина оказалась его бывшей женой, как раз решившая навестить сына и прилетевшая из Штатов. На внуков она посмотреть не захотела, а когда через неделю я впервые пришла к очнувшемуся Матвею, Эльвира Алекссеева холодно оглядела мой сарафан и босоножки с разноцветными ремешками и отвернулась. Мне хотелось прошмыгнуть мимо неё и убежать, но Егор взял меня за руку и отвёл в палату интенсивной терапии, взглядом над медицинской маской дав понять, что я здесь более чем желанный гость.

Матвей уже был отключен от аппаратов, и поначалу я не смогла найти его бледного лица на подушке — мерцали одни глаза. Зато рука его оказалась сильной, когда он взял мои пальцы.

Я, конечно, разнылась, боясь отвести от него взгляд. Он только слабо улыбался, а в следующий мой приход уже разговаривал. Егор говорил, что он очень быстро поправляется и постоянно говорит обо мне и детях.

Солнечным сентябрьским днём в обычной палате, куда уже перевели Матвея, было сухо и жарко, и я была одета в короткую джинсовую юбку и майку без рукавов. Его мать снова с явной долей презрения проводила меня взглядом, пока я шла к палате, но не сказала ни слова. Пока.

— Кажется, я не нравлюсь твоей маме, — поёжилась я, вглядываясь во всё ещё бледное лицо Матвея.

Он весело улыбнулся, на заросшем тёмной щетиной лице его серые глаза казались огромными.

— Да, это правда, а знаешь почему?

Я недоверчиво усмехнулась.

— Она узнаёт в тебе себя в таком же возрасте — они с папой были вместе ещё с первого курса института, а потом она решила, что такая жизнь не для неё и уехала.

— Она тоже врач?

— Да, общей практики, работает там успешно, окончила их вуз. Она завидует тебе.

— Ну да, и чему же мне завидовать?

— Что ты лучше.

Я смутилась. Услышать такое от Матвея было больше, чем комплимент.

— Не может быть, — только и могла сказать я.

— Ты никогда бы не бросила мужа и ребёнка семи лет, и не уехала бы в другую страну — за тысячи километров.

— Может быть, у неё были причины? Ну, не знаю, папа твой допёк ревностью, а тебя она побоялась брать, мало ли что, а потом отец не отдал. Как тебе сценарий?

На этот раз удивился Матвей.

— Ты хорошо разбираешься в людях…

— Нет, в ситуациях. Я с некоторых пор понимаю, что есть много разных цветов, кроме чёрного и белого.

— Наверное, я на неё просто до сих пор обижен, хотя ты права, не знаю почти ничего — отец никогда не рассказывал подробностей о той ситуации.

Он молниеносно провёл рукой по одеялу и засунул мне руку под юбку, дотронувшись до внутренней стороны бедра.

— Вот об этом я мечтал с тех пор, как ты вошла в этой сказочной юбочке! — низким голосом почти пропел Матвей.

Я его руку убирать не стала, прикрыв веки.

— Кажется, больной, вы совершенно здоровы, — тихо сказала я.

— Я тоже так думаю, — ещё тише сказал он и двинул рукой выше.

Вдруг в интимной тишине палаты прозвучал хорошо поставленный приятный голос Эльвиры Алексеевой.

— Ну и, сынок, может быть, ты познакомишь нас с этой девушкой?

Я пошла алыми пятнами, а Матвей, осторожно вынув руку из-под моей юбки, обаятельно улыбнулся матери.

Я неловко поднялась с постели и повернулась к Эльвире лицом, встретившись с её стального цвета глазами, которые унаследовал Матвей. Я прочла в них категорическую неприязнь. И ещё то, что она прекрасно поняла, что я позволяла делать Матвею минуту назад.

— Конечно, ма. Это Тоня. Тоня — это моя мама — Эльвира Дмитриевна.

— Очень приятно, — невнятно произнесла я, продолжая смотреть в её безжалостные глаза.

— А каков статус у Тони, ты не подскажешь? Дай угадаю — твоя подружка?

— Моя девушка, — после небольшой паузы сказал Матвей, и я еле сдержалась, чтобы сочувственно не похлопать его по коленке под одеялом — он ненавидел статусы и рамки.

— Думаю, это слишком сильно сказано, сынок. Если девушка позволяет тебе всё — это ещё не повод называть её своей, ты же не так наивен?

