Субботина Айя

Забудь обо мне

Забудь обо мне

Айя Субботина

Цикл: Одинокие сердца

Пролог

«Я люблю тебя, Алиса»

Телефон очень тяжелый.

Кажется, мне не хватит сил удержать его в ладони.

Это просто…

Бросаю его на туалетный столик, отворачиваюсь к большому ростовому зеркалу.

Даже нормально выдохнуть не могу — корсет платья затянули так туго, что я теперь похожа не на здоровую девушку двадцати пяти лет, а на барышню из романов Маргарет Митчелл. Ту, которая должна есть как птичка, чтобы не выглядеть позором семейства.

— Это просто сообщение, — говорю своему наряженному в свадебное платье отражению. — Это просто… дурак, который как всегда «вовремя» решил о себе напомнить.

Улыбаюсь, делая хорошую мину при плохой игре.

Какая же ты… сволочь, мой «любимый бывший».

В отражении замечаю, что экран телефона снова на секунду включился от входящего сообщения.

Не буду читать.

Поеду в ЗАГС, поставлю подпись и, наконец, изменю свою жизнь. А завтра утром выброшу старую сим-карту и куплю новый телефон.

В этом до сих пор сохранилась вся переписка.

Так и не поднялась рука удалить.

Но это ведь все равно ничего не значит? Разве я — единственная женщина в мире, кто иногда, просто так, читает переписку с бывшим? Просто мне нравится слог моих собственных сообщений: длинные пафосные предложения, с каждым выверенным словом, которые я писала в черновике, исправляла, меняла, следила за правописанием и потом, когда все было, как надо, отправляла. Чтобы снова отредактировать до того, как адресат их прочтет.

Это ничего не значит.

— Совсем ничего не значит, — как больная, разговариваю сама с собой, когда телефон снова оказывается в руках. — Я просто удалю все сейчас. А телефон выброшу… в бокал со свадебным шампанским. Как тебе такой фейерверк на прощанье?

Пальцы предательски дрожат, когда снимаю блокировку — и на экране висит отметка входящего сообщения.

Сообщение, подписанное его именем.

Смахиваю в сторону.

Не буду читать.

Это уже давно не имеет никакого значения.

— Ты опоздал, понял?! — ору в экран.

Делаю селфи в свадебном платье, чувствуя, как внутри закипает долгожданный триумф.

Сколько раз я представляла себе вот эту ситуацию? Миллион миллиардов, и мне плевать, если эта цифра не существует. Воображала, как стану чужой женщиной, отогреюсь рядом с классным мужиком, стану недоступным айсбергом из любимой песни моей мамы.

А потом мы случайно столкнемся где-нибудь, он увидит меня рядом с моим классным мужиком и начнет кусать локти.

И это будет прекрасно от начала до самого конца.

— Но ты снова все решил сделать по-своему?! — Я точно сошла с ума, раз продолжаю разговаривать с телефоном.

Раз снова плачу.

И соль разъедает дорогущий свадебный макияж. Хрень все эти супер-стойкие тона и туши.

Может быть, они с легкостью пережили бы нюни счастливой новобрачной, но прямо сейчас они не справляются с истерикой женщины, которой в день ее свадьбы написал ее единственный любимый бывший.

Написал, чтобы сказать те самые слова, которые ни разу не произносил, когда был рядом.

Я открываю переписку, чтобы отправить селфи и прикрепить к нему смайлик среднего пальца, но на самом деле — чтобы прочесть второе сообщение.

«Выходи за меня замуж, Волкова. Я не шучу»

Отправить фотографию себя в наряде королевишны — лучшая ему месть.

Но палец не слушается.

И душа ноет.

Что ж ты снова творишь, мой «любимый бывший»?

Я же тебя, сволочь, до сих пор… как больная… как ненормальная…

Стук в дверь заставляет встрепенуться и, как маленькую, спрятать телефон за спину.

Вот и все.

«Алиса вышла из Зазеркалья в нормальные здоровые отношения, разучилась шмыгать носом, повзрослела и стала классной женой классного мужика. У нее теперь огромный Чеширский кот, голова на плечах и вообще все зашибись!»

Нет, это не у Кэрролла.

Это — моего личное авторства.

Сумасшедшей Алисы.

Глава первая: Бармаглот

Год назад

На даче у Владимира всегда классно: тихо, спокойно, ветер чистый — аж глотку сводит.

Жена суетится — на стол накрывает, пока Владимир собственноручно готовит шашлык. Он к мангалу никого не подпускает.

И все мужики в сборе: Семенов, на этот раз даже до сих пор трезвый, а не бухой в сопли; Мартовский, нарастивший солидное пузо; Рихтер, старая хитрая задница; Саидов, задумчиво потягивающий трубку.

Так посмотреть на нас — в резиновых тапках, старых джинсах и футболках, и не скажешь, что один владеет долей в нефтедобывающей отрасли, второй — хозяин крупной торговой сети, двое из АПК, и один — я — владелец громко рванувшего IT-стартапа.

— Вовка, — Рихтер оглядывается на «шеф-повара» и прищелкивает языком. — Хватит нас голодом морить. Я и сырое сожру, лишь бы с углей, с дымком.

Владимир кивает, что уже почти справился.

Типа, еще минута, хорош бузить, мужики.

Нас уже подкормили: салатами, гренками с икрой, сырной нарезкой вперемешку с итальянской ветчиной. Но что же за выходные без домашнего шашлыка и осетра с углей?

— Предлагаю вскрыть пузырь, а потом Вован сам подтянется. — Семенов тянется к бутылке, и я вовремя вспоминаю, что забыл в машине свою долю на сегодняшние посиделки — привезенную из Франции бутылку винтажного коньяка.

— Стоп, мужики! Есть тема поинтереснее.

Иду в сторону дома, где во дворе «толпятся» наши машины: черные внедорожники премиум-класса. По-другому нельзя — не поймут.

Открываю дверцу, роюсь в брошенной на заднее сиденье спортивной сумке — я даже толком вещи не распаковал, потому что только утром вернулся их Страны круасанов и, если честно, как последняя сука хочу спать.

Слышу шаги.

Опускаю взгляд вниз и замечаю «застрявшие» по ту сторону дверцы оранжевые кроссовки на высокой подошве и выглядывающий из них тонкий белоснежный край носков.

Пара светлых, без намека на загар даже в июле, ножек.

Держу бутылку за горлышко, распрямляюсь и, делая шаг в сторону, наотмашь захлопываю дверцу.

— Здравствуйте, Марк Игоревич, — здоровается Вовкина дочка.

— Привет, Заяц.

Говорил же, чтобы не «выкала», а то, как серпом по яйцам, хоть вроде как положено, потому что мне без году сорок, а ей — двадцать… сколько? Универ закончила в прошлом году. Или в позапрошлом?

— Что с волосами? — Ставлю бутылку на багажник, достаю сигареты и зажигалку, закуриваю, выпуская дым на сторону, чтобы не дымить девчонке в лицо.

Заяц пожимает плечами и, типа даже не кокетливо, накручивает на палец волнистую розовую прядь.

Дочка у Вовки получилась — что надо.

Грудь есть, жопка на месте, ноги ровные, зубы белые, лицо-сердечком.

В анамнезе — золотая медаль, красный диплом, медали-грамоты и прочая поебота.

Но при этом — палец в рот не клади, потому что отхватит по самые яйца.

Я знаю.

Потому что… есть у нашего общения пара моментов в прошлом, из-за которых Заяц запросто подходит ближе, забирает у меня сигарету и затягивается.

— Последний раз вижу, что ты куришь. Поняла, Заяц?

Но смотреть, как она сжимает губами фильтр — одно удовольствие. Вот стоит же, ничего не делает, просто курит и даже не затягивается, но это просто какая-то порнография с зашкаливающим рейтингом.

Яйца в камень мгновенно.

— Отличный вид, — Алиса оценивает меня с ног до головы, и я в насмешку шевелю пальцами в резиновых «шлепках». — Как кам Эйфелева башня?

— Стоит. — Отбираю сигарету, подношу к своим губам.

Смотрим с Зайцем друг на друга.

— Это как будто бесконтактный поцелуй, — щурится она.

— Ну, ты и дрянь, Зай.

— А вы, Марк Игоревич, мудак.

— Ага, — киваю и подавляю желание икнуть. — Я тебе подарок привез, матери отдал.

— Спасибо, — улыбается еще шире.

Обходит меня по широкой дуге.

Белый сарафан от легкого ветра прилипает к заднице.

«Я вам не обломлюсь, Марк Игоревич, а еще раз предложите трах без обязательств — наябедничаю папе. Он охотник, и у нас доме есть целое настоящее ружье. Вы же помните, да? Ваш подарок».

Уже года два прошло — а помню, как только что.

Заяц оборачивается, отводит в сторону волосы.

Замечает мой прилипший к ее пятой точке зад.

— Привет жене, — отправляет вместе с воздушным поцелуем.

— Ага, считай, уже передал, — «ловлю» поцелуй ладонью с зажатой между пальцами сигаретой.

Два года назад я сказал, что хочу с ней потрахаться. Без обязательств, для настроения и взаимного удовольствия.

Был торжественно послан. Что, в общем, было логично и предсказуемо.

Но меня так до сих пор и не отпустило.

Я докуриваю и привожу мысли в порядок. Ковыряю в себе какие-то намеки на муки совести, но хрен бы там. Мила, моя жена, любит говорить, что я — большая бессердечная тварь, и там, где сожаление включается даже у маньяков и придорожных камней, у меня полный штиль.

Меня не парит, что Заяц — дочка моего друга.

Меня не парит, что между мной и Вованом разница в возрасте меньше, чем между мной и Зайцем.

Тем более не парит ее «нет».

Ну и брак, кольцо на пальце и вот это вот все — это просто есть. В моем бизнесе нужно быть солидным и степенным. Приходится много работать с западными партнерами, а у них так принято: ты надежный человек, если у тебя в сорок лет есть жена, дом и репутация. Для полноты картины не хватает пары толстощеких пацанов, но тут я выше головы не прыгну. Какая-то детская болячка вышла мне парой недель высокой температуры и бесплодием. Ну а вариант «взять женщину с ребенком» я никогда не рассматривал, потому что слишком хорошо знал, что не смогу полюбить чужого, как своего. А притворяться всю жизнь — не настолько у меня стальное терпение.

Так что, если покопаться, то на данный момент в моей жизни есть только один повод для сожаления — тот контракт, который до сих пор в подвешенном состоянии.

Старый я для всех этих чувств, волнений и лишних нагрузок на головушку. Мне достаточно выносят мозг мои сотрудники — иногда те еще долбоебы — чтобы добровольно загружаться еще и всякими душевными страданиями.

Для таких, как я, даже придумали специальный забугорный термин — человек-селфмейд: был никем, но, как лягушка в молоке, слишком энергично шевелил лапами и в итоге вылез на вершину. Мне не обломилось папочкино богатство, не упало на голову наследство австралийского дядюшки. Я просто всюду совал свой нос, не боялся рисковать и поднимался, когда жизнь перебивала хребет.

Мне никогда ничего не обломилось просто так.

Поэтому цинизм шел впереди меня и распихивал ногами тех, кто всплывал на дороге моей жизни, «вдруг» вспомнив, что когда-то сидел со мной за одной партой, здоровался за руку и знает внучатую племянницу моей троюродной бабушки.

Внутренний фильтр на «хочу» стал больше, фильтр на людей — сложнее.

Последние годы я транслирую миру свою собственную жизненную философию: хочешь что-то взять — бери. Не можешь взять? Плохо стараешься.

Когда Заяц, переодетая в шорты и футболку (прямо вся такая приличная папина дочура), появляется на крыльце, я провожаю ее взглядом, даже не пытаясь подавить внутренний голод.

Хочу и могу.

Рано или поздно Заяц попадется в капкан.

Я возвращаюсь за стол, даю себе установку игнорить папину дочку, пока они с матерью шуршат вокруг нашей компашки, меняя тарелки и, словно со скатерти самобранки, выставляя на стол новые и новые блюда: вареных раков, салаты с анчоусами, какие-то феерически вкусные куриные грудки в сливочном соусе. У них в семье заведено: когда серьезные мужики пьют-гуляют — женщины обеспечивают «уют». Но, обычно, когда дело доходит до третьей бутылки спиртного, присоединяются к нам. На пьяную голову уже никто не говорит о работе, не обсуждает схемы, не делится координатами «нужного человечка». Начинается болтовня «за жизнь».

Сегодня все по той же проверенной схеме.

Выпили, закусили. Закусили — выпили. Курим, ржем, травим байки.

В башке уже шумит, но мысли ясные и четкие. Еще немного можно, а потом — баста. Я меру знаю.

Кто-то из мужиков пеняет Вовке, что он держит своих женщин в черном теле. Просит позвать к столу. Алла — его жена — приходит сразу, и сразу же протягивает стакан для своей порции коньяка.

Зайца нет.

Я курю, поглядывая в сторону дома: на втором этаже свет, у Зайца там ее комната. Направо от ванны, вторая, с табличкой «Палата для буйных».

Лежит, наверное, трещит с подружкой по телефону.

— Алла, подарок дочке понравился? — стряхивая пепел в бронзовую пепельницу, интересуюсь у Вовкиной жены. — Взрослая она уже, с куклами было проще.

На мгновение Алла открывает рот, потом быстро спохватывается и не очень умело врет, что Алиса просто в восторге.

Значит вот так, Заяц, даже не посмотрела, что тебе «старик» привез?

А я старался. Даже, можно сказать, рассчитывал на благодарный поцелуй. С языком и продолжением.

Уже даже собираюсь найти причину, чтобы отлучиться, найти засранку и сделать ей внушение, почему со мной ее штучки в «игнор» не сработают, но отвлекаюсь на телефон.

Мила. Каким-то непонятным мне образом жена умеет обломать кайф, напомнив о себе как раз в тот момент, когда я готов оторваться по полной.

Извиняюсь, встаю из-за стола и отхожу подальше, примерно представляя, о чем будет разговор: «Вернулся из Парижа, со мной даже не увиделся, снова к своим мужикам рванул!»

— Мил, ну хватит, — лениво тяну я, когда она выдает всю заранее подготовленную обвинительную речь. — Я тебе погремушки привез, мало что ли?



— Мне ты нужен! — У жены срывается голос. — Марк, мы почти не видимся, не разговариваем, мы… становимся чужими людьми. Я тянусь к тебе как могу, делаю все, что ты хочешь, а ты меня… как котенка… мокрого…

Мила ревет.

Я бы мог сказать, что ее формулировки неточны, потому что я никогда не просил ее стать кем-то другим, что-то поменять или как-то под меня прогнуться. Мог бы сказать, что когда люди в браке десять лет — между ними уже давно не горит и не искрит.

Но это же моя жена. Она… ну, не чужой человек и не клубная шалава, чтобы так с ней разговаривать. Так что заталкиваю грубости в задницу, мысленно рисую большой жирный крест на своих планах поймать Зайца и, смягчаясь, говорю:

— Прости, Милка-шоколадка, чет я реально натупил. Сейчас уже выпил — за руль не сяду.

Она громко сопит в ответ, но не пытается продавить свое. За то и ценю: обычно, стоит уступить, тебя сразу начинают прессовать, стучать по башке. Мила не обостряет.

— Давай завтра в тот новый рест? Японский, забыл, как называется. Нажремся сырой рыбы и несоленого риса, напьемся саке, разобьем на счастье два набора палочек.

— Утром приедешь? — немного оттаивает жена.

— В девять как штык.

— Хорошо. — Вздыхает. — Дал же бог мужа, — уже кокетничает.

— Мил?

— Ну что? — смеется, как будто это я минуту назад отчитывал ее за невнимание и нежелание работать над укреплением брака.

— Погремушки понравились?

— Завтра скажу!

— Завтра я их сам на тебя надену.

— Дурак ты, Миллер! Люблю тебя.

Я тоже говорю, что люблю, желаю спокойной ночи и выключаю телефон.

Снова жду укора совести, потому что я уже очень давно не люблю Милу, и не уверен, что то, с чего у нас начиналось, тоже было любовью.

Зато я забочусь о ней, оберегаю и, совершенно точно, никогда не разведусь.

Но если, скажем, на голову Миле свалится молодой и красивый, и она решит упорхнуть в свободное плаванье — держать не буду. И выдохну с облегчением.



Глава вторая: Сумасшедшая

«Я тебя УБЬЮ!» — пишу Танян, когда, наконец, перехожу по присланной ей час назад ссылке.

«Расчленю с особой жесткостью! Прокляну! И больше никогда не скажу, что макияж у тебя — говно, и платье полнит, и бухать с тобой не буду, когда Семочка…»

Задерживаю палец над гневной тирадой, вспоминаю, что Танян — моя подруга, можно сказать — сестра по душу, и говорить ей, что она второй год жизни тратит на Семена Виноградова мамочкиного сынка, лодыря и любителя гулять на папины деньги. Которые у него то есть, то нет.

Удаляю ту часть предложения, где про Семочку, и отправляю.

Перекатываюсь на живот, подтягиваю поближе мой походный ноутбук, и разглядываю пеструю от всяких рекламных баннеров, страницу сайта знакомств.

Танян все-таки сделала это.

Уже месяц грозится внести разнообразие в мой тухлый образ жизни, а когда я перестала дергаться, решив, что погрозит — и перестанет, нанесла свой подлый удар в спину.

Звонит телефон и я, поправив наушники, говорю:

— Ты нарочно выбрала фотографию, где у меня лицо как у овечки Долли?

— У тебя там очень секси вид, — энергично что-то жуя, отвечает Танян.

— Так, коза! — ору в трубку. — Кто худеет? Кто не жрет на ночь?!

— Это капуста.

— Капуста в бургере размером с африканский континент?

Судя по громкому шелесту на том конце связи, я попала «в яблочко».

Вот для этого и нужны подруги: кто еще, как не такая же вечная любительница обожраться на ночь, скажет ей, что эти ночные вылазки к холодильнику уменьшают шансы устроить личную жизнь? Тем более с ее-то Семочкой, у которого просто охренеть какие требования к параметрам.

Что она в нем нашла?

— Я ничего больше посмотреть не могу, — после безуспешных попыток потыкать в разные пункты анкеты сообщаю я.

— Пароль и логин скинула тебе в почту.

— Ладно.

Выключаю разговор, иду в почту, ввожу данные в окно входа.

Прощелкиваю целую кучу каких-то всплывающих окон: «вам симпатия», «Сергей вам подмигнул», «Пока вас не было на сайте, вашим профилем интересовались…»

Все это мне не интересно.

Не потому что я — сноб.

И не потому, что не верю, что судьба найдет и в интернете.

Просто, как у любой серьезной девушки, не желающей отдавать себя в руки кому попало и желающей максимально сократить риски, у меня есть четкое понимание и даже видение человека, с кем бы я была готова попробовать что-то более серьезное, чем пару вечеров в клубе или чай с рогаликами. Всего этого мне хватило с бывшими.

Я знаю, что умная, красивая, без материальных трудностей. Работаю учителем младших классов, люблю малышню и люблю тридцать пар «моих родителей». Работаю, хоть могла бы и не работать, а быть, как это модно сейчас говорить, «в творческом поиске».

Так что и мужчина мне нужен… Ну, не Семочка Виноградов.

Взрослый — старше тридцати, а лучше — тридцать пять с хвостом. Без детей — чтобы мы с ним были на равных. Материально обеспеченный, чтобы я точно знала, что не стала билетом в жизнь для очередного альфонса и искателя духовных скреп под пальмами Таиланда. Чтобы был очень-очень высоким качком, с татухами в полный рост, дерзким взглядом, щетиной, как у Джерарда Батлера, и здоровенными ручищами.

И чтобы не жевал сопли, а перебросил через плечо, сказал «В ЗАГС, женщина, и никаких гвоздей!», и чтобы полностью удовлетворял все мои сексуальные потребности. Одним только взглядом.

Мое внимание привлекает доносящийся в открытое окно дружный мужской смех, выразительный хриплый баритон Миллера, наверняка рассказывающего, какую «рыбу» он поймал на Елисейских полях, и как ее «жарил».

Мысленно достаю свой чек-лист для избранника и вписываю туда еще один пункт: «Свободен! Холост! И чтобы бывшая давно замужем и с тремя детьми от нового мужа».

Возвращаюсь к своему профилю на сайте знакомств.

Заглядываю в анкету. Тут Танян ничего не приврала: двадцать четыре года, медаль, диплом с отличием, рост сто шестьдесят два, миниатюрная, спортивная.

Я тяжело вздыхаю и щупаю себя за бок. Надо снова записываться на фитнес и прекращать есть сладости. Ну, хорошо, кого я обманываю — сладости я буду есть всегда, но тогда уж хотя бы не в два часа ночи.

В информации «О себе» лаконично написано, что я работаю в сфере образования, и что у меня нет материальных проблем, и я не ищу спонсора, а рассматриваю только серьезные отношения. Слушаю классическую музыку (не правда, я тот еще любитель рока и брутальных скандинавских мужиков с «тяжелыми» хриплыми голосами!), люблю готовить (правда люблю и не пропускаю ни одной передачи с гениальным Рамзи[1]), детей нет, замужем не была и крайне серьезно отношусь к институту брака.

Я прямо представляю, с каким ехидным лицом Танян писала последние слова.

Все потому, что у меня есть категорическое требование — гражданской женой я не буду, и жить с мужчиной соглашусь только после того, как мы отнесем заявление и будем готовиться к свадьбе. Ну а у Танян «сожительство» тянется уже третий год и каждый раз, когда она намекает Виноградову, что пора бы идти в брак, он придумывает какую-то высосанную из пальца причину, которая мешает ему взять Танян в жены вот прямо сейчас. Ну и Танян, как настоящая русская женщина, бросает все силы на то, чтобы помочь своему мужчине преодолеть преграду: постоянно ходит на какие-то тренинги и семинары, постигает дзен, достигает просвещения. Пашет над собой и пашет на Семочку, чтобы замотивировать его по самые «не хочу».

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Лично я считаю, что все это просто отговорки.

Один психолог — умный и с дипломами, а не самопровозглашенный гуру — сказал, что мужчине достаточно пятнадцати минут, чтобы заинтересоваться женщиной, и месяца, чтобы понять, хочет ли он на ней жениться.

Но я даже не скрываю, что максималистка.

Может быть поэтому у меня не самый радужный опыт всех прошлых отношений. Танян говорит, что такие, как я, либо влипают в самого последнего морального урода, либо становятся Великой женщиной типа Коко Шанель. Но без мужика.

Дальше перехожу к списку моих требований к мужчине.

Смотрю на первый пункт.

Мысленно ругаюсь и набираю Танян.

— Я подумала, что не будет лишним расширить ареал охоты, — снова жует она, уже зная, что я собираюсь сказать.

— Ты нормальная вообще? Возраст избранника — от двадцати до тридцати пяти лет?!

Мне и в страшном сне не могло присниться, чтобы я начала встречаться с мужчиной младше тридцати. Год назад сделала исключение — до сих пор жалею.

Пока я читаю стандартный набор предпочтений, в верхнем углу настойчиво мигает какая-то красная хрень.

Новое входящее сообщение.

Хочу нажать на него, чтобы убрать, но вместо этого разворачиваю на весь экран.

«Привет, красавица! Ты такая сексуальная кошечка!» — пишет какой-то Виктор.

Без сожаления нажимаю на «крестик» удаления. О чем можно говорить с мужчиной, который, на фоне огромной конкуренции, не удосужился хотя бы попытаться выделиться среди остальных?

Пока-пока, Виктор.

Любопытства ради открываю следующее: мужик на фоне старых выцветших обоев и с бутылкой пива. Тут даже читать не стоит, чтобы не потерять веру в людей.

Еще двое «клонов» Виктора — ты сексуальная, кошечка, конфетка…

Мужики, а вам вообще дают?

Следующий претендент на знакомство до боли похож на одного не очень известного, но симпатичного актера. Фото как с фотосессии, пафос в первой же фразе: «Я очень занятой человек, но когда увидел твое фото, понял, что встретил…»

Я увеличиваю фотографию, вспоминаю имя актера и пробиваю его в гугле. На первой же странице есть полный набор фото из фотосессии для какого-то журнала.

Копирую ссылку, отправляю этой доморощенной «звезде» со стикером среднего пальца. И на всякий случай отправляю на него жалобу.

Дальше еще лучше: фото члена в «полный рост». Как говорится — вместо тысячи слов.

Пишу ему, что на его месте я бы постеснялась «хвастаться» такими скромными параметрами и отправляю еще одну жалобу. Надеюсь, модераторы бдят.

— Так, а теперь скажи, как отсюда удалиться, — строго спрашиваю Танян. — Моя хрупкая психика не переживет встречи с еще одним «женихом».

— А я откуда знаю? — гаденько хихикает подруга. — Алиска, не будь занудой, а то прямо как Шапокляк. Походи, посмотри, что и как. Напиши сама кому-нибудь — мужчины любят целеустремленных и смелых женщин.

— Мой мужчина будет сам смелым и целеустремленным, а я за его спиной буду пить холодное шампанское, есть клубнику в январе, творить всякую хрень и капризничать.

— Быть тебе Коко Шанель, — выносит приговор Танян. — Я бы тебя послала с такими запросами куда подальше.

— Вот поэтому ты и не лесбиянка, — подвожу итог.

[1] Гордон Рамзи — британский шеф-повар, популярный ведущий британских телешоу The F-Word, Ramsay’s Kitchen Nightmares и Адская кухня, а также их американских теле-близнецов

Глава третья: Сумасшедшая

Чтобы найти кнопку удаления профиля, приходится перешерстить половину сайта. Нахожу ответ на свой вопрос и даже не удивляюсь, что функция нарочно спрятана так, что если не заморочиться как я — ни за что не найти.

Но прежде чем удалиться, решаю все-таки открыть новое сообщение.

Чтобы точно знать, что не прошла мимо коробки, в которой лежал бриллиант.

«Привет, полуночница, — написано там. — Даже не поверил своим глазам, когда прочитал у тебя в профиле, что ты любишь классическую музыку! Не знаю, знакома ли тебе эта композиция, но прямо сейчас я слушаю это…»

И ссылка на ролик в ютубе.

Хммм…

Подпираю щеку кулаком, еще раз перечитывая вполне милое и дружелюбное сообщение. Ни тебе кошечек, ни сексуальных карамелек. Нет, может, конечно, в ролике на ютубе какое-то хоум-видео для взрослых, но пока что все прилично.

На фото — симпатичный молодой мужчина в простой белой футболке и потертых джинсах. Улыбка, ямочки на щеках, темные глаза под густыми бровями, небольшая бородка — по виду скорее «правильно» запущенная щетина, — темные волосы.

Андрей Мартынов.

Иду к нему в профиль: тридцать два года, был женат, в разводе больше трех лет. Детей нет. Работает архитектором. Материальных проблем нет, есть свое жилье. В интересах и правда классическая музыка, а еще чтение, путешествия и саморазвитие. Ну, так себе, если честно.

Просматриваю галерею. Ни салонного загара, ни машины или чего-то такого, что обычно выпячивают впереди себя. Выглядит вполне обычным, но при этом чем-то все же выделяется.

— Анд-реееей, — вслух растягиваю его имя.

Перехожу по ссылке — чем черт не шутит?

Никакой порнографии — действительно, просто музыка. Такая теплая и меланхоличная[1], что на задний план отступает даже моя любовь к скандинавским рокерам.

Открываю сообщения и пишу: «Если честно, профиль создала моя подруга (не спрашивай!), и на самом деле я не люблю классическую музыку, а предпочитаю рок и эпический инструментал. Но спасибо за ссылку — сейчас я тоже слушаю это».

Мы оба — онлайн, это видно по зеленым кружкам на ободках аватарок.

Вижу, что мой собеседник прочитал.

Сейчас решит, что я очередная приколистка, и он зря тратит время.

Андрей: «А я рок не люблю, но вот эпический саунд слушаю с удовольствием»

Андрей: «Какая у тебя заботливая подруга!»

Я: «Я передам ей, что ты высказал в ее адрес пару ласковых»

Андрей: «Разве?)))»

Я: «Уверена, что слышала, как ты ругался, когда писал это»

Я: «Прости, что пришлось потратить на меня время. Я как раз собиралась удалить профиль»

Он отвечает не сразу, а у меня не поднимается рука удалиться.

Снова пересматриваю фотографии Андрея. На одной он получился особенно хорошо: расслабленно сидит в кресле, в кремовой рубашке и темно-сером костюме. По обстановке видно, что в каком-то хорошем ресторане.

— Привет, Андрей… — напеваю себе под нос известную песню девяностых. — Ну, где ж ты был…

Андрей: «Было приятно с тобой поболтать. Привет подружке, удачи и хороших снов!»

Я перечитываю сообщение еще пару раз.

Привет-привет, пока-пока. Вежливо, культурно.

Вспоминай, Алиса, когда в твоей жизни в последний раз были вежливые симпатичные мужчины, которые не смотрели на тебя, как на трофей, и не изображали мачо с железными тестикулами?

Хорошо, Андрей, дам тебе шанс.

Молча отправляю ему свой номер телефона.

Даже интересно, что он теперь сделает.

Он снова меня удивляет, потому что… звонит.

— Привет еще раз, — здоровается он. Слышу на заднем фоне то самое грустное фортепиано.

У него и голос приятный: такой… обволакивающий, размеренный, но меня не покидает мысль, что где-то там звучит легкая насмешка.

Мысленно возвращаюсь к своему чек-листу и ставлю отметку напротив пункта «Не жует сопли, действует».

— Что ты построил, архитектор? — Удобнее укладываюсь на спину, мечтательно разглядывая потолок.

— Я делаю проекты, а строит кто-то другой.

— Спасибо тебе, мистер Википедия.

— Честное слово, я не зануда, — смеется Андрей, — но это уже как красная тряпка. Люди понимают, что учитель учит детей, а врач лечит, но не видят разницы между строителем и архитектором.

— Честное слово, я знаю, в чем разница, — тоже улыбаюсь в ответ. — Так что вышло из-под твоего гениального… карандаша?

— Пара клумб в «Москва-Сити», — запросто говорит Андрей.

Вот так.

Незаметно, слово за слово, мы болтаем, кажется, до трех часов ночи.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Находится миллион общих тем: о книгах, о фильмах, о разных новостях. Я рассказываю пару забавных историй, которые успели случиться со мной в первый год работы по специальности, Андрей тоже охотно травит байки о том, как и с кем ему приходится общаться, когда в контору, где он работает, поступает очередной заказ «чтобы не как у всех, стильно, и за копейку».

У него определенно приятный голос.

На мой вкус, конечно, можно и погрубее, но я готова внести поправки в свой список, потому что у моего нового знакомого просто невероятный смех: громкий, искренний, заразительный. Нарочно говорю какую-то глупость, чтобы еще раз послушать.

Если бы Андрей сидел сейчас напротив, я бы не постесняюсь потыкать в него пальцем, чтобы проверить, что так вообще бывает: встретить на сайте знакомств нормального (по первому впечатлению), симпатичного мужчину, у которого и язык подвешен, и голова работает.

Ну и «клумбы» в «Москва-Сити» абы кому делать бы не доверили.

Потому что речь вообще не о клумбах, конечно, что тоже огромный плюс этому красавчику, потому что больше, чем ленивых мужчин, я не люблю тех, кто выпячивает свой достаток, словно во всей стране он один сумел пробиться.

Когда мой взгляд падает на висящие на стене часы и вдруг понимаю, что уже начало четвертого, мысленно стучу себя по лбу и извиняюсь за то, что заболталась и перестала следить за временем.

— Не извиняйся, — чуть понижая голос, говорит Андрей. И тут же зевает, за что очень искренне просит прощения и как только не убеждает, что это не потому, что ему скучно, а из-за занятости на работе и постоянного недосыпа.

Я охотно верю, потому что круг моего общения — так уж получилось — тоже состоит в основном из занятых мужчин, среди которых хороший сон могут позволить себе лишь единицы, да и то по праздникам.

— Моя самооценка только что уползла под плинтус, — все равно подшучиваю я.

— Готов восстановит ее порцией комплиментов за… может быть ужином? — Пауза, явное прислушивание к моей реакции. — Если ты свободна завтра, конечно.

— Завтра нет, — вру я. У девушки всегда должны быть какие-то планы. И чем сложнее она достанется мужчине, тем больше он будет ее ценить.

Хотя я действительно стараюсь использовать все свое свободное время с максимальной пользой: хожу заниматься на пилон, на йогу, на плавание, два раза в неделю у меня уроки верховой езды и кулинарные курсы. Потому что к готовке у меня талант, и я хочу выжать из него максимум. Так что свободные вечера в моем ежедневном расписании и правда редкость, а через месяц, когда начнется учебный год, их станет еще меньше.

— Хорошо, — спокойно соглашается Андрей и, когда я готовлюсь морщить нос такой быстрой капитуляции, заходит с другой стороны. — Тогда просто назови день и сама выбери ресторан.

А вот это просто пять с плюсом!

Я довольно перекатываюсь на живот, укладываю голову на подушку и делаю себе мысленную пометку расцеловать Танян в обе щеки.

— Во вторник, в шесть. — Называю хороший дорогой ресторан.

— Отличный выбор, — прищелкивает языком Андрей. — Люблю, как там подают семгу.

— А мне нравятся стейки.

— Неужели я встретил женщину, которая сделает нормальный заказ и не будет стесняться пятна от соуса на щеке?

Господи, он совершенно милый!

— Можно завтра тебе позвонить? — спрашивает Андрей, когда мы оба синхронно зеваем.

— Завтра можно и сегодня тоже, когда выспишься. А еще можно прислать мне селфи, но лучше в трусах.

Он снова смеется, обещает «подумать, что можно сделать», желает мне хороших снов — и мы одновременно выключаемся.

[1] Музыкальное сопровождение: «Mariage D'Amour» от Richard Clayderman



Глава четвертая: Сумасшедшая

Мой будильник срабатывает в шесть тридцать.

Даже в выходные я встаю рано, потому что всегда делаю тридцатиминутную зарядку и не люблю тратить время на сон.

Сегодня воскресенье, так что будет вторая часть Марлезонского балет, и папины друзья-олигархи разъедутся только ближе к вечеру. Но я свою часть работы выполнила: помогла маме с готовкой, и ей останется только накрыть на стол, а со всем остальным справится посудомоечная машина.

Отсюда до столицы добираться либо на электричке, либо на такси. Но лучше, конечно, на машине, которой у меня нет, потому что машину я хочу купить себе сама, не на деньги родителей. Это мой личный вызов себе. Конечно, с моей зарплатой и маленьким дополнительным заработком самый потолок — какая-нибудь бЭушная китайская малышка, но зато это будет мое первое большое достижение.

Надеюсь, первое из многих.

После растяжки и проверенного временем комплекса упражнений на все группы мышц бегу в душ, переодеваюсь в сарафан, собираю еще влажные волосы в пучок на макушке и выбегаю вниз.

Надо же, не одна я не сплю в такую рань.

Миллер, в одних шортах, с полотенцем на шее, выходит из-за дома. У нас хорошая дача, отец вложил в нее много денег и сил, так что есть и бассейн, и даже небольшая баскетбольная площадка на одно «кольцо».

Я прикладываю ладонь козырьком ко лбу и невольно задерживаю взгляд на этом, прости господи, мудаке.

Природа на нем явно не отдыхала.

Вообще нигде. Уверена, что даже там, где права только у жены, все в порядке и с размером, и с формой, и с ТТХ[1].

Впервые я увидела Миллера на своем восемнадцатилетии, по случаю которого отец устроил большой праздник и пригласил много «нужных» людей. Сколько лет уже прошло, а Миллер, гад такой, становится только краше.

Дориан Грей во плоти.

А если серьезно, то это как раз тот случай, когда годы мужика не просто красят, а выдерживают, перчат, обильно поливают тестостероном и подают на блюде. Правда, с табличкой: «Не тронь — убьет!»

Он очень высокий — я макушкой еле до плеча.

Смуглый всегда — и это точно не солярий, а вот такая порода.

Длинные ноги, здоровенные волосатые ручищи, широкие плечи, полный комплект «кубиков», крепкая шея и твердая квадратная челюсть.

Жеребец-тяжеловоз чистых кровей.

На груди — заметная, но ухоженная поросль, на которой до сих пор блестят редкие капли воды. И даже два длинных симметричных шрама до середины живота его не портят. Скорее, совсем наоборот.

Вся правая рука забита «в черную»: какая-то картина «маслом» с готическим собором, кладбищенскими крестами, полнолунием, призраками и черепами. Рисунок сползает даже на внешнюю сторону ладони и пальцы. Помню, что и на спине у него какое-то произведение искусства: приколоченная к кресту какая-то хищная мерзость. Если честно — та еще жуть, но красивая.

Миллер замечает мой взгляд и подходит ближе.

У него очень светлые глаза, почти серебро с нотой синевы. Но зато темные густые ресницы и выгоревшие на солнце темно-русые волосы: выбритые рисунком виски, выбритый до середины затылок и собранный неаккуратной петлей хвостик.

Грубый стальной браслет на запястье, на безымянном пальце правой руки — кольцо из какого-то чёрного металла. На мизинце — кольцо «под дубовую кору».

Если быть совсем честной, то Миллер — самый красивый мужик из всех, которых я встречала. И он абсолютно вписывается в мой идеальный идеал.

Но все это не имеет значения, потому что: женат (а зачем мне этот геморрой), мудак (и это уже не исправить) и у меня от него вообще ничего и нигде не ёкает.

Спасибо тебе, моя дорогая система безопасности, что бережешь меня от вот таких «подарков судьбы».

— Доброе утро, Зай, — улыбается одними губами.

Взглядом сверху вниз и снизу-вверх. Прищуривается. Проводит языком по губам.

— Доброе, Марк Игоревич, — улыбаюсь в ответ. — Головушка бо-бо?

— Да ну, нормально культурно посидели. Мы же приличные люди, в щи не набираемся. Ты чего так поздно спать легла? — Шаг вперед, легкий наклон корпуса в мою сторону. — Неужели бессонница?

Я совершенно спокойно могу переносить его близость.

В моей жизни были парни, были взрослые мужчины и, хоть все они явно уступали этому Бармаглоту, у меня всегда была к ним хотя бы симпатия. Была даже любовь. Желание опять же.

А тут — вообще никак.

И слава богу.

— Приятно и с пользой проводила досуг.

— Читала Азбуку? — иронизирует Марк.

— Нет, сидела на сайте знакомств, — закладывая руки за спину, хвастаюсь я.

Миллер распрямляется, внимательно изучает мое лицо. Видимо пытается понять: вру я или снова просто прикалываюсь. Сколько помню наше общение — это всегда было что-то вроде «Ну, погоди»: он подкатывает, я щелкаю его по носу, потом он врубает игнор, я творю какую-то хрень, и он героически меня из нее вытаскивает. И так по кругу.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Ты это сейчас серьезно, Заяц?

— Совершенно серьезно, Марк Игоревич.

— Не «выкай» мне, — злее и жестче, чем секунду назад.

— Я делаю это исключительно из огромного уважения к вашему возрасту и большому стажу семейной жизни. — И быстро, пока мы не перешли в плоскость взаимных грубых подколов, перевожу разговор на другую тему. — Вы в столицу? Подбросите?

— Не вопрос, Заяц, только кофе мне сделай и двинем.

— Сами-сами, — машу ему рукой и быстро заворачиваю за угол дома.

Тут у нас беседка под виноградом, уютная тень еще прохладного раннего августовского утра, и можно посидеть в тишине, наслаждаясь книгой и музыкой.

Я мысленно пару раз возвращаюсь к нашему с Андреем ночному разговору. Пытаюсь вспомнить, что он рассказывал о себе, проанализировать, сделать выводы, вынести в мысленный список пометки, на что стоит обратить внимание на первом свидании.

Мои последние отношения закончились семь месяцев назад, продержавшись чуть больше трех месяцев. И мы с Сергеем, скажем так, точно расстались не друзьями. До этого я почти год встречалась с милым славным маминым сыночком Колей, которого, как последняя дура, пыталась перевоспитать. Когда Коля сорвался с моего дня рождения помогать маме выбирать унитаз, я поняла, что с Колей пора завязывать. И еще был Дима — типичный мажор. Сначала нам было интересно: мы ходили в кино, выходные проводили в СПА, завели привычку находить интересные гурманские места и пробовать «странную» кухню. Когда через месяц мне захотелось чего-то приземленного, Димыч сделал мне рукой, сказав, что я зануда.

Вот так, путем проб и ошибок, в свои двадцать четыре с половиной я пришла к пониманию того, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на отношения с пометкой «а вдруг получится?»

Закончив с составлением списка, распускаю волосы, навожу в них художественный беспорядок и, достав телефон, делаю пару селфи. На фото в профиле у меня фотография двухмесячной давности, с моими натуральными светло-русыми волосами, тогда еще длинной почти до лопаток. Неделю назад я состригла две трети длинны и открыла для себя волшебный мир смываемых оттеночных шампуней. Еще пара помывок головы — и розовый пигмент сойдет в «ноль».

Но надо же шокировать приличного милого архитектора нетривиальным образом и отсутствием макияжа с веснушками во все щеки?

Я выбираю самый удачный снимок и отправляю его Андрею вместе с пожеланием доброго утра. В конце концов, раз он написал первым вчера, ничего страшного не случится, если сегодня первой напишу я.

Через пятнадцать минут Марк сигналит, что готов ехать и я, забросив сумку на заднее сиденье, забираюсь в машину. Миллер выезжает на трассу и, когда машина набирает скорость, тянется за сигаретой. Чтобы не дымить в салон, выставляет руку в окно и уверенно рулит одной.

Я украдкой рассматриваю его руки с выразительным рельефом вен, длинные крепкие пальцы. Это просто эстетическое удовольствие, ничего больше.

Бармаглот скашивает взгляд в мою сторону, усмехается уголком рта.

— Марк Игоревич, а вы знаете, что по статистике сорок семь процентов всех автомобильных аварий произошли из-за того, что водители пренебрегали правилами безопасности? Разговаривали по телефону, курили и все такое?

— Ага, а еще отвлекались, чтобы дать по заднице болтливым пассажирам.

— Тешили свое эго, думая, что хоть так им что-то обломится, — не даю себя «укусить».

Мы притормаживаем перед железнодорожным разъездом — и Миллер всем корпусом поворачивается в мою сторону. Улыбается одними губами, а от колючего серебряного взгляда зудит где-то в области копчика.

Ерзаю на сиденье, пытаясь держать лицо до победного конца.

— Зай, — Бармаглот делает последнюю затяжку, щелчком выбрасывает сигарету, — осторожнее на поворотах. Тебя чуток заносит. Мальчикам своим безусым будешь рассказывать, что и где им обломится, а я у баб ничего не выпрашиваю. Сами приходят и дают.

Вот она — лучшая иллюстрация нашего общения.

Всегда он говорит какую-то свою мужицкую хрень и играет мускулами. Никакого изящества.

Тяжеловоз — это вам не ахалтекинский скакун.

[1] Тактико-технические характеристики



Глава пятая: Бармаглот

Каждый раз, когда она начинает зарываться и делать вид, будто трах с ней — единственная цель моей жизни, приходится ее притормаживать.

Грубо, потому что иначе до Зайца не дойдет, и она будет думать, что у нас просто новый виток обмена ироничными шутками.

Молодая она еще.

Папина дочка. Максималистка. С претензией на принца.

Вовка хорошо воспитал дочь, вложил правильные мысли и взгляды на жизнь, но Заяц все равно — цветок в колбе родительской любви.

Косячит постоянно.

Справедливости ради — как и все ее ровесницы. И, надо отдать ей должное, по крайней мере, не творит совсем уж откровенную дичь.

Остаток дороги мы едем молча. Сначала Заяц, уставившись в окно, врубает тотальный игнор, потом у нее пиликает телефон, и Алиса «уходит» в него с головой: что-то энергично набирает, улыбается, прикусывает губу, рассматривая что-то на экране, морщит нос и прикрывает ладонью рот, чтобы спрятать откровенный смех.

Она реально что ли подцепила очередного великовозрастного «правильного мальчика»?

Где она их только находит, этих моральных инвалидов.

Я подвожу Зайца до дома.

Она так увлечена своим «романом с телефоном», что молча выходит из машины и бегом поднимается по ступеням на крыльцо.

Открываю дверцу и кричу ей вслед:

— Зай, сумку забыла.

Алиса поворачивается на пятках, поджимает губы, явно не в восторге от того, что ей все-таки придется хотя бы формально, но сказать мне спасибо. Забирает вещи, цедит сквозь зубы что-то невнятное и, пока топчется, пытаясь как-то справиться одновременно и с сумкой, и с телефоном, и с наушниками, успеваю выйти и забрать у нее сумку.

— Она не тяжелая.

— Я до двери донесу, Заяц. Не бойся — на чай напрашиваться не буду.

Алиса, даже не глядя на меня, пожимает плечами.

В лифте нарочно становится у дальней стены, а, когда двери открываются, пулей проскакивает мимо меня.

— Ну и кто на этот раз? — не могу не поддаться сарказму.

Заяц ставит сумку на порог, поворачивается и в своей излюбленной позе — с руками за спиной а-ля девочка-припевочка — идет ко мне. Становится так близко, что почти касается грудью. На меня эти ее детсадовские фокусы уже давно не действуют, но чтобы не оставлять Зайца голодной, опускаю взгляд в декольте ее сарафана.

— На этот раз, Марк Игоревич, у меня, как вы выразились, безусый мальчик.

— Не курит, матом не ругается, отбой в двадцать два ноль ноль? — перечисляю примерный набор ее лекал.

Она же выросла у меня на глаза, я видел ее «принцев». Алиса только думает, что выбирает взрослых степенных мужиков, а по факту там всегда то голова есть — яиц нет, то яйца есть — башка не на месте.

— И еще носит джинсы с подворотом и кеды без носков, — скалится мелкая засранка.

— Заяц, ну на хрена тебе это?

— Хочу большой и чистой любви, и замуж.

Все-таки приходится отойти, выдержать прямой взгляд, вопросительно вскинутые брови.

— Заяц, говорили ведь уже. Я не разведусь. Остальное — что хочешь.

Алиса нарочито медленно растягивает губы в джокерской улыбке.

— А мне ничего от вас и не нужно, Марк Игоревич. У меня на вас даже волосы на руках не встают. Спасибо, что подвезли. Привет жене!

Домой я возвращаюсь раздраконенный, надеясь, что после вчерашнего разговора жена не будет раздувать вроде как утихший скандал.

Мила выбегает навстречу, бросается на шею.

Говорит, что соскучилась.

В конце года ей будет тридцать семь, но выглядит она на пять с плюсом. Салоны, уколы красоты, фитнес — она знает, как поддержать молодость и не превратиться в карикатуру.

— Мил, мне бы поспать. — Аккуратно, но настойчиво отодвигаю ее за плечи, когда Мила недвусмысленно тянет меня в сторону спальни. — Правда устал.

— А я тебя уложу, — мурлычет она, стаскивая с меня футболку.

Мне грех жаловаться на либидо — все прекрасно стоит и работает, даже если действительно не до секса и тупо хочется отоспаться.

Но свою порцию «спереди и сзади» Мила получает.

А я немного расслабляюсь после: «У меня на вас не встает».

— Марк, господи, какая прелесть!

Я не сразу понимаю, почему жена, которая минуту назад пошла разбирать мою походную сумку, вдруг вбегает в комнату и прыгает на меня, словно девочка, нашедшая под едкой самую красивую куклу.

Приподнимаюсь на локтях.

Замечаю, что Мила вертит в руках белую тисненую коробочку с золотым бантом.

Ёб твою мать.

Я купил эту хрень в каком-то жутко элитном парфюмерном бутике. Духи в красивом позолоченном флаконе, и к ним — подвеска в виде кроличьей головы из розового золота с россыпью маленьких бриллиантов.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Это был подарок Зайцу.

Судя по аккуратному банту, который только что очень неаккуратно развязала Мила, Заяц к подарку даже не притронулась.

Когда она успела сунуть его обратно мне в сумку?

Мила убегает примерять подвеску на браслет, а я тянусь за телефоном и, чуть не разбивая экран пальцами, пишу Алисе: «В следующий раз, если тебе срать на мои подарки, лучше отдай подружке. Что и когда дарить жене, я и так знаю».

Заяц и не думает отвечать.

Только ближе к вечеру, когда, наконец, просыпаюсь после крепкого шестичасового сна, вижу входящее сообщение от нее: «В следующий раз, Марк Игоревич, лучше привезите куклу».

Глава шестая: Март

Если бы несколько дней назад меня спросили, происходит ли в моей жизни что-то интересное, я бы пожал плечами, вздохнул и сказал: «В моей жизни происходит только работа».

Звучит скучно, но правда вообще редко бывает интересной и яркой.

Порой, даже обидно, что в красивых фильмах для романтических натур миллионеры показаны какими-то вечными бездельниками, которые прожигают жизнь исключительно в кальянном и табачном угаре, бухают, снимают эскортниц и изредка потрахивают кого-то «типа по любви».

Как говорила моя бабушка: «Да чтоб я так жил!»

Вскарабкаться вверх по карьерной лестнице — это не вагоны разгружать. Тут никто не будет стоять в стороне и разрешать тебе делать твою работу (охотно навалив сверху еще и свою). В мире, где на кону миллионные контракты, грызня за место под солнцем не становится на паузу даже в конце рабочего дня. Ты либо варишься во всем этом двадцать четыре часа в сутки, либо быстро спотыкаешься о первую же подножку конкурента, валишься вниз и, скорее всего, уже никогда не поднимешься даже на прежнюю высоту.

В этом и кроется главный ответ на вопрос, почему я, вроде как со всех сторон устроенный мужик, сижу на сайте знакомств. Даже если по факту заглядываю туда пару раз в неделю и только для того, чтобы убедиться, что и тут мне ловить нечего.

Я встаю в шесть, прихожу около девяти вечера. И — да — работаю даже в выходные: иногда дома, иногда в офисе. При таком расписании единственное место, где я в принципе могу встретить женщину — опять, мать ее, работа.

Так и случилось. В наш «Мордор» (так мы его называем между собой), в один прекрасный день впорхнуло милое очаровательное существо — Вероника. Выпускница университета, красотка с амбициями, единственная дочь вполне успешных родителей.

Мы быстро нашли общий язык.

И еще быстрее (примерно через неделю), уже вовсю трахались в обеденных перерывах то в офисном туалете, то в моей машине, то черт знает где еще.

Наш роман был ярким и совершенно безоблачным. Выражаясь известной цитатой — ничто не предвещало беды.

Через пару месяцев нам обоим надоел экстрим «секса в общественных местах» и мы решили, что лучше бы это делать в общей постели. С момента, как я предложил это, и Ника переехала ко мне с вещами, прошло ровно четыре часа. Она никогда не любила долго думать и анализировать, говорила, что достаточно ломает голову над проектами, чтобы впрягать свои бесценные мозги еще и в личную жизнь.

Через пару недель мы подали заявление.

Через месяц расписались и стали копить деньги на красивую церемонию.

И вот тогда начались проблемы.

Те, из-за которых я пообещал себе больше никогда не связываться с женщинами младше тридцати.

И все три года после развода ни разу не нарушал это правило, хоть, в общем, ни с кем так толком и не сошелся.

Так что, несмотря на приятное общение и положительные первые впечатления, у меня нет никаких иллюзий насчет того, что Алиса надолго задержится в моей жизни. Уверен, пары свиданий будет достаточно, чтобы мы оба поняли: я слишком занят для красивых ухаживаний, которые так любят девочки ее возраста, а она увидит, что, вопреки расхожему мнению и ее розовым мечтам о «романе с мужчиной постарше», встречаться лучше с ровесниками.

Хоть не могу не признать — девочка просто огонь!

Поэтому на первое свидание наряжаюсь, как, блин, на свадьбу: модная рубашка, классические брюки. Для костюма слишком жарко даже в наших северных широтах.

Я пару раз переспросил, заехать ли за ней, но Алиса отказалась.

Так что в ресторан приезжаю в гордом одиночестве и, когда официант интересуется, не хочу ли что-то выпить, пока жду гостью, прошу принести пятьдесят коньяка.

День был нервный, я много орал, много орали на меня. До сих пор челюсти сводит, как вспомню. Капля алкоголя, по крайней мере, расслабит и не даст наломать дров, потому что за мной водится грешок вспыльчивости, с которым я с переменным успехом борюсь.

Алиса приезжает с пятнадцатиминутным опозданием.

Я ждал ее и нарочно сел так, чтобы видеть всех новых посетителей, так что когда она появляется у стойки хостес, заинтересованно разглядываю с ног до головы.

За пару дней нашего активного разговорно-эсэмэсного общения она прислала мне не один десяток селфи, но и я тоже не остался в долгу.

И первой приятной неожиданностью становится… все.