— Нет, — спокойно ответил Матвей. — Но у нас с ней двое детей, и это, наверное, как раз повод считать её своей девушкой.

Эльвира неопределённо кивнула и быстро вышла из палаты, оставив за собой лишь длинный приятный шлейф из духов.

— Ты смутил маму, — укоризненно произнесла я. — Но спасибо на добром слове.

— На чём мы там остановились, ты не напомнишь? — ласково улыбнулся он.

* * *

Начались занятия в университете, и я разрывалась между детьми, парами, практическими и поездками в больницу к Матвею. В конце третьей недели его пребывания там он сообщил мне, что отец разрешил ему перевестись в мой вуз и на мой факультет. Я долго не могла ничего сказать от переполнявших эмоций, на глаза снова навернулись предательские слёзы. То, что он лежал после серьёзных травм в больнице, было страшно, но невольно я нет-нет, да и думала — нет худа без добра, зато я могла видеть его чаще. А выздоровление означало бы скорую разлуку.

— Ты рада? — улыбаясь, просил он.

— А ты? Учиться здесь — это не Сеченовка. Сеченовка же была твоей мечтой.

Матвей громко расхохотался.

— Никогда не была, я доволен, как тысячу слонов. По мне — так везде одинаково, только вот ты здесь рядом.

— Теперь мы будем вместе?

— Конечно, Тоня!

Это было 20 сентября. С тех пор наша жизнь очень изменилась, закончились тяжёлые испытания и разлуки, началось самое настоящее счастье.

* * *

Жизнь очень часто сама всё расставляет на свои места, Лида не раз в этом убеждалась. После того, как Матвей попал в больницу с тяжелыми травмами, Тоню как будто преобразили. Она много плакала, смеялась, снова плакала и однажды призналась, что рада, что так случилось — теперь он пробудет здесь, рядом, пока окончательно не выздоровеет.

И тогда Лида поняла, что её дочь будет счастлива рядом с этим мальчиком, и пусть будет так. Она начала работу по убеждению мужа в том, чтобы он позволил сыну учиться в родном городе.

Лида выбрала приятный вечер, когда он бы уже сильно не нервничал по поводу сына, они как раз поужинали, и завела разговор.

— Егор, как ты теперь считаешь, Матвей достаточно повзрослел, чтобы завести семью? — задала она вопрос в лоб, зная, что муж не любил завуалированные высказывания.

Он держал на руках дочь, с удовольствием вдыхая запах маленького ребёнка — смеси детской пенки, в которой она только что купалась, и крема под подгузник. А ещё молока. От неё сильно пахло маминым молоком.

— Считаю, что он достаточно повзрослел для твоей дочери — это будет вернее сказано. До её уровня ему ещё тянуться, но уже близко.

Лида удивилась таким словам.

— Может быть, тогда ты позволишь ему остаться здесь, учиться с ней в университете и каждый вечер видеть своих детей?

Егор осторожно положил на бочок Маргариту в кроватку, наблюдая, как она борется с тяжёлыми веками.

— Тогда ему придётся жениться, а я не уверен, готов ли он. Вдруг он сбежит, как его мать когда-то? Я не хотел бы лишних волнений Тоне.

— Пусть пока не женится, пусть хотя бы просто останется, она будет счастлива, — просительно сказала Лида, побоявшись, что он подумает, что она слишком многого хочет.

— Хорошо, я обещаю, что подумаю об этом, как лучше сделать это для них обоих.

Он подошёл к ней и стал медленно расплетать толстую косу, которую она заплела на ночь — у неё отросли роскошные волосы с тех пор, как они встретились впервые. Тогда она ходила с короткой стрижкой.

Глаза его матово блестели, она видела, что он сейчас обнимет её и поцелует, но хотелось решить все волнующие вопросы.

— У меня ещё один вопрос, — нехотя произнесла она.

— Да, моя любимая, всё, что захочешь — за поцелуй, — улыбнулся он. Таким взглядом Егор Алексеев смотрел только на свою жену.

— Что делать с мальчиком? — спросила она, имея в виду маленького Пашу, живущего у них уже месяц. Им приходилось доплачивать няне за тройную нагрузку, хоть она и оставалась довольна.

— Судя по всему, его отцу сидеть в ближайшее время, я подам документы на лишение родительских прав. Потом — на усыновление.

— Что? — совершенно опешила она. — Ты хочешь усыновить его?

— Почему нет? Не идти же ему в детский дом? Тоня меня просто не поймёт, а я дорожу мнением твоей дочери.

Лида потрясённо рухнула бёдрами на кровать.

— Знаешь, я тебя, оказывается, абсолютно не знаю. Ты такой… такой…

— Лучше или хуже, чем ты себе представляла? — тихо рассмеялся он.

— Лучше! — выдохнула восхищённая Лида.

— Я стараюсь, — кивнул он и наклонился к ней, чтобы поцеловать.

Так Павел стал Алексеев, никогда больше не увидев своего настоящего отца. И не задумываясь, кто он. Рому убили в драке в тюрьме через год, как его осудили. Паша никогда ни внешне, ни внутренне не был похож на своего отца.

* * *

Сегодня было необычное утро — мы с Матвеем называли такие дни «странными», когда моя мама и его папа забирали внуков в свой большой дом, а нам давали выспаться и побыть друг с другом. Мы же с ним так привыкли к вечному цейт-ноту с двумя двухлетними близнецами, что в такие моменты не знали, куда себя деть. В ответ мы иногда забирали Маргариту и Пашика себе, устраивая супер-весёлые выходные, на которых я лично засыпала в девять вечера без задних ног.

Вот уже полтора года мы жили в большой квартире Матвея, которую ему подарил папа — их бывшую квартиру. Места нам хватало, я полюбила большую кухню и большую ванну, у детей была своя детская и отдельно — игровая.

Мы с Матвеем учились с утра до вечера, и в будни с малышами была няня, а иногда и две — старая домработница Алексеевых приходила помогать мне по хозяйству и оставалась с Ларисой Петровной на подмогу — с нашими мальчиками порой было нелегко.

Мама уже вышла на работу, и Маргарита с Пашей тоже оставались с няней, а Тёма почти все будние дни проводил на дополнительных занятиях — Егор Алексеев перевёл его в частную школу в класс-пансион, чтобы и уроки были сделаны, и сам мальчик присмотрен — не шатался по улицам сам по себе.

Мы с Матвеем сильно удивили университетскую общественность, и стали местной легендой. Многие дали нам прозвище — Ромео и Джульетта. Все знали о том, что он бросил Сеченовку из-за меня, что у нас двое детей, и что сейчас мы живём вместе.

Жили мы неплохо — остро никогда не ругались, дети всё сглаживали — любая неприятная ситуация казалась надуманной, стоило только заглянуть в их одинаковые личики.

Одно меня только смущало и заставляло грустить — мы были не женаты. Я по-прежнему числилась его девушкой и матерью детей по совместительству. Я никогда не заговаривала об этом, он тоже, и поначалу страшно радовалась просто тому, что мы живём вместе, и он рядом, а не в Москве, но что поделать — человек такое существо, которое к хорошему привыкает быстро.

Я всё чаще и чаще стала задумываться о том, что хочу по-настоящему выйти за него замуж, и вовсе не жажду того ореола романтичности, который витал вокруг нас. Потому что жизнь на самом деле не была романтичной, особенно с маленькими детьми — это просто круговерть, состоящая из бытовухи, вот и вся романтика. Порой не было сил друг на друга, и я боялась, что у Матвея кто-нибудь появится вместо меня, вечно сонной мухи.

А я вернусь к тому разбитому корыту, от которого ушла.

Ситуация с дракой на острове, как мне показалось, изменила Матвея. Он дождался справедливости — всех драчунов в большей или меньшей степени наказали (кроме Адама и Киры — их родители заплатили большую сумму, чтобы сроки были условными), Рому как рецидивиста (оказалось, что в Украине он успел отсидеть несколько месяцев за кражу телефона из магазина) даже посадили на полтора года.

Я боялась, что он будет мстить нам, когда выйдет, но пришла из тюрьмы весть — его закололи в драке зеки. Паша остался круглым сиротой, но его очень тепло принял яркий и серьёзный человек — Егор Алексеев, мальчик никогда не пропадёт, как его отец.

Матвей учился лучше меня, я могла и прогулять, и на кое-что забить, он — никогда. Подшучивая надо мной, никогда не упрекал — просто видел, что я в последнее время почти не сплю ночами — у мальчишек полезли клыки, и я всё время бегала и успокаивала то одного, то другого. Так проходили часы, когда я должна спать, а утро наступало стремительно, и мне уже нужно было собираться на лекции. Иногда Матвей сам прикрывал меня, и оставлял поспать, говоря преподавателям на перекличке, что я в аудитории.