Фотографировалась она всегда в одежде, конечно же — хотя я, засранец, пару раз намекнул, что не прочь увидеть больше — так что в основном приходилось додумывать, что там под футболкой, и насколько Алиса пропорционально сложена. Я — мужчина, мне важно любить глазами.

Алиса одета в длинное, струящееся по фигуре темно-красное платье на тонких бретелях. Никаких разрезов на боку, чтобы каждый шаг — почти как узаконенный стриптиз, все очень «по классике». Босоножки на высоких тонких каблуках, из украшений — тонкий браслет на левой руке и пара элегантных колец.

Но по мере того, как эта «Шарлиз Терон в миниатюре» приближается к моему столу, я невольно тянусь за салфеткой, почти уверенный, что у меня уже обильно течет слюна.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

У девочки роскошная грудь. Не сиськи на метр вперед, а именно хорошая полная стоячая женская грудь. И с каждым шагом она соблазнительно колышется.

На это можно смотреть бесконечно.

Я бы хотел встретить старость и смерть, глядя на это.

Мой мозг, подстегиваемый двухмесячным отсутствием секса, активно включается в работу, потому что сегодня все это богатство должно быть в моих руках.

Практически силой заставляю себе поднять взгляд выше, встаю и, когда Алиса подходит, по-джентельменски отодвигаю стул, помогая ей сесть. Пользуясь возможностью, все же окунаю взгляд в декольте. Оно очень сдержанное, но ткань такая тонкая, что хорошо «обтекает» грудь и подчеркивает две красивых тугих выпуклости.

Сажусь напротив и замечаю, что Алиса с не меньшим интересом разглядывает меня.

Мы обмениваемся молчаливыми вопросительными взглядами.

И смеемся почти в унисон, потому что даже без слов понятно, что первое впечатление на твердую «пятерку с плюсом».

Глава седьмая: Март

Алиса не врала, когда говорила, что любит мясо.

Она даже не очень долго изучает меню: заказывает рибай, салат со свежими овощами, фокаччу с черным трюфелем и бокал сухого красного вина. И, хоть я выбрал другое, так соблазнительно наговаривает официанту заказ, что, когда очередь доходит до меня, я откладываю в сторону меню и уверенно говорю:

— Мне все то же самое.

Мне уже приходилось несколько раз ходить на свидания с сайтов знакомств.

И только раз это было в целом неплохо и продлилось на два месяца.

В остальном всегда случалась какая-то катастрофа. То красотка с фото вдруг оказывалась какой-то кривоносой сильно возрастной дамой, хихикающей над тем, что «пять лет не скинешь — никто и не взглянет». То после десяти минут разговора на девушку нападал жор, и она скорее ела, чем говорила. То мне в лоб говорили, что любят ходить в красивые места, но финансовой возможности нет и «хотя бы вот так…».

Когда Алиса выбрала дорогой ресторан, я не удивился. Даже мысленно предупредил себя не удивляться и не разочаровываться «если что».

Но девочка-огонь каким-то образом умудряется заболтать меня до состояния «я готов съесть еще по одному стейку, лишь бы задержаться еще на час».

Она умная. Яркая. Сочная.

В очень многих вещах, конечно, потрясающе наивная идеалистка, но настоящая, без напускной «идеальности». Даже шутит по поводу небольшого тонкого шрама на левой щеке: говорит, что будет рассказывать внукам о своих пиратских похождениях.

В ней есть почти все, что мне нравится: красота, умение поддержать разговор, умение слушать и не перебивать, вставленные по делу шутки правильной остроты и пикантности, харизма.

И, само собой, роскошная грудь.

Если бы не одно огромное «но», которое, как неправильный соус, портит вкус всего блюда.

Я честное слово, пока вообще не представляю, что с ней делать.

То есть, я хочу с ней секс. Много разного секса.

Хочу, чтобы из ресторана мы поехали ко мне, и чтобы она не делала круглый глаза, почему я вместо того чтобы предложить ей чай с печеньем, вдруг стаскиваю с нее платье.

Но наше «потом» я не вижу вообще.

От десерта Алиса отказывается, говорит, что «в следующий раз» обязательно поведет меня туда, где сладости ест даже ее отец — как я понял, вполне себе успешный бизнесмен средней руки.

— Счастливчик-архитектор прошел фейсконтроль? — веселюсь я, пока мы идем к моей припаркованной машине.

Алиса загадочно улыбается.

Я распахиваю перед ней дверцу своей «Тойоты».

Но девочка не спешит садиться.

Поворачивается ко мне. Смотрит из-под полуопущенных ресниц.

Немного приоткрывает губы.

Если это не приглашение к поцелую, то я тогда даже не знаю, что.

Наклоняюсь к ней, недолго думая, за бедро, подтягиваю к себе и, пробуя, накрываю ее губы своими.

Тонкая рука обвивает мою шею, ягодный от вина выдох мне в рот.

Прижимается ко мне грудью. Соски напрягаются под тонкой тканью платья.

Выдох, когда в ответ еще сильнее сжимаю ее бедро.

Это просто охренеть как хорошо.

Но, когда собираюсь разогнаться, чувствую, как вторая ладонь осторожно, но твердо, толкает меня в грудь.

Черт. Это потому, что у меня встал и она, конечно, не может это не чувствовать?

Отстраняюсь, жду, что сейчас она выдаст какую-то высокопарную хрень, хоть, в общем, инициатива-то была как раз ее.

Но Алиса только жмурится, проводит по влажным губам костяшкой указательного пальца и по-кошачьи мурлычет:

— Вот теперь счастливчик-архитектор прошел фейсконтроль. — Распахивает огромные зеленые глаза, скользит взглядом по моему животу и ниже. Смущенной не выглядит. — Прости, Март[1], но секс на первом свидании тебе все равно не светит.

Наверное, у меня очень «говорящее» выражении лица, потому что Алиса еле сдерживает улыбку.

Ну ладно, мелкая.

— Ты вообще в курсе, что таких, как ты, называют динамщицами? — Выразительно откашливаюсь в кулак и, дождавшись, пока она сядет в машину, захлопываю дверцу.

Хорошо, что, по крайней мере, мы оба не горим желанием после ресторана устраивать еще и ночные гулянья. Мне рано вставать на работу, Алиса дает понять, что у нее тоже дела.

И на самом деле реально жаль, что сегодня мне придется отвезти ее домой, поцеловать в щеку и терпеливо ждать следующей встречи, о которой мы, кстати, еще не договорились.

Она живет в хорошем районе, в новостройке, въезд на территорию которой разрешен только владельцам. Показывает, куда ехать и где свернуть, у какого подъезда притормозить и терпеливо ждет, пока я выйду сам и помогу выйти ей. Вообще, я не то, чтобы большой поклонник всех этих реверансов.

Вместе подымаемся на крыльцо.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Анфиса поворачивается ко мне лицом, не глядя достает ключи из своей крошечной — как раз вот только для ключей и все — сумочки.

Она примерно на голову ниже меня и такая миниатюрная, что приходится демонстративно сунуть руки в карманы брюк, чтобы стало понятно: у меня совсем не невинные мысли на ее счет, но я буду уважать ее желание.

Возможно, даже еще целое одно свидание.

— Может, в пятницу? — предлагаю я. — Я закончу около шести, можно сходить в кино и…

— Хорошо, — не дает закончить она. — Заезжай за мной в семь, и потом решим, как можно провести целый свободный вечер.

— И никаких планов? Пожеланий? Непрозрачных намеков?

Она поджимает губы, немного запрокидывает голову, чуть склоняет ее набок, разглядывая меня словно какой-то музейный экспонат.

Нужно дать ей сто балов форы — девчонка вообще не скрывает, что знает, чего хочет от жизни и от мужчины, не корчит «я не такая, я целуюсь только после знакомства с родителями», ведет себя расковано и определенно привыкла к мужскому вниманию.

Хоть и малолетка (с оглядкой на мой личный возраст предпочтений), но есть и мозги, и принципы. И хоть еще ребенок ребенком, но во многом рассуждает здраво и трезво.

Поэтому вопрос «Что с ней делать потом?» становится еще острее.

— Март, — она уже второй раз называет меня так, видимо сокращая мою фамилию — Мартынов, — я намеки страшно не люблю и всегда говорю, чего хочу и когда хочу.

— Хулиганка? — Нужно очень стараться, чтобы не вестись на ее провокационно приоткрытые губы.

— Пацанка, — смешно морщит нос Алиса.

Я наклоняюсь только корпусом, чтобы не сокращать расстояние между нами.

Еле касаюсь кончиком носа ее щеки.

Между нами что-то неуловимо потрескивает, пробегает искрами по невидимым оголенным проводам. Это охренеть, как хорошо, потому что я уже очень давно не чувствовал такого сразу бьющей в башку притяжения.

Чувствую, как Алиса слегка поворачивает голову.

Мы, как кот и кошка, слегка прикасаемся друг к другу носами.

Как-то слишком ванильно-сиропно, но внизу живот снова болезненно тяжелеет.

Веду рукой, потираясь тыльной стороной ладони об ее руку.

Костяшкой пальца — вверх по коже, пробую толпу мурашек и мысленно хищно улыбаюсь.

— Спокойной ночи, динамщица, — шепотом ей на ухо, отодвигаюсь и бегу вниз с крыльца, оставив Алису даже без поцелуя в щеку.

[1] Март — от фамилии главного героя (Мартынов)



Глава седьмая: Сумасшедшая

— Ты собираешься рассказывать, как все прошло, или я уже не почетная крестная мать твоих новых отношений? — вгрызаясь в мороженое, возмущается Танян, пока мы бродим по огромному торговому центру, заглядывая в каждый встреченный на пути магазин.

Вообще, у меня есть цель — порвались мои любимые беговые кроссовки, так что я как раз в поиске достойной замены. А Танян, в который раз, в поисках красивого платья, потому что в выходные у нее знаменательное событие — юбилей мамы Виноградова. И Сёмочка впервые за несколько лет их с Танян отношений набрался смелости пригласить ее не мероприятие.

У Виноградова успешная уважаемая семья. Не миллионеры, но люди с достатком, которые всего добились своим трудом. В сына вложили много денег и сил, взрастили как этакий депозит под огромный процент, а депозит, вместо того, чтобы подыскать девочку «своего уровня», связался с Танян — дочкой обычной семьи учителей.

Вот Танян и приходится изо всех сил стараться, чтобы доказать будущей свекрови, что она с Сёмочкой не из-за денег, а по любви. Ну и заодно не упасть в грязь лицом на предстоящем мероприятия.

Лично я думаю, что хрен у них с Виноградовым дойдет до свадьбы, но держу свое мнение при себе.

— Я с тобой прямо сейчас разговаривать перестану, если и дальше будет играть в молчанку, — заявляет подруга.

— Он очень милый, — говорю, чтобы не выглядеть совсем уж партизанкой. — Внимательный.

«А еще очень сексуальный…» — добавляю мысленно и с придыханием, но об этом я точно не буду говорить вслух.

— Милый? — Танян заталкивает в рот последний кусочек вафельного рожка и переступает порог бутика вечерних платьев от известного дома моды.

Ей это, конечно, не по карману, да и мне тоже, потому что я живу исключительно на свои собственные доходы, но поглазеть-то можно?

— Что не так с «милым»? — переспрашиваю я, когда мы останавливаемся у стойки с нарядами и присматриваемся к платьям. — Ты вообще в курсе, как сложно в наше время найти милого мужчину, который не считает, что тридцать минут знакомства — достаточный срок, чтобы хватать тебя за зад?

— Извини, подруга, — кривит губы Танян, — но «милый» — это, мягко говоря, не то, что женщина должна говорить о мужике после того, как сходила с ним на свидание. Так что, если ты не припрятала еще что-то, то Андрея самое время отправлять в дальнее плаванье и искать мужика, от которого ты будешь оргазмировать, как ненормальная.

Собираюсь сказать какую-то едкую гадость в ответ, но краем глаза замечаю женщину, которая стоит у соседней стойки. Все консультанты сбежались, чтобы ей угодить.

Это Мила — жена Марка.

И она, как чувствует, вертит головой, спотыкаясь об меня взглядом.

Она очень эффектная и совершенно точно не выглядит на свои годы.

Если честно, в ее годы я бы мечтала выглядеть так же — ни убавить, ни прибавить.

Что еще Бармаглоту нужно, когда такая женщина рядом?

Мила что-то говорит консультантам, показывает на пару платьев и услужливые консультанты бегут к кассе, явно довольные хорошей покупкой.

— Ты ее знаешь? — шепотом спрашивает Танян, потому что Мила идет в нашу сторону.

— Это жена Миллера, — бормочу я.

Танян не то, чтобы в курсе наших с Бармаглотом «особенностей общения», но о чем-то точно догадывается, потому что… В общем, есть в нашем с ним общении нюансы, которые выглядят, мягко говоря, странными. Но эта тема для меня — вечное табу. И я не обсуждаю ее даже со своей лучшей подругой.

Мила становится рядом.

Улыбается, очень красиво, как настоящая леди, отводит волосы за спину.

— Алиса, — улыбается мне и легким кивком здоровается с моей подругой. — Новая прическа?

— Да, — трогаю кончики волос, понятия не имея, зачем она подошла.

Мы время от времени сталкиваемся, правда, последний раз уже очень давно, Марк приезжал с ней к нам на дачу, когда отдыхали семьями, пару раз мы все вместе тусили в ресторане. Я тогда встречалась с Костей, и получилось что-то вроде посиделок в узком кругу.

— Хороший выбор, — чтобы не стоять молчаливым столом, говорю я, имея в виду ее покупки.

— У нас с мужем годовщина в воскресенье, есть повод принарядиться, — улыбается Мила.

Может, я просто себя накручиваю. Но скорее всего, просто очень не вовремя вспоминаю все те разы, когда — нужно быть честной — поддавалась на его флирт и флиртовала сама. Даже если никогда не давала Миллеру повод думать, что он может хоть на что-то рассчитывать.

Но каждый раз, когда мы с ней сталкиваемся, я не могу отделаться от мысли, что она о чем-то догадывается. Знает — или чувствует? — что я для него не просто дочь друга.

— Мне кажется, вот это очень вам подойдет. — Мила протягивает Танян платье, хоть все мы видели, что она взяла его просто от балды, не глядя. — У меня здесь хорошая скидка, я могу…

Танян смотрит сперва на меня, потом на нее, а потом уходит в примерочную.

И мы с Милой остаемся тет-а-тет.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Как ваши дела, Алиса? — интересуется Мила, и мы обе знаем, что на самом деле это просто такое вежливое вступление в разговор.

— Все хорошо, — чуть не давлюсь наигранной вежливой улыбкой.

— Вы ведь в школе работаете, да? Последние дни отпуска перед началом учебного года?

— Вы по больным мозолям, — делаю вид, что мне очень смешно. — В этом году у меня уже второклашки, так что, надеюсь…

— Мила, скажите, на что вы рассчитываете? — перебивает она. Машет рукой в ответ на мое удивленное и непонимающее выражение лица. Все-таки, не актриса я, совсем не умею держать морду кирпичом. — Вы же понимаете, о чем я. Марк… Он… — Она как будто пытается подобрать максимально правильное слово. — Мой муж очень темпераментный мужчина. Он всегда таким был и всегда очень легко увлекался всем… что красиво блестит.

Так изящно поверхностной бестолковой вертихвосткой меня еще никто не обзывал.

— Я все еще не понимаю, о чем речь, Мила, — стараюсь хоть вряд ли безупречно, выдержать ее оценивающий взгляд. — Марк Игоревич — друг моего отца, но вы же это знаете? Мы не поддерживаем никаких контактов, кроме тех случаев, когда он гостит у папы.

Возможно, я была бы более убедительна, если бы все на самом деле было именно так.

Но наше общение уже давно вышло за поверхностный обмен десятком слов.

Потому что Бармаглот мне звонит и шлет сообщения, присылает цветы и… много чего еще.

Хоть я никогда не разрешала ему даже пальцем к себе притронуться и не знаю, что должно произойти, чтобы я на это пошла.

— Алиса, вы же не глупая девочка, — продолжает Мила, — и мне всегда казались достаточно правильно и хорошо воспитанной.

— Обязательно передам маме ваши комплименты ее педагогическим талантам, — не могу удержаться от колкости в ответ.

— У вас чудесная мама, Алиса.

Они, кстати, приятельницы: посещают один фитнес, иногда даже вместе ходят по магазинам и всяким культурным мероприятиям.

Не знаю, в какой волшебный шар смотрела Мила, и что она там увидела, но из постели мужа меня не вытаскивала, ни в каких пикантных ситуациях никогда нас не застукивала, так что эта попытка поставить на место «любовницу» выглядит очень странной. Если не сказать — притянутой за уши.

Мила смотрит на меня еще несколько секунд, потом вздыхает и уже спокойнее говорит:

— У Марка всегда были женщины. Вы же знаете, как в наше время модно стать девочкой «богатого папика». А он такой — обеспеченный, темпераментный, уверенный. Как огонь для всех этих… бабочек.

— По-моему, совершенно обычный, — пожимаю плечами.

Искренность — потому что я, правда, так думаю — играет мне на руку.

— Просто хочу предупредить вас, Алиса. Будьте осторожнее со своими желаниями и поступками. У нас с мужем за плечами десять лет семейной жизни, множество пережит трудностей и проблем. Вы будете не первым его трофеем. Возможно, чуть более желанным, потому что… — Она снова оценивает меня с ног до головы, но на этот раз обходится без эпитетов. — Он как ветер, который, даже если убегает погулять, все равно возвращается домой, ко мне. Потому что есть увлечения, азарт, что-то для тонуса и мужского эго, а есть семья и любовь.

— От любимой женщины мужчина не станет уходить на поиски «тонуса», — не раздумывая, отвечаю я.

Мила понимающе качает головой, но это все настолько снисходительно, что хочется отодвинуться, как будто меня только что потрепали по щеке как несмышленого ребенка.

— Вышу категоричность, Алиса, оправдывает ваша молодость. К сожалению, время быстро лечит этот недостаток.

Я поглядываю в сторону примерочной и, когда вижу высунувшуюся из-за ширмы Танян, делю выразительный знак глазами, что хватит уже отсиживаться и самое время прийти мне на помощь. Подруга все понимает, быстро идет к нам, вешает платье обратно жалуется, что ей совсем не подошло.

— Алиса, ты не забыла, что нам уже пора? — Делает такие глаза, что я действительно верю, что мы куда-то очень сильно опаздываем.

— Да, точно, — подхватываю я.

— Была рада встрече, — на прощанье улыбается Мила, когда мы с Танян, пожелав ей хорошего дня, чуть не убегаем не только из бутика, но и из торгового центра.

Судя по выразительному взгляду подруги, на этот раз она точно не отстанет от меня, пока я не расскажу, что это было. И придется рассказать, потому что она, моя верная боевая подруга, сегодня спасла меня от токсичного разговора, и будет не честным морить ее любопытство молчанием. Потому, у нас будет очень непростой для меня разговор. Не вдаваясь в подробности, разумеется.

Когда через пару часов мы доедаем вторую порцию десерта в нашем любимом кафе на набережной, Танян, подперев щеку кулаком, выдает философское:

— Ну, ты и влипла, подруга. — Облизывает ложку и с укором добавляет: — А главное — ни слова лучшей подруге! Ну, ни словечка же! Вот что бы ты без меня делала, а? Да тебя бы там эта крокодилица сожрала бы и все.

С трудом, но все-таки сдерживаю желание ответить ей, что никто меня жрать не собирался и все было очень культурно и даже без фола, но потом вспоминаю лицо Милы и ее голос, и морщинки в уголках глаз, все-таки выдающие ее возраст — и сдерживаюсь. Танян и правда меня спасла, иначе черт знает, до чего бы мы с Милой успели договориться.



— Ну и что ты теперь будешь делать? — спрашивает подруга и тянется к меню. Замечает мой неодобрительный прищур и быстро оправдывается: — Да я только чай без сахара, мороженое запить!

Конечно, когда приходит официант, она заказывает чай, но к нему еще порцию чизкейка.

А я тем временем достаю телефон и быстро, чтобы не заморачиваться с формулировками — а я это ой как люблю! — пишу сообщение Бармаглоту: «Мило пообщалась с вашей женой, Марк Игоревич. Очень она у вас умная и преданная, а вы не цените. Потому что гад и мудак. Поэтому сообщаю вам, что блокирую ваш номер в телефоне и во всех мессенджерах (на всякий случай). Вернитесь в семью, Марк Игоревич, вас там любят».

Отправляю сообщение и, не дожидаясь уведомления о доставке, выполняю обещание — прохожусь напалмом по всем приложениям, в которых он успел отметиться, ставлю блокировку и с чувством удовлетворения от того, что поступила абсолютно правильно, откладываю телефон.

Пусть я буду категоричной идеалисткой, но брак, в котором мужчина «уходит» на поиски азарта, обречен. Но как бы там ни было, я в его развале участвовать не буду.

Глава восьмая: Бармаглот

Сообщение Алисы застает меня на работе как раз после тяжелого и выматывающего трехчасового собрания на повышенных тонах, потому что моих архаровцев есть, за что погладить против шерсти.

Я очень требователен.

Я херов тиран и деспот, и у меня в договоре о найме есть куча не толерантных пунктов, потому что все мои сотрудники должны, как и я, выкладываться на двести процентов и рвать задницы в офисе и в командировках, а не уходить в декрет, валяться с сопливыми носами или появляться на работе пять дней в месяц, все остальное время сидя дома с ребенком.

Поэтому выписываю всем по первое, второе и третье число.

Через пару недель те, кто хочет работать и показывает результат, получат «пряник» в виде хорошей премии, а с некоторыми я уже сейчас готов распрощаться. И как только остаюсь один в зале совещания, вызываю к себе директора по персоналу и четко озвучиваю фамилии людей, которых нужно убрать и заменить в ближайшее время.

Пока она записывает и делает пометки с моих слов, достаю телефон и мысленно усмехаюсь, когда вижу сообщение от абонента «Зая». Она — единственная женщина в моей телефонной книге, подписанная ласково. Все остальные просто по фамилии, без имен. Мила подписана по классике — жена.

— Марк Игоревич, я хотела уточнить, что делать с Лазаревой? В прошлом месяце прошла обучение за счет компании, подписан договор, по которому должна отработать не менее шести месяцев или, в случае увольнения…

— Я помню договор, Татьяна Сергеевна. Ищите замену. После утверждения и одобрения Лазареву уволить без привязки к срокам отработки. Пусть компенсирует из своего кармана.

Открываю сообщение от Зайца.

Наверняка сейчас попросит прислать за ней водителя. Любит она ходить по дешевым стокам и покупать всякие копеечные тряпки. Вроде похвально, что такая самостоятельная и принципиальная, но как вспомню ее зимой в тех идиотских сапогах и дешевой куртке, пританцовывающую на морозе — хочется громко ругаться матом.

Бросаю взгляд на отметку времени в верхнем углу экрана телефона.

В принципе, на сегодня уже все, так что поеду-ка я за Зайцем сам. Припомню засранке, каким пиздец злым я бываю, когда женщина пренебрегает моим вниманием и моими подарками. А тем более с такими фокусами.

Виделись в воскресенье только, а из головы вообще не выходит ни днем, ни ночью.

Раньше меня так сильно на бабах не клинило, даже на ней. Пора-пора укладывать Зайца горизонтально и выколачивать дурь.

Читаю сообщение.

— Марк Игоревич, и еще по поводу Ольховского хотела уточнить…

— Татьяна Сергеевна, — злым взглядом в ее сторону, — я все сказал. Работайте. Свободны.

Она моментально сгребает со стола блокнот и выходит.

Перечитываю сообщение еще раз.

Набираю номер Зайца, но в ответ один длинный гудок вызова, который обрывается серией коротких. Как от сброса. И так несколько раз.

Сжимаю телефон в кулаке, еле-еле подавляя желание разбить его обо что-то со всей жестокостью. Только ведь все равно не поможет.

Могу только примерно догадываться, что ей высказала Мила. За руку она нас не ловила — потому что, блядь, ни хера не было! — так что наверняка выдала какую-то типа_жизненную хероту о том, как она мне важна и дорога, и какое я бесконечно в нее влюбленное, но немного ветреное создание мужицкого пола. Мила уже выдавала что-то подобное одной моей старой знакомой, с которой мы закончили трахаться задолго до того, как я женился на Миле. Но по работе пришлось иногда сталкиваться и, как любые взрослые люди, расставшиеся «по взаимному» и без скандала, общаться как старые друзья. Миле это не понравилось, и она решила «пролить свет и правду жизни» в слепые глаза моей, якобы, любовницы. Естественно, Ольга мне все потом пересказала почти слово в слово, еще и поржала, какой я, оказывается, стал однолюб.

Я остаюсь на работе до темноты.

Когда от пропущенных звонков Милы телефон почти закипает, все-таки отвечаю и даже не пытаюсь сдерживаться.

— Ты вообще охуела? — зло и грубо, не дав ей вставить и слова.

— Марк, что… Я не понимаю, что случилось? У тебя на работе проблемы?

Она, если нужно, может притворяться хоть святой. Раньше я даже покупался на все это, пока не начал прозревать и видеть разницу.

— Значит так, Мил. Я поживу у себя.

— Марк, я, правда, ничего не…

— Если хотя бы на секунду, даже случайно, появишься в поле моего зрения или, не дай бог, приедешь — я лично потащу тебя в ЗАГС. Развод нам за неделю устроят, Мил, ты меня знаешь. Не звонит, не пиши, даже не дыши в мою сторону. Мое терпение кончилось. Тупым терпеливым лосем я больше не буду.

Пока она не начала рыдать, выключаюсь.

Снова набираю Зайца, но я реально заблочен: проще в Кремль пробиться, чем теперь к ней.

Ну и пошло оно все.

Мало ли в Первопрестольной не таких принципиальных?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Глава девятая: Сумасшедшая

В пятницу Андрей заезжает за мной в назначенное время и первое, что мне бросается в глаза — его свободный стиль одежды. Белая футболка-пола, легкие светлые джинсы и туфли. Даже волосы растрепаны так, словно он только что сошел с яхты, которой сам же и управлял, и ветер устроил с его волосами этот жутко сексуальный беспорядок.

Я мысленно жмурюсь, потому что получаю эстетическое удовольствие, разглядывая этого шикарного мужика без стеснения — открыто и с интересом. Где-то читала, что в отношениях между мужчиной и женщиной будет гораздо меньше проблем, если они будут открыто говорить о своих желаниях и не стесняться совершенно естественных потребностей.

— Что-то не так? — переспрашивает Андрей, прислоняясь плечом к дверному косяку. — Смущает отсутствие рубашки и костюма?

— Неа, — улыбаюсь ему и делаю шаг вперед, через порог. Получается, что вместо приглашения войти внутрь, сама выхожу к нему навстречу. Близко, почти грудью к груди. — Смущает отсутствие правильного приветствия.

Андрей, как я и просила, так ни разу и не дал понять, какие планы у него на пятницу, так что пришлось импровизировать и одеваться на свой вкус: в светлые бриджи и блузу с открытыми плечами. С одной стороны — ничего вычурного, все максимально просто и совершенно недорого. С другой — можно и в ресторан, если там не строгий дрескод.

Но, если посмотреть на нас с Мартом со стороны — мы прямо летняя романтическая парочка.

Еще бы он не…

Хочу подумать «не тормозил», но не успеваю, потому что Андрей одной рукой берет меня за талию, притягивает к себе, а второй крепко держит за затылок, медленно наклоняясь губами, как будто собирается поцеловать.

Все естественно, просто и приправлено сладко-горьким красным перцем.

Голова почти сразу начинает кружиться, в памяти всплывает вкус его винных губ.

— Алиса, — чувствую на губах его горячее дыхание, — если мы немного не ускоримся, то яхта уплывает без нас.

Яхта?

Я удивленно распахиваю глаза и только благодаря тому, что Андрей крепко меня держит, не валюсь на спину, потому что от удивления меня порядочно штормит.

— Какая еще яхта?

Он делает вид «Я вообще не понимаю, о чем ты» и быстро добавляет:

— Но лучше все же поспешить — ужасные пробки сегодня.

Что ж, может, второго волшебного поцелуя и не случилось, но зато с задачей «удиви меня» Андрей уже справился.

— Может, — киваю себе за спину, — мне лучше переодеться? Я не слишком…

— Ты выглядишь отлично, Динамщица. Вот… блин, просто поверь.

Мне показалось, или он как-то выразительно переступил с ноги на ногу и невзначай одернул футболку?

Черти во мне хотят проверить, но Андрей, наконец, полностью отбирает у меня инициативу: берет за руку и решительно ведет в сторону лифта.

Мы едем в сторону Киевского вокзала — и это действительно занимает какое-то время. Пытаюсь вытянуть из этого Мистера шпиона хоть что-нибудь, но он только загадочно улыбается и вместо этого не без хвастовства рассказывает, что проект, который он хотел заполучить, достался именно ему. Какое-то большое солидное строительство, о котором Андрей пару раз упоминал во время наших телефонных разговоров.

— Чуть жопу не порвал — так старался, — расслабившись, говорит Март, и тут же виновато усмехается. — Прости, обычно я так не выражаюсь. Просто… Ну, это большой шаг в моей карьере.

Почему-то — вот нашла время? — вспоминаю вечно ругающегося Миллера. Вот уж кто не извиняется ни за слова на букву «Б», ни за слова на буквы «Х», а когда я пару раз делала замечания, ехидно заметил, что я достаточно выросла спереди и сзади, чтобы он видел, что мне уже есть восемнадцать плюс — и пара матерных слов не сломают мою неокрепшую психику.

О чем я только думаю?

Этих мужчин вообще нельзя сравнивать, настолько они разные.

Андрей оставляет машину на стоянке и ведет меня до причала, возле которого пришвартована самая настоящая яхта.

Белая, красивая, современная. Как с фото в инстаграм какого-то арабского шейха.

Я втягиваю губы в рот, чтобы моя глупая улыбка не испортила этот только-только начавшийся вечер.

Нет, конечно, ну кто в наше время не катался на теплоходе по Москва-реке?

Но одно дело — теплоход, на котором под сотню человек, две трети из которых — галдящие, щелкающие заторами фотоаппаратов, вечно все снимающие туристы, и совсем другое — современная яхта класса «люкс». И полное отсутствие других пассажиров, кроме нас с Андреем.

— Ты… просто… — У меня нет слов, когда он помогает мне ступить на палубу.

Хорошо, что навстречу выходит капитан и не приходится срочно реанимировать утонувшие в сплошном розовом восторге мозги, чтобы хоть как-то закончить фразу.

Капитан представляется, делает нам небольшую экскурсию, в конце которой мы оказываемся на задней маленькой палубе, где нас уже ждет накрытый стол и личный официант.

— Я подумал, что для начала можно просто перекусить, — Андрей помогает мне сесть. — Но, если ты голодна, можно попросить подать рыбу прямо сейчас.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Прежде чем задать следующий вопрос, я делаю пару глотков минералки и глубоко вздыхаю.

— Март, мы будем кататься… долго? — чтобы подтвердить догадку.

— До утра, — одними губами улыбается он, но взгляд внезапно темнеет и голос опускается до того самого теплого тембра, от которого у любой женщины будет дрожать даже там, где дрожать нечему. — Надеюсь, я тебя удивил?

Глава десятая: Март

Когда Алиса явно дала понять, что хочет увидеть, как далеко я готов пойти, чтобы произвести на нее впечатления, я, честно говоря, чего только не думал. Конечно, самое простое, несмотря на красивый экстерьер и хорошие умственные способности, мне все-таки попалась та самая «не такая», которая хочет, чтобы мужчина на втором же свидании постелил ей под ноги мир, а на третьем позвал замуж. Я встречал их — выпускниц онлайн-курсов «Я — звезда, и мужик мне должен». По большому счету, я абсолютно уверен, что в наше время, когда мужики стали все больше походить на баб, нужно хоть в чем-то оставаться самцами и, как положено, играть мускулами и отвоевывать внимание самок. Но то ли мне так адски не везло, то ли это действительно суровая правда жизни, но все встреченные мной женщины, которые претендовали на роль той самой «лучшей самки», сами из себя вообще ничего не представляли: ни мозгов, ни работы, ни элементарной финансовой самостоятельности. Вообще ничего, за что стоило бы напрячься.

В общем, в среду, когда первый приятный угар свидания сошел, я решил, что надо немного поостыть и еще раз прикинуть, стоит ли овчинка выделки.

Но потом как-то слово за слово рассказал Алисе о своем проекте, который был для меня тем самым шансом, который дается только раз в жизни, она сказала в ответ что-то такое, что мне понравилось. Не пафосное, но умное. Я спросил о ее планах на жизнь и, к своему огромному удивлению, не услышал там ни желания поскорее выскочить замуж, ни потребности срочно обзаводиться детьми, ничего о модном теперь хобби «посмотреть мир и познать дзен». Она мечтала работать с детьми, говорила о том, что ходит на курсы, рисует и в будущем хотела бы открыть кондитерскую, где бы продавала крафтовые сладости по своим собственным рецептам.

Эта мелкая Динамщица мечтала о том, чтобы реализоваться в жизни собственными силами, а не за счет удачно подстреленного «лося».

Вот тогда я и понял, что ради такой девочки можно и поднапрячься.

Сутки ломал голову, чем бы ее удивить, а когда случайно увидел рекламу речных прогулок, сразу понял, что это — то, что нужно.

Ночная прогулка по реке, хорошая кухня, красивая каюта с шикарной кроватью, абсолютно вымуштрованный персонал и — чтобы нам не мешали — аренда всего судна на двенадцать часов.

Все это портило лишь одно — пришедшее накануне сообщение от Маши: «Планы поменялись, прилетаю завтра, в 22.30. Встречай в Домодедово».

— Мне кажется, даже если бы я сейчас сказала, что на самом деле я — трансгендерный мужик темнокожей национальности, ты бы улыбнулся и сказал, что я очень милая, — не без иронии говорит Алиса, и я поздно соображаю, что потерял нить разговора еще пару минут назад.

Потому что вместо того, чтобы наслаждаться обществом молодой красивой девушки, пытаюсь решить нерешаемую задачу, которая называется: «Какого черта делать с Машей?!»

— Послушай, Март, — Алиса изящно — я могу бесконечно любоваться ее хорошими манерами — поигрывает просекко в «пышном» бокале. — Я знаю, что у ответственных мужчин на хороших должностях работа всегда на первом месте. И что они думают о ней даже когда занимаются сексом, но…

— Я решительно протестую против первого пункта, — пытаюсь разрядит немного накалившуюся обстановку улыбкой.

— Принято, — тоже улыбается Алиса, но от милой ветреной девушки уже не осталось и следа. — Просто пока все это не зашло слишком далеко, я лучше сразу скажу, что мне не нужны отношения по предварительной записи в ежедневник. И я не собираюсь быть женщиной для времени между перелетами, конференциями и совещаниями. Поэтому, если ты еще не вернулся с работы и это единственный приемлемый для тебя формат общения с женщиной — нам лучше попрощаться и пожелать друг другу удачи.

Она, конечно, очень загоняется.

Потому что у нас второе свидание и разговоры о том, как будет — ну, мягко говоря, неуместны. Я вообще не думаю о том, как будет, пока не поживу с женщиной хотя бы какое-то время. Правда, такие эксперименты все равно не страхуют от ошибки — мои неудачные отношения и еще более неудачный брак тому подтверждение — но и говорить о будущем на втором свидании — это очень в стиле Алисы. В стиле максималистки и идеалистки.

Но и портить вечер не хочется.

Потому что все вроде как только начинается — и я планировал, что наша пятница и совместное утро субботы плавно перерастут еще и в ночь субботы и утро воскресенья. А с Алисы вообще ничего не станется встать — и уйти. Хоть бы и вплавь.

Но и суббота, и воскресенье могут случиться только при условии, если я придумаю, как отделаться от Маши хотя бы на эти выходные. А это задача посложнее, чем впечатлить девушку с претензией на оригинальность.

Так что, разыгрывая пантомиму «я посыпаю голову пеплом», я, откладывая ненадолго все проблемы, извиняюсь:

— Прости, у меня выдалась тяжелая неделя. Знаешь, когда чего-то очень хочешь и потом это получаешь — становится страшно, что теперь непонятно, что же со всем этим добром теперь делать.

— Ты мог просто отменить встречу, — спокойно говорит она. — Я же не маленькая девочка, чтобы закатывать истерики из-за того, что мужчина работает и самореализуется.

Мне хочется сказать, что она как раз и есть маленькая девочка с очень категоричным взглядом на отношения, но вместо этого встаю, подаю ей руку и предлагаю прогуляться на верхнюю палубу. А чтобы разукрасить ее сказку максимально красиво, накидываю ей на плечи плед.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Уже почти стемнело, но небо до сих пор насыщенного темно-синего цвета и все в ярких звездах. Вид с реки действительно прекрасный.

Я становлюсь позади Алисы, обнимаю ее, притягиваю к себе и укладываю подбородок ей на плечо. Она еще напряжена, но через пару минут все-таки оттаивает и сама жмется ко мне спиной.

— Март? — Алиса немного расслабилась от вина, и мне до чертиков нравится тихий, но все еще игривый тембр ее голоса. — На втором свидании секса тоже не будет.

— Да я и не рассчитывал, — вру довольно убедительно.

— Но целовать меня можешь сколько угодно.

И сама, игриво улыбаясь, поворачивает ко мне лицо.

— У тебя ветер на губах, Динамщица, — провожу пальцем по нижней, которая у нее хоть и не очень пухлая, но красиво очерченная, правильной формы и с парой абсолютно естественных маленьких трещинок, от которых мне реально сносит крышу. — Уверена, что не замерзла? Можно спуститься вниз и…

— Нет, Март. Поцелуи и романтический рассвет. Или узнаешь, как быстро я умею плавать.

Глава одиннадцатая: Март

Я приезжаю в Домодедово на полчаса раньше.

Уставший, сонный и злой.

Думал, что после очередного отказа меня хоть немного отпустит, и я смогу спокойно придумать отговорку, почему нам с Динамщицей можно слегка притормозить и не гнать коней в сторону серьезных отношений, но все получается совсем наоборот.

Я втягиваюсь в нее.

Не хочу, но иначе никак.

И это для меня что-то совершенно новое — проводить столько времени с женщиной (и реально, и в переписках, и в телефонных разговорах), до сих пор так и не увидев ее голой. Внезапно понять, что знаешь как минимум десяток оттенков ее смеха, понимаешь подтексты ее улыбки даже когда просто «слышишь» ее по телефону. Помнить, как она морщит нос.

И, как говорит один мой старый приятель, быть по-прежнему «недопущенным к царскому телу».

Ну а я взрослый мужик.

Для меня просто свидания, даже если они зашибись какие интересные — это уже немного детский сад. Так что, надеюсь, в ближайшее время у нас все-таки что-то сдвинется с мертвой точки.

Маша появляется в зале ожидания в том самом виде, в котором я посадил ее на самолет два месяца назад: такое же недовольное выражение лица, такой же взгляд «вы все мне что-то должны!», те же раздраженно поджатые губы, когда замечает меня среди встречающих.

Иду навстречу, мысленно обещая себе держать рот на замке и не забывать, как бы там ни было, она сначала моя сводная сестра, а уже потом — все остальное.

Мой отец женился на ее матери пять лет назад.

Так что мы с Машей стали родней уже взрослыми сформировавшимися людьми, и она называет меня «младший» только когда надирается вдрызг и начинает вспоминать мне за грехи наших родителей. Как будто это мой отец виноват, что ее мать решила гульнуть из семьи — и в итоге их роман стоил сразу двух разводов — моих родителей и родителей Маши.

Мне как-то по фигу, с кем и как проводил время отец — они с матерью перестали быть семьей еще когда я ходил пешком под стол. А вот Машу заело не на шутку. И заедает до сих пор, хоть наши родители уже кучу лет как почтенное семейство. Я бы даже сказал — образцово-показательное.

Чего нельзя сказать о наших с «сестрой» отношениях.

— Младший. — Маша сует мне спортивную сумку и ручку чемодана.

— Бля. Ты в нем привезла труп своего бывшего? — Реально тяжелый, даже с оглядкой на то, что я его не несу, а качу за собой.

— И я рада тебя видеть, — гундосит она. У Маши какой-то дефект с носом после ринопластики. — Пошли отсюда поскорее — курить хочу. Кстати, младший, хорошо выглядишь. Как форменная богатая сволочь. Постель перестелил после своих блядей? У меня три недели секса не было.

Формально, я младше нее только на полгода, но Маше доставляет удовольствие корчить из себя крутую независимую бабу и учить меня жизни. При том, что в нашей «семье» это у меня есть машина, квартира и высокооплачиваемая работа, а у Маши — только много, очень много амбиций.

И еще искренняя любовь к сексу.

Что, в общем, и вылилось в то, во что вылилось.

Когда выходим из здания аэропорта, Маша останавливается, достает сигареты и жадно, как будто голодная, закуривает. Осматривает меня с ног до головы и дымит чуть ли не в лицо.

— Ты чего так рано вернулась? — Вспоминаю, что она собиралась провести на Бали всю осень и зиму.

— Соскучилась, — язвит Маша.

Она — типа_модель. Самопродвигающаяся. Ведет инстаграм, делает кучу провокационных селфи и даже иногда пишет какие-то умные вещи, потому что далеко не дура. Когда мы познакомились — была, мягко говоря, тем еще крокодилом, но после развода ударилась в поиск смысла и себя: сделала три пластических операции, пошла на фитнесс, привела в порядок волосы и кожу. В общем, стала, как она сама любит говорить, женщиной-хищницей, осознавшей свою сексуальность и, наконец, найдя ей достойное применение.

Ну а у нас с ней просто секс время от времени.

Когда приспичит обоим.

Это лучше, чем искать кого-то на один раз.

— Ну и кто она? — Маша криво усмехается. — Ой, младший, хватит делать рожу-кирпичом. Явно уже кого-то склеил. От тебя воняет чужой бабой.

— А от тебя воняет сигаретами, — отмахиваюсь от этой попытки раскрутить меня на искренность. — Поехали, отвезу тебя домой.

— Нет, младший. — Она бросает сигарету в урну, подходит ко мне впритык и, никого не стесняясь, выразительно ведет ладонью вниз по моему животу, задевая пальцами пряжку ремня. — Сейчас ты отвезешь меня к себе, напоишь, накормишь и расслабишь. А потом вали на свои свидания хоть на все четыре стороны.

Вот же зараза.

Я был бы не честен сам с собой — а я самообманом не страдаю лет с шестнадцати — если бы не считал, что такой вариант свободных отношений можно без зазрения совести выбросить на помойку. Ни один нормальный мужик не откажется от секса без обязательств, тем более, если это не какая-то блядина за деньги, которую час назад драл какой-то старый олигарх, а обычная молодая женщина, не комплектующая по поводу своих естественных потребностей.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Но мне не нравится, что в последнее время Маша начала терять берега.

Раньше у нас все было по взаимному — я мог предложить провести вместе выходные, она говорила, что не хочет, и мы прощались без всяких обид. Потом что-то не клеилось у меня. А когда все совпадало — это было просто приятное время вдвоем.

Последний год Маша все чаще забывает, что трахать ее — это исключительно моя добрая воля и удовлетворение своих потребностей, а не прописанная в конституции обязанность. Когда в прошлый раз нашел себе, как мне казалось, нормальную женщину, Маша закатила целую истерику.

Тогда мы крепко поругались.

Но с той женщиной у меня так ничего и не сложилось, Маша успокоилась и все пошло, как пошло.

Сейчас, когда она ведет себя так, словно я ее собственность, меня эти фокусы начинают напрягать. Достаточно сильно, чтобы взять ее за запястье и довольно грубо отбросить руку от своей ширинки.

— Какие мы нежные, — недовольно кривит губы Маша. — Что, у тебя снова случилась любовь?

— Садись в машину, Маша, — уже не предлагаю — приказываю. — Или будешь добираться в свою Тмутаракань на перекладных.

На нее это всегда действует, потому что еще больше чем хороший секс и деньги, Маша любит комфорт: ездить в дорогих тачках, ужинать в самых лучших ресторанах, пить самое вкусное вино. И оптимально — чтобы за все это платил какой-то кошелек с ножками. Которому она еще подумает — дать или нет. Пару раз уже влипала в неприятности, так что приходилось ее вытаскивать и отправлять подальше из страны, пока тут уляжется буря — и у желающих оторвать ей ноги за динамо пропадет к этому интерес.

В машину она все-таки садится, даже уже почти безропотно.

По пути рассказывает какие-то байки про отдых, про то, что движение на Бали ужасное, что она даже пешком ходить боялась и вообще почти все время проводила на берегу в компании фруктов.

Маша живет в двушке в доме старой планировки. Пару раз вроде загоралась идеей купить приличное жилье и даже выклянчивала у родителей деньги, но потом «вдруг» решала, что она все равно много путешествует и эти деньги лучше потратить на то, чтобы посмотреть мир, а не на покупку четырех стен, в которых она будет проводить максимум два-три месяца в году. Я даже не стал вмешиваться, когда она в очередной раз все просрала и снова пришла к отцу.

— Может, зайдешь? — Маша делает такое лицо, как будто я очень сильно упаду в ее глазах, если откажусь.

Как будто мне не насрать.

— Маш, у меня дела. Если что-то очень срочное — звони, пиши письма. В крайнем случае — бей в колокол.

— Мой младший братик стал взрослым и широким шагом идет в новую жизнь с какой-нибудь правильной телочкой, — язвит она. До сих пор, наивная, верит, что я на это ведусь. — Кто хоть, скажи. Доченька банкира? Модель с перспективой? Ты же у нас мальчик с амбициями, с претензиями — у Андрюшеньки должно быть все только самое лучше, чтобы не стыдно было показать друзьям.

Вместо ответа выразительно стучу пальцем по циферблату часов.

Нужно еще успеть доехать до «Лагуны» и забрать оттуда мою ненормальную девчонку.



Глава двенадцатая: Сумасшедшая

— За мою свободу! — уже порядком заплетающимся языком орет Танян, пытаясь — безуспешно — перекричать рев музыки. — Пусть Виноградов катится колобком к своей новой… сучке!

Текила под дружные аплодисменты нашего девичника оказывается у нее во рту.

Сегодня у нас что-то вроде очередного прощания Танян с ее почти_семейной жизнью и по этому поводу мы все — я, Юля и Карамболь — не даем ей спиться в гордом одиночестве.

После двух «Дайкири» у меня кружится голова, поэтому к третьему я едва ли притрагиваюсь, только делая вид, что активно напиваюсь вместе со всеми. Чтобы не обижать Танян, у которой на этот раз целая трагедия — Сёмочка спалился в компании той самой «дочери маминой подруги». Ну и когда дело дошло до взаимного обмена «любезностями», послал Танян прямо на глазах своей новой подруги.

После трех лет отношений.

Я даже не знаю, как ей теперь сказать, что у нас с Андреем есть планы на завтра и именно сейчас он как раз пробирается в нашу сторону между столиками.

Наверное, это глупо с моей стороны, но мне нравится, что он даже не раздумывал, когда попросила заехать и забрать меня с девичника. Сказал только, что задержится, потому что будет подвозить сестру из аэропорта, а потом сразу же рванет за мной.

Мне безумно нравится, что хоть между нами пока только поцелуи, мой Март не боится познакомиться с моими подругами, а для меня это почти равносильно знакомству с родителями. Может показаться странным, но многие парни в моей жизни почему-то избегали показываться «в лицо» моим подругам. Кстати, самые, как потом оказалось, хреновые парни.

Так что, когда я смотрю как мой чудо-архитектор, стараясь не попадать под локти танцующих, пробирается в сторону нашего стола, я непроизвольно тянусь к коктейлю и делаю большой жадный глоток.

Он шикарный — мой Март.

В модной футболке с принтом, за воротом которой висят солнцезащитные очки, в потертых, местами до просветов джинсах и в кедах. Мне хочется убить ту блондинку, которая только что стрельнула глазами в его сторону. А заодно рыжую, которая «случайно» выходит наперерез, изображая какое-то порнографическое танцевальное па. А ведь я вообще не ревнивая. Ну, почти. По крайней мере, раньше за собой такого не замечала.

— Ёбушки-воробушки, — протягивает мне в ухо Юля, когда понимает, куда я смотрю. — Слушай, подруга… Ну… Хороший производитель, надо брать!

— Ты бы еще громче поорала, — шиплю на нее, но мысленно радуюсь, как и любая женщина, чей мужик привлекает внимание противоположного пола. Но это так по-женски — хотеть убить любую, кто на него смотрит, но радоваться, потому что, пока все женщины пускают на него слюни, он смотрит только на тебя.

Танян громко икает — выражает солидарность с мнением Юли.

И только наша царевна-несмеяна Карамболь делает вид, что такие мужики — обычное дело.

Но ей простительно — у нее разбитое сердце и очень тяжелые, то ли мексикано-, то ли бразилеподобные страсти на личном фронте.

— Привет, — широко улыбается мой красавчик. Сначала мне, потом — всем за столом.

Знаю, что его нужно сначала представить, а потом уже устраивать выгул своему внезапно оголодавшему желанию целоваться, но ничего не могу поделать — тянусь к нему, чуть не падаю в охапку. Андрей выразительно поднимает бровь, но не теряется — обнимает за талию, подтягивает к себе, легко, чуть потираясь щетиной о мои губы, поворачивается, чтобы шепнуть на ухо:

— Какой у меня сегодня улов. Целая охуенная малышка.

Я довольно улыбаюсь чуть не до ушей и с шумом втягиваю его запах.

На улице август, а мой архитектор и правда пахнет мартом — чем-то громким и звонким, как первый ливень с грозой прямо на голову.

Все настолько идеально, что даже громкая танцевальная музыка внезапно сменяется медленным волнующим ритмом, от которого немного сводит внизу живота.

Прикрываю глаза, но из-под опущенных ресниц все равно вижу немного напряженное лицо моего Марта и его приоткрытые губы, которые — через секунду — встрется с моими.

Я заморожу этот момент в своей памяти, потому что…

Нет, что-то не так.

Поворачиваюсь вправо, как будто к моему затылку приставили ружье, и невидимый стрелок руководит, как и куда повернуть голову. Март пытается перетянуть на себя внимание, но я вскидываю указательный палец, и он понимает, что в нашем идеальном моменте сейчас пауза.

Очень неприятная пауза. Пауза, от которой я вот-вот озверею.

Еще немного вправо.

Взглядом вверх, по вип-уровню, где тусят крутые мужики с любовницами или эскортницами.

Еще вправо.

Стеклянная перегородка.

И Бармаглот, опирающийся на нее одной рукой, потому что во второй у него сигарета и стакан с чем-то явно покрепче моего детсадовского коктейля.

Взгляд у Марка — как серебро в стекле.

Смотреть больно.

И мурашки по коже, когда подносит сигарету к губам, грубо затягивается и запивает дым одним махом всем содержимым стакана.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Конечно, Бармаглот смотрит на меня прямо оттуда.

Проводит взглядом по лицу, по шее, ниже. Оценивает наряд.

Я сегодня в том платье цвета пыльной розы, которое купила на распродаже. Ничего особенного, никакого провокационного обтягивания и ультракороткой длинны, но ткань ластится к телу и немного приоткрывает плечи.

— Все хорошо? — слышу голос Марта, когда он опускает голову и касается губами места у меня под ухом.

В клубе сумасшедшая иллюминация и я не уверена, что все это — реальность, а не плод моего воображения, но пальцы Бармаглота на стакане как будто белеют от напряжения.

Я так не могу.

Пока он пялится, это все равно, что целоваться на глазах у отца.

Ну, не совсем так.

Андрей, наконец, отрывается от меня, прослеживает направление моего взгляда и замечает стоящего наверху Марка. Несколько долгих секунд они смотрят друг на друга, а потом Андрей спрашивает, кто это и почему у него вид человека, готового на убийство.

Отворачиваюсь. Демонстративно, резко, показываю спину и Марку, и всем его попыткам корчить брутального мужика.

Обнимаю Андрея за шею и недвусмысленно тяну его в сторону танцплощадки.

— Это просто приятель моего отца, — кричу ему на ухо и даже не скрываю удовольствие, когда руки Марта снова обнимают меня, скользят по талии и опускаются на берда, чтобы прижать к себе и выбрать один на двоих ритм.

— Мне оторвут яйца, если я буду плохо себя вести и подкатывать к папиной дочке? — смеется Андрей. По голосу слышно, что ему плевать на любые последствия, по крайней мере, до тех пор, пока я в его руках.

— Возможно, — немного жмурюсь я. — Тебя это пугает?

Вместо ответа он сильнее притягивает меня к себе.

Выдыхаю, когда мой живот упирается в выразительную твердость у него в штанах.

Голова совсем немного кружится, и вспышки разноцветных ламп над головой словно льют на нас разноцветный дым.

Мы медленно, практически прилипнув друг к другу, качаемся от пьяного ритма музыки.

Хочется много-много поцелуев, хочется крепких рук на бедрах, хочется…

— Мне нужно… — отодвигаюсь, нервно заправляю за уши немного влажные пряди.