Знаю, из меня получилась так себе жена, но я старалась. Не хотелось, чтобы Матвею всё это надоело, и он бы стал думать, что ошибся. Что это не его путь, а есть какой-то другой…

Да, есть много путей, по которым мог бы пойти кто угодно, но только не я. Я иду по своему пути. Надеюсь, и Матвей тоже.

В последнее время мне приходилось подавлять чудовищную ревность — результат моей неуверенности в себе. Я не показывала вида, но ситуация становилась всё более скользкой, и я взбунтовалась.

Дело в том, что на практических занятиях преподавателям было абсолютно всё равно, в каких отношениях мы с Матвеем. Фамилии у нас были разные, и никто не обращал внимания на то, кто с кем сидит и прочие подробности.

С нами в группе была одна своеобразная девочка Яна, которая лично мне ничего плохого не делала, но на Матвея смотрела телячьими глазами, не отрываясь. Она постоянно разглядывала нас, я всегда чувствовала её взгляд, внимательный и неравнодушный. Меня это сильно нервировало, а Матвей, конечно же, говорил, что я всё придумываю и преувеличиваю. На мой характер, таких странных тихонь я раньше не видела даже в упор, теперь Яна стала сниться мне по ночам.

Я знала, что она — не просто угроза, она была символом всех девушек, влюблённых в моего парня. Высокая, выше меня, стройная, с высокой грудью, рыжеватыми от природы волосами и светло-карими глазами. Она считалась красивой, но парней возле неё никогда не было, потому что она скромно одевалась и держалась тоже скромно. Если её кто-то задевал, она делала вид, что не слышит человека, вот такая у неё была странность. Однажды я видела её плачущей в коридоре, прямо горькими слезами, но я не подошла и не спросила, в чём дело — я боялась подходить к ней, как к прокажённой, потому что для меня было очевидно — Яна влюблена в Матвея и рано или поздно перейдёт в наступление.

У нас начались практические, и часто случалось так, что преподаватели формировали рабочие группы внутри нашей большой группы, и мы с Матвеем оказывались в разных. Учёба есть учёба, это понятно, но однажды у меня сильно защемило сердце — в группе Матвея оказалась Яна, а девушка, которая работала с ними третьей, заболела, и они делали проектную работу вдвоём.

Я поняла, что это судьба, и ловила себя на том, что впадаю в какой-то ступор при виде их рядом. Я ловила себя на мысли, что не в состоянии бороться, что либо делать, могу только ждать со страхом, когда у него начнётся роман, и он скажет мне однажды — извини, я ошибся насчёт нас с тобой. Ничего не могла я сделать по той простой причине, что внутренний голос говорил мне — а зачем? Не сейчас, так потом, не Яна, так Маша, исход один — если я до сих пор просто его девушка, значит, он не уверен в том, что ему это вообще нужно. Семья.

Да, я как будто заледенела и молча наблюдала за развитием событий.

Настала суббота, день практических занятий, пары, на которые мы с Матвеем приезжали к десяти утра. Я прилично опоздала — пришлось ждать няню, у которой случилась протечка крана дома. В итоге я явилась лишь на третье практическое по предмету, за что преподаватель — молодой Олег Иванович долго измывался надо мной перед всеми.

Я стояла возле двери и смотрела на Матвея, который разговаривал с Яной в этот момент и даже не обратил внимания на то, что я пришла, и преподаватель явно хамит мне.

— Что, Карева, выспались ли вы? Как спалось? — язвил Олег Иванович, небрежно облокотясь о кафедру.

— Нет, — коротко отрезала я.

Не в моём стиле было молчать на такие несправедливые вопросы, но я не могла отвести взгляда от Матвея. Он что-то показывал Яне, начерченное на большом листе и объяснял, улыбаясь при этом. Действие этой улыбки мне было очень знакомо. Надо ли добавлять, что Яна сидела, ловя каждое слово, близко приблизив к нему лицо.

Я почувствовала, как у меня начинают покалывать кончики пальцев от ярости, зарождавшейся внутри.

— Это зря, Карева. Проходите, ладно уж, все мы знаем, что вы одна воспитываете детей и вам нелегко.

Я несколько раз моргнула, повернув голову на звук речи преподавателя, не веря своим ушам — не ослышалась ли я.

Но я ослышалась. Не говорил он ничего подобного, потому что ничего не знал или не хотел знать.

— … все мы знаем, как веселье быстро заканчивается и настаёт утро. Работайте, диффзачёт вас ждёт неминуемо, а баллов у вас не ахти.