В клубе очень душно.

— С тобой все в порядке? — Андрей пытается заглянуть мне в лицо, но я зачем-то отворачиваюсь, пытаюсь сделать вид, что ничего не происходит. — Давай проведу.

Мне нужно выдохнуть.

Нужно плеснуть в лицо холодной водой и с ясной головой понять, готова ли я сделать следующий шаг. Потому что мы оба знаем, что из клуба поедем к нему.

Не для того, чтобы посмотреть вместе мультфильмы или Дискавери.

— Все хорошо, — кое-как улыбаюсь я, хоть за волосами этого и не видно. — Просто немного закружилась голова. Пожалуйста, закажи мне минералки, хорошо? Здесь совершенно нечем дышать…

Я еще говорю что-то непонятной даже себе самой скороговоркой, но уже пробираюсь в сторону туалета.

Мне просто нужна маленькая пауза.

А потом… я буду готова сделать следующий шаг в своих, возможно, самых лучших отношениях в жизни.

Потому что Андрей мне правда нравится. А у меня так странно получается, что я всегда все порчу именно там, где могло бы получиться что-то хорошее.



Глава тринадцатая: Сумасшедшая

За что я не люблю ночные клубы, так это за мужскую половину их посетителей (которые думают, что все без исключения девушки приходят туда, чтобы кого-то снять), за странную музыку, под которую можно танцевать только если ты циркуль и у тебя не гнутся колени, и за обязательный квест под названием «Найди туалет».

Хорошо, что здесь он все же почти на виду — дверь спрятана за небольшой перегородкой.

Захожу, чуть не столкнувшись в проходе с уже порядком выпившей девицей.

Музыка все равно грохочет так, словно диджейская будка в одной из кабинок.

Туалет здесь — просто как вся моя квартира со всеми подсобками: большой, весь в зеркалах, с кучей мраморных стоек, в которые «впаяны» огромные белоснежные раковины. Зеркала с подсветкой, и у одного из них как раз поправляет макияж высокая эффектная блондинка. Смотрит на меня немного свысока. Ну да. Мое платье от «Zara» и стоит копейки. Только я никогда не комплексовала из-за того, во что одета. Тряпки — это просто тряпки, какая разница, сколько они стоят, если они тебе идут, хорошо носятся и не доставляют дискомфорта?

Но блондинка вдруг переводи взгляд мне за спину.

Вошел еще кто-то — чувствую по легкому скольжению сквозняка по спине.

Откручиваю вентиль холодной воды, набираю полные пригоршни и мгновение медлю — макияж поплывет. Его не так, чтобы много, но ресницы и тени, и немного сверкающей пудры…

Если Андрей сбежит от меня не накрашенной, значит, и смысла не было начинать.

Я окунаю лицо в холодную воду, жмурюсь что есть силы, растираю ее по коже, чтобы немного прийти в себя. Возможно, все дело еще и в коктейлях — все равно, даже по ложке алкоголя в ядреном сочетании — это не чашка чая с лимоном на ночь.

— Вышла, — слышу до боли знакомый мужской голос.

В женском туалете?

Звук колпачка закрываемой помады.

Легкая усмешка.

Выразительная очередь «каблуков» до двери.

Щелчок закрытой изнутри двери.

Я набираю воду в ладонь и выплескиваю ее в зеркало перед собой.

В размазанных потеках — два отражения.

Мое — с глазами а-ля «панда».

И Марка, стоящего у меня за спиной: рукава черной шелковой рубашки небрежно закатаны до самых локтей, серебряные часы-«скелетоны» на одной руке и толстая грубая серебряная цепь — на другой. Стоит — руки в карманах идеально отглаженных брюк, взгляд — как перед расстрелом.

Мне кажется, что музыка становится громче, но когда Марк открывает рот, я слышу его отчетливо, как будто мы в полной тишине.

— Это, блядь, кто, Заяц?

Вид у меня, конечно — просто ходячая иллюстрация для какого-то мема о тяжкой женской судьбе: ресницы склеились «паучьими лапками», тушь течет по щекам, под глазами — черные круги. Даже помада стерлась с нижней губы и уплыла немного вниз.

Плевать.

Это проверка для Андрея, а что подумает Бармаглот — мне вообще до одного места.

Я нарочно игнорю его вопрос, еще раз смачиваю ладони и немного прочесываю пальцами волосы, приглаживая их до влажных волн. Нужно бы повторить завивку и…

— Зай, не зли меня.

Значит, не злить тебя? Да кто ты, мать твою, такой, чтобы вообще задавать мне такие вопросы?!

Поворачиваюсь на пятках, ладонями хватаюсь за выступ мраморной столешницы и, сделав огромные удивленные глаза, здороваюсь:

— Марк Игоревич?! Я думала, в наше время в клубы ходит только молодежь!

Он поджимает губы, но с места не двигается.

— Ой, простите, я забыла, что не все люди ходят в клубы потанцевать и провести время с друзьями. Есть еще покупатели. Ну, так и что вы тут делаете? Неужели разобрали всех эксортниц?

— Тебя заносит, Заяц, — рокотом откуда-то прямо из груди, как будто завелся мотор дорогой спортивной тачки.

— Как дела у супруги? Она тоже здесь?

Бармаглот все-таки делает шаг в мою сторону.

Я невольно подаюсь бедрами назад. Поздно вспоминаю, что отступать мне некуда.

Улыбаюсь изо всех сил. Возможно, выгляжу как недоделанный джокер, но пусть этот тяжеловоз не думает, что со мной как с остальными. На меня его самцовость не действовала раньше и не действует сейчас.

Это просто громкая музыка. И два проклятых «Дайкири» в крови.

— Может, хватит играть в Лолиту? — прищуриваясь и чуть наклоняя голову к плечу, интересуется Марк.

— Обязательно, Марк Игоревич, как только вы перестанете корчить Гумберта, играть мускулами и делать вид, что у вас — золотой член, ради которого женщины должна забивать на мораль, честь и совесть.

Ему очень не нравится.

Я знаю этого мужика уже шесть лет и могу читать по его лицу практически всегда. Кроме случаев, когда он намеренно скрывает эмоции. Тогда у него рожа кирпичом и хрен что поймешь кроме того, что перед тобой — человек без эмоций, каменная статуя вообще без сердца.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Но сейчас Бармаглот злится.

Если бы мог — вытряс бы из меня душу на раз.

Но он держит руки в карманах и держится сам.

Нужно сделать паузу на одно мгновение и быть честной с собой, потому что честность — моя лучшая броня. Когда я понимаю причины, почему меня снова угораздило вляпаться в какую-то фигню — я начинаю их анализировать и в будущем стараюсь не повторять те же ошибки. Хотя, получается не всегда, но когда еще танцевать канкан на граблях, как не в молодости? Мудрыми Марусями рождаются только в русских народных сказках, которые, как известно, учат женщину очень неправильным «духовным скрепам».

Мне — я буду честно до конца — нравится дразнить этого мужика.

Нравится смотреть, как он дуреет. Как у него по-звериному иногда дергается правый уголок губ, обнажая зубы.

Нравится, чувствовать, что меня хотят. Иногда, когда я валяюсь в постели и долго не могу уснуть, я фантазирую о… всяком. Например, о сексе с мужиком, который схватит на руки, припечатает спиной к стене и натянет так, что я сорву горло от криков. И Марк на роль такого мужика подходит идеально.

Но… я не пускаю его в свою голову.

И знаю, что между страстным порно-сексом и отношениями на всю жизнь нет вообще ничего общего.

Как знаю и то, что такие мужики, как Миллер, не созданы быть моногамными.

Потому что природа слишком много вложила в экстерьер этого тяжеловоза, чтобы потом вот так запросто вручить его одной на века женщине.

И пока я знаю и понимаю все это — Бармаглот может сколько угодно играть мускулами, рычать и корчить из себя альфу. На меня это все не действует.

Есть лишь мое личное — да, больное и стервозное — желание дергать льва за усы.

И проклятые коктейли в венах, которые, пусть и ненадолго, но все же отключают мои тормоза.

Я немного подтягиваюсь на руках, усаживаюсь пятой точкой на столешницу как раз между двумя раковинами, мотаю головой, чтобы немного растрепались волосы. Вода стекает с них, капает на грудь, влажными дорожками убегает куда-то в декольте. Оно приличное, почти монашеское.

Но серебряный взгляд выдает Миллера с головой.

Да он, сволочь такая, и не скрывает, что мысленно уже давно трахает меня прямо здесь.

Я взрослая девочка. Я люблю свое тело, и у меня нет комплексов насчет девственности. Я с ней рассталась добровольно — тогда, когда хотела и с тем, с кем хотела. Было больно и неприятно, так что секс я полюбила только через год, когда в моей жизни появился мужчина постарше, с опытом и без комплексов на счет того, чтобы сделать женщине кунилингус. С тех пор я поняла две вещи.

Первое: плохой секс — не повод держаться за мужика только потому, что этот мужик у тебя не первый и уже даже не второй, и «бабушки на лавочке будут судачить».

Второе: между хорошим сексом и любовью нет никакой связи, но я до сих пор верю, что иногда одно и другое совпадают. Возможно, тогда-то и случаются множественные оргазмы.



Глава четырнадцатая: Сумасшедшая

— У того малахольного на тебя силенок не хватит, — плотоядно ухмыляется Бармаглот.

— Вам давно пора сходить к врачу, Марк Игоревич, — болтаю ногами. Ну и что, что играю в Лолиту? Кто из нас хоть раз в жизни не мечтал просто отрываться, быть собой и делать то, что хочется, а не то, что правильно? Мне, по крайней мере, хватает смелости принимать себя такой, какая я есть. — Проверить зрение.

Он все-таки двигает ко мне.

Медленным шагом матерого волчары.

У меня щекочет где-то в области пупка.

Что я творю? В зале меня ждет красивый классный мужик, а я здесь дразню Бармаглота, который мне нафиг не нужен.

— Значит, Лолита, да? — Миллер проводит рукой по моему колену.

От прикосновения шершавой грубой кожи мурашки искрами по коже.

Пытаюсь, но не могу удержать дрожь.

— Нравится напрашиваться, Заяц?

Рукой выше — по-хозяйски, вообще без тормозов. Мужик захотел — мужик взял.

Большим пальцем под складки платья, по внутренней стороне бедра.

— Я кричать буду, — предупреждаю я. Голос ломается на полтона, но все же.

— Очень недвусмысленно звучит, Зай, — рокотом около моих губ.

Без предупреждения — жестко разводит мне ноги, вталкивает между ними бедра.

— Вообще охуевший?! — ору я. Наотмашь куда-то кулаком ему в плечо. Твердо — рука ноет где-то даже в локте.

— Ну, вот мы и перешли на «ты», Зая, — ухмыляется так, словно уже отымел меня во всех позах. — Всему тебя учить. Так что запоминай. — Ладонь двигается выше, пальцы замирают у кромки белья. — Урок первый: дразнишь взрослого мужика — будь готова, что он тебя выебет. Рано или поздно.

— Руку убрал, — огрызаюсь в ответ.

— Урок второй: права качай своим субтильным щенкам. — Еще немного пальцем в сторону, по полоске белья между складками.

Жмурюсь до боли и красных точек за веками.

Еще раз кулаком в плечо, но это уже вообще ни о чем.

Теперь я понимаю, почему у него баб — целый табун.

Энергетика, чтоб его. Когда каждой клеткой тела чувствуешь — этот мужик умеет трахаться.

— Урок третий, Заяц. Когда кончаешь — смотришь мне в глаза. Мне так кайфовее.

Что он несет?

Но я даже не сопротивляюсь, когда отводит ткань в сторону и пальцами — мне между ног.

Там влажно. Мое тело чувствует: этот мужик знает, что делать, оно готово к такому подарочку.

— В глаза, Заяц, — приказным, мать его, командирским тоном.

Я с трудом разлепляю веки.

Ведет как будто пьяная.

У Марка зрачки растеклись по всей радужке. Настоящее лунное затмение в глазах: чернота в тонком серебряном кольце, и меня туда утягивает.

В последний раз вяло бью его ладонью по плечу. И пальцы сами комкают рубашку, тянут на себя. Но он же здоровый мужик — такого не подвинуть и не сдвинуть, пока сам не захочет. А ему нравится быть вот так — типа, он просто наблюдает.

Сейчас последний шанс его послать.

Но я теряю его, когда твердые длинные пальцы сжимают мои складки, потирая между ними вставший от возбуждения клитор.

Выдыхаю громко, без тормозов, потому что его влажный от моего возбуждения палец уверенно толкается в меня.

У меня уже очень долго никого не было.

Я мокрая абсолютно, и еще более абсолютно возбужденная, и хоть это грубое вторжение причиняет небольшую боль, удовольствия от него несоизмеримо больше. Сразу без остановки, Марк добавляет еще один палец и буквально вталкивает их в меня.

Ору, какая он тварь.

— Конечно, Зай, — возле моих губ хрипло и сдавлено. — Но член у меня намного больше.

Я злюсь, что уступила.

Что поддалась, даже если это вообще ничего не значит.

И кусаю его за щетинистый подбородок. До хруста за ушами от крепко сжатых челюстей.

Я сокращаюсь вокруг его пальцев. Сдавливаю их, чтобы каждый толчок внутрь был максимально плотным.

Частая дрожь волнами по телу. Соски напрягаются под тканью. Так больно трутся, что зубы сводит.

Я мотаю головой, когда Бармаглот перестает трахать меня пальцами, но через мгновение снова всхлипываю от острой вспышки удовольствие, потому что он надавливает на клитор, трет по нему мягко и одновременно сильно. Ритмом выкручивая мое удовольствие на какую-то новую высоту.

Сильнее и сильнее, пока мне не начинает казаться, что я вся теку ему в ладонь.

Собственный пошлый стон отражается от кафельных стен, возвращается и ударяется в барабанные перепонки, заглушает грохот музыки.

Пульсации прошивают живот насквозь.

Марк нажимает на клитор и до упора, до самой ладони, вгоняет в меня оба пальцы.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Судорожно, ловя первые искры оргазма, сжимаю его руку бедрами.

Осознаю, что смотрю ему в глаза, когда сама насаживаюсь навстречу.

Пытаюсь закусить губы, чтобы не кричать, но все-таки кричу.

Кончаю, поднимая бедра навстречу его руке.

Пульсирую вокруг его пальцев.

Так жестко и ярко, как, кажется, никогда в жизни.

Мне нужно время, чтобы восстановить дыхание.

Но близость Бармаглота неприятно подавляет, как будто он, пользуясь моей слабостью, вторгается в меня, но теперь уже куда-то под кожу, просачивается вместе со своим проклятущим запахом дымной лаванды через ноздри прямо мне в кровь.

Отпихиваю его, спрыгиваю на пол, мысленно уговариваю не шататься, потому что колени предательски дрожат. Ничего удивительного — последний оргазм с мужчиной у меня был… давно. А тем более с мужчиной, с которого можно сцеживать тестостерон и продавать за сумасшедшие деньги одиноким женщинам.

Поворачиваюсь к зеркалу: поправляю платье, привожу в порядок волосы. Отматываю бумажное полотенце и кое-как подтираю самые ужасные потеки косметики. Миллер стоит сзади и рассматривает меня с видом голодного хищника, который не прочь еще раз загрызть газель.

— Ничего не хочешь мне сказать, Заяц? — Он первым нарушает молчание.

— А должна? — Пожимаю плечами, выбрасываю скомканный кусок бумаги в мусорное ведро и поворачиваюсь к нему, уже полностью контролируя каждое свое слово, каждую мысль и каждое движение.

— Может, хватить уже играть? — снова рыкает Бармаглот.

— Я не играю, Марк Игоревич. Просто не думайте, что подаренный девушке оргазм — это что-то очень уникальное, доступное исключительно вам и стоящее целого жертвоприношения. Это… просто физиология. В ваши годы и с вашим опытом пора понимать такие элементарные вещи.

Вот кто бы меня спросил — зачем я снова дергаю этого гада за усы?

В одном Миллер прав — я действительно играю с ним. По какой-то уже больной привычке.

Как там в песне у великолепной Мари? «Значит, пора завязывать…»

— Поехали со мной, Заяц, — почти ласково. — Обещаю, трогать тебя не буду, пока сама не попросишь.

Но там, где у Марка Миллера включается типа_ласка, у обычного мужчины это что-то вроде «мысленно стукнул по голове и за волосы потащит в пещеру». Я вообще не представляю этого мужика нежным, внимательным и заботливым.

Я снова широко улыбаюсь.

— Марк Игоревич, я здесь с другим мужчиной — вы же видели, да? И это… маленькое приключение ничего не значит. Все самое интересное и приятное у меня еще впереди. Но точно не с вами.

— Ты же не блядина, Зай, — снова сует руки в карманы, и я замечаю, как на его здоровенных ручищах от напряжения вздуваются вены. — Ты же не прыгаешь от одного мужика к другому. Хули корчишь Эммануэль?

А вот сейчас мне хочется ему врезать.

Влепить так, чтобы целую неделю — а лучше две — носил на роже след моего «возмущения».

То есть ты, мудак, пошел за мной и устроил вот это все, рассчитывая, что я теперь вспомню, что порядочные женщины не трахаются с разными мужиками, сяду у окошка и буду ждать, когда Марк «Свет Солнышко» Миллер взойдет на сером небосклоне моей жизни?!

— А у нас с вами не было никакого секса, Марк Игоревич, — с огромным трудом подавляя злость, напоминаю я. — Понимаю, что в вашей богатой сексуальной практике было много святых женщин, которые молились на каждый оргазм от вас, но я — простая смертная, и сама решаю, когда, как и с кем мне спать.

Я бы еще до фига всего ему сказала, чтобы не мнил себя подарком судьбы, но даже у меня включаются тормоза, когда замечаю, как Бармаглот поджимает губы, и как злой алый румянец ложится на его скулы.

Поэтому, не прощаясь, почти бегом несусь к двери.

Слава богу, сразу справляюсь с защелкой и выскальзываю наружу: обратно в грохот музыки, в тяжелый, почти потный запах клубной жизни и к мужчине, который стоит того, чтобы терять от него голову.

Андрей удивленно осматривает мое лицо. Наклоняется к уху, пытаясь перекричать грохот музыки, спрашивает, что случилось. Я вру, что мне стало плохо от пары коктейлей, мой несчастный живот скрутила рвота и что если он срочно не уведет меня отсюда, я, скорее всего, просто умру. К счастью, его не нужно просить дважды, и мне невыносимо приятно чувствовать, как Андрей уверенно держит меня за руку и ведет к выходу, своим плечом, как волнорезом, разрезая плотный строй танцующей толпы.

Я не вижу, но чувствую тяжелый взгляд в спину.

Наверное, именно так ощущается прицел винтовки в спину убегающему кролику.

Бармаглот знает, что из клуба я ухожу с другим.

И плевать.

До самой стоянки Андрей, как маленькую и нерасторопную, ведет меня за руку. Не спешит, чтобы не пришлось спотыкаться, пытаясь за ним успеть.

И даже почти мило сопит.

Останавливается около машины, распахивает дверцу сзади, но я даю понять, что все не настолько плохо, чтобы ехать в горизонтальном положении, и сама усаживаюсь на переднее сиденье. Он обхватывает мое лицо ладонями и внимательно изучает, словно может по глазам прочесть, чем я на самом деле занималась в женском туалете на протяжении десяти минут.



Очень тяжело не отвести взгляд.

Гад ты, Бармаглот! Мудак и тварь! Потому что… чтоб тебя…

Я же правда не сука.

— Может, в больницу? — волнуется Андрей.

Энергично мотаю головой и, хоть часть моей головы требует сказать, чтобы отвез меня к себе (мы оба знаем, чем это закончится), подчиняюсь тому слабому чуть не задушенному моим негодованием голоску, который просит взять паузу.

— Отвези меня, пожалуйста, домой, — прошу убитым голосом. — Мне, правда, совсем не хорошо.

Андрей — живой мужчина. И даже его хорошего воспитания не хватает, чтобы скрыть разочарование. Естественно — на третьем свидании перестают крутить динамо даже девственницы. Но он согласно кивает, садится за руль и включает музыку.

Подвозит до дома, даже помогает дойти до лифта, но не пытается напроситься в гости.

Сдержано, как-то почти по-братски целует меня в щеку и, пожелав выздоровления, уходит.

Глава пятнадцатая: Сумасшедшая

В книгах я читала, что люди иногда просто теряются.

Когда вроде бы нет никакой серьезной причины для прекращения общения и точно не было сильной размолвки с непримиримыми для обеих сторон обстоятельствами, но… общение сходит на нет.

Именно это и происходит у нас с Мартом.

Точнее, у меня с ним.

После того случая он, как порядочный мужчина, утром позвонил и спросил, хорошо ли я себя чувствую. Я врубила на полную птичку-щебетушку и сказала, что выжила только благодаря его заботе и вниманию. Он вежливо посмеялся в ответ, сказал, чтобы я больше не пренебрегала своим здоровьем и, сославшись на большую загруженность на работе, попрощался.

Я услышала первый тревожный звоночек в том, что Март, как обычно, не сказал, когда перезвонит.

И в тот день он прислал сообщение только поздно вечером. Извинился, что занят, пожелал спокойной ночи и выздоровления.

Еще неделю мы общались с ним вот так: «Доброе утро — доброе утро», «добрый вечер — спокойной ночи».

А когда я, не выдержав, в субботу вечером очень недвусмысленно намекнула, что хочу с ним увидеться — Андрей сослался на тяжелую рабочую неделю и «небольшие проблемы в семье».

Тогда я поняла, что мы с ним увидимся, только если рак на горе свиснет.

И больше уже ни на что не намекала.

Еще через неделю мы перестали писать другу даже те несчастные пару слов в сутки.

А еще через неделю я поняла, что за прошедшие семь дней Март полностью исчез из моей жизни.

Так начался мой второй «учебный год»: с букетом цветов на праздничной линейке, загорелыми второклашками, их отдохнувшими родителями и без мужчины моей мечты.

Весь сентябрь я работала, как ужаленная в задницу: планы, графики, приручение взбесившихся после каникул детей, которых я то громко обожала, то тихо хотела прибить.

А в середине октября, когда на улице внезапно выпал метр снега, сердце Танян не выдержало — и она в выходные чуть не силой вытащила меня из дома под предлогом пройтись по распродажам. Хотя я упиралась и планировала как минимум всю субботу предаваться лени и сну.

Правда, когда весь наш «улов» не помещался в руках, я вынуждена была признать, что вылазка того стоила.

— Обмыть! — торжественно заявила подруга и мы, не сговариваясь, свернули в сторону итальянской кондитерской.

В зале, несмотря на уже спустившийся вечер, тихо и малолюдно.

Занята только пара столов, и именно поэтому я сразу замечаю за одним из них знакомые затылок и плечи.

— Ты чего встала столбом? — спрашивает Танян, и тут же следит за моим взглядом.

Я еще надеюсь, что обозналась и даже на удачу скрещиваю пальцы, из-за чего пакеты валятся из рук разноцветным ядерным конфетти.

— Это там не твой архитектор? — даже не пытаясь понизить голос, спрашивает Танян, и, когда я понимаю, что Андрей вот-вот повернет голову, быстро присаживаюсь, делая вид, что собираю вещи. — Слушай, а с кем это он?

Я прикусываю нижнюю губу, нервно пожимаю плечами и кое-как распихиваю покупки обратно по пакетам. Что-то явно не в «свой», но от злости запросто утрамбовываю даже коробку с «дутиками» в пакет от шарфа. Я бы, наверное, сейчас и сову на глобус натянула.

От злости.

И неприятной противной горечи где-то на корне языка.

Спутницу Андрея я рассмотреть не успела, но зато успела заметить, что свободной рукой он как бы невзначай погладил ее по ладони. А она, в ответ, под столом погладила его ногу своей.

Я мысленно считаю, сколько времени прошло с того вечера в клубе.

Два месяца? Так много?

Не удивительно, что у Андрея новые отношения.

У нас же, по сути, вообще ничего не было. Страдать было бы… глупо. Да и не верю я в мужские страдания. Это про женские страдания пишут целые научные труды, разделяют на целую кучу стадий и часто приравнивают к стихийному бедствию. А у мужчин все проще: пару дней запой с друзьями — и: «Смотри, какая жопа пошла!»

В любом случае, понятно одно: видеться с Андреем я не хочу.

Точнее, не хочу, чтобы он видел меня.

Не когда он сидит с новой женщиной, а у меня вид загнанного зайца.

— Что ты как дура?! — громко шипит Танян, делает лицо-кирпичом и спокойно шагает к столу, как раз напротив которого и сидит парочка.

Мои попытки сделать вид, что ничего не было, превращаются в труху, потому что Андрей сначала замечает ее — хмурится, не сразу вспоминая, где они могли видеться — а потом ведет взглядом по залу.

Натыкается на меня — до сих пор сидящую на корточках в груде покупок.

Я все-таки поднимаюсь, хоть делаю это вообще не грациозно: почему-то неприятно ноет в животе, как от предчувствия чего-то нехорошего.

Так… странно.

Три свидания, гора сообщений и телефонных звонков, а у меня нет ни малейшего представления, что будет дальше. Мы просто посмотрим друг на друга, молча решим, что лучше не здороваться и разойдемся? Мы кивнем друг другу, а перед тем как уйти, Андрей подойдет и спросит, как у меня дела?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Его спутница сидит спиной ко мне и не может видеть, что происходит, но явно замечает, что он слишком долго смотрит ей через плечо. Поворачивается. Замечает меня. Проводит взглядом сверху вниз.

Она не то, чтобы красавица — обычная женщина возраста «немного за тридцать»: аккуратная, хорошо одета, ухоженные темные волосы. Пару раз Андрей обмолвился, что брюнетки — его слабость, и я — вторая блондинка в его жизни. Я тогда еще пошутила, что вторая — и последняя.

Вот черт.

Он кивает и сдержано улыбается.

Я делаю то же самое в ответ и, стараясь не смотреть на них, нервно иду к столу, за которым расположилась Танян. Тут два метра расстояния, господи боже! И музыка играет так тихо, что можно даже не напрягать слух, чтобы слышать разговоры друг друга.

Сажусь на стул, боком к столу напротив.

Достаю телефон и дрожащими от злости пальцами пишут Танян: «Я тебя убью с особой жестокостью. Считай это моим чистосердечным признанием!!!»

Взглядом даю понять, что телефон у нее пискнул не просто так.

Она читает, довольно лыбится и, как ни в чем не бывало, начинает клеить официанта.

Глава шестнадцатая: Март

Дина — младшая сестра моего коллеги по работе.

Мы вообще случайно познакомились: мы с Толиком после работы зашли посидеть и расслабиться под хороший кофе и кальян, а Дина отмечала с подругами чей-то день рождения. Сама нас заметила и подошла, а когда Толик затупил и забыл меня представить, сама протянула руку и сказала: «Привет, я Дина, сестра этого невоспитанного медведя — и если вы не дадите мне свой номер телефона, я проиграю той компании за столом бутылку шампанского. Поверьте, это милое уютное место не стоит того, чтобы превратиться в развалины часовни компанией очень веселых женщин».

После Динамщицы я дал себе слово взять паузу в общении с женщинами, но с Диной как-то сразу все сложилось: внешне она была полностью в моем вкусе и не строила из себя «подарок», боясь сделать первый шаг. Это только кажется, что мужчинам так запросто познакомиться с кем-то, а на самом деле споткнувшись об энное количество отказов — часто приправленных взглядом «Ты что, пес?!» — желание проявлять внимание без хотя бы какой-то инициативы с противоположной стороны сходит на нет.

Так что, получив сразу два таких бонуса, я не просто дал свой номер телефона, но и предложил, если что, подвезти до дома.

Она улыбнулась и пошутила про рыцаря и белого коня.

Я тоже пошутил — про то, что на самом деле у Рапунцель были темные волосы, и сказки все врут.

И, конечно, отвез ее домой.

А на следующий день забрал с работы, мы поужинали, погуляли по набережной и поехали ко мне.

Это было почти месяц назад.

И с тех пор я еще раз убедился в том, что отношения нужно заводить с ровесницами: они знают, чего хотят, не имеют мозг и не врубают динамо.

Ну а Дина, кроме всего прочего, еще и была увлечена карьерой модного фотографа, хорошо зарабатывала, не закатывала истерики, если я вдруг заматывался на работе и забывал перезвонить.

Я знал, что с ней делать и чего хочу от наших отношений.

Не то, что с Динамщицей, над головой которой даже на третьем свидании лично для меня так и остался висеть знак вопроса.

Но было бы слишком хорошо, если бы было все идеально.

Потому что с одной стороны с Диной было… слишком понятно. Иногда я ловил на себе ее взгляд, в котором ясно читалось: «Я уже выбрала университет нашим будущим детям». И, хоть ей хватало женского чутья не нести такую дичь вслух, уверен, что в своем плане на жизнь она давно нашла мне место и роль.

А с другой стороны — я не удалил фотографии Алисы, хоть за мной таких сантиментов никогда не водилось, и я точно не хранил фотки случайных женщин. А я отнес ее именно в эту категорию, потому что на что-то большее наши свидания так и не вытянули.

И периодически я пересматривал эти фотографии.

Не потому что скучал.

Просто хотелось. Просто у нее было милое лицо. Просто я почему-то хорошо помнил наши разговоры и ее умные шутки.

И, чего уж там, шикарные сиськи.

— Твоя знакомая? — спрашивает Дина, когда я дважды останавливаю себя от желания повернуть голову и посмотреть на Алису.

Она сидит за соседним столом, о чем-то негромко говорит с подругой.

Почему-то краем глаза замечаю лежащие на краю стола варежки.

Я, правда, собирался встречаться с женщиной, которая носит варежки?

— Виделись пару раз, — выбираю самый нейтральный ответ.

О том, что в моей жизни была эпопея с сайтом знакомств, Дина не в курсе.

— Выглядит очень молоденькой, — развивает она, уже чуть ли не в открытую разглядывая Алису. — Не по возрасту тебе.

— Это просто знакомая.

Я не люблю, когда меня пытаются впихнуть в какую-то категорию, ограничить рамками возраста, внешнего вида, финансовых возможностей и моральных ценностей. Моя жизнь — мне решать, как и с кем я ее проживу.

Дина, к счастью, понимает, что тему лучше не развивать, и возвращается к разговору.

Правда, я уже ни хрена не помню, что мы обсуждали: какой-то фильм что ли?

— Между прочим, он очень милый, — слышу голос подруги Алисы. — И когда мужчина так настойчиво ухаживает, ему нужно дать шанс.

— Прекрати, — злится Алиса, и я все-таки поворачиваюсь.

Просто чтобы убедиться, что у нее сейчас поджаты губы, и она нервно теребит край волос.

Они теперь совсем не розовые, а светлые с золотом. И в ухе вместо пары больших модных сережек, два сдержанных «гвоздика» с белыми прозрачными камешками. Узкий свитер под горло, джинсы, сапоги на удобной плоской подошве.

И варежки.

— Может, пойдем? — Дина не дожидается моего ответа — первой встает из-за стола.

Помогаю ей надеть пальто, даю ключи от машины и предлагаю подождать там, пока буду расплачиваться.

Жду счет, оставляю официанту «на чай».

Алиса идет к стойке и задерживается там, о чем-то «улыбаясь» с баристой.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Нарочно торможу, «вдруг» вспомнив, что мы хотели взять с собой «те маленькие французские печеньки», и иду туда же.

Становлюсь так, чтобы между нами была максимум пара сантиметров пространства.

Нет, Андрей, ты серьезно еще что-то тут думаешь насчет этих «варежек», когда в машине сидит женщина, в которой идеально почти все?

Алиса поворачивает голову.

Краснеет. Сразу видно, что естественно, без попытки сойти за невинную овечку, хотя то, что в этом болоте черти сходят с ума, я понял еще на первом свидании.

— Мне правда жаль, — говорит первой. Вообще без вступления, потому что мы оба прекрасно понимаем, о чем речь. — Это не потому, что ты мне не понравился или я просто хотела развести тебя на пару красивых свиданий, а потом уйти в закат, непойманная и недоступная. Я просто иногда… делаю глупости.

— Вот вообще ничего нового сейчас не сказала, — соглашаюсь я.

Пожимает плечами, снова теребит волосы.

— Она красивая, — кивает за спину, явно имея ввиду Дину. — Хорошо вместе смотритесь.

— Спасибо, кэп Очевидность.

— Я же попросила прощения. — Алиса морщит нос и притягивает к себе какую-то огромную чашку с капучино, сверху которого большая шапка сливок, разноцветная сахарная пудра и печенья «Орео». — Не злись.

Убираю ее руку, когда пытается расплатиться.

На мгновение задерживаю пальцы на узком запястье, где она носит красную нить с серебряным четырехлистным клевером.

Мне кажется, или у Динамщицы в самом деле учащается пульс?

Я расплачиваюсь за кофе и вручаю ей печенье, красиво упакованное в пакет с лентами.

— Спасибо, — растерянно благодарит Алиса. — Люблю макарон[1].

— Ты говорила.

— А ты запомнил? Не выбросил в мусор вместе с моими сообщениями?

— У меня тот же номер телефона, Динамщица. — Нарочно игнорирую ее предыдущий вопрос. Ни хрена я никуда не выбросил, но говорить об этом не стал бы даже под пытками.

— Старый номер, новая женщина, — пытается играть в понимание.

Прежде чем уйти, скрещиваю пальцы, делаю серьезную рожу и говорю:

— Обещаю больше не приглашать тебя на свидания, Динамщица. Только дружеское общение и разговоры о птичках.

Я знаю, что это может показаться, мягко говоря, не нормальным: меня в машине ждет красивая интересная женщина, с которой все понятно и хорошо. У нас нет никаких проблем ни в чем. Она настолько соответствует моим запросам, что… как мне кажется, именно в этом вся проблема.

Ни один мужик, только если он не полный псих, не скажет, что хочет держать дома истеричную бабу, которая закатывает ему скандалы. Все эти истории о том, что «мужчину нужно держать в тонусе» придумали женщины с дурным характером, которым такими фокусами удалось прижать к ногтю откровенно морально слабого мужика. Такие тоже встречаются: любители быть поиметыми в мозг. Нормальному мужику, которого задергивает работа, рядом нужна спокойная, понятная и понимающая женщина, а не генералиссимус армии неприятеля верхом на адском жеребце.

Но рутина — она убивает.

Она сжирает все то хорошее, что есть даже в самых важных отношениях.

Проблема в том, что обычно рутина начинается спустя пару лет отношений и годы брака, когда люди так изучили друг друга, что им даже ссориться уже неинтересно, потому что они заранее знают, кто что скажет и кто что ответит. А у нас с Диной рутина уже началась. И выражается она в том, что, садясь в машину, я знаю, как закончится наш вечер. Настолько ясно и четко, что где-то в мозгу торчит чувство дежавю.

— Точно все хорошо? — очень деликатно, используя всю свою женскую мудрость, интересуется Дина, когда завожу мотор и выруливаю на дорогу.

Она не настолько глупа и не уверена в себе, чтобы устраивать скандалы по поводу пары моих взглядов в сторону другой женщины. Но все равно аккуратно прощупывает обстановку.

— Это просто старая знакомая, — улыбаюсь в ответ на ее беспокойство. — Тебе не о чем волноваться.

Она кивает, успокаиваясь.

Завтра у нее важная съемка, а у меня презентация нового проекта, так что сегодня мы ночуем в разных постелях каждый в своей квартире. Я подвожу Дину, целую и желаю хороших снов. Возможно, это мои попытки докопаться хоть до чего-нибудь, но она никогда не просит дать ей знать, как я добрался. Алиса прямо целую трагедию устраивала, если я был за рулем, а потом долго не давал знать, все ли у меня хорошо и доехал ли я целым и невредимым.

По дороге, когда останавливаюсь на светофоре, беру телефон, чтобы проверить — нет ли там сообщения. Даже странно: пару месяцев, с тех пор как прекратилось наше с Алисой общение, я даже не особо о ней вспоминал, а сейчас хочется, чтобы, когда включу экран, там висело от нее что-то в духе тех странных шуток, которые всегда вызывали у меня улыбку.

Но от Алисы ничего нет.

Ни в этот вечер.

Ни на следующий день.

Ни через неделю.



[1] Макарон — французское кондитерское изделие из яичных белков, сахара и молотого миндаля. Обычно делается в форме печенья; между двумя слоями кладут крем или варенье (вики) Глава семнадцатая: Бармаглот

Я смотрю на себя в зеркало и даже как-то не очень представляю, что сегодня мне уже сорок.

Вроде еще вся жизнь впереди.

Ощущение, что я вообще только лет пять, как вообще почувствовал жизнь и начал есть ее в удовольствие большой ложкой.

А вроде за плечами уже лучшая половина жизни.

И если так задуматься — что делаю, для чего?

Зарабатываю деньги ради денег.

— Ну, на хер, — говорю своему хмурому отражению и в последний момент отказываюсь от рубашки в пользу красной футболки под черный костюм и спортивные туфли.

Большие торжества я не любил еще с детства, потому что родители делали их ради показухи. Не чтобы доставить радость мне или сестре, а чтобы показать, что у нас все как у людей. Даже если после «красивой жизни» начинались суровые будни, когда у нас денег было только на макароны и дешевый чай.

Поэтому все свои мероприятия я разделю на две категории: одна — для «надо», другая — для души. Сегодня у меня для души итальянский ресторан, любимое меню и десяток друзей.

И еще Мила, потому что неделю назад она все-таки позвонила и, не касаясь темы нашей размолвки, спросила, не нужна ли мне помощь в организации. Помощь мне была не нужна — для этого у меня есть помощница, которая очень хорошо понимает, как максимально эффективно реализовать все мои «хочу» и, в отличие от Милы, не страдает отсебятиной: «Я знаю, что ты хотел вот так, но ведь, по-моему, получилось лучше». Но отказывать Миле просто как-то не повернулся язык. Вдруг вспомнил, что мы прожили вместе десять лет, и отмахиваться от ее желания хоть как-то принимать участие в моей жизни будет полным скотством.

Поэтому я согласился.

Попросил не творить херню и на этот раз обойтись без «я лучше знаю, как лучше».

Судя по тому, что на этот раз она действительно не стала гнуть свое, Мила боится, что этого расставания наш брак уже «не вынесет». Честно говоря, я и сам так думаю — первый раз на моей памяти сваливаю так надолго и не даю никаких сигналов к возможному примирению.

Да еще и Заяц в голове торчит как прибитая.

Снова смотрю на себя в зеркало, почему-то где-то на уровне инстинктивной борьбы за территорию сравнивая себя с тем малахольным. Да, определенно моложе меня. Да, весь такой «с обложки» — не то, что ее предыдущие, которые больше походили на проект по перестройке дома, который проще снести, чем пытаться облагородить.

Но в туалете она трахалась со мной, а не с ним.

Даже если и свалила потом, снова врубив «правильную девочку с тараканами в голове».

Уверен, мой день рождения, на который приглашены ее родители, Заяц не придет.

Обычно Алиса не пропускала повод вручить мне какую-то смешную бесполезную ерунду, типа с глубоким смыслом, который сама же и придумывала, выпивала глоток вина и убегала, чтобы не смущать старшее поколение. Меня эти ее попытки впихнуть в старшее поколение и меня всегда злили: хотелось тряхнуть хорошенько и напомнить, что даже большая разниц в возрасте не делает из меня ровесника ее отца, а тем более не превращает в импотента.

Но я держал дистанцию. Потому что — женат, нам нельзя, и Алиса не давала повода думать, что, даже несмотря на весь игривый флирт, мне можно зайти дальше.

После того проклятого вечера в клубе я пытался понять, зачем это сделал, ведь знал же, что она долго не будет одна и что в ее жизни периодически появляются мужики, с которыми она сначала практически неразлучна, а потом не знает, как отделаться. Даже и не ревновал особо, потому что, в отличие от малолетки, понимал, что она снова вляпалась не в свой вариант. Но этот ее новый мужик — он был явно из другой категории.

Плюс я злился на нее, как дурной, потому что игнор она так и не сняла, и у меня пропала хотя бы формальная возможность поддерживать с ней контакт и держать руку на пульсе.

В общем, меня тупо понесло.

Зато получил урок на всю жизнь — никогда не надо забывать с кем имеешь дело. Разницу в возрасте соплей не перешибешь, и даже у умненькой Алисы в ее двадцать четыре все равно в голове ветер. А там, где у женщины в башке сквозняки — у мужика начинается геморрой и простатит.

Я защелкиваю часы на запястье, одергиваю пиджак и выхожу из дома.

Мила подъедет уже в ресторан — мы так говорились. Хоть она и помогала все организовать, виделись мы всего пару раз по полчаса, и я сразу дал понять, что не настроен выяснять отношения. И она даже не возражала, что во избежание не нужных ни одному из нас иллюзий будет лучше, если все останется как есть. В подвешенном состоянии.

В ресторане заказан весь зал и, когда я приезжаю, Мила в компании администратора делает последний «пробег» по меню и делает последние указания. Все будет совсем не торжественно, но жена хочет показать, что старается так, чтобы если вдруг меня пожалует поздравить сам Владимир Владимирович — никто не ударит в грязь лицом.

Сегодня она принарядилась максимально эффектно: платье, туфли, прическа, яркий макияж. Что бы там между нами ни было, будь я просто одиноким мужиком — я бы шею свернул вслед этой женщине. Так если подумать — что еще надо? Любят, в тонусе держат, мозги — буду честным — почти берегут.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Привет, — Мила отпускает администратора и идет ко мне. Останавливается, оценивает мой вид, протягивает руку и смахивает несуществующую пылинку с футболки на моей груди. — Ты никогда не любил рубашки.

— Отлично выглядишь, — говорю нейтральное и обезличенное. Взглядом оцениваю зал и сервировку, маленький оркестр, который как раз репетирует какие-то миниатюры. — Спасибо, я бы без тебя точно не справился.

Она довольно улыбается, собирается сказать еще что-то, но ее речь прерывает появление первых гостей. С моего молчаливого согласия она берет меня под руку, и мы выходим им навстречу.

Через пару часов веселье в разгаре.

Мне уже чего только не нажелали — денег, здоровья, стать президентом.

Улыбаюсь, благодарю, делаю вид, что выпиваю, а сам лениво потягиваю все тот же, самый первый за весь вечер, коньяк.

Заяц не пришла.

Что и следовало ожидать, как говорится.

Зато Мила как-то незаметно подсела ближе и периодически, когда я говорю какую-то шутку, кладет свою ладонь поверх моей.

Я знаю, что сегодня проведу ночь с ней.

Не у себя на холостяцкой квартире — туда нет хода ни одной женщине — а, скорее всего, в какой-то гостинице. Мила любит устраивать примирения «чтобы как в молодости». Возможно, после этого у наших отношений снова откроется второе дыхание (уже которое по счету?). Возможно, в этот раз период «разгоревшегося пожара любви» продлится дольше обычного, потому что я никогда раньше не уходил так радикально и надолго.

Но, бля…

— Все хорошо? — Мила прижимается к моему плечу и, поворачиваясь так, чтобы слегка касаться губами моей щеки, шепчет: — Пригласишь потанцевать?

— Ноги же оттопчу и попорчу твои любимые туфли, — пытаюсь свести все к шутке, но все-таки встаю и протягиваю ей руку.

В центре зала уже танцуют мои семейные знакомые, но места достаточно, чтобы Мила, вспомнив свое прошлое танцевальное прошлое, превратила простой «медляк» в целое маленькое представление.

Только мой взгляд все равно ускользает в другую сторону, когда в дверях, в сопровождении хостес, появляется знакомая фигура Зайца.



Глава восемнадцатая: Бармаглот

Она снова в каком-то простом, но милом платье и немного прихрамывает на левую ногу. Видимо, опять туфли с распродажи, которые «не совсем ее размер, но такие красивые!»

Волосы зачесаны за уши, веснушки почти сошли с щек.

Она проводит взглядом по залу: сперва замечает родителей, танцующих справа от меня — машет им рукой и поднимает большой палец вверх.

А потом мы пересекаемся взглядами.

И мне достаточно секунды, чтобы вспомнить, как она стонала в клубе.

Чувствую, что у меня встает, и поскорее отодвигаю в сторону Милу.

Жена сначала не понимает, потом поворачивается. Слышу проглоченный раздраженный вздох. Чувствую, как берет меня под локоть.

Заяц широко улыбается и идет прямо к нам.

— С Вареньем, Марк Игоревич! — вручает среднего размера белую коробку без опознавательных знаков и мишуры. — Это чтобы проблемы не догнали!

— Спасибо, папина дочка, — сдержано благодарю я.

— Спасибо, что нашла время заглянуть, — тут же подхватывает Мила.

Она взрослая женщина и всегда — ну, почти — фильтрует свои слова. А прожив со мной много лет, пообщавшись с разными людьми, давно научилась искоренять из своего лексикона любые двусмысленности. Так что это ее непрозрачное «спасибо, что зашла и до свидания» — оно осознанное и взвешенное.

Заяц мгновение смотрит на нее, немного прищуривается.

Я знаю этот взгляд. Она всегда так делает, когда собирается выкинуть какой-то фокус.

Заяц делает шаг ко мне, кладет вторую руку на плечо, и даже в туфлях на высоких каблуках ей приходится привстать на носочки, чтобы чмокнуть меня в щеку.

— Растите большой, — уже тише, чтобы услышал только я.

Теплым дыханием щекочет кожу.

И тут же отстраняется, чтобы, как ни в чем не бывало, пойти к столу.

— Там что — использованные трусики? — язвит Мила, пытаясь взять у меня коробку.

Я нарочно делаю вид, что не расслышал, вопросительно приподнимаю бровь.

Жена пожимает плечами и уходит в дамскую комнату. Поправить макияж. Хоть звучит это так, будто она снова застукала меня за сексом с любовницей и дает пару минут вышвырнуть чужую бабу из супружеской постели, прежде чем устроить разборки и метание ножей.

В коробке лежат кроссовки с логотипом «Найк».

Надо же, даже мой размер, хоть он у меня, как говорится, лыжный.

Быстро оцениваю обстановку: Заяц уселась за стол, и сейчас там больше никого нет, не считая официанта, который как раз наливает ей белое игристое.

Она сидит так, что со стороны танцплощадки ее почти не видно за «живой изгородью», которой зал разделён на две зоны. Сидит спиной ко мне: ровная, как гвоздь, и я даже отсюда чувствую ее раздражение.

Мне не нужно к ней походить.

Но в последний раз я видел ее два месяца назад.

И мне не хватает ее дурных сообщений и звонков.

Я все-таки иду к столу.

Держу себя в руках, чтобы не схватить заразу прямо за плечи и не потащить в менее людное место, чтобы поговорить. Не знаю даже о чем. Может, просто хочу еще раз услышать, как стонет?

Наклоняюсь, опираясь на спинку соседнего стула.

Заяц даже ухом не ведет — смотрит прямо перед собой, медленно пьет игристое и напрочь игнорирует набор фруктов на блюде.

— Зай, что происходит? — нарушаю молчание первым, потому что через минуту танцы закончатся и тогда, скорее всего, поговорить не получится даже шепотом. — Может, вырубишь уже капризную принцессу и вспомнишь, что взрослая?

— Что вы такой злой, Марк Игоревич? — продолжает гипнотизировать взглядом что-то невидимое прямо у себя перед носом. — Подарок не понравился? Простите, на что денег хватило. Зато в их стоимость входит все мое уважение и почтение, и много часов общения оператором и консультантами, действительно ли размер стельки соответствует…

— Алиса, хватит, или я реально озверею, — говорю не дослушав.

Ей нужно закрыть рот, пока она снова не довела меня до того состояния, при котором ее хотелось просто жестко трахнуть и послать куда подальше. Просто, чтобы, блядь, уже избавиться от этого наваждения.

Она все-таки поворачивает голову.

Взгляд напряженный, немного с прищуром.

Языком по губам, чтобы смахнуть остатки игристого.

— А я и есть маленькая капризная принцесса, Марк Игоревич. Папина любимая дочка. И еще немножко местами взрослая женщина, которая сама решает, когда и с кем ей трахаться. Господи, почему мужчины придают такое большое значение важности члена в жизни женщины?

Бесит просто невероятно.

Потому что даже в полумраке хорошо вижу румянец на ее щеках. Она все помнит. И не исключено, что вспоминает каждую ночь, явно не в объятиях своего малахольного.

Она все помнит, но продолжает меня выбешивать, делая вид, что ничего такого не случилось.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Мы смотрим друг на друга несколько долгих секунд, за которые я успеваю раздеть ее глазами, разложить на столе и отодрать, как последнюю блядь.

Алиса резко ставит бокал на стол — он шатается и только чудом не падает. Теперь стул между нами — как стена для штурма. Я бы на хрен развалил его, будь у нашей баталии поменьше свидетелей.

— Телефон включила, поняла? — рычу, уже почти не сдерживая себя.

Она поджимает губы, злится. Мнет в руках маленькую сумочку с логотипом бренда «ноунейм». Меня, сука, злит эта ее сраная эмансипация. Лучше мерзнуть, ходить хер знает в чем, покупать всякую дешевую бижутерию с китайских сайтов, чем принять помощь.

— Мой телефон включен, Марк Игоревич, и я вообще не понимаю, о чем вы, — говорит с вызовом и издевкой.

А ведь я почти поверил, что вот сейчас у нее заработают мозги.

— Заяц, мне надоело с тобой воевать.

— А мне надоело доказывать, что я вам не трофей!

Последнее она бросает довольно громко и как раз в тот момент, когда оркестр делает последний аккорд и затихает. Нет, нас не слышно, но в повисшей тишине наша немая сцена рычащих друг на друга котенка и волкодава явно вызывает вопросы. И напрашивается на совершенно конкретные выводы.

Мила идет в нашу сторону, царапая даже сквозь пиджак, хватает меня под локоть.

Алиса даже не отводит взгляд в ее сторону — продолжает смотреть прямо на меня.

— Марк, гостям нужно твое… — пытается отвлечь Мила.

И в этот момент я очень четко осознаю — все это меня на хер задолбало.

В том числе — беготня за малолеткой.

И своя странная зацикленность именно на ней.

— Спасибо за кроссы, Алиса, — растягиваю губы в насквозь злую улыбку. — Опробую новый маршрут для бега.

И, конечно, мы оба прекрасно понимаем, что я совсем не о физкультуре.



Глава девятнадцатая: Сумасшедшая

В пятницу, после родительского собрания, я остаюсь в школе чуть ли не самая последняя, на пару со сторожем Николаем Ивановичем.

Настроение — веселее в гроб кладут.

Потому что у Танян после затяжного разрыва очередная — которая уже по счету? — фаза примирения, когда они со своим Семочкой либо вместе и трахаются, либо не вместе и все время переписываются. И другие мои подруги тоже активно устраивают свою личную жизнь.

Отец много работает — и у него нет времени даже просто заехать в гости и спросить, как дела.

Мама организовала какой-то книжный клуб и вся поглощена «тяжелым» бременем ответственности.

А у меня — дурное настроение, одиночество и в семь часов вечера — снег за окном в конце октября. Если нас так замело в середине осени, я уже боюсь встречать зиму. Придется покупать ковер-самолет.

Я усаживаюсь за стол, смотрю на маленькую стопку тетрадей, которые не успела проверить. Это точно не горит, но хватаюсь за повод, чтобы задержаться на работе. По крайне мере здесь есть еще одно живое существо, а дома только эхо, от которого я скоро начну бросаться на людей.

Проверив пару тетрадей по математике, смотрю на телефон.

«У меня тот же номер…» — всплывают в памяти слова Андрея.

Я же хотела ему написать. Через минуту после того, как он ушел. Буквально локти себе кусала, чтобы не натворить глупостей. Он не свободен — что мне писать? «Привет, сегодня хорошая погода?» «Ты знаешь, мне тут как раз не с кем обсудить новую серию «Настоящего детектива»?

Несколько дней я писала ему сообщения и удаляла, не отправив.

Потом на работе случился аврал с министерской проверкой, и я отвлеклась.

А потом… когда вспомнила, сколько прошло времени, писать уже было глупо.

Откладываю в сторону еще одну тетрадь, беру телефон и перечитываю нашу переписку. Последнее сообщение еще в августе. От меня и без ответа. Кажется, Андрей перезвонил в ответ, сказал, что был занят на работе и у него сейчас почти нет времени. Вежливо, как всегда, извинился — и я поняла, что больше не хочу слышать в ответ «я занят, прости».

И больше уже не писала.

Но не плевать ли, что там у него и с кем он был в том кафе?

Мы ведь можем просто разговаривать, да? Мужчины и женщины могут дружить — все феминистки мира борются за это право, а я не могу написать симпатичному мужику «Привет, как твои дела?»

Я нахожу в тетради самую смешную задачку, уже поправленную моей красной пастой, делаю фото и отправляю Андрею со словами: «Вот так и рождаются интернет-мемы».

Скрещиваю пальцы, чтобы сообщение дошло.

И громко икаю, когда на моих глазах всплывают характерные отметки набора текста.

Он прочитал… уже?

В моей термокружке еще остался чай и, хоть он почти остыл и потерял вкус, я допиваю все одним махом.

Андрей тоже присылает фото: какого-то совершенно непонятного мне чертежа с припиской: «У меня тут тоже есть пара ошибок, госпожа строгая училка, где твоя красная паста?» И вслед — хитрый подмигивающий смайлик.

И до того, как успеваю ответить — еще одно фото.

На этот раз — селфи.

Он снова в простом черном лингсливе, все с той же аккуратной бородкой, но в очках в широкой пластмассовой оправе. С зажатым в зубах простым карандашом.

Я мысленно называю себя импульсивной дурой, но это не спасает меня от сообщения в ответ: «Я бы тебя сожрала, вкусняшка».

И тоже делаю салфи, на котором пытаюсь изобразить голодную хищницу.

Андрей: «Ты похожа на того суриката из «Король Лев»!

Я: «Так изящно страшненькой меня еще никто не называл)))»

Андрей: «Забрать тебя с работы?»

Я мысленно икаю.

Стараюсь не смотреть в свое отражение в экране телефона, на котором дурацкая довольная улыбка.

Танян бы похвалила мою импульсивность.

Я: «Если это не нарушит твоих планов на вечер…»

Он уже свободен? Расстался с той женщиной?

Мысленно уже вовсю ору песню моей любимой Мари Краймбрери: «А она тебе не идёт совсем — ни по цвету волос, ни по смеху…»[1]

Андрей: «Если что-то нарушает мои планы — я это «что-то» не предлагаю. Так заехать за тобой? Снег на улице, Тимон[2], а ты же теплолюбивое создание))»

Я пишу «Заехать, согреть, обнять и не отпускать!»

Удаляю.

Пишу «Заехать и я даже угощу тебя кофе на мою бюджетную зарплату!»

И снова удаляю.

В это время Андрей успевает прислать батарею хохочущих до слез смайликов и набирает мой номер.

— Давай, Тимон, а теперь без подготовки и правильно поостренных предложений, — говорит смеющимся голосом, и я отчетливо вспоминаю, как мы вот так же смеялись всю ночь, когда катались по Москва-реке на яхте.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Не помню вообще, о чем говорили, но зато смех Марта остался в голове, словно та самая дурацкая песня, которая становится вирусным хитом лета.

— Хотела предложить выпить вместе кофе, Пумба, — говорю с улыбкой. — Даже за мой счет.

Флиртую — голос становится тише, мягче.

Как у гуляющей кошки задирается и дрожит хвост.

— Очки тебе идут, — скороговоркой, откидываясь на спинку стула.

Я могу в лёгкую представить, как он будет лежать на спине — голый и в очках.

— Буду минут через сорок, Динамщица, — вспоминает мое старое прозвище. — И уж как-нибудь сам угощу тебя кофе.

Как только мы заканчиваем разговор, у меня начинается то, что обычно называется «Код — Красный». И я не про женские дни, которые начинаются именно в тот день, когда нужно быть в белом. Я про свидание с мужчиной своей мечты, на которое, судя по всему, я пойду без макияжа и в простых джинсах и свитере (обязательную для работы юбку я держу в шкафу и переодеваюсь, когда прихожу на работу, потому что в такой снег ездить на работу даже в теплых, но колготах — самоубийство).

Вытряхиваю содержимое сумки на стол.

Мысленно издаю тот самый рев злого Кинг-Конга. Ну что может быть в сумке у училки? Склад разнокалиберных ручек, ластики, две упаковки влажных салфеток, ролик для одежды. Из всей красоты — зеркальце, расческа и гигиеничка со вкусом «звездочки», потому что мороз и мои губы — заклятые враги.

Да уж, в этот раз эффектного выхода в красивом платье без лифчика не получится.

Быстро — хоть времени еще полно — собираю волосы, делаю массаж для лица, чтобы появился хотя бы намек на румянец, мажу губы, давая себе обещание вытереть их сразу же, как приедет Март. Вряд ли он оценит вкус аптеки на моих губах.

Сажусь на стул, задумчиво подпираю щеку кулаком.

А кто сказал, что у нас вообще будут поцелуи?

Он же говорил, что больше никаких свиданий.

А кофе в наше время не настолько афродизиак, чтобы вскружить голову.

В общем, за сорок семь минут до приезда Андрея я успеваю накрутить себя, успокоить, снова накрутить и даже попытаться отыскать рациональное звено в своей нервозности.

Но все равно, когда он пишет «Выходи, я в машине у ворот», что-то внутри меня очень тяжело падает прямо на дно желудка.

Это страх.

Снова все испортить.

Потому что Март мне правда очень нравится.

И самое подозрительное, что в этот раз я совершенно не знаю почему, хоть обычно могу без подготовки выдать десяток «плюсов» любого мужика, с которым встречалась.

Может быть, это и правда любовь?

[1] Строчка из песни Мари Краймбрери — «Она тебе не идёт»

[2] Сурикат, один из второстепенных персонажей мультфильма «Король Лев»



Глава двадцатая: Март

Я хотел ей позвонить… много раз.

Чаще, чем любой другой девушке, которая бы так меня продинамила.

Но появилась Дина и… В общем, я просто переключился на новые интересные отношения и почти перестал вспоминать об Алисе до тех пор, пока мы не увиделись в том кафе.

Был уверен, что она позвонит мне или напишет. Конечно же, поиграет в девочку и «не такую» и сделает это не на следующий день, но точно через два или три.

А она не позвонила.

И что-то во мне впервые в жизни неприятно заклинило.

Я работал — но поглядывал на телефон.

Я ходил покупать новые джинсы и ботинки — и поглядывал на телефон.

Я сидел в кино с Диной — и держал в руке телефон.

Я, мать его, заканчивал трахать Дину — и тянулся к телефону.

Но когда получил сообщение от Алисы, все равно охренел, потому что даже почти смирился с тем, что у нас с ней ничего не получится даже во второй раз. И если не клеится вообще никак, то и на фиг нужно?

И, в общем, я не должен был приглашать ее даже просто выпить кофе.

Потому что с Диной у нас… Ну, она, как и любая взрослая женщина понимает и чувствует, когда что-то не так. Но молчит и не обостряет. Скорее всего, думает, что дело не в другой женщине — потому что я либо на работе, либо с ней — а в моем затяжном периоде свободной жизни, после которого каждый мужик думает: а стоит ли вообще что-то кардинально менять в пользу одной женщины вместо того, чтобы менять их каждые полгода, как резину на машине.

Сейчас Дины нет в городе — укатила снимать снега в Новосибирск и каждый день шлет мне фотографии своих ног в трех парах носков, жалуясь, что даже ее стойкая фототехника не выдерживает аномальные морозы.

Алиса выходит из ворот школы, и я на минуту щурюсь, чтобы рассмотреть ее пробирающуюся ко мне через снег. Сейчас вообще не похожа на ту роковую красотку, которая свалила наповал в ресторане на нашем первом свидании. И возраст выдает ее с головой. Ее — и ее инфантилизм: простая дутая куртка, смешные сапоги «с елочкой», шапка с большим помпоном.

И, конечно, варежки.

Я нарочно обращал внимание даже на то, что носят мои сотрудницы.

Все пользовались перчатками.

И только Динамщица носила варежки, причем, судя по цвету, это были не те, что в прошлый раз.

Типичная молодая училка, которой я бы, не задумываясь, доверил своего пацана, если бы он у меня был. С виду вроде мелкая и безобидная, но наверняка без зазрения совести морально настучит по голове и хулигану, и его папаше, даже если он вдове выше и шире ее.

Успеваю выйти из машины, открыть ей дверь, но Алиса не спешит забираться в салон.

Стоит рядом и смотрит на меня полными удивления глазами.

— Привет, Март! — Приподнимается на носочки, чуть-чуть наклоняется к моей шее и, жмурясь, втягивает воздух. — В октябре ты пахнешь особенно приятно.

Наверное, вот в этом лично для меня все ее очарование: ни хрена не могу угадать, что она скажет или сделает. Даже сегодняшнее сообщение — с выдумкой, а не банальное и скучное «Как дела?»

Я тоже наклоняюсь к ней и даже не скрываю довольную улыбку, когда Алиса поворачивает голову так, чтобы мы почти стукнулись носами. Она всегда знает, чего хочет — и не скрывает, что в данный момент хочет меня. Поэтому я и свел на нет то наше общение. Было явно видно, что в какой-то момент я перестал быть для нее желанным трофеем. А за женщинами бегать как-то не привык.

Но сейчас она довольно жмурится и, хоть это абсолютно не приглашение к поцелую, немного приоткрывает губы, выпуская между нами маленькой плотное облачко пахнущего зеленым чаем пара.

— А у тебя особенно мило замерз нос, — пытаясь подстроится под ее игривое настроение, говорю я. — Но, может, все же сделаешь одолжение и сядешь уже в машину?

Она извиняется и быстро ныряет в салон.

Я везу ее в маленький кофейный бар, который облюбовал еще пару лет назад. Славится своими уникальными и редкими сортами кофе и авторской подачей.

Алисе там явно нравится: она, подражая другим посетительницам, снимает сапоги и усаживается на диванчик, подтягивая под себя ноги. Активно вертит головой и выглядит ребенком, которого впервые в жизни привезли в Диснейленд.

Я заказываю ей латте из двух сортов кофе и с ликером на апельсиновых корках, себе — классический американо. От классического десерта Алиса отказывается, зато мы оба солидарны в том, что хотим двойную порцию орехового ассорти.

— Как школа? — спрашиваю я, когда Алиса, сделав первый глоток, наконец, перестает нахваливать вкус и аромат. — Честное слово, не мог представить тебя в образе учительницы, но сейчас… Ты прямо тот идеал, от которого шарахаются мелкие хулиганы и дрочат взрослые.

— Март, господи, — смеется, но совсем не смущается она.

Тоже плюс ей в копилку. Никогда не понимал женщин, которые морщат нос от простых слов, которые есть в обиходе каждого мужика. А ты, бывает, скажешь «Пососи мне член» — и дама морщит нос с таким видом, словно я предложил облизать ржавую трубу после стаи голубей.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Пережила министерскую проверку, вот! Первую! — Алиса подает это с полным искренним восторгом.

И впервые в жизни я слушаю о буднях школы с таким интересом.

Потому что искренность Динамщицы вкуснее любого кофе. Она, правда, не комплексует по поводу того, что некоторые орехи приходится разгрызать прямо зубами. Даже смеется, изображая безумную белку. Не следит за тем, как лежат ее руки, иногда ставит локти на стол. Не жеманничает, не накручивает цену.

И, чтоб я был проклят, хоть она одета дешево и «без кутюр», у меня чувство, что это в принципе самая дорогая женщина в моей жизни.

Дорогая в самом охуенном смысле этого слова.

— Ну а как у тебя дела? — спрашивает Алиса, когда мы заказываем по второй чашке кофе и на этот раз все-таки берем десерт. Что-то сливочно-кремовое в маленьких банках, щедро разбавленное свежими фруктами. — Как… ммм…

Медленно берет ложкой десерт, кладет его в рот и смотрит на меня с немым вопросом.

Типа, «догадайся сам, что я хочу спросить, но не знаю, как».

Тут и гадать нечего — ее, конечно же, интересует Дина и наши с ней отношения.

А мне хотелось, чтобы эту тему мы не трогали хотя бы сегодня. Потому что врать о своих отношениях я как-то не привык, хотя — чего душой кривить — и в моей жизни, как у любого мужика, были моменты, когда я встречался с двумя женщинами одновременно — и меня не мучила совесть. Но будет как-то глупо скрывать Дину от Алисы и наоборот, потому что первая вроде как моя подруга — назову ее так — а Алиса — просто знакомая, с которой у нас была отличная, но проёбаная в путь попытка.

С другой стороны, я же не баран и понимаю, что как только скажу, что у меня с Диной вроде как все хорошо и не штормит, на Динамщице можно будет ставить крест. Большой и жирный. Потому что она не из тех малолеток, которым лишь бы найти спонсора, а сколько еще грядок она параллельно окучивает — по фигу. Алисе нужны отношения: цветы, прогулки, романтика и обязательная свадьба в конце. Причем на эту тему она высказалась абсолютно конкретно.

А я вообще не вижу себя в роли отца семейства еще, по крайней мере, лет восемь, пока не стукнет сорок.

— Понятно, — Алиса не очень хорошо скрывает разочарование, когда моя пауза перед ответом затягивается. Снова кладет в рот маленькую порцию десерта, кладет щеку на кулак и вслух размышляет: — Все хорошие мужчины всегда уже чьи-то мужья или МЧ.

— Что такое МЧ? — на автомате переспрашиваю я, пытаясь быстро придумать максимально безопасный ответ.

— Молодой человек, — расшифровывает Алиса.

Она пытается улыбаться, но это скорее что-то очень невеселое, как любит говорить Маша — на отъебись.

— Послушай. — Я понимаю, что любой честный ответ вырастет между нами стеной, а любой не честный — вылезет большими проблемами через неделю, когда Дина вернется из Новосибирска. Но если я вообще ничего не скажу — лучше все равно не будет. Уверен, что в этой светлой голове я уже счастливо женатый отец семейства с тремя детьми и поездками в теплые страны четыре раза в год. — Мы с тобой так… не очень понятно разошлись. Я вроде как оказался не принцем твоей мечты, так что не было смысла застить тебе горизонт. И ты взрослая девочка, должна знать, что у любого мужчины есть потребности.

Алиса понимающе кивает.

— У нас с Диной просто…

— Секс, — заканчивает за меня. Спокойно, без нервов и даже с пониманием во взгляде.

— Да, типа того. Просто чтобы ты знала, ничего долгоиграющего я не планирую.

Это все совсем не то, что она хотела услышать, но, по крайней мере, я честен с ней.

— Андрей, — Алиса вздыхает, как будто набирается сил для очень важных слов. — Ты никогда не был «не принцем моей мечты». Просто… Все очень глупо получилось. Мне честное слово жаль. Так что…

Я абсолютно уверен, что за этой паузой последует благодарность за вечер, «внезапно» всплывшая куча работы — и Динамщица снова сбежит. На этот раз уже навсегда.

— Давай я подвезу тебя домой? — предлагаю до того, как она соберется с мыслями для последнего рывка.

— Поздно уже, тебе же в другую сторону. — Но все равно встает и с благодарной улыбкой принимает мою помощь, когда набрасываю куртку ей на плечи.

— Динамщица, если я чего-то не хочу делать — я этого не делаю, — повторяю для нее уже почти как мантру. — Запомни уже, наконец.



Глава двадцать первая: Сумасшедшая

Пока Андрей подвозит меня до дома, мы о чем-то мило болтаем по дороге.

Я улыбаюсь, делаю вид, что ничего такого не случилось: просто двое знакомых решили выпить вместе кофе и поболтать «за жизнь». Я давно выросла из того возраста, в котором каждую мужскую вежливость приравнивают к флирту и страстной любви, и среди моих приятелей достаточно мужчин, с которыми мы время от времени можем пересекаться и болтать обо всем за стаканчиком кофе или бургерами.

Но Март… Он не «все эти мужчины».

И мне на минуту показалось, что он ответил на мое сообщение, потому что ждал его. Хотелось, чтобы на мой вопрос, который я так и не смогла удержать в голове, он ответил что-то в духе: «Нет, я свободен и хочу попробовать с тобой еще раз».

Так что, хоть нет никаких видимых поводов прекратить общение, мне придется это сделать.

Потому что это сегодня он «не видит будущее», а завтра поймет, что хочет домашний очаг.

Он притормаживает около моего подъезда, но мотор не глушит.

Я нервно тереблю кисти шарфа.

Пора говорить «пока, до встречи» и постараться, чтобы это звучало правдоподобно, а не как прощальная отповедь.

— Спасибо, что…

Я только еще собираюсь посмотреть на него, но прикосновение немного прохладных пальцев к моей щеке заставляет вскинуться и быстро, всем корпусом, повернуться к Марту.

Он, немного подавшись вперед, проводит пальцем по моей коже, до подбородка.

Сглатываю, потому что от этого касания — мурашки по коже.

Мне нравится, что его темные глаза смотрят так, словно он уже давно раздел меня и бросил на заднее сиденье.

Я бы не сопротивлялась, если бы захотел.

Потому что еще ни одну женщину сексуальное затворничество не сделало ни счастливой, ни довольной.

Тем более, если рядом такой мужчина.

Если вспомнить цитату Раневской, то трусики к потолку можно не подбрасывать — со мной и так все ясно.

— Увидимся завтра? — Андрей ведет пальцем вверх, «окунает» его в ямочку под моей нижней губой.

Я даже не пытаюсь подавить волну приятной дрожи.

Кладу ладонь ему на запястье и мизинцем забираюсь под кромку рукава.

Непроизвольно провожу языком по губам, потому что во рту появляется отчетливый вкус сандала и сожженного в корке мускатного подсушенного листа лаванды.

Мой Март пахнет просто невероятно.

Я не кривила душой, когда говорила, что его хочется съесть.

А в такой приправе — тем более.

— Увидимся, — говорю мурлыкающим голосом. Жмурюсь и мысленно снова задираю хвост. — Я заканчиваю в четыре.

Он кивает.

Мы оба смотрим друг на друга, уже не улыбаясь.

Андрей на мгновение прищуривается, когда я чуть сильнее сжимаю пальцы вокруг его запястья.

— Куда хочешь поехать? — Его голос становится тише, растекается по моим губам невидимыми вибрациями.

Кто такая эта Дина? Почему я должна думать, что… она — финальная точка его жизни?

— К тебе, — почти без раздумий. И сама поворачиваю голову так, чтобы потереться об его пальцы. — Вместе с зубной щеткой.

Андрей смотрит очень внимательно.

Молчит.

Я снова сказала что-то не так?

Почему в нашем чертовом мире только мужчине разрешается говорить о своих желаниях и это считается нормальным, а если женщине нравится мужчина и она хочет провести с ним ночь, потому что любит и наслаждается сексом — это позор и распутство?

Ради всех ёжиков, Март, не будь хоть ты таким!

— И на все выходные, — почти на выдохе заканчивает он. — Я заебался дрочить, думая о тебе.

Мы с Мартом прощаемся — и я быстро забегаю в подъезд.

В душе приятно тепло и не хочется думать о плохом.

Я стараюсь прислушиваться к сигналам судьбы. Возможно, нам с Андреем был нужен этот разрыв? Чтобы встретиться спустя время и понять, наконец, что тягу друг к другу нельзя раздавиться пальцем и ее бессмысленно игнорировать?

В любом случае, сегодня я делаю селфи для него: в душе, за почти прозрачной стеклянной перегородкой, за которой меня «скорее видно, чем нет». Хочется, чтобы открыл фото, посмотрел — и вопрос с Другой решился быстро и безболезненно.

В мою пользу.

Когда отправляю, начинаю нервно грызть ноготь, потому что никогда раньше этого не делала, хоть не считаю себя ни закомплексованной, ни стеснительной.

Просто… не хотелось. Не было человека, от пары слов которого хотелось бы делать откровенно эротические глупости и не стесняться говорить, как сильно я его хочу. И что при первой же возможности собираюсь устроить тест-драйв его умению владеть языком.

Андрей в ответ присылает троеточие.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Я даже не сразу понимаю, что это сообщение, а не просто сбой в работе телефона.

Закрываю и открываю его, но три точки продолжают висеть на экране.

Начинаю еще раз пересматривать фотографию: я не супер-порно-стар из инстаграм. У меня хорошая большая грудь, небольшой вес, есть талия и бедра, и ноги пропорционально моему росту. Но, может быть…

Телефон с фото Андрея на экране начинает звонить как раз в тот момент, когда я, как любая женщина, не получившая мгновенную реакцию на проявление своей женственности (или флирт, или откровенные фотки), начинаю себя накручивать.

— Ты в курсе, что сейчас творишь? — Мне кажется, у Андрея немного сбит голос.

Как будто он долго шел.

Но ведь еще десять минут назад прислал сообщение, что нормально добрался и тоже собирается в душ.

— Ты мне скажи, — пытаюсь понять, что происходит. — У тебя голос…

— Странный? — хрипло смеется он. Слышу как будто прикушенный зубами выдох.

И осознание медленно и приятно щекочет кончики пальцев.

Его звонок застал меня посреди коридора, поэтому я усаживаюсь на пол, опираясь плечом на стену. Голова приятно кружится.

— Странно меня волнующий, — говорю немного щурясь.

— Может, тогда начнем выходные в пятницу вечером? — Андрей громко дышит, и я прямо физически ощущаю, как много усилий ему нужно, чтобы взять себя в руки.

— Осталось два дня, — довольно улыбаюсь в ответ.

Как в детстве, скрещиваю пальцы.

На удачу.

— Это да или что?

— Это да да да да да… — повторяю, как заевшая обезьянка с музыкальными тарелками. — Март?

— Да? — Возня, звон упавшей и разбившейся посуды, пара крепких слов и громкий извиняющийся смех. — Динамщица, твои фотки так мне понравились, что теперь все валится из рук, и я угробил последнюю любимую чашку.

— Я привезу тебе новую. В пятницу вечером.



Глава двадцать вторая: Март

Пятница, которую я жду, как государственный законный выходной, начинается… весело.

Я как раз делаю кофе и одновременно пытаюсь справиться с галстуком, когда в дверь звонят. В семь утра пятницы я не то, чтобы даже близко могу угадать, кто бы это мог быть. Разве что Маша, но она, насколько я знаю, нашла себе новую игрушку, а значит, на какое-то время забыла о существовании всего остального мира, тем более — обо мне. Отказ удовлетворить ее королевское величество приняла очень болезненно, явно в глубине души надеясь, что, когда в моей жизни закончатся свободные женщины, я вспомню, как глупо отказался от ее предложения.

Это мог бы быть отец, но они тоже все в делах и укатили в северную столицу еще пару дней назад.

Так что…

Когда открываю дверь, приходится очень постараться, чтобы не выругаться вслух.

На пороге, с сумками и явно только из аэропорта — Дина.

Вся в снегу, с румянцем и темными кругами под глазами. Она писала, что из-за изменения погоды и метелей график съемок пришлось очень сильно ужимать, поэтому вся команда спала максимум пару часов в сутки.

Но… Дина должна была вернуться только через неделю.

— Ничего, что я без предупреждения? — виновато улыбается она, переступая порог, когда я отступаю в сторону.

Хочется сказать, что даже наши с ней постельно-близкие отношения не дают ей права приезжать ко мне в семь утра без предупреждения и даже не поинтересовавшись, хочу ли я встречать таких гостей, но изо всех сил держу себя в руках.

Она же говорила, что…

Черт, график, метели, съемки.

Мысленно бью себя по лбу.

Дина поворачивается ко мне, улыбается — и мне приходится ее обнять, чтобы не выглядеть пойманным на горячем мужем.

Она умная взрослая женщина.

Очень сообразительная и проницательная, в чем я уже не единожды убеждался.

А в последние дни, после нашего с Алисой «примирения», я, откровенно говоря, немного подзабил на Дину и отвечаю на ее сообщения односложно, ссылаясь на занятость.

Даже не сомневаюсь, что этот «внезапный» визит — совсем не внезапный, даже если отчасти так сложились обстоятельства. Ведь даже сейчас, когда я обнимаю ее без всяких опасений и явно не веду себя как изменщик с любовницей в соседней комнате, Дина все равно разглядывает вешалку за моей спиной.

— У тебя как всегда приятно пахнет кофе. — Убедившись, что территорию защищать не от кого, Дина начинает ластиться.

Я осторожно, чтобы не обидеть, но настойчиво убираю ее руки.

— Ты могла хотя бы предупредить, что приезжаешь. Я бы забрал тебя из аэропорта.

Она пожимает плечами и поворачивается, чтобы я помог ей снять пальто.

Лихорадочно собираюсь с мыслями, что делать.

Мы с Алисой договорились провести выходные у меня. Точнее — вечер пятницы и до утра понедельника, чтобы я мог отвезти ее на работу. Дина приехала ко мне с двумя своими дорожными сумками и набором фототехники в специальном чемодане. Даже удивительно, как одна женщина смогла все это дотащить. И я задницей чувствую, что все ее старания не просто ради того, чтобы заехать ко мне на утренний кофе.

— Гидрометцентр передал сильные снежные бури, мы решили не искушать судьбу и быстро поменяли билеты. Но, знаешь, — она трагически закатывает глаза, — эконом-класс — это что-то. Особенно в маленьких самолетах. Я думала, мне придется поджимать колени к подбородку, чтобы они не упирались в спинку соседнего сиденья.

Типа понимающе киваю.

Это какая-то ёбаная ловушка.

Я не могу попросить ее уйти, когда впереди целые выходные, которые мы, до ее командировки, всегда проводили вдвоем. Тем более что у Дины все необходимое уже с собой, по крайней мере, техника, с которой она может спокойно работать из любой точки мира: хоть из своей квартиры, хоть из моей, хоть вообще сидя на скамейке в парке.

Тем более что я, не зная о ее возвращении, даже не придумал убедительную причину, почему все выходные буду занят. Писал, что очень устаю и что собираюсь проспать все выходные перед началом новой трудовой недели и даже выключу телефон, чтобы никто не мешал.

— У меня дома ремонт, ты же помнишь? — Дина виновато поджимает губы.

Бля.

Как я мог забыть?

Она же говорила, что собирается, наконец, привести в порядок свою рабочую комнату и сделать красивые стеллажи для реквизита. И что все это должно было закончится как раз к ее возвращению. То есть, только через неделю.

— Я подумала, что ты не будешь против, если я поживу у тебя. Ты вроде говорил, что я могу…

Да, я говорил. До ее отлета, причем вполне искренне. Она шутила, что если ремонт не закончится, ей придется переехать в гостиницу, а я сказал, что за завтрак в постель и утренний минет она может жить у меня сколько угодно.

— Или у тебя какие-то планы? — Дина перестает улыбаться.

Если я скажу, что у меня какие-то планы — она, конечно, не закатит скандал и не устроит истерику со слезами, какое я трепло. Она просто возьмет сумки и уйдет. И что-то мне подсказывает, что вернуть ее после такого будет очень проблематично.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

С другой стороны — последние два дня мы с Алисой только то и делали, что строили планы на эти выходные. И хоть виделись каждый вечер, как-то негласно решили, что все самое «вкусное» оставим именно на эти дни.

Я даже близко не представляю, как она отреагирует, если я скажу о «внезапной» работе.

Особенно с оглядкой на то, что она прекрасно знает о существовании Дины. Даже если я несколько раз повторил, что мы не увидимся еще минимум неделю и я «решу вопрос».

— Андрей, ради бога, — Дина нервно пожимает плечами и пытается через мое плечо дотянуться до вешалки, куда я только что повесил ее пальто. — Ты можешь просто сказать, что я не вовремя и у тебя уже есть планы на эти выходные.

Я отодвигаю ее руку и обнимаю.

Целую, чтобы успокоить, подавляя обиженное сопротивление.

Она быстро оттаивает.

— Просто хотел выспаться.

— Я буду работать тихо, как мышь, — шепотом говорит она, трогая пальцем пуговицу на моей рубашке.

— Можно подумать, я смогу уснуть, зная, что ты на соседней половине кровати, — фыркаю, изображая интерес голодного хищника.

Ей это нравится — и от недовольного настроения не остается и следа. Дина мигом убегает на кухню и издает вопль ликования, заглядывая в мой забитый холодильник.

Там сыры, которые любит Алиса, мраморные стейки трех видов, овощи и коробка ее любимых конфет «пьяная вишня».

Жаль, что с самой Алисой вряд ли все пройдет так гладко, как с Диной.



Глава двадцать третья: Сумасшедшая

На мои утренние сообщения Андрей не ответил ни сразу, как обычно, ни через час.

Поэтому, когда в мой обеденный перерыв вижу входящий от него, выплевываю в салфетку не дожеванный блин с творогом и так быстро хватают телефон, что чуть не упускаю его на пол.

— Привет, Динамщица, — у моего Марта уставший голос, а ведь на часах всего полдень.

— Привет, архитектор. Имей в виду, что сегодня после восемнадцати ноль-ноль у тебя официально больше не будет повода называть меня динамщицей. Так что, как говорится, лови момент, пока можешь.

Андрей не очень весело смеется.

Что-то не так.

Я всегда такие вещи чувствую если не пятой точкой, то тем самым органом, который существует в секретном невидимом и недоступном месте женской головы, отвечающей за интуицию.

И дело не в том, что я не весело пошутила — я ведь не резидент камеди-вумен, в конце концов, чтобы над каждой моей шуткой смеялись до желудочных колик.

Дело в чем-то другом.

Так смеется человек, которому шутка, даже если она правда удалась, не может казаться смешной в принципе, потому что она его огорчает по своей сути.

— Все отменяется? — высказываю то, что сразу приходит на ум.

— Прости. — Он раздраженно выдыхает. Даже слышу, как стоит на морозе и уже замерз, поэтому голос немного дрожит. — Реально только утром узнал, что у нас горит важный проект. Снимают народ со всех проектов, такой бардак…

Я прикрываю глаза, мысленно считая до пяти. Все, как рекомендуют психологи: с длинными паузами, вдохами животом и выдохами через нос. Или надо наоборот?

— Я и так знаю, что ты злишься, — говорит Андрей. — Сопеть в трубку совсем не обязательно.

— Можно я сама решу, как и куда мне сопеть? — В моем воображении это должна была быть грустная добрая ирония, а получилась настоящая — ядовитая и злая.

Потому что интуиция продолжает нашептывать то, что я пытаюсь не слышать.

Пытаюсь — и не могу.

— Твоя девушка вернулась раньше, да?

— Алиса, прекрати, пожалуйста.

— Андрей, ответь, пожалуйста, — пародируя его взрослый тон, гну свое.

— Никто не приехал, у меня просто работа. Я никогда не скрывал, что много работаю и что все мои возможности, в том числе прогулки на яхте и дорогие рестораны — стоят мне выходных, ненормированного рабочего дня и планов, которые могут пойти по пизде в последний момент.

Звучит правдоподобно.

Он правда много работает. Буквально вчера, когда я уже валялась в постели, прислал «себяшку» на фоне чертежа и часов со стрелками в районе половины одиннадцатого.

Спокойно, Алиса, выдыхай.

— А спать ты тоже будешь на работе? — Снова получается довольно иронично, хоть я всего лишь пытаюсь найти какой-то способ увидеться.

— Спать я буду пару часов в сутки, — тоже не очень дружелюбно отвечает он. — Извини, что ничего не получится с этими выходными. Вообще никак.

— Я поняла, поняла, — даже миролюбиво машу рукой, хоть он и не может этого видеть. — Ладно, занятой нарасхват архитектор. Значит, устрою тебе сеанс виртуального секса. Сам напросился.

Вообще мы никогда не обсуждали эту тему и кроме той фотографии из душа ничего такого я ему больше не присылала. Но пару раз Андрей непрозрачно намекал, что до сих пор разглядывает меня со всех сторон и радуется, что в брюках дорогих брендов молнии всегда вшиты намертво.

Может быть, выходные у нас и сорвались, но дразнить его и доводить до белого каления мне никто не мешает.

Кроме, разве что, этого его еще одного грустного вздоха.

— Что, ты будешь очень занят и для моих голых фото тоже? — Зная себя, на всякий случай отодвигаю подальше свою термокружку. — Начальник отберет телефоны и будет контролировать частоту сердцебиения?

— Алиса, я все сказал. Иронизируй сколько душе угодно. Я буду на связи, но не смогу всегда очень быстро отвечать на твои сообщения. А насчет голых фото — побереги их до понедельника, когда я хотя бы не буду как лошадь в мыле.

Импульсивность — мое второе я.

Никогда этого не скрывала и давно приняла как часть своего не самого легкого характера.

Так что, когда мой рот открывается — это говорю уже не я.

Это моя дурная вторая половина.

— Я придумаю кое-что получше, занятой архитектор.

— Алиса, не надо, — предупреждает Андрей.

— Я просто отправлю голые фотки другому получателю!

Глупо бахать телефоном об стол.

Но я знаю, что интуиция, даже если слова Марта звучат убедительно, не стала мы подавать столько сигналов. И когда это мужчина отказывался смотреть на голые селфи женщины, которую он так хочет, что чуть не кончает от одного ее вида? Причем тут вообще работа?

Андрей перезванивает — у меня на него особенная мелодия, так что узнаю звонок даже по лежащему вниз экраном телефону.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Не отвечаю из принципа.

Жду, пока ему надоест ждать ответа, и только тогда беру свой многострадальный девайс.

Трещина через весь экран — красивая, кустистая, как молния.

Забыла, что пару недель назад уронила телефон — и тогда пострадало только защитное стекло. Но его пришлось снять.

На новый денег нет, а брать из копилки, где у меня деньги на «большой план всей жизни», не буду.

Андрей звонит снова, но я сбрасываю. Несколько раз подряд.

После этого от него больше ни сообщения, ни намека на еще одну попытку поговорить.

В шесть, после того, как я с двух часов шлю Танян целую батарею рыдающих смайликов и картинок на тему того, что лучшая подруга познается за бутылкой асти, она приезжает ко мне на работу. Сегодня пятница — моих второклашек родители разобрали еще в три, и даже мама Скворцова, которая все время задерживается, сегодня пришла в первых рядах. Так что в классе пусто.

Танян молча достает из сумки бутылку с этикеткой сладкой газировки, пару стаканчиков и большую шоколадку. В полной тишине сама разливает по двум стаканчикам и протягивает мне. Там, понятное дело, никакой не сладкий чай.

Я выпиваю залпом, закусываю шоколадкой и морщусь от пузырьков игристого сладкого вина.

Танян придирчиво изучает мое лицо, наливает еще раз — и мы снова молча пьем.

— А теперь рассказывай.

Она в курсе, что у нас с Андреем мир и «вторая весна» — кому еще рассказать о таком, как не лучшей подруге? Про Дину она тоже в курсе, так что к концу моего рассказа выдает неутешительное:

— Его баба заявилась раньше времени — вот тебе и вся «срочная работа». Мужики вообще ни хрена врать не умеют, а думают, что каждый — Штирлиц в квадрате.

Я со злости заталкиваю в рот целый «квадратик» шоколадки и уныло его грызу.

— Позвони ему, — Танян протягивает телефон. — Уже вечер. Даже сильно срочная работа — не повод не взять трубку.

— Я не отвечала — он, наверное, тоже не ответит.

— Если ты ему важна и это действительно работа — ответит. Ты имела право злиться. Но если все так, как говорит твой ебанаш — помиритесь, помурлычешь ему и встретитесь в следующие выходные.

Сколько раз я сама давала ей такие же советы? И пару раз они действительно давали положительный результат, и Танян укатывала к любимому на такси даже в три часа ночи, пьяная в дым. И у них на пару месяцев наступало затишье.

Может, мне тоже повезет?

Глава двадцать четвертая: Сумасшедшая

Я набираю номер Марта, и Танян показывает два крепко сжаты кулака — на удачу.

После пары гудков, когда я начинаю мысленно проваливаться в пропасть, он все-таки отвечает.

Только женским голосом.

— Да? — На заднем фоне слышу, как играет музыка — что-то инструментальное, очень во вкусе Андрея.

Это точно не коллега.

Да и вряд ли в офисе во время «запарки» ставят послушать Эйнауди или Юриму[1].

— Андрей не может сейчас подойти, что ему передать?

Я заканчиваю разговор — и по моему взгляду Танян понимает, что меня нужно спасать по серьезному.

Потому что я не люблю, когда мне врут.

Потому что я так хотела верить, что…

Даже не очень понимаю, во что же мне хотелось верить и почему мне сейчас так хреново, хотя это не старый парень, который после долгих теплых отношений внезапно был застукан с любовницей в постели. У нас же, если совсем по-честному, нет за плечами никаких отношений, чтобы быть обязанными друг другу.

И я знала, что с Диной у него еще ничего не кончено.

Но хотела верить, что он собирается расстаться с ней, просто не хочет делать это по телефону.

— А я считаю, что ей надо прореветься, — слышу краем уха Юлю.

— Ты когда-то видела, чтобы она из-за мужика ревела? — гнусавит наша вечно простуженная Карамболь.

А Танян протягивает очередной коктейль.

Мы в баре.

Я столько выпила, что голова кружится и нужно постараться, чтобы стрелки на больших настенных часах перестали прыгать. Судя по всему, меня спасают уже часа три. А мне все равно паршиво.

Тянусь за телефоном, но в сумке его нет.

— Танян, мне позвонить, — делаю жест рукой, чтобы подруга вернула телефон.

У нас такое негласное правило — если мы пьем, то телефоны отдаем подругам, чтобы не творить хрень и не названивать бывшим.

— Зачем? Кому?

— Моему второму мужику.

Все трое удивленно поднимают брови, потому что ни о каком «втором мужике» я раньше и не заикалась.

Наверное, только поэтому Танян без боя отдает мне телефон.

Я нахожу номер Бармаглота.

Разблокирую его и набираю.

В одиннадцать ночи.

Я точно уже перебрала, потому что никогда ничего такого не творила.

— Ты где, Заяц? — без приветствия спрашивает он.

Всегда сразу к делу.

Наверное, если бы я предложила голые селфи ему, он бы сказал «Жду», даже если бы в этот момент крестил чьего-то ребенка.

— Я напилась, Бармаглот, — бормочу в трубку, уже не помня, зачем вообще собиралась ему звонить. Зачем Танян дала мне телефон? — Вообще в хлам.

— Зай, еще раз — ты где? — Слышу характерное бряцанье ключей.

— Я с подругами.

Спрашиваю у них название бара — и Бармаглот в трубку говорит:

— Все, услышал. Сиди там и не бухай больше. Уже еду.

— С ремнем? Будете ругаться и рычать? — Пытаюсь снова его зацепить, но получается пьяно и не смешно.

— Не исключено, — отвечает он. На заднем фоне пикает автомобильная сигнализация. — Если я приеду, и тебя там не будет — вырою тебя из-под земли. Поняла, Зай?

Смеюсь и, плохо прикрыв динамик рукой, говорю подругам, что этот мужик злой и безбашенный.

Карамболь тянет, что наконец-то я нашла кого-то нормального.

Танян требует назвать имя и какого вообще хрена я молчала, что у меня есть запасной вариант.

Юля делает неприличный жест рукой и языком.

— Зай, я жду ответ, — злится Марк.

— Принцесса будет сидеть в башне, Бармаглот, — говорю я и отключаюсь.

Мысленно хвалю себя за то, что даже в «очень веселом настроении» мне хватает ума не называть Марка по имени. Танян бы точно поняла, кто вдруг стал моим «вторым», и тогда мне бы точно не удалось отделаться от ее неприятных вопросов.

Хотя, Бармаглот же приедет сюда?

Они все его увидят.

Бесполезно пытаться вспомнить, видели ли мои подруги Марка. Мозг отказывается заниматься анализом — для меня это сейчас слишком тяжело. Ну, увидят и что? Могу я хотя бы на закате молодости творить непонятную и нелогичную хрень?

— Мужик, который забирает тебя бухую из кафе в двенадцать ночи — идеален, — гундосит Карамболь, и у нее вид Прометея, который принес людишкам истину и за это прямо отсюда пойдет висеть на скале.

Мне все равно, кто идеален, а кто — нет.

Я хочу, чтобы в моей жизни был хотя бы один мужик, который не будет врать. И который ради меня — даже пьяной, глупой занозы — сорвется на край света. Даже если я потом получу по голове. Ну, фигурально, конечно.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Но внутри неприятно давит, стоит вспомнить, что в это время Март со своей идеальной, — блин! — Диной лежит в одной постели, и может быть она делает ему минет, оттопырив свою идеальную задницу.

— Хочу еще коктейль, — говорю уже порядком заплетающимся языком и зову официанта.

Пусть в голове шумит, а обо всем этом я подумаю завтра.

Когда Бармаглот заходит в бар, я это чувствую буквально задницей.

Вернее — затылком, но колючий холодок сползает по позвоночнику прямо в копчик, и я ерзаю на стуле, чтобы избавиться от неприятного зуда. У этого мужика есть удивительная способность заявлять о своем присутствии одним только взглядом. Заходит, смотрит по сторонам — и всем надо сидеть смирно, потому что он, типа, альфа и играет мускулами. Справедливости ради — он и правда альфа, только если вы любите мужиков, которые будут считать, что имеют полное право руководить вашей жизнью даже тогда, когда вы об этом не просите.

— Алиска, ты дура?! — громко и совсем не шифруясь шипит Танян.

Она помнит Марка. Не очень помню, когда, но пару раз они пересекались, когда я брала Танян на дачу.

— Вот это ого-го! — Юля облизывается, как будто этот подарок судьбы собирается упасть ей в руки. — Такой когда трахать будет — хоть бы не треснуть пополам.

— Что ты несешь? — машу на нее и неудачно теряю равновесие, заваливаясь на бок.

Чувствую, что в последний момент меня под подмышки хватают сильные руки и буквально как куклу ставят на ноги.

За широкой «лодочкой» воротника хорошо видны крепкие ключи и черные линии татуировок. Я помню, что правая переходит в страшный череп с клыками и провалами в глазницах, в которых сидят вороны.

И при этом Бармаглот пахнет чуть-чуть увядшими ирисами, приправленными чем-то очень колким и острым. Вот как ему это удается? Под костюм носит аромат альфа-самца, а под пацанскую футболку и косуху — аромат интеллигента времен Евгения Онегина? Что, блин, у него в голове?! Кто так вообще делает?!

— Я же сказал, чтобы больше не пила, — рычит где-то у меня над головой.

Наверняка у него и глазища сейчас злые.

Жаль, что не увидеть: я и трезвая-то смотрю на него с трудом, потому что вымахал, детинушка — как в русских народных сказках. А сейчас у меня просто закружится голова.

— Это мое, — быстро находится Танян, притягивая мой коктейль на свою сторону стола. — Привет!

— Привет, — сдержано здоровается Бармаглот. Подтягивает меня к себе, удерживая одной рукой. Другой достает кошелек и кладет на стол пару купюр. — Я заберу эту пьянь, девушки, потому что ей уже точно хватит.

— Сам ты пьянь, — ворчу я, но вырываться все равно не планирую.

В таких ручищах это просто невозможно. Да и не хочется, потому что у него в охапке безопасно и спокойно, даже если Марк обязательно вынесет мне мозг нравоучительной речью.

Меня неприятно скручивает от внезапного головокружения.

Наклоняюсь, что есть силы поджимаю губы и стараюсь дышать носом.

Или как там правильно?

Господи, зачем я столько выпила?

Сегодня какой день? Мне хоть завтра не на работу?

— Меня сейчас стошнит вам на кроссовки, — предупреждаю на всякий случай, когда Марк буквально выносит меня на улицу и пытается прислонить к машине, как какую-нибудь швабру. — Или на эту модную футболку.

— Вперед, — ворчит он, открывает машину и буквально как маленькую укладывает на заднее сиденье. — Заяц, ну вот нахера столько пить? Утром же умирать будешь.

— Хочешь меня? — Что он только что вообще сказал? Какое, нафиг, утро?

— Прости, Зай, но сейчас ты не то, что не секси, но даже не Лолита.

— Иди ты в жопу, Гумберт!

Хорошо, что меня выключает до того, как успеваю сказать, что я готова с ним переспать.

Так, для настроения.

[1] Речь идет о пианистах и композиторах Людовико Эйнауди и Юрима.



Глава двадцать пятая: Сумасшедшая

Я открываю глаза от острой неприятной боли во лбу.

Чувствую себя так, словно на мне всю ночь жарили яичницу, она подгорала, и потом все это соскребали железной лопаткой.

Меня вчера тошнило? Что я вообще вчера несла?

Еле ворочаю языком во рту, приподнимаюсь на локтях и выдыхаю, когда на прикроватной тумбочке замечаю стакан с минералкой и новенький нетронутый тюбик энтеросгеля.

Кровать подо мной просто огромная, постельное белье черное с серым и приятно хрустит чистотой. Только вот на соседней подушке все равно знакомый мне запах острых, как бритва, ирисов.

Набираюсь смелости и, пожелав себе удачи, приподнимаю покрывало. На мне трусики и лифчик, все красивое, с кружевами, я же собиралась покорять мужчину своей мечты. А оказалась во всей этой новенькой красоте в кровати Бармаглота. Пьяная. В хлам.

Когда-нибудь я буду рассказывать внукам, что была той еще шалуньей в молодости.

Я выдавливаю порцию геля в ложку, проглатываю, стараясь не думать о том, что на вкус это как силикатный клей, быстро запиваю водой и снова лезу под одеяло. С головой. Потому что стыдно.

Когда открываю глаза в следующий раз, в комнате до сих пор никого нет, и я даже не знаю, который час, потому что жалюзи плотно закрыты и в доме вообще ни звука. Но, по крайней мере, в этот раз на моей бедной головушке ничего не жарили, разве что подогревали тот несчастный подгоревший омлет.

Хотя, какие-то звуки я все-таки слышу.

Голос Бармаглота. Где-то за закрытой дверью. Что говорит — не разобрать, но явно старается сдерживаться, то и дело рыкая на кого-то на том конце связи.

На тумбе — новая порция воды и поджаренный ломтик белого хлеба.

Съедаю все и даже еще порцию геля.

Марк прекращает отчитывать кого-то по телефону, выдыхает — и заходит в комнату.

Вернее, открывает дверь, но так и остается стоять в пороге, опираясь плечом на дверной косяк.

В спортивной расстёгнутой кофте с логотипом «Найк» и темных штанах того же бренда.

Губы плотно сжаты.

Взгляд злой с прищуром.

Здоровенные ручищи скрещены на груди.

— У нас был секс? — сразу спрашиваю я.

Он щурится еще сильнее.

Моя глупая голова, увы, в этот ответственный момент вдруг осознает, что именно так должна была выглядеть та знаменитая сцена из «Оттенков». И Грей должен быть вот такой — чтобы одним взглядом отхлестал как ремнем.

За темными ресницами его серебряные глаза кажутся каким-то демоническими.

Я на всякий случай подтягиваю одеяло до самого носа, понимая, что сейчас мне влетит.

Вполне, возможно, заслуженно.

— То есть после того, как ты половину ночи блевала, материлась и рвалась к какому-то «Марту», а потом сказала, что умираешь и вырубилась, единственное, что тебя волнует — трахнул ли я тебя?

Да, Алиса, не с того ты начала.

Но это же Бармаглот. Если почувствует мою слабость — сожрет и кости перемолотит. С ним нельзя по-другому, потому что до тех пор, пока ему сопротивляются — это все интересно и забавно, и азартно. А когда сдалась — стала Милой, которая видит в каждой женщине соперницу и молится на каждую его ночь в супружеской постели.

Я дурочка, но не дура, чтобы не понимать элементарных вещей.

— Не хочу думать, что секс был таким посредственным, что и не вспомнить, — отвечаю я и, закручиваясь в одеяло, пытаясь спустить ноги с кровати.

— Собралась куда-то? — елейно интересуется Марк.

— Ага, продолжать вести разгульную жизнь, а то рискую превратиться в самую скучную в мире бабку без рассказов о бурной молодости с летчиком, моряком и красивым капитаном дальнего плаванья.

— Зай, ну-ка быстро вернулась на место!

Я быстро — даже не особо понимая, что и зачем — забираюсь обратно в кровать.

Вот же упырь!

Бармаглот хищно улыбается, явно довольный, что по его команде я мгновенно забралась в кровать. И даже не скрывает, гад, что ему нравится, что именно кровать стала тем самым местом, где я так послушно сижу.

Ладно, спишу это все на похмельный синдром и то, что как бы там ни было — этот мужик был идеален вчера ночью. Хотя я не сомневалась, что он приедет меня забирать. Потому что это — Бармаглот. Он не упустит шанс поиграть мускулами и показать, кто в доме — мужик. А мне не хотелось быть одной.

И, если честно, не хочется до сих пор.

Потому что так я вроде как не одна, но и никоих обязательств ни перед кем у меня нет. И можно даже закрыть один глаз на то, что я забила на принципы и провела ночь в постели женатого мужика, которому обещала, что он до меня дотронется только через документ о разводе.

Кого я обманываю?

— Ничего не было, — хмыкает Бармаглот и прет в мою сторону, на ходу стаскивая кофту. Стряхивает ее с запястий прямо на пол, разминает плечи и плюхается рядом, опираясь на локоть и рассматривая меня своими гадскими серебряными глазами. — Ты была совершенно невменяемая, Заяц. И я, знаешь, не очень горю желанием жарить бесчувственное тело, которое пускает сопли по какому-то ебучему весеннему месяцу. Из твоей жизни снова слился очередной классный мужик? Где ты их только таких находишь.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— На мудачьей фабрике, — зло огрызаюсь я, потому что на это мне нечего возразить.

Получается, что Миллер снова оказался прав. Сказал же, что «малахольный» со мной не справится, хоть по факту, получается, это я не дотянула, чтобы «перебить» вкус Дины.

Я снова еложу во рту, пытаясь избавиться от неприятного привкуса.

Нет, это не после рвоты.

Это вкус внезапно падающей самооценки. А такого со мной не было с восьмого класса, когда мальчик за соседней партой так и не въехал, кто подкинул валентинку ему в дневник.

Стоп, Алиса.

Было бы из-за кого!

Он ведь просто…

— Марк Игоревич, — отодвигаюсь и подтягиваю с собой одеяло, потому что от этого мужика горит, как от печки. — Хватит на меня смотреть, как кот на мышь. Я очень благодарна, что вы не воспользовались ситуацией и не надругались над моим бесчувственным телом, но это не значит, что я пересмотрела…

— Зай, пафос вырубила, — снова рыкает он.

Вот как с ним разговаривать?

Глава двадцать шестая: Бармаглот

— Это все равно ничего не меняет, — сделав «училку на минимум», уже спокойнее говорит Заяц.

Киваю, продолжая откровенно насмехаться над ее попытками сделать вид, что ничего такого не происходит.

— Не верь словам пьяной женщины? — предполагаю вслух — и Заяц энергично кивает.

Еще немного ползет к краю кровати.

Даже не знаю, говорить ей или нет, что дальше уже некуда? Хочу посмотреть, как папина принцесска свалится с трона. Может хоть тогда перестанет делать вид, что я — самый херовый мужик в ее жизни. А по факту — единственный, кому она может позвонить бухая в дым.

Мысли о том, что Зайцу хватило бы ума продолжать меня игнорить, и тогда рядом запросто нарисовалась бы компания долбоебов-любителей. Такие всегда трутся рядом, ищут, где им обломится поиметь то самое «бесчувственное тело».

— Еще раз ты напьешься, Зай, я тебе ремнем жопу исполосую — сидеть месяц не сможешь, — уже вообще без улыбки.

Потому что всю дорогу пока ехал до бара, мысленно уговаривал себя не переломать ноги каждой особе мужского пола, которая протянет к Зайцу свои грабли. И самое смешное, что вроде все понимаю, и возраст уже как бы требует соответствовать образу серьезного дядьки, а хрен там плавал.

— Это называется — физическое насилие и абьюз, Марк Игоревич.

Не могу удержаться, чтобы не податься еще немного вперед.

Если подвинется — грохнется с кровати.

Если нет — трахну ее, и пошло оно все.

Заяц пятится спиной, в последний момент понимает, что дальше уже пустота, но даже тогда ей хватает мгновения, чтобы посмотреть на меня так, словно я — говно.

Правда, когда поднимается, даже не пытается прикрыть одеялом.

Фигура — то, что я люблю. Сиськи, жопка, талия, живот с впадиной, но без уродливого рельефа.

— Зай, вернись в постель, — стучу ладонью по кровати рядом с собой.

Она широко улыбается и показывает средний палец.

— Видели бы тебя твои ученики.

— Видела бы вас ваша жена, — огрызается Алиса. — Кстати, она сюда не нагрянет?

— Это моя квартира, Зай. Сюда никто без моего разрешения не войдет. Тем более — жена.

— Ну да, как я могла забыть, что у любого неверного мужа обязательно должна быть холостяцкая берлога, — продолжает накручивать Алиса.

— Не у любого, а только у того, кто может себе это позволить. Никогда не понимал мужиков, которые заводят любовниц и приводят их в ту же койку, где до и после этого трахают жену. Никакого, блядь, уважения к семейным ценностям.

Я ее стебу.

Чтобы не забывала, с кем разговаривает.

Чтобы помнила, что я терплю ее злое мяуканье только потому, что сам так хочу. И границы этого терпения устанавливаю тоже я сам, а не она.

— Тогда я останусь на все выходные, ок? — Заяц смотрит в упор.

Видимо, с ее мужиком все совсем печально, раз пытается спрятаться.

Послать бы ее сейчас на хер, чтобы не думала, что на ней свет клином сошелся, и что взрослый мужик будет терпеть ее заебы. Но ведь не хочется.

— Оставайся, Зай, но не думай, что я буду спать на коврике.