— Спасибо, извините, — устало ответила я и поплелась к своей группе, которая точно так же, как Матвей, совсем не заметила моего прихода — они готовили ответ на ранее поставленный вопрос. Они учились и зарабатывали баллы.

Меня больше волновала моя личная жизнь.

Злость куда-то делась, появилась внутренняя дрожь, означавшая, что я на грани — я была высоковольтным проводом под напряжением.

После того, как закончилась пара, мы все вышли из аудитории, и я побежала вниз по лестнице, с мучением думая, что я страшно хочу курить. Такого желания у меня не возникало ни разу после того, как я бросила это неприятное занятие.

Матвей нагнал меня внизу с вопросом, что случилось, почему я не слышу его.

Я не могла даже взглянуть ему в глаза, просто не было сил — в горле стояли слёзы. Набравшись храбрости уже на улице, я открыла рот, чтобы высказаться, но услышала голос Яны — она звала Матвея истошным голосом, будто в здании случился пожар, а её должен был спасти именно он.

Я круто повернулась к ней и пошла навстречу. Матвей остался сзади, оторопев от моего поведения. Со стороны я казалась себе воинственной и агрессивной. В ярко-алом коротком пальто нараспашку, с распущенными тёмными волосами, укрывающими плечи и спину, с ледяным взглядом и сжатым ртом.

Я подошла к ней вплотную, видя на лице у соперницы страх — она не ожидала того, что я предприму какие-то действия и сейчас, увидев меня бегущей к ней, похоже, впервые поняла, что я вообще-то не вымышленный персонаж.

— Что тебе нужно? Ты знаешь, что он живёт со мной и у него двое детей?

В тот момент, когда я говорила эту фразу, подошёл Матвей, а я вспомнила, как сотню лет назад у меня гневно спрашивал Кира, желая побить, что у меня с Матвеем. Ситуация была похожа, только я вот теперь оказалась в шкуре Киры, и это было невесело.

— Н-ничего, — промямлила Яна, жалостливо взглянув на Матвея за моим плечом.

— Тоня, что случилось? — тревожно спросил Матвей, и я чуть было не сказала ему спасибо за то, что в этот момент он не принялся шутить.

— Ничего особенного, только чтобы я эту девушку возле тебя не видела, иначе я за себя не отвечаю. Ты меня поняла? — сквозь зубы произнесла я.

— У нас проект, — снова промямлила она.

— Да по фиг мне, что у вас, — выплюнула я и понеслась по направлению к остановке.

Но что я выиграла, если, повернувшись через плечо, увидела, как он стоит возле неё, опустив голову, и что-то говорит, и вовсе не спешит за мной.

В автобусе по дороге домой я глотала слёзы за тёмными очками, отвернувшись к стеклу.

* * *

Когда он приехал домой спустя три часа, до самого вечера мы не разговаривали, только по делу. Я с детьми на площадке в нашем закрытом дворике гуляла сама, дождавшись, когда сядет солнце. Жутко хотелось курить и совсем не хотелось идти домой.

Матвей был мрачный, избегал смотреть мне в глаза, вёл себя отстранённо.

В душу мне заползло отчаяние. Я поняла, что он совсем не одобрил моего эпатажного монолога, считая не вполне адекватной, и мысленно уже собирала вещи. Квартиру свою мама пока не продала, хладнокровно рассуждала я, и это был плюс.

В конце концов, я сходила вечером в местный круглосуточный ларёк и купила себе сигареты.

Уложив спать детей после ужина, я устроилась одна на балконе на плетёном старом кресле из лозы и с наслаждением достала сигарету. Мои пальцы тряслись, когда я прикуривала.

Матвей мне помогал с детьми вечером, со стороны мы походили на супружескую пару, прожившую вместе три сотни лет — жизнь рядом и в то же время отдельно друг от друга — каждый на своей волне, как соседи.

Я знала, что меня ждёт неприятный разговор, и оттягивала его как могла. По теории вероятности после этого разговора мой шаткий мир мог рухнуть.

— Чего ты тут сидишь в темноте одна? — услышала я голос Матвея и вздрогнув, выронила сигарету на каменный пол.

— Отдыхаю, — глухо произнесла я.

Он остановился на мгновение, переварив увиденное — меня с сигаретой, и сел рядом на второй плетёный стул.