— Да спите вы, где хотите, Марк Игоревич, только руки не распускайте.

— Ты дура? — приподнимаю бровь.

— А вы уже развелись?

Вот на хрена все портить, а?

— Зай, не надо путать жену и нас. Это вообще разные вещи.

— Нет, Марк Игоревич, это все называется одинаково — блядство. В данном случае — ваше. Кухня там? — показывает пальцем себе за спину. — Я от злости всегда такая голодная.

Через час, когда я уже не выдерживаю игнорировать вкусный запах, все-таки заглядываю на кухню. Алиса — спасибо, хоть напялила мою футболку и прикрыла жопу — пританцовывая и отбивая пятками ритм скандинавской группы рокеров, достает из духовки что-то красивое и ароматное, покрытое румяной корочкой сыра.

Судя по всему — в мультиварке тоже что-то готовится.

На тарелке горкой — гренки, отдельно красиво соорудила целую композицию из сухофруктов. Видно, что порыскала в каждом ящике и всюду сунула свой нос. Не зря Вовка так гордится тем, что дочь у него — пацанка без комплексов. Хотя стоит поднять взгляд выше — и понимаешь, что от пацанки тут только характер.

— Я надеюсь, это все съедобное?

Алиса удивленно морщит лоб.

— Все, понял.

Пока она перекладывает мясную запеканку на поднос, накрываю на стол.

Как бы невзначай пару раз задеваю Зайца локтем.

Она шипит, что с такими габаритами я совершаю преступление, если не ношу табличку: «Осторожно — убьет!»

Но в ответ тоже «как бы случайно» задевает меня то грудью, то жопой.

А ведь у меня подходящий по высоте стол, кстати говоря.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— У вас для меня неподходящий по размеру член, — фыркает Заяц, и я понимаю, что случайно подумал вслух.

— Ты меня голым не видела, не пизди, — ржу.

Эта мелкая дрянь ставит запеканку на стол, медленно и бесстыже проводит взглядом по моей груди, животу и ниже.

Бля.

Сую руки в карманы домашних штанов, выразительно пару раз «перекатываюсь» с пятки на носки.

— Я думаю, что вот вообще не ошиблась, Бармаглот, — поднимает взгляд.

— Ты мой дерзкий Заяц, — ухмыляюсь в ответ. — У тебя щеки покраснели.

— А у вас — встал, — скалится она. — И я думаю, что мои красные щечки доставляют мне гораздо меньше неудобств, чем ваша нереализованная эрекция.

Вообще берегов не видит, но иногда это даже интересно.

То, что Заяц умеет готовить, я знаю (попытка ее задеть — не в счет). Она всегда крутилась около матери, когда мы приезжали к Вовке загород: помогала, что-то резала, что-то таскала в духовку. Последние два года вообще практически сама все и делала. До сих пор вспоминаю ее зареванные щеки, когда пыталась приготовить какую-то закуску из интернета, и у нее ничего не вышло. Реально отпаивал коньяком, чтобы успокоилась и вытерла сопли. Но уже на следующий день Заяц снова собралась с силами, засучила рукава — и выдала какую-то нереально вкусную хрень из лука, кучи сортов сыра, орехов, сливочного масла и еще хрен знает чего.

Вот тогда я понял, что этот паровоз никогда на половине пути не притормозит.

Только если сама раздумает.

А раздумывала она на моей памяти всего пару раз, да и то когда не то, чтобы очень хотелось.

Так что, несмотря на все наши ужимки и попытки кусать друг друга, какая-то часть меня четко осознает, что уложить это сокровище на лопатки будет очень непросто. И что тот секс в клубе для нее на самом деле мало что значит.

Просто был импульс, у нас обоих.

Просто мы ему поддались.

Просто она кончила, а я, как придурок, еще минут пять торчал в бабском туалете, пока пройдет стояк, иначе мои приятели, с которыми мы просто отдыхали (вообще без баб), меня бы не очень поняли.

Но я рад, что Заяц осталась на выходные.

Хер его знает, что мы будем делать, но скучно нам точно не будет.

— Между прочим, могли бы и похвалить, — ворчит Заяц, когда я тянусь за очередной гренкой с тарелки и внезапно осознаю, что сожрал их все почти в одно лицо. — Не думаю, что у вас тут часто такие кулинарные изыски.

— Ну, еду из ресторана никто не отменял, уж прости.

— Гад вы, Марк Игоревич. Завтра даже не зайду на кухню, так и знайте.

Откладываю вилку, достаю телефон.

— Хорошо, Зай, тогда утром готовлю я, в обед что-то закажем, а ужинать поедем в ресторан. Куда хочешь? Выбирай любой.

Мне всегда казалось, что такие вещи должны радовать женщин, тем более капризных папиных дочек, но Алиса внезапно грустнеет. Пожимает плечами, отодвигает тарелку, к еде в которой почти не прикоснулась, и говорит, что ей все равно, и вообще — можно посидеть дома и посмотреть телек.

Что опять не так сказал?

Я отодвигаю ее плечом от посудомоечной машины.

— Сам уберу, Бетти[1], иди на звонки ответь.

— Не хочу. Родителям написала, а все остальные пусть лесом идут.

Я заметил, что она как будто боится брать телефон в руки, хоть обычно не выпускает его из рук.

— Бармаглот, хочешь, я тебе вслух почитаю?

Я даже не удивляюсь уже.

Это же мой Заяц.

[1] Ироничное «имя» для образа американской домохозяйки 50-ых годов.



Глава двадцать седьмая: Бармаглот

Суббота, одиннадцать ночи.

Алиса изучает мои книжные полки с видом человека, который ищет сокровища в гробнице египетских фараонов. Я стою у нее за спиной и радуюсь, что в моих домашних штанах есть карманы, и я держу там руки, потому что ее немного выступающая жопа, на которой футболка собралась «гармошкой», кажется самых подходящим на свете местом для того, что взять эту красоту в ладони, сжать и…

— Ага, нашла! — довольно заявляет Заяц, снимая с полки «Путь разрушения»[1].

— Любишь злодеев? — Вопрос риторический. Девчонка, которая слушает крикливых скандинавских рокеров, вряд ли бы стала читать классическое фэнтези.

Хотя, вроде, его она перечитала еще в младшей школе.

— Люблю, люблю, — продолжает ворчать Алиса, обходит меня, нарочно в который раз задевая плечом, и усаживается на диван, поджимая под себя ноги.

Открывает первую страницу и театрально — само собой! — прочищает горло кашлем.

Потом выразительно поднимает бровь.

На диване достаточно места. И есть еще пара кресел, и вообще я могу лечь или сесть хоть на пол — вообще никаких проблем.

Но раз уж мы тут типа_вдвоем, то грех не воспользоваться ситуацией.

— Марк Игоревич, наглеете, — кричит Заяц, впервые в жизни глядя на меня сверху вниз.

Потому что укладываю голову в уютный сгиб между ее коленями и животом.

Обеими руками обнимаю ее за талию, нарочно пару раз сжимаю, как будто подушку.

Вытягиваюсь во всю длину.

— Бухти мне давай, — подначиваю ее.

Алиса обреченно вздыхает.

И начинает читать.

Еще бы я слушал, что там происходит, хоть она очень старается.

Просто даже не замечает, что через пару минут как бы невзначай сначала просто кладет ладонь мне на лоб, постукивая подушечками пальцев, а потом, когда утыкаюсь носом ей в живот, начинает медленно почесывать затылок.

Понятно, что потрахаться с ней перед всем этим было бы вообще идеально, но прямо сейчас все настолько «как нужно», что я даже не могу представить, как бы еще хотел провести субботний вечер.

Мила всегда считала, что самое важное — секс.

Если мы поссорились — мне надо дать.

Если она что-то хочет — мне тоже надо дать, даже если я вообще никогда даже не пытался выстроить наши отношения на «рыночной» основе.

Если ей кажется, что у меня есть другая баба — мне надо давать особенно рьяно и часто.

А вот так просто, тихо и не пиздеть на ухо, как все херово — это было слишком сложно.

— Хммм… — сквозь легкую дрему слышу этот довольный Алискин звук.

— Что опять не так, Заяц? — На всякий случай покрепче сжимаю вокруг нее руки.

— Вы это сейчас мурлыкали, Бармаглотище?

— Тебе показалось.

— Да ну? — Мягко скребет по затылку, и я тихо рыкаю в ответ.

Заяц пищит от восторга, как будто случилось восьмое чудо света.

Пусть радуется.

Мне нифига не сложно.

Ей приятно.

Хули еще нужно?

Позже, когда снова засыпаю под ее выразительное чтение, сквозь сон слышу ту же самую мелодию телефона, на которую Заяц дергалась, как на тревожный колокол. Мысленно даю себе обещание, что если этот «мутный» не перестанет ей названивать, к хренам выброшу телефон куда подальше. Все равно у нее там экран в хлам, надо бы купить новый, а то что это за Заяц — и с трещинами на любимой звонилке в розовом чехле?

Но Алиса осторожно, чтобы меня не разбудить — я продолжаю делать вид, что сплю — встает, откладывает книгу и все-таки берет телефон. Выключает связь. Долго вертит телефон в руках, пока он снова не начинает звонить. На этот раз она все-таки выходит из комнаты, закрывает дверь, и я слышу ее очень сдержанное и сухое:

— Прекрати мне звонить, пожалуйста. Я не блокирую твой номер только потому, что взрослая и такой ерундой не страдаю.

Точно взрослая, Зай?

Меня заедает, что меня она блочила на два месяца просто в путь, вообще без разговоров. И за что? Просто за Милкин треп, который она льет в уши каждой бабе, в чью сторону я смотрел чуть больше положенных пары секунд?

— Я не знаю, о чем нам разговаривать… Не вижу для этого причины…

Я знаю ее уже шесть лет.

С возраста, когда она была еще соплей, в чью сторону взрослым мужика засматриваться вроде как вообще не солидно. И даже вот так, когда она старается не шуметь, прекрасно могу различить плохо скрытое дребезжание в голосе.

— Ты мне не нужен, Март! — Повышает голос. Слышу тяжелый вздох. — Я тебе звонила и… Ах, ты знаешь… Я не иронизирую. Просто не понимаю, зачем ты сейчас мне звонишь, если сделал свой выбор… Нет, Март… Пожалуйста…

Я сажусь.

Провожу ладонью по лицу, стараясь уговорить себя не встревать.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Хотя, конечно, я злюсь. С каждой секундой все сильнее и сильнее.

Потому что даже из этих обрывков фраз картина почти полностью проясняется. У нее что-то случилось с этим ее малахольным, и мой Заяц, как все женщины ее возраста, решила утопиться в вине. А потом вспомнила о том, что есть я — и я, что бы ни случилось, всегда вытащу ее задницу из проблем. Не первый раз уже, хоть именно из-за мужика раньше вроде никогда.

— Андрей, я… не готова тебя сейчас слушать… Нет, не знаю… Я… позвоню, если…

Она не заканчивает — громко всхлипывает и снова роняет телефон.

Что мне, блядь, делать со всем этим дерьмом? Идти ее успокаивать? Оставить в покое? Дать поплакать? Выебать, чтобы перестала страдать херней из-за мужика, который не понимает, какая женщина рядом с ним, и что ей нужно?

Заяц тихо скулит за дверью.

А у меня хоть и железные нервы и прочие мужские причиндалы, но в душе — рвань.

Выхожу, сначала даже не замечаю, где моя Заяц, потому что в коридоре темно и, кажется, что она плачет сразу везде. Только через пару секунд вижу, что она сидит в углу, возле тумбы, обхватив колени. Сразу вытирает слезы, пытается встать, но неуклюже опирается на запястье.

Иногда я реально забываю, что ей всего двадцать четыре. Что в ее возрасте я, хоть и пахал как проклятый, но творил такую дичь, что стыдно вспомнить. А она, хоть и огрызается, и ведет себя, порой, как шило в заднице, но все же абсолютно нормальная молодая женщина, со своими заебами.

— Зай, — протягиваю руки, чтобы помочь ей встать, но Алиса отодвигается и встает сама, придерживаясь за край тумбы.

Обходит меня.

Что-то ищет на полу.

Наверное, телефон, который лежит как раз у меня под ногой. Поднимаю и протягиваю ей.

Она уже не плачет. И даже не всхлипывает. Только немного зло и нервно тычет что-то в телефоне.

— Спасибо, что приютили, Марк Игоревич.

— Куда-то собралась? — слежу за тем, как она идет в комнату и, собрав в охапку вещи, собирается переодеваться в спальне.

— Домой.

— Зай, ты видела время? Два часа ночи.

— Все равно уже не усну.

Жду, пока она переоденется.

Реально, хочется жопу отодрать ремнем, чтобы перестала творить херню. Все же было хорошо, к чему эти внезапные уходы в ночь?

Выходит уже как ни в чем не бывало: ни слезинки, ни расстроенной мордочки.

«Переодела» не только одежду. Это у нее прекрасно получается.

— Собиралась же остаться на все выходные. Что за спешка?

Скрещиваю руки, чтобы не попытаться схватить ее за локоть и затащить в спальню.

Алиса застегивает сапоги, распрямляется и в ответ на мое молчаливое бешенство вдруг спрашивает:

— Бармаглот, а почему мужчины изменяют?

Не то, чтобы я в ступоре, но мне нужно время, чтобы оформить ответ.

Почему? Да по миллиону причин.

— Почему вы все время мечитесь между одной женщиной и другой? Почему не можете просто не быть мудаками и хотя бы не врать нам?

— Тебе я никогда не врал, Заяц.

Хотя мне очень хотелось. Наплести ей с три короба, что если она будет со мной — я разведусь, включу рыцаря и сам поговорю с Вовкой, что трахаю его дочуру, которая на шестнадцать лет младше меня.

Но я ей не врал.

— Ты все обо мне знаешь, Алиса.

— Знаю, — кивает она, набрасывая куртку и наспех завязывая шарф. — Тогда не спрашивайте, почему я ухожу в два часа ночи.

— Давай отвезу, — уже даже не пытаюсь ее задержать.

— Не надо, Бармаглот. На такси деньги у меня точно есть. Спасибо за гостеприимство. И… что были джентльменом.

[1] «Путь разрушения» — первая книга цикла «Дарт Бэйн». Автор — Дрю Карпишин. Книга и события в ней относится к вселенной Звездных войн.



Глава двадцать восьмая: Март

Днем ранее

Я понял, что натворил дел, когда Алиса положила трубку и перестала отвечать на мои звонки.

Обычно я никогда не бегаю за женщинами, потому что даже в затяжные периоды одиночества не страдаю обвалами самооценки и убежден, что на место одной женщины рано или поздно придет другая. Возможно, хуже, возможно — лучше. Скорее всего — раз брак пока не входит в мои планы — очередная транзитная.

В тридцать два как-то нет смысла ставить на себе крест и останавливать выбор на чем придется.

Но Алиса перестает отвечать на мои звонки.

И сообщения.

Хотя я делаю столько попыток, сколько не делал никогда в жизни со всеми своими вместе взятыми бабами.

Даже не знаю, что меня больше злит: ее игнор или моя реакция на это.

А когда возвращаюсь после работы, все становится еще хуже.

Потому что я не хочу, чтобы эта женщина была в моей квартире. Точнее — я хочу, чтобы в моей квартире была другая женщина, которая, хоть и Динамщица и не дружит с головой, все равно каким-то образом меня зацепила. И я, как та долбаная игрушка на резинке, даже если пытаюсь вышвырнуть ее на хрен из головы — все равно постоянно думаю.

— Я почти все приготовила, — улыбается Дина, встречая меня улыбкой и образом заботливой женушки. Не хватает только передника. — Пока будешь в душе — все как раз дойдет.

Дожили. Прихожу к себе домой, а мне командуют, что сначала нужно в душ, потом ужинать.

— Дин, может, я сам решу, куда мне нужно? — даже не пытаюсь быть вежливым и осторожным.

— Я же просто… — Она пожимает плечами и снова убегает на кухню.

Все-таки иду в душ, потому что хочется отгородиться от этого дерьма высокими стенами.

Я не хочу, чтобы так было всю неделю: я прихожу — а тут Дина.

Я хочу, чтобы в моей квартире женщина появилась не потому что так сложились обстоятельства, а потому что я сам решил, что хочу видеть эту мордаху каждый день — утром и вечером.

И Дина — явно не такая женщина.

Поэтому, когда выхожу, сразу и жестко игнорирую ее попытки усадить меня за стол.

— Дина, тебе лучше уехать, — без вступления и предисловия. Когда женщину просишь уехать — прелюдия не нужна. — Прости, что дал повод думать, что твое присутствие меня не смутит. Извини, но…

— Тебе звонили, — перебивает Дина. — Какая-то Алиса. Я спросила, что тебе передать, но она почему-то не захотела разговаривать. Но теперь я, кажется, понимаю причину.

— Напомни, пожалуйста, когда я давал тебе право трогать мои вещи? — злюсь и воспламеняюсь разом, как бензин.

Что за ебаный пиздец происходит?!

Теперь Алиса все знает.

И хер я докажу, что не трахался с Диной и даже пальцем ее не тронул, и выпереть ее решил до того, как узнал, что меня поймали на вранье с полным комплектом доказательств.

— Когда разрешил мне остаться, — говорит Дина и нервно бросает на стол прихватку. — Андрей, ты же понимаешь, если я уеду — наше общение прекратится в любой его форме?

— Абсолютно. Я могу снять тебе номер в гостинице.

— Спасибо, буду благодарна.

Ей нужно примерно часа два на сборы. Оказывается, пока меня не было, она уже разложила часть своей рабочей техники и развесила вещи на свободные вешалки в шкафу. Но, по крайней мере, не орет и не пытается что-то разбить об мою голову.

Я сам отвожу ее в гостиницу.

На прощанье не говорим друг другу ни слова.

Все и так понятно.

В понедельник я заезжаю к Алисе на работу.

Звоню и мысленно выдыхаю, когда она берет трубку, даже если молчит и не дает никаких намеков на то, хочет ли вообще продолжать наш разговор.

— Выйди, пожалуйста, — начинаю первым.

— У меня еще есть дети на продленке.

— Хорошо, — не лезу в бутылку, — я подожду.

— Еще час, — продолжает она.

— Без проблем.

— Ты долбоеб, — еще одно вдогонку.

— Я знаю. Мне нужна пара минут. Хочу кое-что тебе отдать.

— Если цветы и конфеты, то это очень зря, — фыркает она. — Но выбросить в ведро плюшевого зайца у меня, пожалуй, не поднимемся рука.

— Прости, но я сегодня без цветов, конфет и зайцев.

Она и правда появляется только через час. Сегодня впервые за последние недели немного потеплело, и сугробы развезло в грязную жижу. Алиса в длинном темно-сером пальто, тяжелых ботинках, больше смахивающих на обувь лесоруба, и розовой шапке с кошачьими ушами.

Сама, без приглашения, садится в машину, но на заднее сиденье.

Дурная молчаливая сцена.

— Что это? — спрашивает Алиса, когда протягиваю ей обычную картонную коробку, которую сам сделал на работе. Пришлось вспомнить чертово оригами, за которым убивал время на скучных лекциях еще в универе. Не дождавшись моего ответа, открывает. Достает ключ с брелоком в виде черепахи. — Ключи от твоего сердца? — пытается иронизировать.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— От моей квартиры. — Как же хреново разговаривать вот так — глядя на нее в зеркало заднего вида, но ближе пока и не стоит. — Приезжай, когда… В общем, я буду тебя ждать, Динамщица.

Она не выглядит удивленной.

Хотя, что я вижу на ее лице в маленьком продолговатом зеркале, в тени, а теперь еще и повернувшуюся к окну?

— А где Дина? — спрашивает без особого интереса.

— Мы расстались.

Можно, конечно, рассказать, как она нагрянула без предупреждения, не оставив мне выбора. И даже что сразу после этого я уехал на работу. И все остальное тоже, потому что если я в чем-то и виноват перед Алисой, то только в том, что не сказал правду с самого начала. Сейчас кажется, что она бы все поняла и дала мне пару дней разобраться с Диной.

Но Алисе все это не интересно. По женщине, даже когда ее лицо скрыто серой тенью, всегда видно, что она хочет услышать, а о чем лучше не говорить.

Алиса кладет ключи в коробку, закрывает ее крышкой.

Вертит и перекладывает из ладони в ладонь.

— Ну и сколько у меня есть времени? — еще один вопрос, но на этот раз она отвечает на мой взгляд в зеркало.

Впервые в жизни вот так спокойно выясняю отношения.

Наверное, потому, что у нее уже перегорело, а меня до сих пор слегка штормит.

Первый раз в жизни я творю такую романтичную хрень. Тем более, с девушкой, с которой даже не трахался. Тем более, с малолеткой, с которой — вот парадокс — так до сих пор и не знаю, что делать.

— Алиса, я же сказал, что буду ждать.

— Десять лет? — язвит она, прищуриваясь.

Криво усмехаюсь в ответ.

— Так и знала, что у мужского «я буду ждать тебя всю жизнь» все равно ограниченный срок годности.

— Не передергивай, Динамщица, о всей жизни речь не шла.

— Ты все-таки феерический долбоёб. — Она качает головой и как-то совсем по-детски дергает кошачье ухо на шапке.

Но кладет коробку с ключами в рюкзак.

Выходит, не сказав на прощанье ничего.

Чихнула бы хоть ради приличия.

Я могу догнать ее и предложить подвезти, но что-то подсказывает, что сейчас в наших отношениях (хоть это очень серьезное слово для того, что между нами происходит), снова наступит неопределенная пауза.



Глава двадцать девятая: Сумасшедшая

— Ну и долго ты его мариновать будешь? — спрашивает Танян, когда я, набрав сообщение, бросаю телефон в сумку и тянусь за коробкой с набором красных новогодних шаров.

— Вообще не понимаю, о чем ты.

— О том молодом архитекторе. — В ответ на мою приподнятую в удивлении бровь поясняет: — Ты же постоянно оставляешь телефон, пару раз видела сообщения от абонента «Март».

— А подсматривать не хорошо.

— Мариновать мужика два месяца — тоже не хорошо.

— Он меня обманул.

— И дал тебе ключи от своей квартиры. Это много значит, особенно если вспомнить, что ты так ему и не дала!

Я с силой кладу коробку обратно на место. Консультант за нашими спинами недовольно ворчит и как бы себе под нос бормочет, что товар хрупкий, и кто потом будет платить недостачу.

Приходится быстро перейти к стеллажу с мишурой и не глядя накидать в тележку несколько пушистых лент.

Танян иногда такая заноза в заднице — просто атас.

Особенно когда вспоминает, что иногда испытания закаляют и приводит в пример их с Семочкой непростые отношения. Правда, в последнее время у них вроде штиль: даже вместе записались на фитнес — и Танян скинула пару лишних кило, и уже вовсю осваивает узкие джинсы.

Мы с Мартом и правда поддерживаем связь.

Именно так — почти официально, без флирта, общаемся на разные темы, иногда запойно весь день, а иногда ограничиваемся парой сообщений в неделю. Он написал первым, примерно через пару дней после того, как отдал мне ключи. Пожелал доброго утра и прислал селфи на фоне Москвы-сити. В очках. В красивой рубашке и модном пальто. С ухоженной и немного отросшей бородкой.

В ту минуту мне хотелось расцеловать мой бедный, покрытый трещинами телефон, потому что этот мужик, официально, даже если придурок и лгун, но все равно был самым красивым из всех, кого я знала.

Но я сдержалась и даже не отправила в ответ пару смайликов-поцелуев. Хотя и хотелось.

Вместо этого ответила, что в это время суток Москва-сити выглядит особенно эффектно, и пожелала ему хорошего трудового дня.

После этого мы начали переписываться.

До звонков, как до предварительных ласк, дело не дошло до сих пор.

— Это из-за Миллера? — Танян накладывает мне в корзину еще гору мишуры. — Слушай, это не мое дело, но…

— Вот именно — не твое дело. — Выкладываю ее «порцию» обратно на стеллаж и иду дальше.

Обычно я все ей рассказываю. Иначе зачем нужны подруги?

Но в этот раз я просто не знаю, о чем говорить.

В моей жизни есть один взрослый мужик, которому я перестану быть нужна, как только наиграется.

И есть другой — который однажды уже обманул меня, но продолжает меня ждать.

Уже почти два месяца.

И мне очень хочется его простить.

И очень страшно, что когда-нибудь все это повторится.

— Я бы с женатиком не связывалась, — вслух рассуждает Танян, когда мы с покупками трясемся в вагоне метро. — Даже если он такой охуенный. Сначала развод, потом — доступ к телу. Но ему уже сороковник, Лис. Что у вас вообще общего? Ты через десять лет — роскошная молодая баба, а у него уже и не стоит по утрам.

Если честно — никогда даже не думала в эту сторону.

И не горю желанием думать сейчас.

— А архитектор — перспективный, молодой, умеет красиво ухаживать. — Танян романтично закатывает глаза, как будто была там, когда Март катал меня на яхте всю ночь. — Ты на него слюни пускаешь. Мужики иногда оступаются. И, согласись, тогда еще вы не были совсем уж официально вместе, и про свою другую бабу он тебе тоже все честно сказал. Мужики — они иногда такие нерешительные, думают, что синица в руках лучше журавля. А у Дины был целый бонус — она, в отличие от тебя, трахала его все предыдущих два месяца. До сих пор не пойму, какого… у вас тогда все разладилось.

Я знаю причину.

Но все равно не могу себя заставить жалеть о случившемся.

Было и было — все равно уже ничего не переиграть.

Домой приезжаю около пяти. Сегодня тридцатое декабря, а у меня до сих пор нет ни елки, ни снежинок на окнах. Только пара больших пакетов с новыми новогодними украшениями, которые я — если быть честной — собиралась повесить не на свою елку.

Может, Танян права?

Иногда мужчине нужно дать шанс, тем более что и в моем прошлом есть «грешок».

Я перекладываю коробки с мишурой и шарами в удобную сумку, отдельно складываю пижаму, белье и носки на пару дней. Зубную щетку, косметичку.

Не думаю.

Вдруг, он там и правда ждет?

Ключи от квартиры Андрея так и лежат у меня в рюкзаке. Храню их во внутреннем боковом кармане, застегнутом на молнию. Даже ни разу не брала в руки — боялась, что обязательно поеду и проверю, действительно ли они подходят к его двери, или это какая-то очень злая шутка.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Что ж, сегодня — предпоследний день уходящего года, шесть часов вечера, пятница.

Самое время проверить, что это за золотые ключики.

Такси приезжает через десять минут. Адрес Андрея я знаю — он сбросил его сообщением через пять минут после того, как я вышла из его машины. Просто улицу, номер дома и квартиру, ничего лишнего.

Немного побаиваюсь, когда таксист везет меня туда. Нервы — точно натянутые провода. Кажется, от любого громкого звука готова развернуться и бежать, куда глаза глядят.

Машина останавливается возле красивой новой высотки престижного жилищного комплекса.

Поднимаюсь на лифте на двенадцатый этаж.

Нужная мне дверь — направо.

Ключи от двери подходят: и от нижнего, и от верхнего замков.

Почему-то меня совсем не смущает, что я приехала к нему без предупреждения. И что хозяина может не быть дома. Вернее — судя по встречающей меня темноте, Андрей действительно еще на работе. Или с Диной? Или с какой-то другой женщиной? Шесть недель ожидания, без единого намека на что-то с моей стороны — приличный срок. В особенности для молодого и не связанного обязательствами мужика.

Хотя нет, пару дней назад Андрей писал, что у него — корпоратив.

Ну, так это отличный повод переспать с кем-то из сотрудниц, например.

Я нерешительно мнусь перед порогом, боясь сделать шаг внутрь.

Еще не поздно уйти.

Андрей даже не узнает, что я приходила.

Но, может, лучше сделать и пожалеть, чем не сделать — и всю жизнь гадать, что было бы если бы…

Я все-таки захожу и тихо прикрываю за собой дверь.

Выключатель на стене слева — низко, не нужно тянуться рукой, не то, что в моей «коробке».

Как только зажигается свет, сразу становится понятно, что это квартира архитектора: мебель правильных гармоничных размеров, ровные формы, никакого хаоса, все очень по-мужски, стильно и геометрично. Даже картины на стенах и прямоугольные вазоны с острыми гранями. Правда, в них пусто.

Одежду стряхиваю прямо на пол, поверх своих ботинок.

Прямо как Алиса в кроличьей норе — иду исследовать эту холостяцкую обитель.

Если честно — не без опаски наткнуться на женские шмотки.

Но вместо них в большой и светлой гостиной с минимумом мебели нахожу огромную елку до потолка. Дизайнерская, все как положено: игрушки и банты в бело-голубой гамме, тонкие проволоки гирлянды видны, только если присмотреться, и очень продуманно прикрыты толстыми лентами серебряного «дождика».

Когда подхожу ближе, становится понятно, что елка искусственная.

Красиво на фотках, но как-то очень грустно и совсем не подходит для праздничного настроения.

Хорошо, что у меня шило в заднице.

И я все привезла с собой.



Глава тридцатая: Март

Я возвращаюсь домой только к одиннадцати.

Не люблю корпоративы, потому что на них толком и не расслабиться: начальник всегда где-то рядом, коллеги тоже не дремлют. На столе полно еды и выпивки, все хотят набухаться и творить херню, но должны соблюдать этикет. Так что ходят с постными рожами и делают вид, что это великое событие — лучшее, что случилось за год.

Так что когда начальство отчаливает, я чуть ли не в первых рядах сваливаю с этого праздника жизни.

Пару раз проверяю телефон, потому что на мое сообщение еще днем Алиса так и не ответила. Несколько раз окольными путями пытался узнать, как, где и с кем она планирует встречать Новый год, но каждый раз она просто уводила разговор в сторону. Делала вид, что не понимает, о чем я.

Возможно, с теми своими подругами, которые видел в клубе?

Судя по ее рассказам, у них там очень маленькая дружная компания, и почти все — по парам.

Вряд ли девушка ее возраста будет открывать шампанское дома с родителями, хотя у Алисы с семьей, кажется, прекрасные отношения.

В общем, кажется, зря я так заморачивался, придумывая и покупая хавчик для праздничного стола.

А, может, не зря?

В коридоре темно, но из гостиной льется свет и работает телевизор.

На полу горкой — вещи. Знакомая куртка и варежки.

Разуваюсь. Подбираю все это, куртку вешаю на «плечи» в шкаф, варежки — на тумбу.

Почему-то иду на цыпочках, на всякий случай пряча руки в карманы.

Алиса сидит под елкой и ругает мишуру за то, что запуталась.

В чем-то очень девчачье-розовом, с ободком в виде мультяшных оленьих рогов.

Молчи, Андрей, это будет очень тупая шутка…

Но все-таки ржу в голос.

Как-то сразу расслабленно.

Алиса поднимает голову, печально укладывает «дождик» на колени и говорит:

— У тебя ужасная елка, Март.

— Зато очень милый олень под ней, — улыбаюсь во весь рот.

Она делает строгое лицо, но потом все-таки краснеет.

— Ничего, что я тут… — Делает взмах сразу двумя руками — и прилипшие на рукава ленты мишуры тянутся следом.

— Похоже на волшебную пыльцу, — продолжаю немного подшучивать, потому что настроение поднимается все выше и выше.

Приехала.

И даже охуенно так приехала, очень хорошо, что без предупреждения.

И даже если сравнивать этот визит и приезд Дины в ту пятницу: собственная реакция на почти одинаковые ситуации — хороший повод задуматься. Я не против — даже если это звучит дико с оглядкой на наши недоотношения — чтобы такой «олень» встречал меня каждый день. Хотя, нужно подумать об этом после праздников. Все равно сейчас во мне бурлит помноженная на полстакана коньяка радость. И облегчение.

Алиса еще раз, уже намеренно, машет руками, подбрасывает «дождик» вверх и морщит нос, когда он смешно плюхается ей на плечи.

— Кажется, я похожа на адскую смесь Бэмби и Динь-Динь[1].

— Ммм… — Делаю вид, что внимательно ее изучаю и жестом даю понять, что где-то в чем-то она права.

Алиса снова укладывает мишуру на колени. Не похоже, чтобы собиралась вставать, так что приходится подойти к ней и сесть рядом, скрестив, как в детстве, ноги по-турецки. Она охотно передает мне часть «работы», и мы какое-то время просто молча распутываем клубок.

— У меня первый раз такой дух Нового года, — неожиданно для самого себя меня тянет на откровения.

— Ну, наверное, это потому что одна сумасшедшая испортила твою дизайнерскую елку. — Ни капли сожаления в голосе. — Но я должна открыть тебе страшную правду, Март. На самом деле эти елки годятся только для супермаркетов и обложек журнала по декору. Не приноси больше такую дрянь в дом — она даже хвоей не пахнет.

— Я против вырубки живых деревьев, — корчу менторский тон, хоть мы оба улыбаемся.

— Я тоже, поэтому всегда покупаю елку в горшке. Она, конечно, не до потолка, зато живая, не умрет и ее можно вернуть в лес. Так что не так с твоим духом Нового года?

Даже не знаю, как ей объяснить.

У меня никогда не было никаких семейных праздников. Иногда в доме просто появлялась елка — не каждый год — а утром рядом с кроватью лежал подарок. Никто даже не пытался рассказать мне про Деда Мороза. Просто никто не заморачивался всеми этими традициями. А когда между родителями пролегла трещина, матери были в тягость любые семейные праздники.

Я каждый год достаю эту елку. Она уже готовая, собранная. Тупо сворачиваю, чтобы не разбить игрушки, обматываю и прячу в нишу. Когда ставлю, там остается только расправить банты паровым утюгом и поправить игрушки.

Женщинам, которые были и меня до Алисы, всегда было плевать на то, какая у меня елка.

Незаметно, рассказываю все это вслух, иногда вставляя типа_смешные ремарки, чтобы не выглядеть несчастным нытиком.

А когда моя исповедь подходит к концу, вдруг понимаю, что Алиса уже сидит у меня на плечах и мы вдвоем — она, старясь успеть, а я, стараясь не упасть — пытаемся прицепить на верхушку моего дизайнерского монстра большую красную звезду.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Ну вот! — Динамщица издает триумфальный писк и протягивает ладонь, чтобы я «дал пять». — Теперь у тебя в квартире собственный Кремль.

— Только зеленый, — уточняю я, прямо с ней на плечах топая в сторону ванной. Кажется, от блесток, которые осыпались на нас с мишуры и елочных игрушек, не спасет даже генеральная мойка.

— И без ВВП, — понижая голос, дополняет Алиса.

— Там вообще женщина рулит, — вспоминаю, что у меня под елкой только Снегурочка.

— Вот видишь, Март: когда женщина под елкой — на елке порядок.

— Хорошо, Динамщица, тогда придется тебя споить.

— Знаешь, — она не сильно тянет меня за ухо, — поменьше печали в голосе будет в самый раз. А то я почти верю, что ты собирался отдать эту роскошную женщину в другие руки.

[1] Герои диснеевских мультфильмов — олененок из «Бэмби» и фея из «Питера Пэна»

Глава тридцать первая: Март

Мы вместе долго моем руки, пытаясь пересопеть друг друга в старательности.

Потом я уверенно беру Алису за руку и веду ее на кухню.

— Прости, мужчина, но мы еще не настолько близко знакомы, чтобы я видела твои кастрюли без крышек, — продолжает юморить Динамщица, но сама покрепче сжимает пальцы вокруг моей ладони.

И я только теперь понимаю, что в Дине, хоть с сексом у нас было вообще отлично, мне не хватало именно этого — жизни. Обычной жизни. Из Алисы она бьет с таким напором, что меня то и дело потряхивает от желания просто тут завалить ее на пол именно с теми недвусмысленными намерениями.

— Прости, я, конечно, немного тороплюсь, — пытаюсь подыгрывать ей, — но, чтобы развеять сомнения насчет рук, в которые я собирался тебя отдать, мне придется совершить акт эксгибиционизма.

— Мне уже страшно.

— Поверь — не просто так.

На кухне ставлю ее перед холодильником, и Алиса даже послушно закладывает руки за спину. Я взглядом спрашиваю, готова ли она, и после кивка открываю дверцу.

Она удивленно смотрит на полки.

Выжидает.

Сначала вроде хочет нахмуриться, а потом еле сдерживает улыбку.

— Ты же не знал — да? — что я приеду встречать Новый год к тебе? — спрашивает с таким видом, как будто я забыл упомянуть, что владею искусством чтения мыслей на расстоянии. Хотя, даже если бы владел, не рискнул бы соваться в ее голову. Уверен, там черт ногу сломит — такого намешано и накручено.

— Вообще не предполагал, но очень на это надеялся.

Так сильно предполагал, что даже еще раз, как в ту нашу «черную пятницу», купил к праздничному столу то, что она любит. С расчетом, что мы проведем вместе не только тридцать первое и утро первого, но и все праздничные выходные. Рисовал себе картину, где мы будем по очереди готовить, по очереди друг другу мешать это делать, ходить голыми, заниматься сексом, смотреть телевизор и морально разлагаться.

— Что за черное недоверие, Динамщица?

— Потому что я иногда хожу во сне — и знающие люди говорят, что в таком состоянии иногда порываюсь звонить в Пентагон и выдавать секреты Родины. Так что вполне могла позвонить тебе и выдать свой идиотский план по взятию в заложники елки и ее хозяина.

— А ты вообще нормально разговаривать умеешь? Я иногда теряюсь в дебрях твоих метафор.

Это, кстати, немного правда, потому что некоторые ее глубоко завуалированные мысли я, кажется, не пойму даже если весь поседею от мудрости. С другой стороны — когда еще у меня была вот такая женщина? Раз сходу не могу вспомнить, то, получается, Алиса у меня такая первая — ломающая мозг.

Когда она тянется стащить что-то из холодильника, я в шутку делаю вид, что собираюсь прищемить ее дверцей.

Она игриво пищит, потом достает запаянный в пленку стейк и, погладив его, как домашнего питомца, баюкает, прикладывая к щеке.

— А это обязательно есть завтра? — спрашивает с надеждой.

— А ты как хочешь?

— Хочу предаваться гастрономическому разврату уже сейчас! — уверенно говорит она, и я отхожу в сторону, освобождая путь до плиты.

Динамщица хватает два куска мяса и несется к столу. Правда, прежде чем успеваю открыть рот, юлой разворачивается на пятках, делает длинный скользящий шаг в мою сторону, хватает за галстук и медленно притягивается навстречу к моим губам.

Мои ладони автоматически оказываются у нее на бедрах.

Сжимаю ее задницу, тяну на себя и выразительно потираю об нее мгновенно вставшим в штанах членом.

Ее губы так близко, что мы едва-едва касаемся друг друга то нижней, то верхней.

Она немного сбивчиво дышит.

Я наклоняюсь к ней, обхватываю губами нижнюю губу, втягиваю себе в рот и мягко посасываю, наслаждаясь вибрирующим стоном Алисы. Отпускаю — провожу языком по влажной светло-розовой коже. Вот точно такого же цвета были ее волосы, когда мы познакомились — я до сих пор храню все селфи этой Динамщицы, даже если пару раз очень хотелось снести все к чертовой матери и запомнить только в назидание, почему я предпочитаю не связываться с малолетками.

— А как же гастрономический разврат? — мягко отстраняясь, говорит Алиса.

Моим рукам на ее заднице просто замечательно.

— Я не против уложить тебя на стол, — щурюсь от предвкушения.

Она уже в моей квартире.

Она пришла сама, потому что так решила.

Бегать ей уже не от чего.

Потому что…

— Завтра Новый год, — у нее снова немного розовеют щеки. На самом деле — очень милое зрелище, потому что в такие моменты она похожа на нормальную женщину, а не на ураган Катрин, который перемолотит даже кости мамонта. — Давай… это будет наш особенный Новый год вдвоем?

— Я не собирался выгонять тебя под бой курантов, — снова пытаюсь притянуть ее к себе, но Алиса, быстро чмокнув меня в щеку, выскальзывает. Это немного… напрягает. — Что такое, Динамщица?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Перестань называть меня Динамщицей.

— Перестань ею быть.

Алиса перестает улыбаться.

И я понимаю, что хоть и не сказал ничего такого, явно переборщил с интонацией.

Ну, потому что я вроде как ее жду, я ее хочу и дал понять, что заинтересован только в ней. А у нее очередная «отговорка» — на этот раз хотя бы имеющая временные ограничения.

— Андрей, мне было очень непросто приехать к тебе. После… всего. Но я сделала свой выбор и буду очень рада, если мы больше никогда не будем вспоминать ни твой обман, ни проклятую Дину. Этот топор войны пора забыть. Но прыгнуть к тебе в постель вот так, потому что этого хочешь ты и нам уже пора — нет.

— Вообще-то, технически, я не предлагал тебе прыгать в мою постель.

Это попытка пошутить и сгладить обстановку, но из меня хреновый шутник.

— Хорошо, — поднимаю руки, — если адская смесь Бэмби и Динь-Динь хочет новогодний секс под елкой в окружении оливье — я не против. Кстати, — почесываю подбородок, впервые реально задумавшись над этой темой, — под елкой у меня еще не было.

Алиса довольно улыбается и снова прижимается ко мне.

Динамщица и есть.

Глава тридцать вторая: Сумасшедшая

Тридцать первого в обед мы с Андреем едем в загородный дом моих родителей.

Там уже вторые сутки вовсю кипят приготовления к Новому году, и собралась куча его друзей. У нас всегда так — отец очень любит встречать семейные праздники с людьми, которых ценит и уважает. К счастью, их не так уж много, чтобы все без проблем поместились на большой территории.

Вообще, до того, как вчера меня нагнал импульс поехать к Андрею, я обещала маме, что буду встречать праздники с ними. Потому что Танян уже договорилась тусить вместе с Семочкой и его приятелями, Карамболь снова простыла и обзавелась «веселой» компанией спреев для носа и противовирусных, а у Юльки — большой корпоратив «для холостяков».

Так что, когда позвонила сказать, что у меня поменялись планы, мама, конечно, тут же потребовала «предъявить ей эти планы лицом», чтобы она была уверена, что со мной ничего не случится и я не попала в плохую компанию. Она до сих пор думает, что это нормально — задавать мне вопросы в духе: «А ты помнишь, как предохраняться?» Причем не меняя формулировку с самого дня моего четырнадцатилетия.

Когда говорю Андрею, он только пожимает плечами и говорит, что ему скрывать нечего.

Сначала мы заезжаем ко мне, чтобы взять подарки, которые я все предыдущую неделю как ненормальная заворачивала и украшала, потом — в винный, чтобы купить шампанское в качестве «приветствия». Я пытаюсь отговорить Андрея, но он непреклонен.

Пока едем, крем глаза наблюдаю за тем, как он ведет машину.

Как внимательно смотрит на дорогу.

Как изредка постукивает по рулю пальцами.

Почему я взяла еще одну паузу?

Все же хорошо, нет причин думать, что Март может меня обидеть.

Боюсь снова обжечься? Узнать, что где-то там все равно есть Дина, и стоит мне оступиться — она снова выйдет на сцену?

Больная женская голова, напичканная всякими глупостями.

Когда приезжаем, Андрей ерошит руками волосы, поправляет очки и спрашивает, хорошо ли он выглядит для знакомства с мамой.

— И с папой тоже, — трусь носом о его колючую щеку, и мы выходит из машины.

Успеваю сделать всего пару шагов, прежде чем мой ощущаю неприятное жжение в правом виске. Как будто взглядом сверлят, словно дрелью.

Что опять не слава богу?

Поворачиваюсь, натыкаюсь взглядом сначала на каменное лицо Милы, а потом — на стоящего у нее за спиной Бармаглота.

Почему-то думаю не о том, что у его жены взгляд мегеры, и ей самое время патентовать его для мема в духе «Убью, сучка!».

Не думаю, что очень не вовремя замедляю шаг.

На улице — минус десять, а этот тяжеловоз в толстовке нараспашку и даже без футболки под ней. И капюшон немного сполз на затылок, держится только на резинке «хвостика» волос.

Чуть больше, чем обычно, не бритый.

И чтобы зайти в дом, нам с Андреем придется пройти мимо них.

— Это — твои родители? — шепотом спрашивает Андрей. — Лица у них очень грозные. Тебе точно уже больше шестнадцати?

Я в шутку легонько пихаю его локтем в бок.

По ступеням поднимаюсь на крыльцо. Первой.

— Хо-хо! — пытаясь изображать смех Санта-Клауса, машу им обоих рукой, хоть мы стоим почти впритык.

— Привет, Алиса. — Мила как бы невзначай опирается спиной на грудь мужа. — Твой… друг?

— Знакомьтесь, — беру Марта под руку. — Мила, Марк — это Андрей, мой молодой человек. Андрей — это семейная пара Миллеров. Друзья моего отца.

Андрей кивает Миле.

Она, наконец, перестает резать меня взглядом и даже не скрывает улыбку победительницы.

Март первым протягивает ладонь для рукопожатия.

И когда Бармаглот сжимает ее в своей здоровенной лапище, я мысленно что есть силы сжимаю кулаки, чтобы он не сломал ему… ну хотя бы половину пальцев.

— Мы, кажется, где-то виделись, — говорит Март, не без видимого облегчения освобождая руку из хватки Бармаглота.

Тот приподнимает бровь.

Я еще сильнее сжимаю кулаки.

«Видеться» они могли только в клубе, в тот самый вечер. Но Марк был наверху, в ВИП-зоне, и сомнительно, чтобы Андрей увидел именно его и среди прочих запомнил именно его лицо. Хотя, конечно, внешность у Бармаглота очень характерная, особенно с этой его тяжелой челюстью, выбритыми узорами висками и серебряными, как у демона, глазами.

— Точно где-то видел… — не отступается Андрей. Он умеет быть настойчивым.

— Вряд ли сферы наши интересов хоть как-то пересекаются, — не без налета иронии отвечает Бармаглот.

Внимательно следит за тем, как я держусь за локоть Андрея.

Очень внимательно.

Вряд ли вообще ему есть дело до того, что даже слепой бы понял, что именно «не так» с этим взглядом.

Мила мрачнеет и перестает изображать любимую хозяйскую кошку.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Я прячусь Марту за спину.

Скорее бы увидеть родителей, вручить подарки и уехать, пока все это не превратилось в очень красивую, но очень страшную сцену из фильма ужасов.

— Вспомнил! — Март щелкает пальцами. Он единственный, кто, кажется, не понимает, что происходит. — «НИС»?

Кажется, так называется компания Марка.

— Ну? — все так же без намека на дружелюбие басит Бармаглот.

— Я делал проект главного офиса. До сих пор очень собой горжусь.

Андрей на мгновение поворачивает ко мне голову, как будто ищет подтверждение тому, что и я тоже очень горжусь им, хоть не могу иметь к его успехам никакого отношения. Но от мысли, что лет через десять я буду женой очень известного архитектора, в очередь к которому выстраиваются даже крутые олигархи, приятно щекочет где-то внизу живота.

Красивый. Умный. Очень перспективный.

И, хоть он из вредности лег спать в футболке и домашних штанах, то и дело «кусая» меня моим желанием «держаться без рук», я кое-что подсмотрела. Например, что пресс под футболкой у него очень даже есть, и что утром, когда обычно у мужчины случаются определенные физиологические процессы, как минимум с размером у моего Марта все в порядке.

Идеальный.

Почему я так торможу с ним?

Очевидно, что если еще и с сексом у нас все будет отлично, я рискую вляпаться в этого мужчину. Примерно, как Танян в Виноградова, но по-настоящему и намного серьезнее.

— Точно, офис, — без интереса продолжает Миллер. — Хороший получился офис.

Сказать, что работа ему понравилась или что он доволен — да Бармаглот лучше язык себе откусит. У него с обычным выражением благодарности всегда была большая беда.

— Ну, мы пойдем, — как будто спохватываюсь я и, не дожидаясь ответа, тащу Марта в дом.

Пока он не начал дымиться под злым взглядом Бармаглота.

Отдадим подарки.

Выдержим десять минут приветственного общения и домой.

Под нашу с Мартом елку.

Пить шампанское, есть мясо, сыр и орехи.

И трахаться.



Глава тридцать третья: Бармаглот

— Ты мог хотя бы из уважения ко мне не так откровенно пускать слюни на эту девочку, — говорит Мила, когда «сладкая парочка» скрывается за дверью. — Что, Марк, она до сих пор тебе не досталась — и ты злишься, что на этой планете появилась женщина, которая предпочла тебе другого мужика?

— Ты сейчас несешь хуйню, Мила, — спокойно отвечаю ей.

Хотя меня пиздец, как рвет.

Это тот же малахольный из клуба.

И если мои подсчеты верны, то она встречается с ним с августа.

То есть, как для моего Зайца с ветром в голове — это просто пиздец, какой приличный срок.

Значит, все-таки от него она тогда пряталась в моей берлоге.

А я, как дурак…

— Марк, я думаю, нам нужно попытаться завести ребенка.

Я так погружен в попытки проанализировать скрытое за кадром, что не сразу понимаю, о чем вообще речь.

Делаю вид, что не расслышал, чтобы дать Миле шанс сказать что-то совсем другое, и мы оба притворимся, что ничего не было.

Но это же Мила — ей нужно продавить свое любой ценой.

Тем более, она считает, что раз мы типа празднуем вместе Новый год, и я стал время от времени ночевать дома, значит, у нас все хорошо, показательная семья и самое время херачить спиногрызов.

— Если у нас будет семья, ты перестанешь сходить с ума.

Говорит это просто с каменным лицом.

— Как боженька смолвил, блядь! — Зло и прямо ей в лицо. — Ну, пиздец вообще! Я, сука, бесплодная тупая злая скотина, но ребенок от спермы чужого мужика меня сразу превратит в лапушку! Я сейчас охуеть вообще, как прозрел.

— Марк, — она строго на меня смотрит. — Ты не слышишь себя со стороны. И не видишь.

— А ты себя слышишь, Мила?! Какой, в жопу, ребенок?! Мне сорок лет, я сраный бесплодный кобель, какие дети, Мила?!

Привезти ее сюда было большой ошибкой.

Вообще приехать туда, где может быть Заяц, было ошибкой.

Но после очередного двухмесячного молчания мне просто хотелось ее увидеть.

Кто же знал, что она заявится под руку с этим малахольным.

— Мы можем воспользоваться услугами суррогатной матери, сейчас многие так делают. — Жена продолжает гнуть свое. — У меня есть подходящие яйцеклетки. Донора выберем вдвоем, чтобы он был похож на тебя. Я какое-то время похожу с накладным животом, потом уеду в Европу на пару месяцев, а вернусь уже с ребенком. Никто ничего не узнает. Сейчас все так трясутся за свою репутацию, что за конфиденциальность можно не волноваться.

— Смотри — подготовилась, как к деловым переговорам: аргументы подобрала, процесс описала. А мне можно будет потрахать мать моих детей? Ну, знаешь, чтобы типа я посублимировал, что заделал ребенка своими силами. А то вдруг в будущем это превратится для всех нас в психотравмирующую ситуацию?

Мила удивленно моргает.

Десять лет живем, а она до сих пор думает, что я тупой качок с татухами. Что любые умные слова в моем лексиконе — это просто случайно, непонятно откуда, и я вообще не понимаю, что они означают.

— Ты не понимаешь… — Мила перестает контролировать ситуацию, теряется. Хоть она только думала, что все на мази, а по факту вообще не надо было открывать рот.

— В свое время у тебя был шанс найти себе быка-осеменителя, — напоминаю я. — Ты сказала, что тебе нужен я. Но, блядь, последние пару лет я каждый месяц слышу, что наш хуевый брак спасет только ребенок. Мила, блядь! — Я хватаю ее за плечи и, оторвав от земли, встряхиваю, чтобы грубо вернуть на место. — Детей нужно делать от, сука, большой любви, понимаешь?! А не потому, что все хуево!

— Отпусти меня! — орет она, хоть мои руки уже давно к ней не прикасаются. — Ты… просто на взводе. Выдохни. Эта девочка все равно тебе не достанется.

— На хуй пошла с глаз!

Хотя бы теперь ей хватает ума не огрызаться.

Я иду за дом, туда, где у Вовки поленница и привезенные свежие пеньки. Обещал наколоть дров — и хорошо, что не успел с этим до приезда Зайца.

Хоть остыну.

Через пять минут уже жарко даже в толстовке, хоть я закатал рукава и не застегивал молнию.

Голова раскалывается.

Мышцы наливаются кровью, и я уже рублю проклятые чушки, словно механический дровосек с заклинившей программой. Поставить, бахнуть, взять другу. Куда летят поленья — хуй его знает.

— Ты косплеишь Челентано? — слышу голос за спиной как раз в тот момент, когда ставлю новое бревно.

Заяц.

Я слышу ее запах даже на расстоянии.

Почти не прицеливаясь, раскалываю деревяшку надвое. Спихиваю лишнее ногой.

Поворачиваюсь всем телом.

Она, бля, издевается?!

Стоит тут в этой дурной куртке, джинсах и — пиздец полный! — розовых кроссовках на тонкой подошве, с косичками.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Заяц, вали отсюда, — очень честно предупреждаю я.

— Я хотела отдать это сама, — смело смотрит мне в глаза, протягивая маленькую коробку в зеленой обертке и с кривым бантом.

— Зай, правда, если я к тебе подойду… В общем, не доводи до греха.

— Не понимаю, о чем вы, Марк Игоревич.

На мгновение ее лицо теряется за облачком пара, которое вырывается из раскрытых губ.

Я просто разжимаю пальцы, даю топору упасть куда-то в вытоптанный снег.

Иду к ней — три шага.

Ровно три.

Пятерней за грудки.

Как глупого бесстрашного зверька.

— Ма… — Она пугается. Но… — Марик… ты чего?

Меня так никто не называл.

Никогда.

Поэтому в жопу все: Милу, малахольного, эту поганую реальность, в которой Заяц мне не обломится никогда, хоть усрись.

Я так жадно ее целую, что зубами об зубы, до боли.

Губы на мгновение немеют.

Заяц пытается сжать губы, но я раскрываю их своими.

— Марик… — теперь уже мне в рот.

Так тихо.

Тише, чем шепотом.

И сама обхватывает мой язык губами, сосет его так, что у меня нервы лопаются с кровавыми брызгами.

Я сейчас сдурею.

Еще немного — и выебу ее раком прямо здесь, и пусть мне Вовка потом хоть башку прострелит.

Алиса начинает легонько ворочаться в моих руках, и я нехотя разжимаю пальцы, хоть желание в башке торчит только одно — бросить ее на плечо и отвезти в свою берлогу. Подальше от этого малахольного.

Только это же Заяц — она такой крик поднимет, что только держись.

У нее в башке до сих пор такой ветер, что порой мне хочется реально хорошенько ей всыпать, чтобы через жопу дошло до головы, что нужно отвечать за последствия своих поступков.

Заяц делает шаг назад, втягивает в рот нижнюю губу и выразительно скребет по ней зубами, как будто хочет что-то распробовать. Пару раз «промахивается», настраивая правильное выражение лица. Палится ну точно как малолетка. Думает, что красные щеки и скачущая грудь ее вообще ни хера не выдают. Что можно провести сорокалетнего мужика с багажом баб за плечами этими детскими фокусами в духе: «Я не поняла, что это было».

— Мне, кстати, понравилось, — немного прищуриваюсь.

— Ничего особенного, — пожимает плечами Алиса. — Но попробовать стоило.

— Я про Марика, — обламываю ее. — А так да — ничего особенного.

Она поджимает губы. Сильно и зло.

Сжимает свои заячьи кулаки и вряд ли замечает, что громко сопит, раздувая ноздри, словно огнедышащий дракон.

Я не знаю, что за «большая и светлая» у нее с этим мужиком, но прямо сейчас хочется пойти, вытащить его за шиворот, как котенка, и втолковать, что когда на улице крепкий минус, твоя баба должна ходить в сапогах на, блядь, нормальной подошве, а не в тряпичных кедах с распродажи за триста рэ. Даже если вы приехали на машине. У Зайца реально жопа в голове, и мужик, который будет рядом с ней, должен понимать, что это чудо надо дрессировать и воспитывать, пряником и ремнем, и жестким сексом, потому что — уверен в этом — именно так она и любит.

— Вообще ничего особенного, — фыркает Заяц, и это первый раз на моей памяти, когда у нее нет шпильки в ответ.

Ну, надо же.

Целоваться любишь, Зай?

— Будем считать, что…

— Будешь, — поправляю я, краем глаза замечая непонятную тень в окне второго этажа, через которое нас с Зайцем хорошо видно. — Я как-нибудь без длинных заячьих ушей разберусь, что мне считать.

Мила убежала куда-то на веранду, Вовка вроде в гараже. Кто тогда за нами подсматривает? Вовкина жена? Малахольный?

Если честно, вообще не парит, даже если нас спалила мама моего Зайца.

Разрулю.

Но Алиса замечает мой взгляд, поворачивается и суетливо поправляет сильно сползший на бок шарф.

— С Новым годом вас, Бармаглотище, — скалится в нервной и вообще не искренней улыбке. — Порадуйте жену хорошим подарком, а то она очень нервная.

— Вали отсюда, Зай, а то на хер загрызу.

Она убегает и правда почти вприпрыжку.

Глава тридцать четвертая: Сумасшедшая

— Алиса? — Мама появляется на ступенях как раз в ту минуту, когда я пулей залетаю в дом.

Когда мы десять минут назад вручили моим родителям внушительный пакет с подарками (там всякая недорогая, но полезная ерунда), отец утащил Андрея показывать хобби всей своей жизни — какую-то старую машину даже не знаю какой марки. Сам в ней ковыряется, когда нужно снять стресс после очередной нервной сделки. И думает, что всем на свете мужчинам интересно ржавое железо времен второй мировой.

— Мам, мы уже поедем, хорошо? Пока доберемся, еще поспать хотя бы пару часов, чтобы не клевать носом оливье.

— Алиса, подожди минуту.

У нее необычно строгий голос.

Когда привезла Андрея, она чуть не соловьем пела — такая была довольная, хоть все равно шепнула, что ей было бы спокойнее, встречайся я с ровесником. Но Андрей в его очках, стильном свитере и брюках… Он покорил бы любое, даже каменное женское сердце.

— Что-то случилось? — на всякий случай осторожно интересуюсь я.

Обычно эта характерная «воспитательная» нота в ее голосе появлялась, когда я умудрялась очень крепко провиниться. Не так, чтобы часто и в основном в младшей школе. И точно не после того, как я на четвертом курсе переехала жить в простую, но зато снятую на собственные кровные «кирпичную коробку».

Мама подзывает меня пальцем и, когда становится понятно, что ничего другого я от нее не добьюсь, приходится подняться на второй этаж.

Нарочно громко топаю ногами.

Хочу уехать как можно скорее.

Меня уже вообще не должно здесь быть.

Подальше от… Марика. Это я сказала?! Где были мои мозги, господи?

Мама становится у окна и, когда выглядываю наружу, все становится на свои места.

Там Бармаглот. Колет дрова.

— Мам, я все объясню. — Черт. Блин.

— Алиса, ты хоть иногда думаешь, что делаешь? — Нет, она не ругает и не кричит. Она просто держит руки скрещенными на груди и смотрит на меня с таким разочарованием, что хочется сквозь землю провалиться. — Алиса, ты привезла симпатичного молодого человека, чтобы познакомить его со мной и с папой. Ты будешь встречать с ним Новый год. И я, поверь, знаю, что после шампанского и курантов вы не сядете играть в домино. И… Марк?! Алиса, он женат. Он друг твоего отца. Он на шестнадцать лет старше тебя.

— Я помню! — огрызаюсь в ответ. Вспыхиваю — и тут же гасну. — Это не то, что ты думаешь.

— Алиса, это именно то, что я думаю. Ты… ведешь себя очень недостойно.

— Ага, — искренне соглашаюсь я.

— Он твой любовник?

— Что?! — трясу головой и нервно смеюсь. — Нет, мам, я бы никогда… Я бы…

Я уже давно это самое «когда».

Я дала себя поиметь в клубе.

Я провела ночь в его квартире, ходила полуголая по его дому.

Я целовалась с ним пять минут назад.

— Мам, у меня просто… все сложно. — Так себе оправдание, но другого нет.

— Я очень уважаю Милу. — Мать берет мое лицо в ладони и заставляет посмотреть ей в глаза. Кажется, немного смягчилась, но мне от этого вообще не легче. — Она — хорошая женщина. Я бы никогда не желала узнать, что моя дочь спит с женатым мужчиной и, не дай бог, планирует увести его у законной жены. Это был бы слишком сильный удар. Даже думать не хочу, что было бы с отцом, если бы…

Она делает многозначительную паузу.

— Мам, правда, не о чем беспокоится. Просто у Марка не очень ладится в личной жизни, мы с Андреем… прошли долгий путь. И как-то все смешалось. Знаешь, как это бывает, когда собираешься печь французский бисквит, а получается лаваш.

— Давай без твоих этих непонятных метафор. — Она все-таки оттаивает и обнимает. — Горе ты мое, бестолковое.

На прощанье она крепко меня обнимает и еще раз выразительно заглядывает в глаза.

Быстро чмокаю ее в щеку и убегаю так, словно под моими ногами плавится земля.

Стыдно — хоть провались.

Я всегда хотела быть гордостью своей семьи.

Всегда хотела добиваться всего сама, чтобы когда-нибудь мой отец сказал: «Эта Звезда — моя дочура, завалите рот все, кто думал, что мозгов у нее хватит только чтобы транжирить мои деньги!» Страшно представить, что было бы, если бы нас с Бармаглотом заметил отец.

Щеки горят так сильно, что прикладываю к ним ладони, но это все равно не помогает.

Никогда еще мама не смотрела на меня так, словно я стала ее самым большим разочарованием в жизни, а заодно провалом в воспитании.

Правда, что же я такое все время творю?

— Эй, ты решила сдать армейские нормативы по бегу? — слышу знакомый смех и с облегчением падаю в руки Андрея. Только сейчас осознаю, что меня трясет. Андрею даже приходится посильнее прижать меня к себе. — Что случилось? Ни на минуту нельзя оставить одну.

Его голос звучит искренне обеспокоенным.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Я задираю голову, лишь через мгновение спохватываясь, что у нас не такая большая разница в росте, и можно не бояться, что шея, не выдержав напряжения, треснет.

Слишком громко и с облечением выдыхаю, потому что за стеклышками очков — темные глаза. Очень темные, с почти потерянным в черноте зрачком.

— Что случилось? — Андрей прикладывает тыльную сторону ладони к моей щеке, хмурится, трогает мой лоб. — У тебя как будто температура.

— Все нормально, — еле-еле выдавливаю улыбку. — Немного разволновалась со всеми этими очень домашними, но очень нервными праздничными хлопотами.

— Точно?

— Ага. — Чтобы не выдать себя, прижимаюсь к нему, прячу лицо на плече и, уткнувшись в мягкий свитер, бормочу: — Я рада, что вы с папой нашли общий язык. Ты ему понравился, Март.

— Откуда такая уверенность? — хмыкает он.

— Потому что Волков-старший не гоняется за тобой с ружьем.

— А были прецеденты? — Андрей икает как будто нарочно, но все же нервно. — О таких вещах можно предупреждать и заранее, Выдумщица.

Я, немного успокоившись и взяв себя в руки, отодвигаюсь и снова заглядываю ему в глаза. На этот раз совершенно точно зная, какого они цвета и на сколько нужно задрать голову.

Теперь все в порядке. Никаких ненужных неправильных мыслей.

— А что мне нужно было сказать? «Если мой папа решит, что ты «со странностями», он может сделать тебя богаче на пару дырок?»

— Нет, — улыбается Андрей, хулиганисто оглядывается по сторонам и притягивает к себе для мимолетного «чмока» в губы. — Намека о том, что у твоего отца есть огнестрельное оружие и он знает, как с ним обращаться, было бы достаточно.

Я довольно жмурюсь. Он даже пахнет понятно — всегда одинаково.

Алиса, включи мозги.

Это — тот самый мужчина. А шатает тебя просто от страха, что на этот раз все серьезно.

Это паника.

Вспомни, общая психология, первый курс.

— Точно хорошо себя чувствуешь? — Андрей еще раз трогает мой лоб.

— Ммм… — Я прикусываю нижнюю губу и немного склоняю голову на бок. — Буду чувствовать себя еще лучше, если ты прямо сейчас забросишь «сопротивляющуюся добычу» на плечо, отнесешь в машину, привезешь свой честно выстраданный трофей домой и надругаешься над ним всеми возможными развратными способами.

Мне приятно видеть, как улыбка медленно сползает с его лица, губы приоткрываются, а взгляд становится темнее полного абсолюта.

— Прямо сейчас? — уточняет он. Берет за руку и уверенно ведет к выходу. — А как же попрощаться с мамой?

Меня передергивает.

— Я уже попрощалась за нас обоих.

— Тогда, жертва, домой. — Оглядывается и довольно усмехается. — Заодно проверю, сколько моя черепаха выжимает на максималках.

Я скрещиваю пальцы на удачу, чтобы не встретить Бармаглота во дворе.

С облегчением забираюсь в салон машины Андрея.

И выдыхаю, когда отъезжаем от дома без приключений и ненужных встреч.



Глава тридцать пятая: Сумасшедшая

В машине меня снова трясет.

Не понимаю почему, но, чтобы лишний раз не волновать Андрея и не давать ему повод обзывать меня «Динамщицей», перебираюсь на заднее сиденье и вытягиваюсь во всю длину, насколько это возможно. Говорю, что мне нужно быстро набрать новогодние сообщения всем подругам, чтобы потом просто отправить их после боя курантов. Тогда никто не будет обижаться, что кого-то я поздравила раньше, а кого-то — с задержкой на пять минут.

А сама быстро пишу Танян, что у меня, кажется, сегодня будет секс с мужчиной моей мечты, но меня почему-то трясет — и я не знаю, что делать, потому что уже год, даже тринадцать месяцев, все мои «взрослые игры» ограничились сексом в туалете. С Бармаглотом. Про секс с Бармаглотом, конечно, держу в уме — если скажу такое Танян, сначала она сожрет меня за то, что я не сказала ей сразу, а потом — за то, что тягаюсь с женатым мужиком.

Танян, как мой верный оруженосец, всегда на связи. Присылает голосовое — и я «буквами» шиплю в ответ, что не могу слушать и пусть уж сделает одолжение и поработает руками.

«ТЫ ДУРА!» — пишет Танян.

«Такой мужик, ты там вообще головой стукнулась — столько его динамить и еще сомневаться?!»

«Я бы на его месте давно тебя на хрен послала!»

«Не забывай, что его бывшая, если что, тут же прискачет и ломаться как пряник, не будет!»

В ответ я отправляю перекошенный от раздумий смайлик.

Все это так. Все правильно.

И никогда раньше меня так не заклинивало на сексе, кроме того единственного раза, когда я перестала быть невинной. Потом все было как-то само собой. И, если уж совсем честно, то с мужчинами, которые Марту и в подметки не годятся.

Почему же меня так ломает?

Это страх, что все будет идеально и мой пазл, наконец, сложится?

— Эй, ты там не уснула, динамщица? — Надо мной появляется улыбающееся лицо Андрея.

Мы уже приехали? Так быстро?

— Поможешь выйти?

Он делает выразительный жест бровями, выходит и через мгновение галантно распахивает дверь.

Выскакиваю.

Беру его за руку, сама тяну до двери в подъезд.

— Ого, — посмеивается Март, потому что прямо в лифте хватаюсь за ремень на его брюках.

Пальцы дрожат.

Трясусь еще сильнее.

Даже страшно, что от такой безумной тряски лифт расшатает — и мы грохнемся.

Кто из нас открывает дверь? Наверное, Март, потому что ключи от его квартиры я спрятала в тот кармашек в рюкзаке, и расстегивать его было бы целым квестом.

Переступаем порог.

— Алиса, совсем не… — Он пытается поймать мои руки, но мне почему-то очень страшно останавливаться, и я только настойчивее тяну ремень из петель брюк.

Не думать.

Просто не думать, не сомневаться.

И ничего не бояться.

Андрей стаскивает с меня куртку, ругается, потому что молния расстегивается не до конца и с ней нужно повозиться.

Прижимаюсь губами к его шее, где бьется вена и пахнет свежими лимонами и корицей.

Пятками стаскиваю кеды.

Он высовывает ноги из туфель.

— Динамщица, перестань трястись, — слышу очень мягко прямо мне в ухо.

Мы стоим так, что, когда приподнимаюсь на носочки — могу видеть нас в зеркале.

У Андрея красивая узкая спина, острые плечи, идеально подстриженный темноволосый затылок.

В отражении он стаскивает с меня свитер, и я нетерпеливо стряхиваю с запястья приставучий рукав. Обнимаю Андрея за шею, притягиваю голову к своему плечу, мурлычу, когда он проводит языком по ключице, сжимает кожу губами и посасывает.

Хочу его язык между ног.

Обязательно.

Но не сейчас.

— Подсматриваешь? — хрипло посмеивается Март, угадав мои игры с зеркалом.

— Немного, — шепотом в ответ.

Дыхание сбивается, но нервы, наконец, приходят в порядок.

Мы идеально подходим друг другу.

Ростом, цветом волос, запахом кожи.

Все остальное — просто моя паника, потому что наш путь от первого свидания до постели был не очень гладким.

— Хочешь прямо здесь? — Андрей кладет ладони мне на бедра, мягко подталкивает к тумбе.

Я благодарна, что даже сейчас он никуда меня не торопит и дает возможность выбора.

— И здесь тоже, обязательно, но в другой раз.

Тяну его в гостиную.

Андрей сам угадывает, когда толкаю его к дивану.

Садится, широко раздвигает ноги.

Выпуклость вставшего члена выразительно намекает на длину.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Тут мне точно ничего не угрожает — все, как я люблю, без экстрима.

— Рубашку снимай, — немного командую.

Он лишь приподнимает бровь, молчаливо интересуясь, правильно ли понял мое желание быть сегодня главной. Я в ответ взглядом даю понять, что все еще жду этот мини-стриптиз. И, немного виляя бедрами, расстегиваю свои джинсы.

Андрей длинными пальцами перебирает пуговицы, достает из петель одну за другой.

Я расстегиваю молнию, запускаю большие пальцы под пояс и, раскачиваясь, как танцовщица, стаскиваю джинсы по ногам.

Когда они сами скользят по икрам, падают на пол, а я быстро через них переступаю, Андрей выдыхает, бормоча что-то вроде: «Да чтоб я сдох…»

Я — женщина.

Мне приятно знать, что мужчине, с которым хочу заняться сексом, нравится мое голое тело.

Андрей стаскивает рубашку по плечам, дорогой брендовый шелк сползает на талию.

У него худощавое, но рельефное тело с намеком на почти сошедший загар. Напряженные плечи, напряженная шея. Андрей откидывает голову на спинку дивана и наблюдает за мной из-под ресниц. От нетерпения прикусывает губы.

Никаких татуировок на руках, только стильные часы с кожаным ремешком и тонкий витой браслет из белого металла.

То, что нужно.

Идеально.

Я хочу этого красавчика. Мои в хлам мокрые трусики это подтверждают.

Завожу руки за спину, без проблем справляюсь с крючками на лифчике.

Бретели стекают по плечам.

Андрей поглаживает член через штаны.

Я бросаю лифчик на пол.

— Охренеть… — выдыхает Андрей, жадно разглядывая мою грудь.

Проводит языком по губам и вряд ли осознает, что сжал член через одежду и проводит по нему взад-вперед. Не представляю более сексуального зрелища, чем видеть, как мужчина, от которого сама без ума, хочет тебя до такой степени, что возбуждается от одного вида вставших сосков.

Я немного покачиваю бедрами, подогревая эту немую сцену. Жаль, нет музыки — под мягкие мотивы даже импровизированный стриптиз смотрелся бы выигрышнее, а мне настолько нравится «нарисованная» воображением картинка, что страшно что-то испортить. Потому что… кажется, достаточно любого щелчка, чтобы я снова попыталась сбежать.

— Иди ко мне, — Андрей протягивает свободную руку, улыбаясь краешком губ.

Больше некуда отступать?

Я мгновение медлю.

Он такой красивый, что можно сойти с ума только от того, как напрягается его живот, когда веду плечами — и моя грудь «подпрыгивает» в ответ.

Вкладываю свою ладонь в его руку.

Он переплетает наши пальцы, мягко тянет на себя.

Сажусь сверху, нарочно крепко обхватывая его бедра коленями.

— Будешь моим подарочком под елку? — шепотом, едва касаясь его губ, спрашиваю я.

— Вообще-то…

— Да заткнись ты уже! — обрываю его.

Совершенно не умеет подыгрывать.

Но, слава богу, кажется, это его единственный недостаток.



Глава тридцать шестая: Сумасшедшая

Теперь он так близко и без рубашки, что я как-то почти мгновенно пьянею от запаха его кожи. Ее хочется попробовать на вкус языком, слизать что-то неуловимое, что делает этого мужчину таким особенным и сексуально притягательным. Мой отец в последнее время много курит, и, наверное, это после общения с ним в волосах Марта остался запах табака — горьковатый, пряный, острый. Он немного чужеродный, но почему-то именно сейчас — кстати.

Невольно ерзаю под взглядом моего Андрея, которым он почти физически сильно мнет мою грудь.

Наслаждаюсь этим моментом.

Мужчина так прекрасен, когда его взгляд обещает исполнить все твои, даже самые невероятные сексуальные фантазии. Мне кажется, что именно так и будет. Когда закончится момент прелюдии — он отымеет меня так сильно и жестко, что я буду валяться в кровати с болью между ног и ловить дурной кайф от того, что стало причиной этой боли.

Ну а пока — награда за терпение этому невероятному мужику.

Устраиваюсь удобнее, нарочно пару раз сильно прижав промежностью его вставший в штанах член.

— Ты засранка, — нервно посмеивается Андрей, но послушно поднимает руки, когда даю понять, что пока можно только смотреть.

Опираюсь ладонями ему в колени.

Откидываюсь назад на выпрямленных руках.

В таком ракурсе моя грудь выглядит особенно шикарно — она большая, полная, не обвисла из-за регулярных упражнений, и вставшие соски темно-карамельного цвета.

Удовлетворенный выдох Андрея это подтверждает.

Медленно, в такт музыки, которую «включаю» в своей голове, приподнимаю и опускаю бедра. Амплитуда небольшая, но зато мои мокрые трусики плотно трутся по его выпуклости.

Раз. Еще раз.

Немного влево.

Немного вправо.

Андрей пытается дотянуться до моей груди, но я прищелкиваю языком и медленно мотаю головой — смотреть, но не трогать. Он выдыхает сквозь плотно сжатые губы:

— Ты зараза, Динамщица. Просто… блин, зараза.

Но взгляд выдает его с головой — ему нравится.

Настолько, что он добровольно разбрасывает руки в стороны, лишь изредка поглаживая мои ноги кончиками больших пальцев.

Я немного ускоряю темп и сама жмурюсь от удовольствия, когда напряженный клитор изредка потирается о его член. Даю себе немного расслабиться — подтягиваюсь ближе, крепче — Андрей выразительно шипит, — сжимаю пальцы на его коленях и трусь чуточку сильнее.

Между ногами приятно тянет.

Низ живота сводит от первых многообещающих судорог.

Тело покрывается мурашками, когда Андрей, пользуясь моментом, кладет ладони мне на бедра. Рывком подтягивает к себе. Запускает пальцы под трусики, сжимает ягодицы до моего громкого «Ох!» в ответ.

Улыбается нагло, довольно. Наслаждается моей реакцией на свои руки у меня на заднице.

Как будто я когда-то говорила, что мне это может не понравиться.

В отместку отпускаю его колено и медленно, наслаждаясь, провожу ладонью по своему животу и вверх.

Приподнимаю грудь.

Пропускаю сосок между пальцами.

Сжимаю его и немного оттягиваю, чувствуя сладкое давление между ног.

Андрей еле слышно ругается сквозь зубы.

— Поиграй с собой, — то ли приказ, то ли предложение.

— Только если поклянешься не убирать руки с того места, где они сейчас, — выдвигаю условие.

Хочется с ним играть.

Как мышке с очень ласковым котом.

Даже если в конце этот кот меня съест.

— Ничего не могу обещать наверняка, но…

— Обещай — и получишь все, что захочешь.

— Женщина, у тебя нет совести и даже сострадания — я не трахался два месяца! И твоя грудь… Она охеренная.

Когда-нибудь потом я обязательно расскажу ему, что я хочу, чтобы он сделал с моей грудью, но на сегодня у нас уже и так есть интересный сценарий.

— Я жду обещание, мужчина.

И чтобы подтолкнуть его сказать то, что я хочу, проталкиваю между его раскрытыми губами два пальца, и когда Андрей пробегает по ним кончиком языка — достаю чтобы провести ими по соску. От влаги он быстро напрягается, становится таким приятно твердым, что даже от легкого прикосновения мои ноги непроизвольно крепко стискивают бедра Андрея.

— Раньше ты не выглядела такой садисткой, — разочарованно стонет он.

Я продолжаю теребить сосок, гадая, надолго ли еще меня хватит. Между ногами так тянет, что мне хватит десяти толчков бедрами, чтобы кончить даже вот так — без физического контакта с голой кожей, без рук.

Просто маленькая фантастика.

— Я. Жду. Обещание, Март.

— Да чтоб ты провалилась, — ругается он. — Хорошо, Динамщица, пока без рук.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Ты идеальный мужчина, — довольно мурлычу я и подаюсь вперед, приподнимаясь на коленях, чтобы моя грудь оказалась как раз напротив его губ.

Он тянется.

Обхватывает губами сосок, втягивает в рот и тут же прикусывает.

Я дергаюсь, шиплю как кошка, потому что тело слишком чувствительное.

— Долен же я был отомстить, — бормочет довольно и теперь уже ласково лижет его кончиком языка.

Я уплываю.

Шатаюсь, теряя контроль, и чтобы не упасть, успеваю схватиться за его плечи.

Он переключается на другую грудь, и когда его губы жадно оттягивают чувствительную плоть, я начинаю ненавидеть себя за условия, которые сама же и выдвинула.

Мне хочется его пальцев на сосках.

Хочется жесткого трения об шершавую кожу.

Хочется кончить просто от того, что он так классно по очереди их посасывает и прикусывает.

Мои трусики уже можно выжимать.

Мне немного стыдно, что, когда случайно роняю взгляд вниз, на брюках Андрея остались еле заметные, но все же влажные следы.

— Давай уже нормально потрахаемся, женщина, — чуть не просит он, выразительно толкаясь бедрами мне между ног.

Его тело такое напряженное, что мышцы перекатываются под кожей красивым возбуждающим рельефом.

Сердце громко стучит в груди, в унисон моему.

Он все-таки нарушает запрет, когда берет мою руку и выразительно толкает ее вниз.

Провожу по животу.

Ниже пупка.

Притрагиваюсь к краю брюк.

Андрей запрокидывает голову.

Когда обхватываю его член через одежду, жмурится.

Выразительно приподнимает бедра навстречу.

Соскальзываю, в одну секунду расстегиваю «молнию» и стаскиваю брюки куда-то вниз вместе с трусами. Кажется, они так и остаются где-то ниже его колен.

Выдыхаю, кажется, с облегчением.

Член у него — прямо произведение искусства. Нормального размера, с маленькой крайней плотью, красивой темной головкой. Все брито, все так классно и красиво, что на ближайшие пару месяцев он точно станет моей любимой игрушкой.

Сжимаю обе ладони на стволе.

Вверх и вниз, пара движений, чтобы ощутить каменную твердость.

Я отвожу в сторону трусики, провожу ладонью у себя между ног.

Андрей следит за мной, прикусывает нижнюю губу.

Обхватываю его член влажной ладонью.

Дрочу ему, наслаждаясь тем, как лицо Марта напрягается, желваки играют под кожей, и он очень старается покрепче вцепиться в мягкий плед на диване.

Я, кажется, переиграла саму себя, потому что мне отчаянно сильно хочется его прикосновений между ног.

И даже хорошо, что как раз в эту минуту мы с Андреем пересекаемся взглядами.

Как-то он понимает, что мне нужно и, не спрашивая, кладет ладонь мне между ног.

Я приподнимаюсь, потому что даже этого контакта достаточно, чтобы меня чуть не разорвало от желания. Кажется, только тронет — и я буду орать от удовольствия, как ненормальная.

Его пальцы трут мои складки. Осторожно и почти ласково. Нажимают в месте входа.

Я снова приподнимаюсь и тут же опускаюсь.

Он никуда не торопится, только удобнее отодвигает в сторону мои трусики, забирает пальцами влагу и распределяет ее от клитора до входа. Еще раз надавливает, и на этот раз я сама подаюсь навстречу.

Закрываю глаза, когда начинает потирать клитор, делая это так точно, что мой живот втягивается до состояния глубокой впадины.

Хочу кончить прямо сейчас.

Голова кружится слишком сильно.

Во мне не осталось ничего, только инстинкт получить внутрь себя этот член и потрахаться с этим классным мужиком.

Я сама приподнимаюсь на коленях, пальцами развожу складки.

Мокрая в хлам.

Очень «голодная» до секса с ним.

Андрей, придерживая член у основания, прижимается им к самому входу.

Я лишь мгновение волнуюсь о том, что секса у меня не было уже очень давно и, наверное, будет немного больно.

Поджимаю губы, когда он неторопливо проникает внутрь.

Ноги предательски дрожат.

Андрей прижимает мои лодыжки к дивану, не дает убежать.

Бедрами вверх, вгоняя в меня член почти на всю длину.

Я что-то выкрикиваю в ответ, от небольшой боли прикусываю в ответ его плечо.

Хочется взять паузу, выдохнуть, но Март крепко сжимает мои бедра, тянет меня, словно игрушку, усаживая как ему удобнее.

Приподнимает — и снова опускает, натягивая на себя теперь уже по самые яйца.



Это не грубо, но так сильно, что я чувствую, как обхватываю его слишком туго, мешая выбрать нужный ритм.

Несколько плавных движений, чтобы растянуть меня, дать привыкнуть к его члену.

И снова приподнимает, совсем как игрушечную.

Только на этот раз я опускаюсь сама.

Принимаю его полностью, стону, когда начинает приятно ныть живот.

Мы прижимаемся друг к другу голой кожей.

Немного мокрые и напряженные, как оголенные провода.

Андрей увеличивает ритм, толчками сильнее и глубже.

Мне нравится, что в эту минуту его ладони у меня на заднице, и он так сильно вжимает в них пальцы, что я чувствую приятную боль от будущих синяков.

Я хочу сильнее и грубее.

Я хочу…

Мы как-то сами ловим нужный ритм, ударяясь друг об друга с характерными шлепками.

В какой-то момент мне даже кажется, что его головка достает изнутри до моего пупка, так остро и глубоко это ощущается.

А потом я просто перестаю контролировать собственные движения.

Андрею приходится надавливать мне на плечо, второй рукой придерживая бедра, чтобы продолжать вгонять в меня член, пока я кончаю, и меня трясет от того, как под кожей приятно и сладко горит кровь.

Перед глазами все расплывается.

Колени судорожно сходятся и снова расходятся.

Я пытаюсь поймать последние искры оргазма еще хотя бы парой движений, но Андрей жестко поднимает мои бедра и ссаживает меня вниз, чтобы его мокрый член туго ударился об мой дрожащий живот.

Мои пальцы понимают, что нужно до того, как эта мысль приходит в голову.

Я снова обхватываю его член ладонью, сжимаю и начинаю быстро двигать рукой вверх и вниз.

В такт его дыханию, которое тут же становится рваным и частым.

Мне тяжело дышать, но я готова разорваться от удовольствия, просто глядя на то, как его яйца туго подтягиваются вверх, как головка становится больше, темнеет, и из нее вытекает пара тяжелых капель.

— Черт, Алиса, — Андрей откидывает голову назад.

Бедрами вверх, поддаваясь моим движениям.

Он кончает сильно и в унисон толчкам спермы, которые растекаются по его члену и моим ладоням, дрожит всем телом.

Дыхание наглухо застревает в моей груди.

Потому что эту минуту мне хочется заморозить навечно.

Потому что, кажется, от этого я так отчаянно убегала…

Глава тридцать седьмая: Сумасшедшая

Я, как любая женщина, люблю иногда пофантазировать, какой была бы моя жизнь, если бы в ней был тот самый идеальный мужчина. Как мы будем вместе смотреться на совместных фото, как будем проводить время, кто будет готовить, кто будет приставать к тому, кто готовит. Много-много всяких романтических глупостей, из которых, как мне кажется, и начинают складываться крепкие отношения.

То, что начинается как влюбленность — яркое, сумасшедшее и фееричное, а потом медленно немного утихает, уже не обжигает так ярко, но греет сильнее и становится глубже.

Наши с Андреем зимние праздники — лучше, чем все, что я могла представить.

Мы валяемся в кровати, смотрим фильмы, обычно прерываясь где-то на середине, чтобы заняться сексом или утроить очередной акт гастрономических изысков — Андрей смеется, что то, как я готовлю, должно называться именно так. Потому что я на его кухне — волшебница, колдунья и просто фея.

И пару раз, когда ему казалось, что то, что на сковороде, сгореть не может, он испытывал на прочность тумбу и стол.

Правда, это стоило разбитой посуды и подгоревшего ужина, но зато мы ели сидя прямо на полу, перемазанные в соус, довольные и без вилок, изображая пещерных людей.

А потом убирали все это в две пары рук.

Мы ходили гулять, ели фаст-фуд прямо на ходу, пили не самый вкусный, но зато согревающий кофе.

И, раз уж договорились в этом году обходиться без подарков — у меня были его ключи, у него — украшения на елку — то в магазине вязаных изделий из натуральной шерсти альпаки купили два одинаковых шарфа.

Кажется, еще никогда в жизни я не делала столько селфи и не снимала столько видео о том, как проходят мои праздники.

Потому что в этом идеальном выстраданном счастье хотелось просто утопиться.

И поэтому, когда в последний вечер перед началом рабочей недели Март отвозит меня домой, мне становится и очень страшно, и невыносимо больно. Как будто мы расстаемся не на один день, а снова надолго.

Андрей предлагал остаться, но я сама отказалась.

Потому что, вроде как, он давал мне ключи в знак доверия, но разговоров о моем переезде не было. И, хоть мне не хочется с ним расставаться, будет неправильно продолжать «жить» в квартире, куда тебя официально жить не приглашали.

Март, как обычно, довозит меня до подъезда, но мотор не глушит.

Я почему-то только сейчас замечаю, что из-за своей вечной рассеянности забыла пристегнуться, и мысленно даю себе обещание быть внимательнее.

Пытаюсь, наверное, переключиться на любую безопасную тему, лишь бы не думать о том, что каждый раз, когда мы с Андреем расстаемся, обязательно что-то случается.

— В среду ночуешь у меня, — напоминаю о наших планах, когда Андрей тянется, чтобы поцеловать меня на прощанье.

Он кивает, целует очень нежно, до сих пор иногда в шутку спрашивая разрешения, вспоминая мне нашу первую игру.

До среды он много работает над новым проектом.

Я знаю, что теперь нет повода вспоминать прошлое, но каждый раз, когда всплывает разговор о «поздней работе» я вспоминаю голос Дины в трубке, вспоминаю, что по возрасту и статусу она подходит Андрею больше, чем я.

— Я все время буду на связи, Алиса, — обещает Андрей. Уже научился понимать, когда я кисну, хоть я особо и не маскируюсь. — Завалю тебя пошлыми селфи из рабочего туалета — так и знай.

Делаю строгое лицо, делаю вид, что прокалываю палец и записываю его обещание кровью на невидимом пергаменте, еще раз целую и быстро, не оглядываясь, выхожу из машины.

Радует только то, что какими бы яркими и приятными не были выходные, а они все равно порядком меня вымотали, так что сразу после душа и сообщения Андрею с пожеланиями сладких снов выключаюсь.

Снится какая-то ужасная глупость, что за мной гоняются злые то ли собаки, то ли волки.

Я пару раз просыпаюсь, проверяю телефон, а потом засыпаю обратно.

Чтобы в конце концов открыть глаза в начало шестого утра и понять, что со мной что-то не в порядке.

Голова очень болит.

И суставы крутит, как будто я неделю заколачивала сваи голыми руками в мерзлую землю.

Но температуры нет и повода бежать в поликлинику за больничным — тоже.

Это просто усталость. Все-таки в моей жизни целый год не было таких марафонов с плотной программой «физической нагрузки» и целыми бессонными ночами.

Понедельник проходит как в тумане — делаю все на автомате, прихожу в себя и отвечаю на сообщения Андрея, которые он, как и обещал, исправно шлет мне по паре штук в час, развлекая то красивыми сексуальными селфи, то разговорами о том, как придет ночевать в мою «холостяцкую берлогу».

Вторник в том же режиме, только теперь уже и я отсылаю моему Марту парочку пикантных фото, правда, на этот раз используя «фильтр красоты», потому что плохо сплю — и с моими синяками под глазами не справляются даже консиллер и тональный крем.

А в среду в обед Андрей звонит и с едва сдерживаемой злостью говорит, что на сегодня планы меняются, потому что его сестра вляпалась в неприятную историю, и ему придется вытаскивать ее оттуда ценой своих нервов и используя все возможные связи.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Я с трудом вспоминаю, что он говорил о сестре.

Вроде, она немного старше его и у них не очень хорошие отношения.

— Я могу чем-то помочь? — в погасшем отражении экрана рабочего ноутбука у меня стремительно «скисает» лицо.

— Можешь. Сказать, что мы увидимся в выходные и проведем их вместе. С выключенными телефонами.

— Приедешь в пятницу? — все еще надеюсь на больше, чем на ночь между субботой и воскресеньем.

— В субботу вечером, — поправляет он. Голос звучит искренне огорченным.

— Это точно не корабль Дины поднял паруса на горизонте твоей жизни? — От злости на собственную импульсивность прикусываю губу. Не собиралась же поднимать эту тему. Но все это звучит почти точно так же, как и в прошлый раз, когда у него «вдруг» случились обстоятельства… непреодолимой силы.

— Алиса, ты перегибаешь, — отвечает Андрей, и тепло мгновенно выветривается из его голоса.

— Извини. Просто… — грустно усмехаюсь, — с тобой хоть не расставайся — потом все время что-то случается.

— В субботу я буду весь твой.

— Поклянись.

— Обещаю, девочка в варежках. Ты бы начала носить перчатки. Ну, ради разнообразия.

— Я пробовала, — фыркаю, немного расслабляясь. — Мне не понравилось.

Это же просто сестра.

Родная сестра. Если бы у меня был такой же близкий человек, я бы вытаскивала ее из всех проблем просто потому, что мы — родная кровь.

Глава тридцать восьмая: Сумасшедшая

В четверг целый день валит снег, а в пятницу днем передают штормовое предупреждение. Снегопад такой сумасшедший, что в окно ничего не видно.

Вызвать такси уже нереально, и Танян пишет, что на дороге такие заторы, что добраться домой можно только разве что по воздуху, если вдруг у меня где-нибудь завалялся личный маленький джет[1].

Поэтому моих учеников с продленки разбирают почти на час позже.

Так что, когда я, наконец, освобождаюсь, чтобы идти домой, на улице уже сугробы почти с половину моего роста, и ветер так хлещет в лицо, что каждый шаг вперед превращается в два шага назад.

Приходится вернуться обратно в школу, благо, наш сторож не против дать мне подождать внутри, пока я придумаю какой-то не очень фантастический способ добраться домой.

Может быть позвонить Андрею? По крайней мере, хотя бы на дороге и в пробках, но он доберется до меня раньше, чем я прогребу три квартала до метро и еще столько же — от метро до дома. Это если мне очень повезет где-то в этом промежутке не превратиться в сосульку.

Я пару минут перебираю все варианты «за» и «против».

Он говорил, что будет занят на работе. Но ведь… мы вроде как встречаемся, и нет ничего плохого в том, чтобы попросить его заехать за мной.

Я набираю Андрея несколько раз, но после моей третьей попытки дозвониться, он просто сбрасывает и присылает короткое: «Работаю».

Ладно. В конце концов, он прав, когда говорил, что все его возможности — это потому что он много работает, в том числе гораздо больше графика.

Попытки вызвать такси проваливаются.

И когда я героически обматываюсь шарфом, чтобы все-таки попытаться выйти и добрести до метро, у меня все-таки звонит телефон.

Правда, это не Андрей.

Это Бармаглот.

Я не хочу отвечать. Чуть не выпускаю из рук свой многострадальный телефон, так быстро пытаюсь затолкать его обратно в рюкзак, но почему-то — я правда не знаю почему! — прикладываю к уху.

— Ты на работе? — Он, как обычно, без приветствия.

— Собираюсь домой, — точно так же, не здороваясь, отвечаю я. — Если мне дадут лопату, и я прогребу…

— Совсем ебанулась пешком в такую херь идти? Жди, еду.

Я еще минуту смотрю на телефон и подальше заталкиваю громадное чувство облегчения.

Пока жду Бармаглота, пытаюсь написать сообщение Андрею.

Все время набираю и удаляю. Кажется, то слишком грубо, то слишком «никак». То как будто я просто офигеть, как рада, что он работает и не может найти минуту хотя бы просто спросить, почему я вдруг звоню ему три раза подряд, хотя никогда раньше так не делала.

Откладываю телефон.

Выдыхаю и мысленно складываю два и два.

Конечно, мне бы хотелось, чтобы он приехал и отвез меня домой. Я помню, что отец, даже когда был очень уставшим после тяжелых переговоров, никогда не сбрасывал звонки от мамы. Просто потому, что так у нас принято — в семье никто друг друга не игнорит, потому что случиться может всякое. Но моя семья — это моя семья, и у нас свои порядки, а Март даже толком ничего о родителях не рассказал, кроме того, что они в разводе, и что его сестра — тот еще повод для ранних седых волос. Вот и все.

Но он ведь мог хотя бы просто ответить. Потому что…

Я подпираю щеку кулаком, печально отправляя в рот последний крекер из моего недоеденного обеда.

Я бы никогда не поступила так с ним.

Возможно, да, не смогла бы ответить на звонок по разным причинам. Но я бы никогда не сбросила, не узнав причины, если бы видела, что он настойчиво звонит несколько раз.

Но, может быть, сейчас так не модно? Виноградов тоже регулярно прокатывает Танян, но она уверяет, что теперь это называется «борьба мужчин за свое право не быть средством». Но ведь я же не собиралась…

Телефон снова вибрирует, и на этот раз на экране имя Андрея.

Сначала хочется выключить телефон и заблокировать его номер как минимум до утра. Потом вспоминаю свой внутренний монолог, оттаиваю и отвечаю.

— Я правда очень занят, Алиса, — после приветствия говорит Март. Не могу понять — то ли раздраженно, то ли устало. И если раздраженно — на меня ли? — Что-то случилось?

Я прикусываю нижнюю губу, чтобы сдержаться и не ответить ничего слишком резкого.

— Просто… — смотрю в окно, — погода плохая. Я хотела узнать, все ли хорошо. Ты за рулем. Я беспокоюсь.

— Я еще на работе часа два.

— Угу.

— Спасибо, что волнуешься.

На прощанье говорит какую-то милую и романтическую вещь и обещает написать, когда доберется домой.

Еще несколько минут смотрю на телефон.

На всплывающее сообщение от Марка: «Выходи».

Он подогнал машину прямо к воротам, выходит, чтобы забрать у меня рюкзак и сумку, потому что сегодня — пятница, и я всегда забираю домой свою сменную одежду и обувь.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

В салоне тепло. На подставке между сиденьями — большой стакан с логотипом «Старбакса» и бельгийская вафля с сыром и ветчиной.

— Спасибо, — беру все это, прекрасно зная, что Бармаглот расстарался для меня. Он же качок, у него ЗОЖ, ПП и прочие радости жизни, в которых нет места фаст-фуду и кофе из масс-маркета.

— Тебя к себе или?.. — Он вопросительно поднимает бровь.

Лицо вообще каменное, о чем думает — не угадать, даже если бы у меня, как у моей тезки из будущего, был миелофон.

Отворачиваюсь к окну и, не особо беспокоясь, слышит ли он меня, бубню:

— Не хочу домой.

— Я бы с удовольствием покатал тебя по городу, Зай, но погода нелетная.

Я киваю, втягиваю порцию горячего кофе.

Мне не то, чтобы больно или обидно.

Мне непонятно, почему так.

Почему Бармаглотина просто так, сам, как будто я правда что-то для него значу, звонит и приезжает, и его не нужно просить.

А мужчина, с которым я сплю и встречаюсь, даже не спросил, где я и как собираюсь добираться домой.

— Помнишь то кафе, где шоколадные фонтанчики? — Я дышу на стекло и в запотевшем островке рисую пальцем большой знак вопроса. — Поехали туда. Там пледы теплые.

— Ок, Зай. И возьми коробку на заднем сиденье. Сорян, что не под елку.

Даже не удивляюсь. Это же Миллер — он привозил мне подарки вообще без повода, а на День рождения и Новый год всегда что-то особенное.

В небольшой коробке с шелковым бантом — «яблочный» телефон последней модели. С защитным стеклом и фирменным чехлом милого светло-розового цвета.

Прижимаю это богатство к груди, и становится еще хуже.

Я продажная блядь, если принимаю дорогие подарки от женатого мужчины? Или это просто… знак внимания от друга моего отца, для которого это совсем ничего не значит, и просто безделушка?

— Бармаглот, а где ваша жена? — снова перехожу на «вы». Так безопаснее. Как в броне. Как будто вот тут грань, за которую он никогда не переступит. — Кто ее отвезет сегодня домой?

Глупый вопрос, конечно. У Милы есть собственный автомобиль. Кажется, даже два.

— Укатила загорать на острова. Восстанавливать душевное равновесие после общения с мудаком-мужем. И, Зай, давай без этого, ок? Не буду я тебя трогать. Клянусь, блядь.

— Ок, — с небольшим, но все же облегчением, соглашаюсь я.

[1] Небольшие самолеты, которые используются для индивидуальных гражданских перевозок



Глава тридцать девятая: Сумасшедшая

В этом кафе я была с Марком уже дважды.

Первый раз еще лет в двадцать — он забрал меня, вот как сегодня, но тогда я топталась на крыльце библиотеки в сильный майский ливень, одетая очень не по погоде, после ангины и вообще почти поставила крест на своей жизни. Миллер столько раз предлагал свою помощь, что позвонить ему казалось нормальным. Он приехал сразу и повез меня сушиться в место для сластен.

Второй раз в шоколадницу мы ходили в прошлом году, просто так.

Потому что он позвонил и предложил, а я как раз страдала после тяжелых душевных травм, потому что впервые в жизни крепко поругалась с Танян из-за ее Сёмочки.

Мне правда нравится это место.

И нравится, что вроде как мы ходим сюда вдвоем, только друг с другом.

Но совсем не нравится думать, что это может что-то значить.

Нам дают столик в уголке возле большой стойки с разными крафтовыми сладостями.

Я заказываю, кажется, половину меню. Знаю, что не съем и десятой части, но хочу попробовать все, просто хотя бы надкусить каждую конфету и взять по ломтику десерта. Марк ограничивает чашкой крепкого кофе. Только посмеивается, сверкая своими серебряными глазищами, потому что у официанта удивленно вытягивается лицо, когда я озвучиваю весь заказ.

— И ворчать не будешь? — спрашиваю, когда остаемся одни.

— Понаблюдаю, как в тебя все это влезет, Зай.

— Я стану толстая, у меня появится целлюлит и вылезут прыщи. — Делаю печальное лицо. — От таких «красоток» сбегают даже верные Бармаглоты.

— Давай ты не будешь решать за верных Бармаглотов, от кого они сбегают, — миролюбиво предлагает Миллер.

Я плотнее кутаюсь в теплый плед, наслаждаясь тем, что в шоколаднице удобные кресла и никому нет дела до того, что я снимаю обувь и забираюсь в кресло с ногами. Совсем как дома. Потихоньку, сопя от усердия, вставляю симку в новый телефон. Делаю первые настройки, краем глаза наблюдая за тем, как официант приносит первую порцию заказа.

— Простите, Бармаглотище, что я скучная зануда и не развлекаю вас глупой трескотней. Плохая из меня сегодня компания.

Марк немного склоняет голову к левому плечу, задумчиво проводит пальцем по нижней губе.

— Зай, мне не нужен клоун.

— А что нужно? — В самом деле — зачем все это, если я для него просто девочка для настроения?

— Блядь, Заяц, мне правда вообще ни хера не нужно. Грейся, отдыхай, балуйся новой игрушкой. Например, заблокируй меня снова. Кажется, это твое любимое развлечение.

— А от злопамятности прыщи на носу появляются, — непроизвольно хихикаю я.

Не собиралась же.

Но губы растягиваются в улыбку, и я наспех, пока он ни о чем не догадался, делаю пару его снимков. На одном он особенно удачно получился: расслабленное лицо, небольшие морщинки в уголках глаз, пара выпавших из «пучка» светлых прядей.

Я добавляю это фото к его контакту и, немного исправив имя, показываю результат Марку.

Теперь он «Бармаглотище».

С маленьким рогатым смайликом в конце имени.

Миллер тоже достает телефон и, как бы я не пыталась закрыться или хотя бы принять выигрышную позу, делает фото. Оно одно, и оно ужасное: у меня синяки под глазами, бледный вид и не самая опрятная прическа.

— Я страшнее страшного кошмара, — прикладываю ладонь к лицу, нервно смеясь.

— Зай, — Бармаглотище тоже что-то делает в телефоне, — хватит нести хуйню.

Он тоже показывает «результат»: теперь вот такая некрасивая и без фильтра я у него в телефоне.

Подписана просто: «Зая».

Мне становится очень грустно.

И даже попытка заесть шоколадом это внезапное дурное настроение с треском проваливается, хотя десерты в этой шоколаднице, кажется, самые вкусные из всех, что я пробовала.

Просто все совсем не так, как должно быть.

И мой идеальный пазл, который как будто полностью сложился, снова рассыпается — и я ничего не могу с этим сделать.

— Бармаглот, а почему вы не разводитесь?

Я не хотела спрашивать, но каждый раз, когда пытаюсь удержать в голове сразу несколько важных тем, обязательно начинаю болтать об одной из них.

Мы правда никогда не обсуждали тему его брака. Только пару раз в разговоре между перепалками, когда никто не ждал серьезный ответ на такой же несерьезный вопрос. Кажется, тогда Миллер говорил, что просто слишком стар, чтобы тратить время на такую ерунду как развод. Но, конечно, если в мире и существует мужик, который в свои сорок выглядит лучше тридцатилетних и даже двадцатилетних — то это именно он. Особенно когда расслаблен, как сейчас, и не замечает, что изредка продолжает поглаживать пальцем нижнюю губу.

Этот приз, если он разведется и официально станет свободным, точно недолго будет в одиночестве.

— Алиса, мы вроде решили, что определенных тем касаться не будем, — напоминает Бармаглот.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Я не хочу ругаться, я просто хочу понять, зачем мужчины продолжают жить с женщиной, которая настолько безразлична, что от ее присутствия рядом ни холодно, ни жарко.

Миллер минуту изучает мое лицо, потом делает глоток кофе и, откладывая телефон, складывает руки на столе.

Мне не по себе под этим пристальным серьезным взглядом без намека на улыбку.

— Хорошо, Заяц, только я буду говорить правду.

— Как всегда, — тихонько добавляю я, но Бармаглот слышит и кивает.

— Зай, давай начнем с того, что жена — это не для красивой жизни и не для расслабления, и вообще о другом. Когда мы с Милой поженились, у меня в общем почти ни хрена и не было, кроме головы на плечах и желания херачить двадцать пять часов в сутки, лишь бы выгрести куда-то повыше уровня дна. Тогда Мила была рядом, терпела, что меня никогда нет дома, что некоторые ее подруги живут лучше, чем она. Потом, когда я выгребся повыше, мы решили завести ребенка. Не получилось. Так что, когда вопрос с детьми — по крайней мере от меня — встал на повестке дня, Мила сказала, что ей нужен только я — и она может обойтись без детей.

Я непроизвольно кутаюсь в плед и пытаюсь — как это, наверное, делают все — переложить ситуацию на себя. Мне двадцать четыре и, хоть часть моих подруг уже успешно воспитывают своих детей — а некоторые даже двух — я о материнстве не задумывалась ни разу. Возможно, потому что для меня ребенок — это самый ответственный шаг в жизни, и к нему нужно быть готовым морально и материально, и точно знать, что даже если случится пришествие Годзиллы — я все равно смогу накормить, одеть и обуть своего ребенка, дать ему достойное образование и всю мою любовь. Сама, если придется.

А может еще и потому, что уже два года у меня целый класс «моих детей» и пока этого хватает с головой.

Но женщина, которая добровольно отказалась от материнства ради мужчины, наверное, любила его больше всех на свете.

— Может, и любила, — пожимает плечами Миллер, давая понять, что я расслабилась и позволила себе поразмышлять вслух. — Но в любом случае, прошло время. И «мы» тоже закончились. Так всегда случается — рутина убивает все, даже банальный комфорт.

— Только если над отношениями не работать, — возражаю я и даже не огрызаюсь в ответ на его снисходительную улыбку. Он так часто говорил, что я — максималистка, что сейчас снова об этом думает. Ну и что? — Если люди хотят быть вместе — они должны стараться. Оба.

— Если бы все было так просто, Зай, в мире не было бы разводов.

— А вы бы не сидели тут с малолеткой, а занимались бы сексом с любимой женой, — все-таки говорю в ответ.

— А я бы трахал тебя в моей кровати, Зай, потому что ты бы понимала разницу, — перекручивает он.