— Знаешь, я тут подумал…

У меня внутри ёкнуло, я немного прикрыла веки, чтобы собраться с духом и пережить его слова.

— … а давай на несколько дней забьём на всё, детей оставим папе и махнём куда-нибудь в Дубай?

Я потрясённо повернулась к нему и тут же меня осенила догадка — это будет прощальная поездка, типа — спасибо, родная, всё было очень хорошо.

— Не хочется что-то, — еле выдавила я и рубанула. — И вообще — говори то, что хочешь сказать, не нужно для этого ехать к чёрту на рога.

Он надолго замолчал, пристально оглядывая мой призрачный силуэт и ярко-алую точку сигареты. По моему лицу текли беззвучные слёзы, которые я уже не могла сдерживать горлом.

Балкон освещался сейчас только фонарями кобрами по периметру дома, и этот свет был неверным, но мне всё равно хотелось спрятаться под стул.

— Ладно, — вздохнул Матвей, встал, сделал шаг в моём направлении и сел на корточки, оказавшись на одном уровне со мной.

— Тоня, я хотел приготовить всё заранее, но сегодня понял, что ты очень переживаешь за меня, ревнуешь на пустом месте, потому что не доверяешь зеркалу. Ты самая красивая девушка, которую я встречал, и я хочу быть с тобой. Всегда. Вот.

Он вытащил из кармана какой-то предмет и протянул мне. Я на автомате подняла руку и чиркнула зажигалкой, осветив его тревожное лицо. Он увидел мои мокрые от слёз щёки и протянул вещь решительнее.

В руках у него была алая коробочка, перевязанная золотыми ленточками.

— Что это? — глупо спросила я.

— Тоня, открой, — настоял он, но тут зажигалка обожгла мой палец, и мы остались в кромешной темноте. Так показалось.

Матвей включил свет под потолком, и мне ситуация показалась какой-то ненастоящей, как будто я сплю и вижу сон. Даже запах дыма сигареты, тлеющей у меня между пальцев казался слишком сильным.

Я затушила её о пол и там и оставила, вернувшись к коробочке. Мне стало очень интересно, что бы они ни означала.

В ней оказалось кольцо с внушительным прозрачным камнем посередине, а вокруг него, образуя цветок, расположились камушки синие, помельче.

Я подняла лицо, чтобы увидеть волнение у Матвея.

— Тоня, прошу, ответь сейчас — ты выйдешь за меня замуж?

Он глубоко вздохнул, достал кольцо из коробочки и торжественно надел мне на безымянный палец. Оно подошло отлично, нескромно сверкая на тонком пальце. Я и не сомневалась, что это бриллиант в окружении сапфиров высокой чистоты.

У меня внутри было какое-то отупение, как у человека, не верящего в свою удачу.

— Конечно, я выйду за тебя, — услышала я свой насмешливый голос и удивилась хладнокровию той, кто так произнёс эту фразу.

Матвей вздохнул с облегчением.

— Мне казалось в последнее время, что ты ответишь «нет».

— Неправда, — покачала головой я. — Я просто боялась, что ты не уверен, нужна ли тебе семья. Что другие девушки, неважно кто, могут тебя увлечь.

— Не могут. Я тебя люблю. И хочу, чтобы ты была моей женой, а дети росли и знали, что мы с тобой семья и у нас одна фамилия.

Он немного помолчал и спросил: — Ты думала, что я с Яной… Что у нас что-то есть?

— Мне она кажется подозрительной, она влюблена в тебя, и… я просто предупредила её.

Он рассмеялся, откинув голову назад, как умел это делать — искренне и красиво.

— Просто предупредила? С ней настоящая истерика случилась после того, как ты исчезла. Пришлось её успокаивать.

— Домой отвёз, утешил, уложил спать? — съязвила я.

— Ничего из этого, постоял с ней немного рядом, объяснил, что ты у меня строгая, но добрая, бить не будешь. Потом пытался тебя найти, но ты отключила телефон. Девочка моя, перестань меня так ревновать, зачем ты изводишь себя? Я люблю тебя, и никого больше.

Я недоверчиво посмотрела в его чистые, глубокие серые глаза и поверила ему. Мы обнялись, а потом пошли на кухню, чтобы немного отметить нашу помолвку.

Глубокой ночью, лёжа в постели, я подумала о том, что мне больше не хочется курить.

И что всё это происходит со мной наяву, в моей настоящей жизни.

Content

Татьяна Ростова
140%

Часть 1

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Часть 2

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11