От того как раскатисто звучит его «р» в этом пошлом словечке, у меня странно неожиданно тянет между ног.

Я быстро избавляюсь от наваждения.

Зачем меня понесло в дебри этой личного? Оно мне вообще надо?

— Правда в том, Зай, что как бы мы с Милой не цапались, я помню, что она была рядом, когда я был где-то внизу пищевой цепочки. Избавиться от нее сейчас — это очень хуевая плата за верность и терпение. Даже если сейчас мы живет друг с другом просто по инерции. Ей нужен статус моей жены, чтобы не стать разведенкой — ок, он у нее есть. Мне нужно, чтобы мне не имели мозг. Хотя бы отчасти. Компромисс.

— У меня от вашей логики голова ломается, — почему-то очень грубо огрызаюсь я.

— Это потому что ты еще маленькая, — усмехается Бармаглот.

— Нет, это потому что женщина должна ждать мужчину после работы не потому, что у них компромисс, а потому что она скучает и хочет его обнять, и поцеловать, и сексом с ним заняться прямо в ванной, и плевать, что ужин остынет. А мужчина должен спешить домой, потому что он хочет быть с этой женщиной, и ему хорошо с ней, даже если…

Я спотыкаюсь.

Хотела сказать «даже если она уставшая, после болезни и с синяками под глазами».

Но ведь именно такая я сейчас, и теперь уже у него в телефоне. А он не морщится, когда на меня смотрит.

— Ага, Зай, — как будто слышит мои мысли Бармаглот, — именно так и должно быть в твоем идеальном мире. Прости, что лезу туда своими грязными ногами.

Глава сороковая: Бармаглот

Из шоколадницы мы уходим только почти к самому закрытию.

Заяц и так была молчаливой, а после того нашего разговора совсем притихла и даже не заметила, как съела большую часть своих десертов. Я заказываю с собой еще кучу сладостей и ей в термос — порцию горячего шоколада.

Когда сажусь в машину и передаю ей все это, Заяц довольно хрюкает.

— Я согласна быть вашей принцессой в башне, Бармаглотище, — говорит уже расслабленно.

Что там за мужик у тебя такой, Зай, что ему срать, как его женщина добирается в снегопад домой?

— Переедешь ко мне в холостяцкую берлогу? — делаю вид, что не понял ее шутку.

— Ага, — сонно зевает Заяц. — Только если мой Бармаглот пообещает откусывать головы каждом рыцарю.

— Ага, — передразниваю я, — особенно сраному архитектору.

Вряд ли она слышит мое обещание, потому что мгновенно засыпает.

Притормаживаю около подъезда.

Тянусь, чтобы разбудить Зайца, но она сама медленно открывает глаза.

Это так близко, что у меня мгновенно испаряется все это на хер никому не нужно благородство и терпение.

Почему я должен отпускать ее к какому-то малахольному пидару?

Только потому, что ей с ним типа_удобнее? Потому что я старше на шестнадцать лет?

Потому что… блядь, что?!

— Приехали, Спящая красавица, — из последних сил держусь, чтобы не сожрать ее прямо сейчас. — Давай помогу донести все это.

— На чай не приглашу, — зевает она.

— На хер мне твой чай, Заяц?

Лифт не работает, так что приходится идти по ступеням.

Она открывает дверь, заходит.

Оставляет ее открытой.

Переступаю порог, кладу пакеты хуй знает куда, чтобы только освободить руки.

У нее в квартире темно и холодно.

Заяц сбрасывает на пол куртку, вынимает ноги из сапог.

— Дверь закрой, — говорит тихо и немного как будто охрипшим голосом.

Закрываю.

Куда-то тоже роняю пальто, бросаю обувь.

Моя Зая стаскивает через голову свитер, быстро выскальзывает из джинсов, смущаясь, тянет по бедрам теплые плотные колготы.

Остается в одних трусиках и лифчике разного цвета.

Я проглатываю желание разорвать ее прямо здесь — мелкую, худую и тонкую, как спичка. Да, скорее всего, очень маленькую и узкую для моего члена.

— Посторожишь башню с принцессой, Бармаглотище? На кухне можно разложить кресло, оно почти удобное.

Она не замечает, но всегда переходит на «ты», когда между нами что-то искрит. В последнее время — все чаще. Я не какой-то романтический сопляк, чтобы придумывать то, чего нет, но и не слепой дурак, чтобы не видеть очевидного. Тем более, что я ждал от нее хотя бы каких-то эмоций в ответ. Не этого ее кривляния, за которым прячется, как маленькая девочка от страшил под кроватью, а чего-то… настоящего. Потому что даже у моего терпения есть пределы, и в последнее время я начал все чаще замечать их границы.

А сейчас она стоит передо мной в полной темноте, и только привыкшими к серым полутонам глазами вижу изгибы ее тела, на котором почти нет одежды, и во мне что-то сильно закипает, буквально, выплескиваясь через край.

— Зай, какое в жопу кресло? — осторожно, подавляя желание тряхнуть ее хорошенько, чтобы она, наконец, поняла, почему со мной не стоит играть в эти «кошки-мышки».

— На кухне, — зевает она. — Я сама там сплю иногда, оно правда удобное.

— Я тебе не твой малахольный, — делаю шаг вперед.

— Причем тут это? — Заяц делает большие глаза, кажется, только теперь окончательно просыпаясь. — Вам же руки чешутся меня трахнуть, Марк Игоревич. Ничем, увы, не могу помочь. Только креслом. Зато искренне.

— Ага, а еще накормишь блинами со сметаной и сделаешь чай из малинового варенья, хозяюшка ты моя заботливая. Хоть бы не обкончаться от счастья.

— Не рычите, Бармаглотище, а то будете спать без одеяла.

Я был спокойным минуту назад.

Ни хера такого вообще не планировал, хотел просто отвезти ее домой и убедиться, что она легла спать, а не начала с тоски искать приключения на пятую точку. Но Алиса, как всегда, забыла, что это я — злой и страшный серый волк, и не мне драпать от ее ужимок.

Нужно всего пару шагов, чтобы оказаться рядом с ней — вплотную.

Алисе нужно очень сильно запрокидывать голову, чтобы смотреть мне в глаза. Почему-то это пиздец как возбуждает — ее испуганный, но все равно «оторванный» взгляд.

Ты, Зай, трахалась уже со своим малахольным? Ну и как тебе? Все так пиздато, что от счастья крутишь жопой пред другим мужиком?

— Это слишком близко, — говорит мой Заяц, но не делает ни шага, чтобы разорвать расстояние между нами.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Ну так беги, Зай, — озвучиваю альтернативу. — В комнату, запирайся на замок. Я не маньяк и не насильник. Но ты же, блядь, сама выпрашиваешь.

Она поджимает губы.

Щурится.

Пытается замаскировать частые удары сердца, но я вижу ее насквозь.

— Никогда и ни от кого не бегала, — злится она. — Тем боле — на своей территории. Вы знаете, Бармаглот, что, когда кошка «гуляет», ее нужно нести на территорию кота потому что на своей она не даст. И даже может его затравить.

— Ну попробуй меня затравить, Зай.

Я завожу руку ей за голову, на затылок.

Сгребаю в пятерню волосы.

Алиса жмурится, издает низкий длинный вздох.

А потом удивленно распахивает глаза.

Мгновение осознает, что произошло и начинает мотать головой, пытаясь вырваться.

Сжимаю пальцы крепко, второй рукой немного сжимаю ее щеки пальцами.

— Спорим, Зай, что ты уже мокрая?

— Нет, — отчаянно тихо сопротивляется она.

— И что если я вылижу тебя между ног, ты будешь орать так, что соседи скурят все, что найдут в доме, даже старые газеты.

— Нет, — еще тише.

Не замечает, что ее голос вибрирует от напряжения, а зрачки, как дурные, расплескиваются по радужке.

И меня туда так затягивает, что хоть сдохни.

— А потом поставлю раком и выебу. И на этом твоя беготня прекратится, Зай, потому что трахаться со мной тебе понравится.

— Ты — мудак, — кривит губы.

— А ты, Зай, выпрашиваешь.

Она сглатывает, мгновение медлит и еле заметно ведет головой. Это похоже на попытку согласиться.

Она сама кладет руки мне на ремень.

Дрожащими пальцами пытается расстегнуть сначала бляху. Потом пуговицу и молнию. Прикусывает нижнюю губу каждый раз, когда притрагивается к моему вставшему члену даже через одежду.

Толкаю ее к стене, сильно вжимаю лопатками и ставлю ладони по обе стороны ее головы.

Ни хрена не помогу.

Пальцем не пошевелю, потому что если дотронусь — мне окончательно сорвет крышу.

Заяц все-таки справляется с моей одеждой, тянет джинсы по бедрам.

Немного, чтобы выпустить член.

Проводит по нему ладонью.

Я сжимаю зубы, уговаривая себя не поддаваться желанию толкнуть ее голову вниз и вставить член между этими немного искусанными губами. Вряд ли у нее получится с первого раза — ни у кого не получалось.

Но Алиса, заглядывая мне в глаза, вдруг говорит:

— Хочешь, подрочу тебе, Бармаглотина?

— Только попробуй не подрочить, — со злостью прикусываю ее шею.

— Будешь очень злиться? — Она сжимает мой член двумя ладонями, дрожит.

Проводит вверх и вниз, и у меня мгновенно поджимаются яйца.

В голове гуляют мысли о том, что я бы продал дьяволу душу, если бы в обмен Заяц встала на колени и мне отсосала.

Но она не справится.

Не в этот ебаный раз.



Глава сорок первая: Сумасшедшая

Не думать, Алиса.

Просто не думать, почему вдруг тебя так рвет от этого мужика.

Почему после шести лет флирта и безразличия он вдруг стал не просто «сексуальным другом папы», а Бармаглотом, от запаха которого у меня очень сильно кружится голова и колени дрожат, и слабость такая, что кажется — вот-вот упаду.

Я хотела, чтобы он просто провел ночь на кухне? Или нарочно провоцировала его?

Что я вообще делаю? Зачем?

Голова кружится.

Член у Марка большой — длинный твердый, перетянутый тугими венами.

Как такое вообще может поместиться в женщине?

В голове вспыхивает картинка меня, лежащей на кровати, приколоченной сверху этим мужиком. Он методично двигает бедрами, вколачивает меня в матрас, словно игрушечную, загоняет так глубоко, что от крика сводит гланды.

От этих мыслей рвется дыхание, и в какой-то момент вдруг понимаю, что от моих «грязных фантазий» ладони быстрее натирают его член.

Марк хрипло стонет, снова сжимает пальцами мое лицо и поворачивает, задирая к себе, чтобы мы смотрели прямо друг на друга.

Я хочу его?

Ощущение твердого член, который Бармаглот уже сам толкает бедрами, заставляет мысли путаться, лишает воли.

Мне хочется секса с ним?

Провожу ладонью вниз, сжимаю твердую мошонку.

Боже благослови этого мужика за то, что у него все идеально коротко…

Можно встать на колени, взять член в рот, облизать языком эту темную головку идеального размера и формы и сосать, пока не онемеют щеки.

— Сожми сильнее, — командует Бармаглот, и я крепче обхватываю его яйца, немного оттягивая вниз. — Зай, в следующий раз выебу тебя в рот, так и знай.

Я мотаю головой, и чтобы заставить его замолчать, сильно, до крови, прижимаюсь губами к его губам.

Боюсь любого его пошлого обещания.

Боюсь любого звука.

Любого намека на то, что секс с ним будет сильным, жестким — и что мои ноги потом будут болеть от того, как грубо он меня трахал несколько дней подряд.

То, что я делаю — неправильно.

Но я не могу остановиться.

Не теперь.

Марк жадно вталкивает язык в мой рот, двигает им точно так, как долбит членом в мои жатые ладони.

Я прикусываю его зубами, мы оба шипим, и в ответ Бармаглот сильно вдавливает мою голову в стену. Это не больно. Это просто граница, что главный здесь — он.

Моя связь с реальностью окончательно теряется, когда на его головке выступают первые тяжелые капли. Я размазываю их большими пальцами.

Какой он на вкус? Спортсмен и ЗОЖник, сладкий, потому что вечно пьет эти свои полезные коктейли и ест только свежие фрукты?

Да пошло оно все!

Я набираю еще немного этой влаги, отрываюсь от нашего звериного поцелуя и вкладываю пальцы себе в рот. Лижу языком. Пробую.

— Ты мелкая бесчувственная дрянь, — звереет Бармаглот, следя за тем, как я недвусмысленно сосу собственные пальцы.

— Мокрая в хлам, ты прав, — говорю шепотом.

— Убить тебя мало, Зай.

— Дай закончить, Бармаглотище, а потом делай что хочешь.

Я снова сжимаю его обеими ладонями.

Делаю несколько жестких движений по члену вверх-вниз.

Он подхватывает, вколачивая член так грубо и сильно, что головка бьется мне в живот.

Хочу этот член внутри.

Глубоко. Сильно. Больно и сладко одновременно.

Мы снова сплетаемся языками, когда головка становится максимально твердой и тяжелой.

Я знаю, что он кончит, и помогаю ему, сильно надрачивая ее ладонью.

Пусть все идет к черту.

Не думать.

Марк глухо стонет, лижет мой рот изнутри и внезапно прикусывает губу до моего вскрика.

Кончает сильно, жестко, оставляя на моем животе полосы тугих горячих струй спермы.

И мы медленно глотаем рваное дыхание друг друга.

Я кончила вместе с ним.

В своей дурной голове.

Так сильно, как никогда в жизни.

Чтобы выдохнуть, нужно время нам обоим.

Мне кажется, что сердце в груди остановится, потому что запах Марка проникает мне под кожу и прямо в кровь вместе с каждым новым вздохом.

Собственное сердце гремит в висках — и на какое-то время этого хватает, чтобы заглушить неприятные мысли.

Что я сделала?

Зачем?

Хотя, второй вопрос очевиден: после того единственного раза в клубе что-то в моем отношению к Бармаглоту будто сломалось. Все эти годы он просто был рядом: большой, внимательный, заботливый и абсолютно самцовый друг моего папы, безопасный, всегда знающий, где черта и всегда сам вовремя у нее притормаживающий. Он флиртовал, но не распускал рук. Я отвечала на флирт, но не давала повода думать, что когда-нибудь у нас случится что-то кроме словесных перепалок.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍А тот проклятый оргазм от его пальцев, рычание на ухо, обещание жесткого секса, от которого будет болеть промежность, вынесли меня из безопасного ринга наших странных отношений.

Хотя…

Мои глаза плотно закрыты, и я могу доверять лишь ощущению кожи, на которой внезапно чувствую шершавое и скупое, но все же ласковое поглаживание пальцев.

По щеке.

До виска.

Поворачиваю голову на его горячее дыхание.

Вслепую нахожу губы, прижимаюсь, просто плотно губами к губам.

Это реально?

Что происходит в моей голове?

— Зай, хватит от меня бегать, — хрипло говорит Миллер.

— Звучит как капитуляция, — не могу устоять, чтобы не «врубить» иронию.

Так безопаснее, кажется.

Но кого я обманываю? Какая безопасность? Что нужно сделать с головой, чтобы назвать случившееся — случайностью? Как нужно повернуть земную ось, чтобы случившееся не было сексом с женатым мужчиной, который никогда не уйдет от жены, и для которого все это — лишь первый шаг к победе над одной строптивой малолеткой?

— Ты опять думаешь какую-то херню, Заяц.

— Вы, Бармаглотище, не можете этого знать, если только не прилетели из другой галактики и не обладаете даром телепатии.

Он смеется низким грудным смехом.

Я непроизвольно улыбаюсь в ответ.

— После того, как ты мне подрочила, Зай, «выканье» — так себе защита.

— Другой нет. Есть хотите?

— Ага, — чувствую улыбку где-то в районе своей шеи.

Щетина приятно царапает кожу.

Совсем не так, как у Андрея.

Сейчас это грубо, даже немного больно и наверняка с непривычки на коже могут остаться следы.

Но мне почему-то очень нравится именно эта грубость.

Хочется проснуться утром и увидеть тонкие полоски царапин.

Провести по ним пальцами.

Забыться?

Я отодвигаюсь так быстро, что едва могу удержатся на ногах, и, если бы не Марк, притягивающий меня обратно своей здоровенной рукой, я бы точно упала плашмя.

— Это ничего не… — пытаюсь восстановить картину мира, в котором у меня все хорошо и под контролем.

— Замолчи, Зай — предупреждающе зыркает Бармаглот.

Берет меня за руку и тянет в ванну.

Ставит, как фарфоровую куколку. Мочит полотенце, вытирает живот.

Хмуро осматривает мой крохотный совмещенный санузел.

— Я сниму тебе нормальную квартиру.

— Нет! — громко возмущаюсь я.

Не для того пытаюсь жить своим умом и своими средствами, чтобы вдруг получать такие «подарки судьбы».

— А я не спрашиваю, Заяц. — Бармаглот бросает полотенце в стиральную машину. — И не предлагаю. Я делаю — ты слушаешься.

Черт.



Глава сорок вторая: Сумасшедшая

Какой-то части меня очень хочется еще раз отключить голову и позволить этому мужчине вести меня, ограждая от всего. С Бармаглотом иначе не получится: у него свои правила — и мне придется играть по ним, потому что ему сорок, он взрослый и абсолютно доминантный альфа — господи, откуда в моей голове эти термины?! — и не малолетней соплячке навязывать ему свои правила.

Но самое фиговое в том, что части меня хочется их принять.

Стать маленькой, милой зверушкой в лапах страшилища, и знать, что пока все вот так, единственный на всем белом свете, кто может меня обидеть — он сам. Остальных просто порвет, если косо взглянут или скажут кривое слово.

Но ведь Мила никуда не денется.

И вся наша красивая киношная любовь в духе «Осень в Нью-Йорке» рано или поздно тоже закончится трагедией.

Потому что я никогда не попрошу его развестись. Не скажу: «Брось жену и давай попробуем быть вместе как свободные люди».

Потому что… сегодня он сам рассказал, что значит Мила.

Не мне становиться камнем преткновения на пути телеги их семейной жизни, даже если эта телега еле-еле катится на одном колесе.

— Я не …

Мой телефон оживает. Откуда-то из прихожей слышу настойчивый знакомый рингтон.

Это Март.

Я даже в новом телефоне на автомате поставила на него ту самую мелодию, под которую как сумасшедшие целовались на яхте в то наше идеальное второе свидание.

Наверное, все написано у меня на лице, потому что Бармаглот отходит в сторону, давая мне выйти.

Бегу вприпрыжку.

Сердце колотится в груди.

Что я ему скажу?!

Как вообще смогу… теперь?

Стараясь не смотреть на его сумасшедше красивую фотографию на экране, прикладываю телефон к уху.

— Привет, — слышу уставшее. Зевок. Грохот посуды, как будто он в темноте наощупь пытается сделать чай. — Хотел спросить, как ты добралась.

Бросаю взгляд на настенные часы — почти час ночи.

Я понимаю, что пятница, он устал, у него какие-то проблемы с сестрой, но все же. В такую пургу, когда снег все валит и валит, и утром, скорее всего, нас всех ждет маленький транспортный Армагеддон, спросить, как я добралась в час ночи?

Меня заедает.

Меня точит противный ядовитый червь злости.

— А тебе не все равно? — говорю раздраженно.

Ботинки Бармаглота — огромные, на его здоровенный сорок седьмой — валяются вперемешку с моими «дутиками», по-свойски положив на них шнурки.

У нас даже обувь трахается.

— Алиса, не надо, — тоже немного раздраженно отвечает Андрей. — Я реально устал, голова не соображает.

— Не надо что?

— Я правда не знал, что неделя будет очень тяжелой и не получится увидеться.

— Неделя?

— Да. — Он тяжело вздыхает. На заднем фоне пищит чайник. — У меня все выходные с сестрой. Нужно уже разрулить все.

У него дома электрический чайник.

— Где ты?

— Что?

— Чайник, Март. У тебя. Там. Свистит. Чайник.

Бармаглот выходит из ванной, прижимается спиной к стене.

Скрещивает руки на груди.

— Алиса, я у сестры! — заводится Андрей. — Извини, что не отчитался!

— Я…

Он не дает закончить.

— Алиса, я очень тепло к тебе отношусь, но мы… еще очень мало встречаемся, а ты ждешь, что я буду вести себя как образцово-показательный муж! Что у тебя в голове?

Молчу.

— Алиса?

— Извини, что посягнула на твое личное пространство, Март. — Голос такой сухой, что неприятно царапает гортань. — Привет сестре. И, конечно, семья важнее всего. Зачем спрашивать у женщины, которую ты трахал две недели, как она добралась домой, в самом деле. Подумаешь, как-то же она жила до меня, не умирала!

— Ты там ебанулась?! — кричит он. — Я тебе не нянька!

— Если тебе на меня насрать до такой степени, что в твоем списке забот я стою на самом последнем месте, то ты мне вообще никто!

— На хуй пошла!

Я сжимаю телефон, глядя как на экране появляется иконка завершенного вызова.

Это… все?

Еще несколько минут смотрю на телефон, то и дело воскрешая в памяти каждую фразу нашего «разговора», хоть на разговор это было похоже меньше всего.

Звонок в час ночи, чтобы спросить, как я там?

«Внезапная» ночевка у сестры?

Еще более внезапная отмена нашей встречи на неделе: сначала у нас внезапно сорвалась среда, потом четверг, а в час ночи с пятницы на субботу оказалось, что и в выходные у Андрея нет на меня времени. После двух недель секса, когда мы жили в одной квартире, вместе ходили за покупками, вместе строили планы на будущее, писали длинные списки фильмов, которые обязательно нужно посмотреть — я вдруг не стою даже пары часов его бесценного внимания?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Трахал две недели? — хмурится Бармаглот.

— Не ваше дело, Марк Игоревич, — грубо огрызаюсь я. — Я же не спрашиваю, как и кого трахаете вы, пока жена греет кости на пляже под пальцами, а одна строптивая игрушка «не дает».

Я так устала от всего этого дерьма.

Устала не понимать, чего хочу.

И еще больше устала от мужиков, для которых я то ли игрушка без мозгов, то ли просто трофей.

— Трусики снимать? — бросаю очень ядовито, потому что на игры и флирт просто не осталось сил.

Бармаглот приподнимает бровь, давая понять, что мой намек ему абсолютно не понятен.

— Ну, как это принято у бабников? Повесите в рамочку на стене почета.

— А, ты об этом? — Марк смеется. — Формально, Зай, я тебя еще не выебал, так что твоим трусикам на моей стене почета делать пока нечего. И на будущее — когда это случится, я сам возьму что-нибудь на память.

Мне даже нечего ему ответить.

Обидно до слез, и я просто сползаю по стенке, пряча лицо в коленях, чтобы громко, как белуга, зареветь.

Все мужики — козлы.

А я — самадуравиновата.

Миллер подходит — я слышу тяжелые шаги.

Что-то падает мне на голову.

Что-то пахнущее подсушенными ирисами и колкими дольками лайма.

— Сопли подотри, Заяц, и приходи ужинать.

Когда уходит, поднимаю руку, нащупываю теплую мягкую ткань его футболки. Вытираю слезы, но они снова текут, и нос забит, так что, когда сморкаюсь, звук получается, как будто трубит простуженная слониха.

Бармаглот выразительно ржет из кухни.

Вот же гад!



Глава сорок третья: Март

Есть женщины, с которыми каждый день — как на войне.

Сегодня у нас военные действия в активной фазе, и мы хотим друг друга убить.

Завтра — партизанская война, она обижается, начинает присылать какие-то идиотские пространные сообщения с «типа смеющимися» смайликами.

А через неделю — пассивное перемирие, мы трахаемся и все хорошо, просто и максимально понятно.

Но стоит сделать шаг в сторону — и снова война, снова стрельбы, снова гранаты и долбаные партизанские вылазки на территорию моего покоя и внутреннего комфорта.

У меня бывали женщины, с которыми были затяжные периоды перемирия и короткие «профилактические» войны, чтобы потом интереснее было мириться.

Бывали женщины с целыми тренированными «партизанским» отрядами в голове.

Бывали всякие.

Но в Алисе сочетается все сразу, причем с такими короткими интервалами, что я уже начал бояться ей звонить, чтобы не услышать, что она дуется, потому что я думал, что у нас перемирие, а у нее там полным ходом война и перегруппировка войск.

Когда в среду вечером позвонила бухая в хлам Маша и сказала, что кроме меня спасать ее некому, и если я этого не сделаю, то для похоронных венков она предпочитает розовые гвоздики, пришлось бросать все и ехать вытаскивать ее жопу из неприятностей.

Оказывается, они с подругой где-то крепко надрались, а потом решили покататься по Москве под «Ленинград». Ну и, само собой, влетели. И не просто так, а в какого-то крутыша.

Хорошо, что на такие случаи у меня есть пара знакомых — и после нескольких звонков и моего денежного «извинения» конфликт был исчерпан.

Я отвез Машу домой.

Всю дорогу она ныла, как ей плохо, как о ней все забыли и как она страдает от того, что я не разделяю ее любви.

Пришлось остаться на ночь.

А утром она тупо влезла ко мне в душ.

Со всеми последствиями, которые могут случиться у людей, практикующих секс без обязательств.

Потом я поехал на работу.

Долго смотрел на телефон, где уже была пара не отвеченных от Алисы, и думал, что теперь делать со всем этим дерьмом.

Потому что с одной стороны была Маша и перспектива провести с ней какое-то время вообще ни о чем не думая, не напрягаясь и не играя в милого хорошего парня.

С другой стороны, была Алиса, с которой было хорошо и интересно, но ровно до тех пор, пока она не начинала без умолку болтать о том, каким видит «наше будущее». После двух недель секса, за которые я понял только то, что трогаться с ней мне нравится и нравится есть то, что она готовит.

И в пятницу днем все стало еще сложнее, потому что в офисе появилась Дина. Приехала к брату, чтобы передать какие-то покупки из их общего заказа. Со мной поздоровалась без намека на обиду. Спросила, как дела и что я планирую делать после того, как через пару часов случится транспортный коллапс. Я сказал, что у меня есть собачья упряжка. Она ответила, что будет благодарна, если я и мои хаски подбросим ее до дома, потому что ее машина не выгребет в такой снегопад. Я посмотрел на часы и сказал, что в принципе буду свободен через час. Дина ответила, что как раз хотела выпить кофе в кафе в соседнем торговом центре.

Так я оказался в час ночи в ее квартире.

И понял, что она — золотая середина между Машей и Алисой. Она не планировала список книг, которые нам нужно прочитать за десять лет, потому что у нас случился секс, и не была пустоголовой погремушкой без планов на будущее.

Так что, когда Дина спросила, встречаюсь ли я с кем-нибудь, я честно сказал, что нет, потому что на тот момент уже решил, что расстанусь с Алисой.

Поэтому и позвонил ей в час ночи.

Прекрасно зная, как она отреагирует. Идеалистка в ней хотела мужика, который бы пахал, как проклятый, хорошо зарабатывал, хорошо одевался и водил ее в дорогие рестораны, нравился ее подружкам и родителям, и еще всегда был рядом. Как песик — возле ноги.

Алиса, конечно, полностью оправдала мои ожидания.

И я выдохнул, сделав в уме заметку, что нам все же придется пересечься еще хоть раз, потому что у нее до сих пор оставались ключи от моей квартиры.

— Это потому, что я без спроса оккупировала твою квартиру? — за завтраком спрашивает Дина в субботу утром, когда мы, голодные и вытраханные в ноль, за обе щеки уплетаем подгоревший омлет. Готовить Дина не умеет вообще, и после завтраков Алисы, это, пожалуй, единственное, что омрачает наше примирение.

— Просто не люблю такие сюрпризы, — отвечаю честно, потому что правда не люблю.

До сих пор не понимаю, зачем отдал Алисе ключи, ждал и терпел.

Помутнение случилось что ли?

Хотелось, наконец, получить ее всю и закрыть, как это модно сейчас говорить, гештальт?

— Андрей, я честное слово не готова ни к браку, ни к совместному проживанию, — немного снисходительно улыбается Дина. — Просто подумала, что ты примешь меня на временное проживание хотя бы на коврик в прихожей.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Мы обмениваемся ироничными смешками: она в адрес моей попытки защитить свою территорию от женского вторжения, я — над ее попыткой прикинуться бедной овечкой.

Но никто из нас не собирается искать во всем этом повод для ссоры.

И в этом огромная разница между взрослой самодостаточной карьеристкой и молодой училкой-идеалисткой: вторая бы раскопала во всем этом повод для обиды.

Бросить Дину было плохой идеей.

Но по крайней мере я попробовал и понял, что женщины младше тридцати — вообще не мой вариант. Тем более, когда они маленькие капризные девочки с комплексом малышки, которой все должны.

Но… у меня так и не поднялась рука удалить фотографии Алисы со своего телефона и стереть нашу переписку.

Поэтому, чтобы больше не попадать в идиотские ситуации, ставлю на телефон пароль. Почему-то никогда раньше не придавал этому значения, но после того звонка попадать еще раз не хочется. В особенности с Диной. По крайней мере сейчас, с оглядкой на прошедшие недели отношений с Алисой становится понятно, почему я так и не понял, что с ней делать.

Мы просто смотрим в будущее с разных сторон.

И наши взгляды не пересекаются.

Возможно, если бы мы встретились через пару лет — а лучше, если бы Алиске уже сейчас было за тридцать и с нее спали розовые очки — все получилось бы по-другому.

Все выходные мы с Диной проводим в постели: едим, трахаемся, отдыхаем.

В воскресенье я сам заказываю еду из ресторана, потому что готовить Дина не умеет абсолютно ничего, а не только завтраки, как мне казалось в самом начале. И когда я в шутку говорю, что подарю ей на день рождения поваренную книгу моей бабушки, Дина на полном серьезе отвечает, что не собирается учиться готовить и заниматься домом и всеми «прочими женскими скучными делами», потому что она — творец, и лучше будет работать, чем тратить время на домашние заботы непонятно ради чего.

— Тебя же не смущает, что я не собираюсь становиться домохозяйкой и милой женушкой в накрахмаленном переднике? — спрашивает она, когда раскладываю по тарелкам наш только что привезенный ужин. Из-за пробок курьер добирался почти на полчаса дольше, и кое-что уже успело остыть, но по крайней мере все это выглядит съедобнее, чем готовка Дины. — Или там, где ты пропадал эти недели, тебя успели покорить кулинарными талантами?

Я сначала пытаюсь сделать вид, что не понимаю, о чем она, но Дина «милосердно» вскрывает карты, рассказывая, что видела меня с «милой школьницей». Говорит немного снисходительно, явно не комплексуя ни по поводу своего возраста, ни по поводу моего «ухода к другой».

— Всегда было интересно, — вдруг развивает тему Дина, — почему мужчина, которому больше тридцати, вдруг впадает в детство и начинает вытирать сопли маленькой девочке. Это комплекс «папочки»? Или просто приятно, когда на тебя смотрят, как на божество?

— О чем ты? — не сразу въезжаю я.

Дина снова делает губы-уткой, хоть я уже как только не намекал, что так она выглядит, мягко говоря, не обезображенной интеллектом. И судя по этому то ли вопросу, то ли попытке поддеть меня иронией, стоит задуматься, так ли высок ее IQ.

— Я понимаю, что перегнула палку, Андрей, но, давай будем честными — не до такой же степени, чтобы сбегать от меня к маленькой глупой девочке, которой не хватает ума понять, что, если встречаешься с мужчиной за тридцать, пора переходить на взрослую одежду и забывать дорогу в «Детский мир».

Если честно, вопрос о том, как и во что одевается Алиса, в моей голове даже никогда и не появлялся. Наверное, потому, что я видел ее и в сексуальном открытом платье, роскошную, как актриса с красной дорожки «Оскара», и в образе училки — в очках и простом пиджаке, и в образе молодой женщины, которая может носить кеды под брючный костюм или шапку с заячьими ушами.

Тем более, этот вопрос вообще терял актуальность после того, как я своими глазами увидел, что под одеждой у нее все, как надо.

— Дина, ты правда хочешь развивать эту тему? — на всякий случай предупреждаю я, давая ей шанс отступить. — Тебя куда-то не туда несет.

Легче всего — валить все свои провалы на чужую голову.

Было бы у нас все идеально — я бы не ушел. В принципе, а не потому, что испугался ответственности и решил уйти к девушке помоложе.

— Не обижайся, — отмахивается Дина. Не понимает, что это — не мое бегство и ее победа. — Просто в следующий раз подумай, прежде чем искать женщину в детском саду.

Я откладываю вилку.

Промокаю губы салфеткой и отрываюсь на ней, за секунду комкая до состояния маленького шарика. Бросаю в почти полную тарелку.

— Андрей, ну прекрати, — Дина семенит за мной в прихожую, пытается взять за локоть, но я грубо стряхиваю ее руку. — Я просто пошутила.

— Шути дальше, — бросаю через плечо, проталкивая ноги в ботинки. — Перед зеркалом — там у тебя просто отличный понимающий собеседник.

— С тобой просто невозможно разговаривать как со взрослым, — раздражается Дина.

Пружина моего терпения лопается с оглушающим треском.

— Ну вообще зиебись! — вскидываю руки, чтобы хотя бы как-то обозначить мое безграничное негодование. — С твоей легкой подачи я сначала стал мужиком с комплексами, который испугался взрослой тетеньки и сбежал к школьнице, а теперь еще и сам стал малолетним дурачком, который бегает от серьезных разговоров.



Дина снова сжимает и выпячивает губы.

Отворачиваюсь, чтобы не бомбануть еще раз и не выдать весь спектр моих эмоций.

— Сам же потом будешь локти кусать, — уже мне в спину говорит Дина.

Одного у этой женщины не отнять — она никогда не повышает голос.

Но локти кусать я точно не буду.

Глава сорок четвертая: Сумасшедшая

Всю неделю после той пятницы я провожу в странном состоянии где-то между попыткой осознать, что произошло и в чем моя вина, и пытаться как-то заново восстановить стену между мной и Бармаглотом.

От его попыток навязать мне новую квартиру я отказалась жестко и категорично.

То есть, просто сказала: «Нет!»

И подкрепила его аргументами, что мне просто нечего будет сказать родителям, когда они спросят, на какие доходы мои новые апартаменты. А я им никогда не врала — по крайней мере, не вот так нагло! — и начинать из-за него точно не буду.

В общем, ситуация получилась очень странная.

Потому что в ответ на мой отказ Бармаглот… вручил мне ключи от своей холостяцкой квартиры. Сказал, что все равно она сейчас пустует — и я могу приезжать, когда захочу.

На этом мы заключили наш сепаратный мир.

Так что, когда наступил вечер пятницы и я с тоской ждала, пока заберут моих последних малышей с продленки, в голове блуждала мысль: провести вечер со стейком, книгой и вином, или принять предложение подружек и пойти с ними на кофе и десерт.

Пересилил первый вариант.

И я, немного ограбив супермаркет, а заодно спустив непозволительную сумму на игристое вино, отправилась к себе.

Готовить ужин.

Для себя одной.

Держа в уме, что, если бы все это было на территории Бармаглота, он бы отымел меня уже сегодня.

Потому что у меня больше нет аргументов, чтобы отказываться от секса с ним.

Потому что — эта мысль вертится в моей голове все время, пока я подбрасываю сливочное масло на гриль к огромному стейку — секса с Бармаглотом мне хочется до усрачки.

Возможно, потому что в моей голове что-то переключилось после того, как его сперма оказалась на моем животе. И вдруг стало понятно, что нам может быть хорошо вместе просто так: видеться пару раз в неделю, заниматься сексом без обязательств, как он и предлагал. У него собьется оскомина, а я буду наслаждаться обществом здоровенного классного мужика.

И, чего уж отнекиваться, нежиться в его заботе.

Которой после исчезновения Андрея мне стало хотеться еще больше.

И как раз в тот момент, когда я выкладывала мясо на красивую белую тарелку, мой телефон «оживает».

Звонком от Марта.

Я долго смотрю на экран и из принципа не сбрасываю, хотя очень хочется ответить и сказать Марту все, что я о нем думаю.

Андрей набирает меня еще раз, а потом присылает сообщение: «Я под твоим домом, можно подняться?»

На часах — десять вечера пятницы.

Он так уверен, что я сижу в слезах и соплях всю неделю, и у меня нет никаких планов на выходные, кроме как лить слезы над нашими недоотношениями?

Откладываю телефон.

Медленно и с расстановкой режу стейк, обкладываю его дольками помидоров.

И когда Андрей присылает еще одно сообщение с тремя вопросительными знаками, просто выключаю телефон.

На мгновение — только на одну секунду — мне кажется, что стоит хотя бы выглянуть в окно, но я быстро давлю этот порыв. Мне все равно, даже если Андрей проторчит под моим подъездом всю ночь. Даже если его заметет снегом и утром, когда выйду по своим делам, меня «встретит» прекрасный сугроб.

Его «Да пошла ты!» до сих пор всплывает в моей голове.

Потому что даже если я была на взводе, в моих словах не было ничего такого, чтобы услышать в ответ как человек, с которым мы провели почти идеальные две недели, вдруг послал меня, словно я вещалась ему на шею при живой жене и малолетних детях.

Конечно, Андрей, если захочет, может объехать дом — мои окна выходят на сторону дороги — и увидеть, что на кухне горит свет. Возможно, он уже это сделал. Возможно, нет, и мое молчание станет для него поводом немного спуститься с небес на землю, где каждая женщина готова упасть ему в ноги только за то, что он умеет красиво ухаживать и сделать пару волшебных свиданий.

Я вообще не уверена, что когда-нибудь перестану на него злиться.

Если так подумать, то в моей жизни еще не было мужчин, которые бы вот так запросто устраивали скандал на ровном месте. Так что даже если это неприятно и больно осознавать, Андрею просто нужен был повод. А я, как дура, попалась.

Когда забираюсь в кровать, оставив всю посуду в раковине до утра, снова преодолеваю желание включить телефон и проверить, сколько раз он меня набирал и какие сообщения прислал в ответ на мой игнор.

Завожу будильник на шесть, хоть завтра суббота и можно выспаться.

Запиваю успокоительную настойку трав остатками шампанского и укрываюсь двумя одеялами.

Все-таки Бармаглот был прав — у меня тут чертовски холодно.

Утром, встав на пять минут раньше будильника, еще сонная и с тяжелой головой, включаю телефон.

От Андрея — тринадцать непринятых.

Сообщений много, я успеваю заметить первую двойку на красной отметке.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Открываю.

Он пишет, что погорячился.

Что у него был тяжелый день, и я просто случайно попала под горячую руку, потому что целый день он как мог держал себя в руках, а дома расслабился и…

«Прости, Лисица. Я был очень неправ и не хотел говорить все те вещи, которые сказал».

Я откладываю телефон, мысленно делая зарубку, что к такому увлекательному чтиву самое время сделать вкусный капучино и пару бутербродов с докторской колбасой.

Но до того, как успеваю выбраться из постели, телефон снова начинает трезвонить.

«Голосом» звонка Андрея.

Подумав, что ничего страшного не будет, отвечаю и ставлю телефон на громкую связь.

— Алиса, с тобой все в порядке?! — чуть не орет он, и я мысленно показываю ему средний палец. — Почему не отвечаешь?!

— И тебе доброе утро, — спокойно говорю я, «колдуя» над бутербродами. — Не надо так кричать, Андрей. Я честное слово уже никогда не поверю, что тебе не насрать, как я, где я и что со мной. Некоторые поступки случаются для того, чтобы с носа хотя бы иногда сползали розовые очки.

— Алиса, мне правда очень жаль. — Звучит довольно искренне.

Но когда он меня посылал — это тоже было «от всей души».

Во всяком случае, так подсказывает моя память.

— Я могу найти время на неделе, чтобы передать тебе ключи, — нарочно игнорирую его извинения. — Ты ведь ради этого так стараешься? Можешь не переживать — у меня и в мыслях не было тревожить твой покой.

— Я хотел извиниться. Ключи твои. Я не собирался их забирать.

— Мне они не нужны, — пожимаю плечами, хоть он и не может этого видеть.

— Где ты? Мы можем увидеться сегодня?

— Зачем?

— Потому что мы встречаемся, Алиса, и когда люди встречаются, им нужно уметь разговаривать.

— А мы встречаемся? — Я прикрываю рот рукой, потому что это впервые, когда он как-то обозначает территорию наших отношений.

До этого, даже несмотря на ключи и знакомство с моими родителями, мы были просто как будто… временные случайные сожители.

— Я думал, это само собой разумеется, Лисица.

Он снова как-то очень предельно искренен.

И хочется верить, что он не подыгрывает мне просто так, не вливает в уши то, что хочет услышать романтичная малолетняя дура.

Но…

— Я наберу тебя на неделе, когда у меня будет время.

— Алиса… — Март тяжело вздыхает. — Я могу приехать хоть сейчас.

— Сейчас я занята. И у меня уже расписан весь день по часам. Хороших тебе выходных, Андрей.

Я заканчиваю разговор, чтобы больше не дать ему сказать и слова.

Все это может очень плохо кончится.

Например, уверенностью Марта в том, что обо мне можно забывать, на меня можно не обращать внимания, меня можно держать где-то в конце списка своих забот и даже послать. А потом сказать «прости, был не прав» — и у нас снова будет мир и гармония.

Так не будет.

Никогда.

Ни с кем.

Потому что, как гласит интернет-мудрость: нужно уметь плевать на людей, которые плюют на вас первыми.

Глава сорок пятая: Март

Это может показаться очень странным, но пара дней тишины без сообщений и звонков Алисы превращают мою жизнь в какой-то вакуум, где нет ничего, кроме работы и дороги.

Я начинаю понимать, что что-то идет не так, когда в очередной раз, не увидев на экране сообщения от Лисицы, злюсь и хочу убивать людей с особой жесткостью. Всех, вне зависимости от того, заслужили они это или нет. Просто потому, что у них, судя по движухе вокруг, есть и личная жизнь, и все в шоколаде.

А моя Динамщица на всю катушку отыгрывает свое прозвище.

Очень тяжело не написать ей что-нибудь, не вынудить на диалог.

Еще тяжелее — не позвонить.

Я перечитываю наши переписки, как долбаный наркоман, потому что мне вдруг до ломки и боли в висках не хватает ее милых сообщений с кучей влюбленных смайликов. Наших переписок, когда мы целыми днями могли обсуждать вообще все, что угодно, и мне было интересно!

Мне не хватает ее возни на кухне, когда возвращаюсь домой.

Даже елку убрать рука не поднимается, потому что ее наряжали мы с Алисой.

И когда в четверг вечером я вдруг понимаю, что контакт между нами оборвался уже на пять дней, мне вдруг становится очень хреново.

Потому что все это очень похоже на конец.

Бля, чем я думал, когда нес всю ту хуйню? Что было в моей голове?

Когда в четверг вечером все-таки нарушаю молчание и пишу, что могу забрать ее с работы, Алиса отвечает только около десяти: «Меня уже подвезли, но спасибо за предложение. Про ключи помню, извини, но вся неделя очень тяжелая. Следующая, надеюсь, будет свободнее».

В пятницу я решаю заехать за ней без предупреждения.

Просто дождаться, когда она освободиться, выйти, вручить огромный веник, который лежит на заднем сиденье, и сказать, что эта неделя без нее была очень хреновой.

Потому что это действительно так.

Но когда Алиса появляется на крыльце — после снегопадов Москву накрывает какой-то аномально теплый циклон и второй день идут дожди — замечаю, что она явно кого-то ждет.

Тянусь к дверце, чтобы выйти, но успеваю заметить, как ей навстречу идет какой-то здоровенный мужик с зонтом.

Где-то я его уже видел.

Со спины не узнать, особенно в темноте и за зонтом, но, когда они поворачиваются, я узнаю в этом амбале Марка Миллера — того самого, для которого готовил проект.

Чью руку пожимал, когда Алиса возила меня знакомиться с родителями.

Того самого, чьим успехом искренне восхищался.

Алиса садится к нему в машину.

И меня просто… укрывает.

Я даже не сразу понимаю, почему вместо того, чтобы мысленно поставить точку, завожу мотор и еду за машиной Миллера.

Куда они едут?

Почему вдвоем?

Что вообще Алиса делает с мужиком, который ей в отцы годится?

Он же лет на десять старше меня. Или больше?

Миллер просто подвозит ее домой?

Алиса говорила, что любит мужчин «постарше»… или я это придумал?

Или она говорила, что ее не смущает наша разница в возрасте?

От напряжения начинает побаливать голова, и следить за дорогой становится сложнее, особенно после того, как на первом же перекрестке автомобиль Миллера поворачивает в противоположную от дома Алисы сторону. На следующем светофоре так боюсь потерять их из виду, что опасно пролетаю на «моргающий» желтый.

Зачем вообще еду за ними?

Мне нужен этот геморрой?

Где-то подсознательно, как назойливыми молоточками стучит: «Пусть едет куда хочет, эта малолетка тебя игнорит всю неделю!»

Даже на мгновение почти решаюсь повернуть в другую сторону и вычеркнуть Алису из своей жизни. Проще поменять замок вместе с дверью, чем ждать, как собачонка, когда в ее системе ценностей произойдет тот самый «правильный период мариновки плохого мужика», после которого она снова обратит на него свое царское внимание.

Но продолжаю ехать за машиной Миллера.

Даже немного подаюсь вперед, когда на очередном светофоре останавливаюсь чуть ли не впритык к его внедорожнику и пытаюсь рассмотреть через тонированное заднее стекло, что они делают в машине.

Алиса как-то говорила, что хочет заняться сексом в машине.

И еще любила отвлекать меня, пока пытался сосредоточиться на дороге.

Сейчас кажется, что я зря цыкал и пытался остудить ее, как мне тогда казалось, детские выходки. Может быть, мне самому была нужна эта энергия? Драйв? Немного безумия?

В конце концов, «парочка» притормаживает у маленького кафе.

Когда Алиса выходит из машины, мне даже кажется, что она смотрит прямо на меня, на мою машину, которую я паркую на противоположной стороне дороги, около торгового центра. Но, конечно, не я один езжу на черном «БМВ», и подозревать меня в слежке — даже если это так — без причины просто невозможно.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Что я творю?

Эта мысль преследует меня следующих несколько часов, пока я как дурак жду, когда они выйдут. Хочу знать, что будет дальше. Хочу понимать, что между ними что-то происходит. Давно? До знакомства со мной? После? Или это первое «свидание»?

Я сбрасываю все звонки от Маши и, не читая, удаляю ее сообщения.

Но на звонок Дины все-таки отвечаю.

Просто… чтобы дать ей шанс. Почему нет? Ни один мужик в здравом уме не откажется от запасного аэродрома, тем более, если он у бывшей любовницы, с которой и так все налажено.

— Я очень сильно погорячилась, — говорит Дина.

Спокойно, взвешенно, без намека на волнение.

Так и вижу, как сидит перед зеркалом и контролирует каждое движение брови, чтобы не дай бог «не передать» лишнего. Она как-то призналась, что занимается подобным с восемнадцати лет — контролирует эмоции, чтобы всегда быть главной в ситуации.

— Очень мягко говоря, — отвечаю, тоже не сильно стараясь скрыть пустоту в голосе.

— Ты же знаешь, что иногда женщина не сразу понимает, когда нужно закрыть рот. — Смешок. Почти ужимка — так ненатурально.

Но я все равно подыгрываю, делая вид, что принял ее извинения.

— Может, увидимся в выходные? — предлагает Дина уже смелее.

— Я еще не уверен, буду ли свободен.

— Оу, — все-таки выдает свое удивление.

— Я же говорил, пока Маша в городе — мои планы будет лихорадить в разные стороны.

Дина в курсе, что у меня непутевая проблемная сестра, о которой некому позаботиться.

Мне «хватило ума» случайно проговориться, что мы сводные, но для Дины, как и для абсолютного большинства и для наших с Машей родителей этого достаточно, чтобы исключить любые интимные отношения между нами. Хотя лично у меня никогда даже мысли не возникало о том, что трахать телку, которая мне никто и которую я узнал уже в зрелом возрасте — это, блин, грех.

— Она никак не проживет без тебя пару дней? — немного оттаивает Дина. Видимо уже успела придумать, что я снова сбежал к глупой малолетке.

— Дин, я не хочу обсуждать с тобой свои семейные дела, — это правда. — Потому что, знаешь, как-то привык, что мою искренность и честность принимают с благодарностью и не используют как повод устроить психологический разнос.

— Ты мне никогда не простишь? — Она дает понять, что дует губы.

Только это Лисица могла делать это мило и совершенно естественно, потому что не кривлялась. А вот пытающуюся закосить под капризную малышку Дину я не смогу представить даже если врублю воображение на максимум.

Алиса и Миллер выходят из кафе, и я быстро завожу мотор.

— Я позвоню, — бросаю Дине и разрываю звонок даже без прощального ласкового слова.

Миллер отвозит Алису домой.

Проводит, как сраный рыцарь, до двери подъезда.

Дает бумажный пакет с логотипом кофейни.

Я выдыхаю, когда никто из них не устраивает «романтические засосы»

И сразу после того, как машина Миллера выезжает через арку, выхожу, бегу по ступеням, потому что у нее как обычно не работает лифт, нажимаю на кнопку звонка, и Алиса очень быстро распахивает дверь.

Со словами:

— Бармаглотище, я же сказала, что у меня свободно только…

Глава сорок шестая: Март

Несколько секунд мы смотрим друг на друга, как два вора, которые пришли грабить ювелирный магазин и, когда потянулись за самым дорогим колье, нащупали руки друг друга.

— Бармаглотище? — повторяю я.

Получается очень зло.

Потому что у Лисицы просто охрененть, какой цветущий вид.

Сразу понятно, что она не рыдала в подушку, не смотрела ночами в потолок, гадая, простить меня или еще помариновать.

У нее румянец на щеках, и губы немного припухшие, как будто их целовали.

Даже если я не видел этих поцелуев и успокаиваю себя тем, что, если бы Миллер совал язык Алисе в рот, вряд ли после этого он на прощанье даже не чмокнул бы ее в щеку.

— Не помню, чтобы приглашала тебя в гости, — говорит Алиса, за секунды справляясь с удивлением. — И не собираюсь этого делать.

— Я хочу забрать ключи от своей квартиры, — пытаюсь как-то скрыть раздражение, но я всегда был никудышным актером. — И хоть я не Бармаглотище, может, не будешь держать меня на пороге?

Немного подумав, Алиса пожимает плечами и оставляет дверь открытой, как бы намекая, что ей все равно — зайду я или, не получив официального приглашения, останусь обвивать порог.

Я вхожу.

Хотя никогда раньше этого не делал.

Впервые веду себя как какой-то сопливый придурок, которому впервые в жизни «дали» и на этом весь другой секс в его жизни закончился и накрылся медным тазом.

Но нам нужно поговорить, а если я останусь за дверью, через секунду Алиса передаст ключи и у меня уже не будет повода ни завести разговор, ни встретиться с ней, ни, тем более, приехать.

Пока Алисы нет, осматриваю ее маленькую прихожую как ревнивый муж, который вернулся из командировки на сутки раньше и без предупреждения. Почему-то так и тянет найти свидетельства «приходов» какого-то другого мужика. Даже если я ни фига не знаю, что буду делать со всем этим.

Но у нее ничего не изменилось: тот же порядок на тумбе, та же расставленная на полке дешевая обувь. Только шарф и шапка висят на крючке, а не в шкафу, но это легко объясняется каплями воды на смешных густых кистях. Алиса всегда очень внимательна к мелочам — чтобы обувь, если промокла, стояла под батареей (а мне купила специальные сушилки для стелек), чтобы в прихожей всегда был порядок, потому что именно прихожая — лицо дома, и ее видят люди, которые случайно заглядывают в гости.

Она малолетка, но в таких вещах очень щепетильна.

Не понимаю, почему только сейчас мне стало казаться, что все это — не ее «приблуды в голове», а черты характера той женщины, которую я бы хотел видеть возле себя дольше, чем на пару месяцев.

Алиса возвращается, показывает ключи все с тем же брелоком в форме черепахи. Вспоминаю, что хотел купить лисицу или хотя бы кошку, но были только черепахи и ящерицы.

Нарочно ничего не делаю.

Жду, пока она сама возьмет меня за руку и вложит связку в ладонь.

Обхватываю пальцами ее тонкое запястье, тяну на себя одним рывком.

— Прекрати, — брыкается Лисица, но я чувствую, что ей нужна вся моя настойчивость.

У меня было достаточно женщин, чтобы научиться разбираться в их повадках. Поведение Алисы — это сильная обида, но она еще не сделала шаг туда, где для меня уже нет и не будет прощения.

Проверяет, на что я готов ради ее прощения.

— Лисица, я вел себя как придурок, ты имеешь полное право обижаться, — скороговоркой, сквозь зубы, потому что реально трясет. — Пожалуйста, давай попробуем еще раз.

— Отпусти, слышишь! — Она тянет руку на себя, но я сильнее и все это похоже на странную рыбалку, где мне приходится брать добычу измором, то немного отпуская, то снова подсекая. — Я не звала тебя в гости! Я… Ты… Убирайся из моей жизни!

Надрыв в ее голосе такой звонкий и искренний, что я снова вспоминаю Дину с ее выверенными и отмеренными по граммам эмоциями.

— Я не хочу убираться из твоей жизни, Лисица.

— Ты меня послал!

— Это были эмоции, Алиса. Мне очень херово без тебя.

Она мотает головой, но в конечном итоге ее очередная попытка вырваться заканчивается провалом, потому что я подтягиваю ее на себя, обнимаю двумя руками и даю маленьким кулакам отбарабанить по моей спине победный марш.

Держу ее крепко.

Опускаю нос в волосы, пахнущие кофе и сыростью московских улиц.

Что бы я делал, если бы она действительно ушла?

— Ты дурак, Март! — со слезами в голосе кричит Алиса. — Ты просто полный идиот!

— Да, — соглашаюсь, обхватывая ее так сильно, как, кажется, никого и никогда в жизни. — Я не знал, что без тебя начнется такая ломка.

— Теперь знаешь? — шмыгает носом.

— Поверь — да, — выдыхаю куда-то ей в макушку. — Меня и близко никогда так не ломало.

Хочу добавить, что, когда увидел ее с Миллером — вообще чуть не сдох, но тогда придется «покаяться» и в том, что я, как малолетка, следил за ними от ее работы и до самого дома, а так низко упасть я не готов даже сейчас.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Ты правда был с сестрой? — Алиса снова всхлипывает, и я чувствую ее слабые попытки обнять меня в ответ.

— Ну а с кем я еще мог быть, Лисица?

Правда, которую она думает, что хочет услышать, для нашего примирения уже не несет никакой пользы и может все разрушить.

Поэтому я никогда ее не скажу.

Тем более, что теперь, когда мы с Алисой помирились, вопрос с Диной закрыт сам собой.

Наверное, мне нужен был этот щелчок по носу, чтобы понять, какая женщина мне нужна.

— Тебе придется меняться, Март, ты понимаешь? — Алиса слабо, но все-таки цепляется пальцами в мое пальто. — Я не хочу быть номер «последний» в списке людей, о которых ты думаешь каждый день.

— Если это означает заботиться о тебе, то я согласен.

— Это означает, что ты больше не будешь забывать о моем существовании, даже если у тебя очень важная работа, и найдешь одну минуту, чтобы позвонить и узнать, как у меня дела.

Наверное, она права.

В любом случае, соглашаюсь.

Подтягиваю Лисицу к себе, и она немного отводит голову, чтобы заглянуть мне в лицо.

У нее заплаканные глаза. И покраснел кончик носа. И выглядит немного неестественно «румяной», но мне даже нравится.

— Пообещай, Март, — требует с самым серьезным видом, но мне почему-то хочется просто зацеловать ее и закрыть эту идиотскую тему раз и навсегда. Но это же Алиса — она всегда сначала хочет получить свое, поэтому, справляясь с улыбкой, делано хмурится и выразительно ждет мой ответ. — Обещай, Мартынов, или иди, откуда пришел. Мне не нужен мужчина, для которого я — не номер один в жизни.

Максималистка и идеалистка.

Придется учиться терпению, потому что ребенок в ней еще не скоро снимет розовые очки.

Но если быть честным и сравнивать как мне с ней и ее максимализмом, и как мне без нее, то ответ очевиден, потому что я не с Диной, а здесь. С Лисицей. И до сих пор страшно выдохнуть, потому что с ней совершенно точно ни хрена не понятно, чего ждать через минуту.

Моей размеренной жизни без штормов нужна сумасшедшая женщина.

И либо я признаю это и принимаю последствия, либо…

Я беру лицо Алисы в свои ладони и не могу сдержать улыбку, когда она, на минуту забыв, что наш серьезный разговор еще не закончен, довольно улыбается.

— Ты не Лисица, Волкова, ты — Колобок, — усмехаюсь и осторожно, не отметая вариант, что мне могут задвинуть по роже, целую ее в кончик носа.

Не люблю эти подростковые нежности, но если Лисица хочет — пусть будет так.

— Я не слышу обещания, Мартынов, — нараспев повторяет Алиса.

— Обещаю, Волкова, что в моей жизни ты всегда будешь номером один.

— Как все-таки тяжело с мужчинами, — выдыхает она и, поднимаясь на цыпочки, обнимает крепко-крепко, двумя руками. — А теперь целуй меня, и я подумаю, буду сегодня Динамщицей или Лисицей.



Глава сорок седьмая: Сумасшедшая

Февраль выдается на удивление приятно зимним.

После диких морозов в декабре, снегопадов вперемешку с дождем в январе, февраль радует приятным колким морозом, пушистым мягким снегом и солнечными погожими деньками.

В последнюю неделю месяца, когда все женщины традиционно возятся с покупкой подарков своим мужчинам, я убиваю нервную систему, но все-таки в максимально короткие сроки успеваю связать своему Марту пару домашних носков из натуральной шерсти. У меня «гуляет» рисунок елочек и пятка на правом носке уползла на сторону, но если не обращать внимания на эти мелочи, то пара теплых носков, чтобы у моего мартовского кота не мерзли ноги — это хороший подарок. Тем более, в нем все мое старание, усердие, нежность и забота.

— Ты когда освобождаешься? — спрашивает Март, когда звонит мне в четыре вечера пятницы. — Заберу тебя и идем в ресторан.

— У меня остался мой последний ребёнышь, — сидящий на первой парте мой пухляш Ионов, довольно улыбается, — и я буду свободна. Только у меня вид не ресторанный.

— Ну тогда сначала к тебе, полчаса на сборы — и идем есть итальянскую кухню.

— А мне может не хватит полчаса на сборы, — подначиваю его.

Дверь открывается и в кабинет заходит запыхавшаяся мама Ионова. Видит, что я разговариваю по телефону и жестами дает понять, что у нее как всегда сломалась машина. Я отмахиваюсь, потому что мальчишка у нее из тех хулиганов, которых даже ругать не интересно — так мило они шалят.

— Март, я уже все, — говорю Андрею, когда остаюсь одна. — Можешь меня забирать.

— Лечу! — отчеканивает он, посылает громкий поцелуй в трубку и мы, как всегда не прощаясь, одновременно заканчиваем разговор.

После того нашего примирения даже страшно что-то загадывать — настолько все хорошо.

Андрей звонит по несколько раз на дню, а если по какой-то причине у нас не получается увидеться, то вечером мы всегда на телефоне, до самой поздней ночи.

Мы вместе почти все время.

Март даже сам предложил заново составить список фильмов, которые мы должны посмотреть. И принял активное участие, хоть пока еще мы заполнили только первых шестьдесят семь позиций из ста.

Есть только одна проблема, которая висит над нами, словно Дамоклов меч.

Я до сих пор отказываюсь переезжать к нему на постоянной основе.

Потому что на моей связке ключей висит и его ключ с черепахой, и ключ от квартиры Бармаглота.

Хотя после того, как я помирилась с Андреем, наши с Миллером отношения вернулись к той точке, с которой все началось. Он изредка пишет, спрашивает, как у меня дела. Я отвечаю, что порядок и всегда вежливо благодарю за беспокойство. Иногда я сбрасываю ему какие-то смешные цитаты из интернета. Мы можем посмеяться, если оба свободны, а можем просто обменяться молчаливыми смайликами.

В этой плоскости общения все безопасно и хорошо.

Здесь он снова друг моего отца, который иногда делает дорогие подарки просто потому, что ему это приятно и совсем ничего не стоит. А я просто маленькая Сумасшедшая Алиса, которой льстить внимание взрослого успешного мужика.

Я знаю, что Бармаглот снова живет с женой. Мама только думает, что сказать об этом как бы между прочим, когда мы закупаемся продуктами сразу на две семьи — это ни разу не заметная «случайность». Даже не знаю, сколько должно пройти времени, прежде чем она забудет, что видела, как ее маленькая милая дочь целовалась с женатым мужиком, пока новый парень этой дочери вовсю корчил классного мужика перед его папой, а жена женатика в это время рыдала где-то в кусах, потому что видела, как ее муж пялится на малолетку.

Даже для моей безумной головы это слишком крутой и непонятный винегрет.

И страшно думать, какие эпитеты придумала бы мать для меня непутевой, если бы узнала, что после обещания держаться от Марка подальше, я пригласила его в свою квартиру и делала много вещей, которые нельзя делать с женатым мужчиной.

— Был тяжелый день? — спрашивает Андрей, когда заезжает за мной и по дороге до моего дома на меня нападает странная меланхолия. — Не помню даже, когда ты в последний раз так долго молчала.

— Намекаешь, что я слишком болтлива? — хмурюсь, как будто правда рассержена.

Март выжидает пару минут, видимо, оценивая, злюсь я на самом деле или просто валяю дурака. Так что приходится исправлять свой «косяк» и тянуться к нему, чтобы громко чмокнуть в щеку. В последнее время он их бреет почти на чисто, и мне почему-то так даже больше нравится, хоть раньше мне всегда нравилось чувствовать покалывание на губах от его колючек.

Только после этого маневра замечаю, что снова не пристегнулась.

— Иногда мне хочется, чтобы ты не была такой… хорошей актрисой, — нервно посмеивается Андрей.

— Кто же тогда будет изображать Самую лучшую женщину твоей жизни? — тут же снова «играю» я.

Мне нравится наблюдать за его реакциями.

За тем, как перестает думать о работе, о своей гипер-проблемной сестре, а вспоминает, что когда мы рядом, то в плоскости пересечения наших орбит не должно быть посторонних космических тел. Чтобы не произошел разрушительный взрыв.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Дома, пока Андрей делает себе кофе, я быстро переодеваюсь — на прошлой неделе повезло отхватить брендовое платье просто за смешные деньги. Не из новой коллекции (мягко говоря), но зато в маленьком размере и сшитое явно на девушку с эффектной грудью.

И туфли в пару к нему, правда, после моей небольшой реставрации, но так они стали даже лучше.

Пять минут на экспресс-макияж и еще столько же на прическу.

Когда выхожу к Андрею при всем параде, он слишком быстро проглатывает еще горячий кофе, и с минуту пытается одновременно выдохнуть, вдохнуть, не ругаться и не упускать меня из виду, словно я какое-то приведение.

— Наверное, это можно считать комплиментом, — не могу удержаться, чтобы его не поддеть.

Мой Март молча и очень энергично кивает, а потом налетает на меня, оттесняя к дальней стене.

— Может, ну его — это ресторан? — шепчет куда-то мне на ухо, одновременно шаря ладонью по боку в поисках молнии.

— Эй! — Я несильно, но настойчиво его отталкиваю. — Не для того твоя женщина наряжалась, чтобы теперь все это не увидел мир!

На самом деле, мне абсолютно все равно, увидит мир мое платье с распродажи или нет.

Просто в последнее время мы оба так много работаем, что чаще просто приезжаем с ночёвкой в гости друг к другу. А мне хочется хотя бы иногда появляться на людях с моим классным красавчиком.

Несвойственное желание для девочки-домоседки, которая из всех развлечений больше всего любит гоняться за скидками вместе с лучшей подругой и учиться в ютубе как вязать носки, готовить, играть на синтезаторе и еще целой куче странных вещей.

Но думать, откуда во мне эта тяга делать нам «красиво и ярко» — я не хочу.

Возможно, прорезывание вкуса к красивой жизни — еще один этап моего взросления.

— Тогда по пути в ресторан придется заехать в магазин сельхоз товаров, — ворчит Андрей, выразительно пряча руки за спину.

— Собираешься купить веревку и придушить Динамщицу? — Я поправляю прическу и иду в прихожую, чтобы накинуть сверху пальто.

— Вообще думал взять большой кусок какой-то технической ткани и завернуть тебя в него, чтобы никто не глазел, но веревка для Динамщицы — это прямо отличная мысль…

Он становится у меня за спиной и в зеркале его взгляд намекает, что в подтексте его слов абсолютно точно нет ни одной приличной сцены.

И это очень приятно.



Глава сорок восьмая: Сумасшедшая

В итальянском ресторане, куда меня привозит Андрей, просто чудесно.

Он небольшой и находится довольно удаленно от яркого столичного центра, так что сюда ходят явно знающие и ценящие обстановку люди, которым главное — кухня, а не посидеть ради пары фоточек в дорогом заведении с видом на кремлевскую звезду.

Столов здесь всего восемь, но свободен только один — тот, который заказал Март.

Но когда мы идем к нему, мое внимание привлекает знакомый широкий разворот плеч, на котором темно-серый пиджак сидит, как влитой.

И идеально белый ворот рубашки.

И маленький хвостик волос над бритым почти до макушки затылком.

Мое тело совершает кульбит против законов физики, потому что пока взгляд прикован к знакомому профилю, ноги продолжают идти вперед.

И я чуть не падаю, в последний момент успевая крепче вцепиться в локоть Андрея.

— Все в порядке? — Андрей обеспокоенно осматривает меня снизу-вверх, задерживаясь на ногах.

Я киваю, отворачиваюсь до хруста шейных позвонков и без приключений дохожу до нашего стола.

Пока рассаживаемся и берем меню, уговариваю себя не смотреть в сторону Бармаглота.

Но все-таки, немного поднимая взгляд над меню, зыркаю в его сторону.

Может, мне показалось, что это он?

Может, мне показалось, что он ужинает в компании молодой девушки?

Но нет, это действительно Миллер. Его стол чуть в стороне от нашего — и между нами сидит компания женщин, явно отмечающих чей-то развод, потому что с претензией и крепкими напитками. Но я хорошо вижу Марка и запросто узнаю его жесты: как поправляет манжет, немного лениво одергивая его к запястью, как подушечкой большого пальца потирает нижнюю губу.

Только девушка за его столом — моя ровесница, хоть внешне — полная моя противоположность. И все ее повадки прямо орут о том, что она расшибется, из платья выскочит — но уложит его в свою постель. Хотя наверняка претендует на свое место в его койке.

В той квартире, ключи от которой до сих пор у меня.

Возможно, самое время их отдать?

Швырнуть в лицо Миллеру и сказать, что больше не нуждаюсь в его подарках?

Или с ядовитой улыбочкой и ремаркой «Теперь тебе это нужнее» передать их его новой «Зае»?

— Лисица, ты где? — Андрей напоминает о себе, всплывая перед моими глазами, словно неожиданно вылетевший на встречку грузовик.

— Просто задумалась, — улыбаюсь изо всех сил.

И прячусь за меню, потому что добыча Бармаглота меня уже заметила.

Но Марк, явно по ее кивку, уже все равно поворачивает голову в нашу сторону.

Конечно, нас невозможно не заметить, так что, когда наши с Бармаглотом взгляды скрещиваются, мне остается только широко улыбаться и делать вид, что я заметила его вот буквально мгновение назад. Но, судя по настороженному взгляду его «подружки», она явно начала нервничать от моего внимания.

Знает, что у Бармаглота есть жена? Конечно знает, если у нее есть мозг размером хотя бы со спичечную головку, и она обратила внимание на безымянный палец его руки, потому что Миллер никогда не снимает обручальное кольцо. Возможно, «подружка» ещё не из опытных и не знает, что жены богатых «папиков» даже ссоры в публичном месте устраивают с достоинством, чтобы вдруг не стать звездой всех онлайн-каналов.

Бармаглот немного приподнимает бровь.

Это удивление? Не похоже. Скорее, легкая ирония.

Я отвечаю тем же, но в моем исполнении это лишь немного приподнятый уголок улыбки.

Господи, почему и, главное, откуда в моей голове строчки из какой-то песни: «Ты нашел моложе чем я»? Или там не так?

Андрей замечает, что мое внимание находится где-то у него за спиной и поворачивается.

А я успеваю проклясть себя за то, что даю ему повод для вопросов. Даже если у него нет оснований не поверить в мое: «Мы просто поздоровались, ты же помнишь, что Миллер — друг моего папы?»

Но когда взгляд Андрея снова возвращается ко мне, мне начинает казаться, что повод для беспокойства все-таки есть. Потому что Андрей редко злится. Настолько редко, что эти сведенные к переносице брови и вытянутые в тонкую нить презрительной усмешки губы наталкивают на дурные мысли.

— Друг твоего папы, да? — словно читает мои мысли он. — Он вроде женат? Или уже развелся?

— Я не… — Запинаюсь, потому что интуитивно готовлюсь оправдываться. Но ведь официально у меня нет для этого повода. Но ведь тогда мне придется… врать? — Ты говорил, что делал для него какой-то проект, вы даже руки друг другу пожимали, так что, если тебя так беспокоит вопрос семейного положения Миллера — можешь подойти и поинтересоваться сам.

Мне кажется, что в моей непосредственности не к чему придраться. Но, хоть Андрей и не развивает тему, его ироничная усмешка повисает над нашим столом, словно грозовая туча в полный штиль: нет ни грома, ни грозы и вроде не капает, но чем дальше — тем сильнее опускается и нагнетает давление.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Или это я просто придумываю, потому что знаю, как все на самом деле?

Может, мне нужно сказать ему правду?

Пока мы почти безмолвно ужинаем, обмениваясь какими-то мелочами из событий прошедшего дня, я мысленно пытаюсь оформить свое признание.

«Извини, но в наше третье свидание я дала этому мужику трахнуть себя пальцами в туалете, пока ты пытался произвести впечатление на моих подруг? Но ведь мы тогда еще не были официальной парой?»

А раз не были — зачем об этом говорить?

«Прости, но, когда ты приезжал знакомиться с моими родителями, мы с Миллером целовались».

Но ведь… просто поцелуй? Это не измена, мы даже толком и не помирились тогда.

«Я дрочила Миллеру в ту ночь, когда ты не спросил, как я добралась домой».

Сосредоточиться не получается, потому что взгляд все время перебирается в сторону Бармаглота и его подруги. Я очень стараюсь держать себя в руках и не давать Андрею повода думать, что мужик за его спиной интересует меня больше, чем он сам, но получается хреново.

Не знаю, что за байку Миллер рассказал своей новой «Зае», но она уже вообще не парится по поводу моего присутствия. Улыбается ему во все тридцать два винира (зубы смертной женщины не могут выглядеть так, словно они из фарфора и под линейку), изредка протягивает руку через стол, чтобы дотронуться до его запястья, крутит, как пропеллер, локон на палец.

Божечки, Бармаглотина, ты правда собираешься трахнуть вот ЭТО?

Мой телефон на столе моргает входящим сообщением — и я, даже еще не сняв блокировку, знаю от кого оно.

Бармаглотище: «Ты во мне дыру протрешь, Зая. Что такое — хуевая компания?»

Я мысленно желаю ему гореть в аду и с силой грохаю телефоном об стол.

Андрей, конечно же, не может этого не заметить.

Пока я снова пытаюсь хотя бы сделать вид, что контролирую ситуацию, он зовет официанта немного нервным взмахом руки. Мы еще даже не притронулись к десерту, но у меня хватает ума помалкивать.

Март расплачивается за ужин, и я первой встаю из-за стола.

Запрещаю себе оглядываться.

С огромным трудом, но все же сдерживаю обещание.

Нужно сказать Андрею.

Нужно…

— Ты трахалась с ним, Лисица? — вдруг в лоб спрашивает он.

И хоть я морально весь вечер готовилась к тому, чтобы сказать ему правду, его вопрос застает меня врасплох.

Настолько, что я не сразу понимаю, что стою в туфлях и легком пальто на десятиградусном морозе.

Глава сорок девятая: Сумасшедшая

— Что? — не сразу понимаю я.

Нет, это точно не попытка уйти от ответа. Я уже настроилась сказать ему правду и в любом случае сделаю это в ближайшие минуты, просто мне хочется понять — откуда?.. Как в его голове вообще появилась эта мысль? Конце концов, я не делала ничего такого. И все мои взгляды можно было бы легко объяснить обычным женским участием, потому что вроде как я в курсе, что Миллер женат и вот эти «посиделки» — это точно не по работе.

Вместо ответа Андрей хватает меня за плечи и встряхивает несколько раз.

Я непроизвольно вскрикиваю, потому что, даже если я заслужила, это все равно слишком грубо.

Он лишь через пару секунд понимает, что его занесло: разжимает пальцы и делает шаг назад, к машине. Проводит рукой по волосам, нервно смеется, а потом снова иронично ухмыляется.

Я тоже отхожу, увеличивая расстояние между нами до более комфортного мне.

— Обычно, Алиса, если телку обвиняют в том, что она ебалась с мужиком, с которым она ебаться в принципе не могла, она инстинктивно скажет «Нет», а не — «Что?»

— Этому тоже учат в архитектурном? — не могу удержаться от сарказма.

Я всегда так защищаюсь.

А еще меня странно раздражает внезапно прорезавшийся в его речи мат.

Не знаю почему. Когда ругается Бармаглот — обычно вообще через слово — это как-то само собой разумеется, привычно и понятно. А иногда еще и будоражит до приятных спазмов в животе.

Но Андрею все это очень не идет.

— Я видел вас, — неожиданно вскрывает карты Март.

Сбивчиво, явно стыдясь, рассказывает, как за мной следил.

Зачем-то киваю.

— В жопу засунь свои кивки, — злится Март.

Снова пытается подойти ко мне, но в этот момент между нами очень вовремя проходит молодая парочка, и это немного остужает его пыл.

Мы оба выдерживаем паузу.

Он прислоняется к машине, а я очень стараюсь не начать отплясывать на морозе, потому что в туфлях на тонкой подошве, предназначенных только для того, чтобы пройтись в них по дорогому ковру от машины до столика.

Андрею, даже если он заметил, вообще по фигу.

А я лучше язык себе откушу, чем признаюсь, что замерзла.

— Я не спала с ним в том смысле слова, в котором это подразумеваешь ты. — Ненавижу себя за этот неуместный канцелярит, но мне так безопаснее. Официальный тон как бы умножает нашу дистанцию на два, и мне немного спокойнее в своем личном пространстве.

— А у слова «трах» есть какой-то другой смысл?! Серьезно?!

— Например, очень сильный удар обо что-то, — делаю каменное лицо.

— Ты вообще охренела?! — взрывается Март.

Точно так же он тогда орал по телефону, и даже через расстояние мне был неприятен его тон. А сейчас даже немного страшно.

— Понимай, как хочешь, — мой ответ. — В любом случае, это не то, что ты думаешь, и между нами ничего нет и не может быть. Ты сам видел, что Миллер… большой любитель женщин. И при этом «примерный семьянин». Просто у нас с тобой все было так запутано, что меня пару раз занесло. В конце концов, ты ведь тоже не святой.

Андрей делает вид, что у него проблемы со слухом, но я не собираюсь поддаваться и молча жду, когда он переварит услышанное.

— Я не изменял тебе! — орет так громко, что на нас, кажется, оборачивается вся улица. — Я был верен тебе, Алиса, потому что люблю тебя, дуру конченую! Я все твои выходки терпел, все тебе прощал, все…

Андрей вскидывает руки, как будто у этого спектакля целый стадион зрителей и он выкладывается на все сто.

— Ты мне все прощал? — Теперь уже моя очередь делать вид, что у меня проблемы со слухом. — Что ты мне прощал?

— Что тебя шатало в разные стороны! То ты меня хочешь, то не хочешь, то я тебе нужен, то не нужен, то ты вообще что-то думаешь, прикидываешь и вообще ставишь условия, где и как ты мне собираешься дать, и какое свидание для этого великого дара подходит больше всего! Старому херу тоже говорила, что раньше третьего — ни-ни?!

Мотаю головой, молча проглатывая обидные слова.

Где-то в них есть доля правды — я действительно немного «моталась». Но только потому, что до конца не понимала, что между нами. Просто свидания без обязательств? Что-то с намеком на продолжение? Затянувшиеся смотрины? Краткосрочная аренда?

Но ведь Андрей два месяца был с Диной, и если бы я тогда не поймала его на вранье — он, возможно, так и продолжал бы морочить мне голову?

Гоню от себя эти мысли, потому что, как бы там ни было, дала обещание больше никогда не возвращаться к прошлому и не вспоминать обиды, которые все равно уже ничего не решают, но могут все испортить.

— Андрей, не кричи, пожалуйста, — потираю свои озябшие плечи. — Ты меня немного пугаешь. И, если не против, может поедем ко мне и спокойно обо всем поговорим?

Он же должен видеть, что я замерзла.

И что ругаться на людях — себя не уважать.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— К тебе?! Да пошла ты на хуй! — Тычет пальцем в сторону ресторана. — Вот на тот!

Садиться в машину.

И уезжает.

Я пытаюсь как-то переварить произошедшее и одновременно не замерзнуть, хотя каблуки уже вовсю отстукивают морзянку по тротуарной плитке.

Он меня послал?

Снова?

Какая-то совершенно охреневшая от происходящего часть меня прикладывает ладонь ко лбу и предлагает на этом закончить все, что связано с Андреем Мартыновым.

Мне даже почти хочется с ней согласиться, если бы не это дурацкое чувство вины, которое разъедает воспоминания о том, что Март обещал больше никогда меня не посылать, но не сдержал слово.

Получается, что во всем виновата я сама.

Получается, что все мои чертовы принципы, с которыми я несла себя, словно королева Англии, ничего не стоят. И что я, вся такая хорошая и славная девочка, мало того, что обманула маму, так еще и полезла в трусы к женатому мужику, пока встречалась с другим — свободным, умным и красивым.

Только немножко истеричным.

Но, может, это те права на эмоции, которые мужчины всего мира отстаивают вместе с правом на равное участие в опеке над ребенком? Все-таки Андрей прогрессивный мужчина, мало ли что у него на уме.

Я нервно посмеиваюсь, дрожащими пальцами достаю телефон и быстро ввожу запрос в навигатор такси. Заодно мысленно скрещиваю пальцы, чтобы Бармаглот со своей новой «Заей» не вышли из ресторана до того, как отсюда исчезну я. Даже сейчас неприятно вспоминать ту его усмешку и сообщение. А если увидит, что я тут вся такая несчастная и в замерзших соплях — это будет мой личный «Оскар» в номинации «Провал года».

К счастью, сегодня мой ангел-хранитель трезвый и на работе, так что такси приезжает почти сразу, и я успеваю нырнуть в салон буквально за секунду до того, как в дверях ресторана появляется Бармаглот. Я нарочно отворачиваюсь, чтобы не смотреть и не знать, возьмет ли он ее за руку, как делал это со мной, когда вел до машины, поднимет ли воротник пальто, как делал со мной, ругая, что я забыла шарф.

Наденет ли варежки, как…

Вздыхаю и мысленно кручу пальцем у виска.

Вряд ли она носит варежки.

Потому что это у меня дурные принципы — порвать жопу, но доказать миру, что я имею право быть такой, какой хочу, носить то, что хочу, красить волосы в розовый цвет и когда-нибудь наконец скопить денег на свою кондитерскую.

Я на всякий случай достаю телефон и проверяю сообщения.

Маловероятно, что после такого скандала Андрей напишет вот так сразу, но вдруг?

Не то, чтобы мне больно от всего этого.

Я просто не знаю, что чувствую.

Обиду из-за того, что все вскрылось вот так?

Раздражение, что Андрей не смог сдержаться?

Злость, что снова наплевал на меня и даже не подумал о том, что я одета не по погоде?

Домой приезжаю с тяжелой головой, прусь в душ и только потом понимаю, что забралась в него прямо в белье. Щеткой соскребаю с кожи весь этот дурной день, наношу лавандовый мист и забираюсь под одеяло.

От Андрея — ни слова, ни звонка.

Хочется написать ему какую-нибудь хрень, вроде: «Знаешь, благодаря тебе я узнала, что мои туфли способны примерзать к асфальту».

Но боюсь увидеть, что сообщение не доставлено.

Поэтому, собравшись с силами, пишу Танян: «SOS!!! Нужно вино, конфеты и хороший плейлист, или буду трезвая подпевать под «Шальную императрицу»!»

Танян, как мой верный маленький оруженосец, откликается мгновенно: «В семь утра у тебя. Или все НАСТОЛЬКО плохо?!!!»

Я смотрю на часы, ловлю себя на том, что зеваю и пишу: «До утра доживу, сестра».

Прячу телефон под подушку, закрываю глаза и обещаю себе, что завтра обязательно найду выход из этой дурной ситуации.

Глава пятидесятая: Сумасшедшая

— Ты реально что ли связалась с Миллером? Серьезно? — Танян разливает по чашкам остатки шампанского из второй бутылки, и мы чокаемся, молча запивая всю ту хрень, которая называется «душевные страдания брошенки». — Слушай, Алиска, он же… старый.

Она морщит нос, как будто у Миллера здоровенное пузо, ладони как вареники и вся та хрень, которая делает мужчину похожим на гриб.

— Алиска, ну ему сорок же, — продолжает высказывать свои аргументы, когда я мотаю головой, заедая глоток шипучего алкоголя сладкой конфетой. — Это очень стремно, знаешь? Еще и жена его…

Она так кивает, что я сразу понимаю — речь идет о той встрече в магазине.

— У тебя такое лицо, как будто это тебя Мила обругала за то, что ее муж пускает слюни в твою сторону, — ворчу в ответ на ее неприятное напоминание.

Не знаю почему, но все встречи с Милой всегда заканчиваются каким-то негативом. Кажется, даже если я заявляюсь перед глаза ее благоверного в хиджабе и парандже, она все равно найдет к чему придраться, и за что шипеть в мой адрес.

— Мне тоже досталось. — Танян ведет плечами. — До сих пор вспоминать стремно.

— Ну живая же сидишь!

Подруга убирает со стола бутылку и мы, обмениваясь понимающими взглядами, достаем третью.

Еще только полдень, а до комнаты я дойду только по стеночке.

Наверное поэтому так тянет позвонить Андрею и сказать ему… до фига всего.

Но мой телефон у Танян — и мы договорились, что она вернет его только завтра, когда я просплюсь. Потому что сегодня у нас обеих есть повод напиться: у меня из-за Андрея, у нее неизменно — из-за Виноградова.

— Твоя проблема, Алиска, что ты хочешь какого-то со всех сторон идеального мужика, — говорит подруга, пока я откупориваю третью бутылку. Пробка с грохотом отскакивает к потолку, часть шампанского проливается на стол, но кое-что все равно попадает в наши чашки. Чокаемся, выпиваем, и Танян снова заводит свою пластинку. — Хочешь, чтобы был и умный, и успешный, и перспективный, и свободный. Чтобы заботился и сопли тебе вытирал, как маленькой. Ну и чтобы бицепсы, кубики и вот это вот все. А недостатки у твоего этого Франкенштейна есть?

— Пусть курит, — охотно соглашаюсь я. — И матерится. Хотя, Андрею мат не идет. Он, когда ругается — как дурачок.

Мы обе хихикаем, потому что час назад, когда из меня хлестали эмоции, все вчерашние события я, как обычно, не просто вырыдала, а разыграла целый спектакль. Ну, чтобы было понятно, как все плохо на самом деле. Ругающийся «Март» Танян очень повеселил — икала полчаса.

— Нет, подруга, мат и сигареты — это не недостатки! — Еще немного — и Танян врубит «коуча по семейным отношениям». — А вот если он бабник, как твой Миллер.

— Он не мой, — поправляю ее.

— Ну раз за шланг дергала — значит, не совсем уж посторонний, — иронизирует она.

— Фу, Танян, вот теперь я это именно так и буду представлять — как будто просто дергала его за… шланг.

Мы обе смеемся, но, конечно, даже прилично выпившая, я понимаю, о чем она.

Я действительно хочу идеального мужика.

Но не абстрактного.

А склеенного из двух: Бармаглота и Марта.

Примерно об этом я и рассказываю весь остаток дня, пока мы с Танян напиваемся в дым.

Потому что нам обеим есть что «забывать» и от чего выключить голову.

Господи, если бы мужики были лапочками и не морочили женщинам головы, алкогольная промышленность уже через год стала бы убыточной и исчезла как вид! Может, это какой-то мужицкий заговор?

Кажется, это последние более-менее связные мысли в моей голове после того, как мы с Танян по очереди идем в ванну, переодеваемся в пижамы и укладываемся спать. Только уже сквозь сон крем уха слышу, что где-то, как будто в другой вселенной, «голосом» входящего от Андрея, звонит мой телефон.

Даже если я хочу ответить.

Даже если бы могла связно говорить, а не еле-еле ворочать языком.

Я все равно ни за что на свете уже не смогу встать с кровати.

И все это меня радует. Почти так же сильно, как и вертолетики над головой в облаках цвета «Skittles». Потому что, если бы была трезвой, обязательно ответила бы. Чтобы, конечно, услышать очередную порцию его ругани.

Лучше буду существовать в том мире, где Март, такой идеальный и со всех сторон хороший, уже тысячу раз пожалел о своих словах.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Глава пятьдесят первая: Сумасшедшая

Март (как месяц), приходит в мою жизнь вместе с дурным настроением.

Прошло уже две недели с тех пор, как Андрей безмолвно, словно тень, исчез из моей жизни.

Порой, когда утром спешу на работу и убиваю время в метро, читая что-то в телефоне, на глаза попадаются его фотографии. Или ключ от его квартиры, который на виду все время, каждый раз, когда я достаю собственную связку. Даже не буду считать сколько раз порывалась позвонить ему и спросить, как лучше вернуть ключи, но все время вовремя убирала палец с иконки вызова.

Потому что, конечно, мы оба знали, что после тех его слов даже такой чокнутой дурочке, как я, не хватило бы ума прийти без приглашения и воспользоваться ключом от его квартиры.

Но в глубине души я все равно продолжаю верить, что Андрей просто взял паузу чтобы подумать о случившемся, переварить мою измену и, возможно, дать нам второй шанс.

Потому что те полтора месяца до нашей ссоры были просто идеальными.

И могли развиться во что-то настоящее.

Наверное.

И, хоть Танян активно продвигает мысль о том, что лучший способ избавления от двух недоумужиков — найти третьего, целого и нормального, меня бросает в дрожь от одной мысли, что к неразберихе в моей голове добавиться еще один повод нервничать.

Так что, пользуясь своим одиночеством, все силы бросаю на то, что принято называть «развитием личности»: изучаю форумы кондитеров, разучиваю новые рецепты, делаю подборки из разных красивых интерьеров. Завела огромную магнитную доску и вывешиваю на нее все это богатство, воображая, что когда-нибудь стану владелицей своей кондитерской и, как героиня «Шоколада», стану поражать москвичей своими нетрадиционными сочетаниями шоколада и пряностей. Разбогатею, стану крутой, женщиной, которую все хотят, но никто не может себе позволить, а потом, однажды, случайно столкнусь с Мартом.

И он поймет…

В общем, как любая женщина, лечу душевные раны дурацкими мечтами. По крайней мере, это хоть немного облегчает тоску.

В субботу, перед восьмым марта, закупаюсь всякими полуфабрикатами и несусь к маме, чтобы вместе с ней испечь красивый трехслойный бисквитный торт с розами и сердечками, видео рецепт которого не дает мне спать уже вторую ночь подряд.

Но когда мама открывает двери, вид у нее очень взволнованный.

Даже сначала кажется, что она пытается найти причину не дать мне пройти дальше порога: мнется и то и дело косится в сторону кухни. Откуда как раз доносится сдавленный женский всхлип.

— Ты кого-то держишь в плену? — говорю нарочито громким шепотом, но мама тут же одергивает меня, прижимая палец к губам.

Мой взгляд падает на стоящие на обувной стойке сапоги — красивые, явно дорогие, из тонкой замши. Точно не моей мамы — она такие каблуки не носит уже лет десять, с тех пор, как начались проблемы со спиной.

Так что…

— Мила? — слишком громко озвучиваю свою догадку, и мама снова дергает меня за рукав куртки.

Есть только одна причина, по которой жена Бармаглота может лить слезы на кухне моей мамы, с которой они в последнее время так сдружились, что мне даже как-то не по себе.

У нее проблемы с Миллером.

Что в общем не такая уж и редкость.

Но в этот раз что-то изменилось, если она прискакала искать утешения у старшей женщины.

Я стряхиваю куртку на пол, не глядя, стаскиваю ботинки и прусь прямо туда.

Меня жутко злит все это.

В моей жизни и так дерьмо, куда ни глянь, так теперь еще и это!

Мила выглядит ужасно, и только поэтому я немного сбрасываю пыл и не набрасываюсь на нее с вопросами, почему она вообще льет слезы здесь, а не с подружками, как это делают все нормальные женщины. Глаза красные, опухшие, губы искусанные, нос раздут и шелушится, как будто его старательно «полировали» грубой стороной мочалки для мытья посуды. Сейчас она выглядит на свой возраст, и даже с запасом.

На столе — любимые папины бокалы для коньяка, открытая бутылка какого-то крепкого алкоголя, потрепанная горка закуски в красивой тарелке, нарезанный и присыпанный кофе лимон.

Мила смотрит на меня сначала с удивлением — как будто мое появление здесь намного более неожиданное, чем ее — потом перетягивает губы в тонкую линию и, не морщась, опрокидывает в себя хороший глоток алкоголя.

— Алиса, может ты пока… — суетится мама, заходя на кухню вместе с полными пакетами моих покупок. — Я пока заброшу все это в холодильник.

— Отец вернется скоро, — говорю, не сводя глаз с Милы, — он не любит ужинать, когда вокруг него возня и шумит кухонный комбайн.

— Папа сегодня задержится.

— Мы же торт собирались делать?

Нарочно делаю вид, что не понимаю, что происходит.

Но когда первый шок проходит, я завожусь опять, и на этот раз с пол-оборота.

Мне не хочется, чтобы эта женщина была здесь. Она словно живой укор всем глупостям, которые я успела натворить. И огромный тройной восклицательный знак о том, почему нужно держаться подальше от Бармаглота, даже если он выглядит как мужик мечты.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Потому что на месте Милы может оказаться абсолютно любая женщина, которая потеряет бдительность и позволит себе влюбиться в этого кобеля.

— Алиса, — через силу выталкивает из себя Мила, изображая что-то похожее на кивок. — Не беспокойся, я уже ухожу.

— Спасибо, — так же сквозь зубы цежу я. Улыбаюсь, хоть это скорее нарочитая злая усмешка.

Может, я и стерва, и меня ни капли не трогают ее крокодиловы слезы, но правда не знаю, как после всех ее взглядов, прозрачных и совершенно прямых намеков, можно приходить к моей матери и жаловаться, что ее муж гуляет по бабам.

Это выше моего понимания.

Мать все-еще пытается меня одернуть, потому что, хоть Мила уже идет в коридор, мои ноги несут меня следом. Как будто хочется самой убедиться, что она одела свои дорогущие сапоги, пальто, забрала сумку от «Луи Виттон» и убралась на хер из дома моих родителей. Потому что это моя территория, мое безопасное место, моя мать, черт поддери! А у нее есть Бармаглот, и пусть не тащит сюда свое семейное дерьмо, словно это какой-то туалет!

— Алиса, — мать придерживает меня за локоть, не дает сделать следующий шаг, и у Милы появляется преимущество, чтобы сбежать.

Оглядываюсь на маму, и она медленно, но решительно качает головой — нет, этого не нужно делать.

— Я просто…

— Хвати! — повышает голос мать.

Впервые за кучу лет.

Я даже не сразу понимаю, почему она защищает не меня.

— Алиса, прекрати вести себя, словно ты — не моя дочь, а маленькая ядовитая дрянь.

Невольно отшатываюсь.

Коридор в квартире моих родителей просто огромный, в нем можно запросто ездить на миниатюрном дамском автомобиле, но прямо сейчас мне кажется, что стены тоже ополчились на меня и начинают сдвигаться, хмуря невидимые брови.

Но вместо того, чтобы прислушаться к предупреждению, я начинаю тянуть на себя эту невидимую леску струны, натягивая ее до болезненной рези в ладонях. Пока она, наконец, не лопается, издавая беззвучный печальный вздох по моему окончательному падению.

— Мам, я не хочу, чтобы она здесь была, поняла?! — Мне больно дышать и слезы уже жгут глаза, потому что сдерживать их уже невозможно. — Пусть больше никогда не приходит! Пусть просто исчезнет из нашей жизни! Пусть… они оба просто исчезнут из моей жизни!

Меня так сильно ломает, что я даже не сразу понимаю, что говорю.

О чем говорю.

Время для осознания пары роковых слов нужно не только мне, но и еще двум женщинам, одна из которых, уже одетая и с поправленным макияжем, появляется в другом конце коридора и теперь уже сама идет ко мне навстречу.

Мать сначала пытается встать между нами, но я сама отодвигаю ее рукой.

Хоть мне очень страшно под холодным безжалостным взглядом Милы.

Глава пятьдесят вторая: Сумасшедшая

— Марк встречается с молоденькой красоткой, ты знала? — говорит Мила, наклоняясь к моему лицу совсем немного, но достаточно близко, чтобы обдать меня роскошным терпким ароматом лилий. — Точнее, он снял ей квартиру и теперь они живут там вместе.

Переехала… к нему?

Я невольно сжимаю в руку связку с ключами, на которой до сих пор висит ключ от холостяцкой квартиры Бармаглота.

Сердце странно сжимается.

Мила выжидает мою реакцию, и, судя по ядовитой ухмылке, я не даю ей повода для разочарования.

Миллер живет со своей новой «Заей»?

— Это не правда, — говорю вслух, и мне плевать, что это странно выглядит.

— Это — правда, — скалится Мила.

В эту секунду где-то на периферии фокуса моего внимания появляется огромная черная туча зависти к этой женщине. Пару минут назад она выглядела как размазня, а теперь от ее холодности и железной воли хочется закрыться бетонными стенами.

Неудивительно, что она столько лет рядом с Бармаглотом.

Нужно быть «Милой», чтобы переносить все это — и не превратиться в соплю.

— А ты думала, что его желание тебя трахнуть — оно от большой любви? Что это все на самом деле чистое и светлое, укрыло сорокалетнего мужика на всю жизни? Что ты его клин в башке?

Слава богу, мне хватает ума не сказать: «Да».

Но что толку, если именно это я и думаю?

— Мила, я думаю, тебе лучше уйти. — Мама тяжело и устало вздыхает где-то у меня за спиной.

— Конечно, Таня, только скажу еще пару слов твоей дочери. Поверь, ей это пойдет только на пользу. Но тебе лучше уйти, потому что если бы у меня была дочь, я бы не хотела вот так среди бела дня узнать, что она тягается с женатым мужиком, которому по возрасту положено вытирать ей сопли, а не вставлять член между ног!

Мать берет меня за руку.

Безмолвно.

В нашей с ней Вселенной этот жест всегда означает: «Я буду рядом, если нужна».

Но Мила права — этот разговор нужно закончить не троеточием, так что я лишь пожимаю пальцы матери и немного веду плечом, чтобы она поняла — эту битву я в состоянии выдержать, и будет лучше, если она уйдет, чтобы не получить рикошет.

Оставшись наедине, мы с Милой смотрим друг на друга.

Кто выстрелит первым?

Снова она или теперь моя очередь?

— Ты — просто игрушка, — чуть понизив тон, говорит Мила. — Не что-то особенное, не важный человек, не звезда на небосклоне его жизни. Ты — просто куколка, которых у Марка десятки. Просто сопротивляешься чуть больше остальных, поэтому ему интересно. Все мужики — хищники. Им скучно жить, когда лань поймана и перестала сопротивляться. Им нужно охотиться, особенно, если они хотят и могут.

— Чувствуется ваш личный глубокий опыт, — огрызаюсь я.

— Потому что я знаю его глубже, чем ты. Потому что вижу ту его сторону, которую он, конечно же, не показывает своим дурочкам. Зачем вам знать, что он умеет делать больно одним словом, а тремя — убить? Для вас он просто шикарный богатый мужик, сладенький магнит в дорогом костюме и часах, перед которым раздвигаются абсолютно все ноги.

— Мы не трахались! — ору я.

Где-то в тишине квартиры всхлипывает моя мама.

Мила передергивает плечами — ей правда плевать, это не напускное.

— Не имеет никакого значения, до чего у вас дошло. Дело совсем не в этом, Алиса, и я думала, что ты достаточно умная девочка, чтобы это понять. Или ты правда думала, что флиртовать с женатым мужиком — это как семечки щелкать?

— Если он такой плохой — что же вы от него не уходите? — Я нарочно атакую, потому что защищаться мне нечем. Да, черт! Я флиртовала с ним! Я… делала много того, о чем лучше не вспоминать. — Почему вместо того, чтобы уйти к человеку, который будет вас любить, как дурочка бегаете за телками своего неверного мужа и плачетесь им, какие они все поголовно — течные суки?

— Потому что люблю его! — без паузы выплевывает Мила. — Потому что он мне нужен даже вот такой, хуевый! Гулящий! Даже если я ради него пожертвовала возможностью стать матерью!

— Вранье! — Хочу сказать, что, когда любят — не унижают, ценят и любят, но… вспоминаю, как до сих пор дергаюсь на каждый сигнал телефона, думая, что это Март, даже если это совсем не мелодия его вызова.

Мила кивает, как будто уже услышала мои мысли.

— Ты, может, еще думаешь, что где-то в мире есть моногамные мужики, которые трахают одну всю жизнь, но так не бывает.

— Логика половой тряпки, — снова выплевываю яд.

— Логика взрослой женщины, — тут же парирует она. — Логика женщины, которая знает, что у ее мужа может быть тысяча одноразовых салфеток, чтобы подтирать член, но всегда будет только одна жена. Женщина, к которой он все равно возвращается, даже если… — Мила презрительно кривит губы, — спускал в нее переизбыток спермы. И эта женщина — я. Не ты, маленькая глупая куколка. Ты просто дешевая бумажная салфетка. Впрочем, уже использованная и выброшенная. Так что этот разговор уже не имеет смысла. Марк все равно будет моим, потому что… Я перетерплю. Умею. Научилась. Поняла. А ты уже никто.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Чтобы окончательно меня унизить, Мила достает из сумочки запечатанную упаковку самых простых бумажных салфеток и молча вкладывает ее в карман моей кофты.

— Это чтобы вытирать сопли, — дает прощальную инструкцию.

И уходит, по праву забрав эту победу.

Я бросаюсь в коридор.

Хватаю рюкзак, даже не пытаюсь отыскать в нем что-то — просто вытряхиваю содержимое на пол, почти вслепую из-за слез нахожу телефон.

Носовой платок, да?

Удаляю те его фотографии, которые делала в кафе.

Все до единой.

Просто… тряпка, чтобы вытереться?

Удаляю всю длинную цепочку СМСпереписок.

Любимая и единственная жена на веки-вечные, да, Марк Игоревич?!

Удаляю номер телефона.

Сползаю по стенке, раздавленная в ничто.

Реву? Или просто вою от злости?

Эти странные звуки, которые мое сознание ловит на последнем вздохе ясности, больше похожи на какой-то рев психически больного человека в фазе полного помутнения. Я даже почти не понимаю, что делаю, когда очень зло, чуть ли не с шипением, отбиваюсь от пытающейся поднять меня на ноги матери.

Только когда она присаживается рядом и, несмотря на мои истерики, все-таки как-то умудряется крепко обнять и прижать к себе, я немного успокаиваюсь.

Слезы высыхают, хотя уже сейчас знаю, что впереди у меня долгий период восстановления от этого сокрушительного удара по самооценке.

— Алиса, пойдем торт печь? — Мама помогает мне встать на ноги, как маленькую ведет до кухни и усаживает на маленький диванчик у окна.

Я с какой-то паникой кошусь на оставленную в пепельнице гору окурков с красным следом от помады. Есть еще пара рядом, которые без характерной метки, и мама, заметив мой взгляд, быстро вытряхивает это безобразие в урну. Как будто мне по-прежнему десять лет и нужно делать вид, будто они с отцом не курят, не выпивают по праздникам и не занимаются сексом. Хотя мама, насколько я знаю, курит только в редких случаях, но какая женщина в наше время может сказать, что в ее жизни не было моментов, когда хотелось выпить, закурить и послушать шансон?

— Мам, я с ним правда не трахалась, — говорю, закрывая лицо руками. — Просто… Были некоторые интимные вещи и… В общем, я плохая дочь и я не сдержала обещание.

Она открывает — и снова закрывает холодильник.

Опирается ладонями в столешницу и какое-то время стоит так, словно мир под ее ногами шатается слишком сильно, и без дополнительной опоры никак не устоять.

Если бы ругалась или кричала, или даже отхлестала меня по щекам — я этого заслуживаю — было бы проще и понятнее. А так я словно слепну и перестаю понимать, что происходит — со мной, с моей мамой, с этим долбаным миром, который вдруг начал слишком резко менять правила игры.

— Так нельзя, Алиса, — наконец, говорит мама.

Садится за стол.

В бутылке с коньяком еще есть что-то на дне, и она разливает это в чистые стаканы. Дает один мне, а из второго молча выпивает сама. Только немного морщит нос, но одергивает руку от тарелки с закусками.

Я тоже выпиваю залпом, но закашливаюсь, потому что для меня это слишком крепко — как ни крути.

— Марк — очень тяжелый и непростой мужчина, и Мила… Она не заслуживает того, что он делает с их отношениями. Мне очень неприятно осознавать, что моя дочь, пусть и косвенно, но тоже приложила к этому руку.

Не могу удержать дурной смешок, потому что на ум приходят слова Танян — о шланге, который я дергала.

Ну да, руки я приложила как раз буквально.

Во взгляде мама осуждение, а потом она просто вздыхает.

— Мам, каждая женщина, даже если она вся такая разодетая надушенная крутая жена Миллера, заслуживает ровно то, на что соглашается, — говорю я, чтобы не бросать эту тему на паузе недосказанности. — Если женщину унижает отношение мужчины — она уходит. Если она не уходит — значит, она тупая овца. И, значит, что-то в этих отношениях для нее ценнее, чем самоуважение и гордость.

— Алиса, она любит его.

Я чуть не всплескиваю руками.

— Любит? Господи, мам, и ты туда же! Любовь — это… что-то другое, а не секс в промежутках между разными отпечатками помады на его рубашках!

Она то ли кивает, то ли молча поддакивает своим не озвученным выводам.

Я хочу сказать еще так много всего, но мама просто молча еще раз обнимает меня.

Крепко.

А когда начинает гладить по голове, я снова плачу.

На этот раз — обычными человеческими слезами, почти беззвучно.

Глава пятьдесят третья: Бармаглот

Трагедия всей моей жизни состоит в том, что мою новую «давалку» тоже зовут Алиса.

Вернее, так она сама себя называет — и назвала, когда ее с подругами пригласил к нам в ВИП мой бизнес-партнер. Обычно я против того, чтобы в компании мужиков, которые в непринужденной обстановки обсуждают предстоящие контракты и всякую деловую хуету, появлялись бабы, но у Александра «горели трубы», он нервничал, дергался и вел себя так, словно я собирался жестко лишить его анальной девственности, а не просто вытрясти проклятое соглашение.

Появление за столом двух губастых телок сразу сделало его спокойнее и веселее.

Так что я махнул рукой и просто положил болт.

Потом одна из них назвалась Алисой.

Я повернул голову в ее сторону.

Сначала подумал, что она совсем не похожа на моего Зайца.

Потом — что это даже к лучшему.

А примерно через пару часов, когда предложил подвезти ее до дома и она сказала, что еще совсем не хочет спать, подумал, что это неплохой вариант для необременительного секса без обязательств.

О том, что на самом деле она не Алиса, узнал примерно через пару недель, когда она как бы случайно выронила паспорт с правами и начала вздыхать, что уже очень давно мечтает о своей машине. В правах она была записана как «Светлана». Позже выяснилось, что Светлана- это слишком обычно, а Алиса — загадочно, необычно и сразу привлекает внимание. И даже привела в пример наше знакомство. Мол, на Свету я бы никогда не «клюнул».

Я хотел сказать, что и на Алису бы тоже не клюнул, если бы не одно маленькое «сходство», но на хрен говорить телке, которую трахаешь, что она подо мной только потому, что назвалась именем женщины, которую я под себя положить не могу?

Ну а потом как-то завертелось, вошло в необременительную привычку.

Секс с ней был хорошим, разнообразным и без всякой романтической херни, на которую я уже давно отвык тратить время и моральные ресурсы. Снял Лане квартиру неподалеку от моего главного офиса и наведывался после работы или когда выпадали «окна» в графике. Она даже завела ежедневник, чтобы всегда быть дома, когда мне нужна. Не заводила разговоров об отношениях, не строила планов на будущее и не спрашивала о жене.

Я бы кривил душой, если бы сказал, что Лана — не идеальная молоденькая любовница.

Особенно на фоне постоянных ссор с Милой, у которой, кажется, заел генератор скандалов и дело дошло до того, что она подкараулила меня вечером после работы и колесила за мной по всему городу, пока я возил Лану по магазинам, потом — в ресторан, а потом — к ней.

Через пару дней Лана позвонила и перепуганным голосом рассказала, что к ней только что приходила моя жена, перевернула вверх дном все шкафы, ища доказательства того, что я с ней живу, обещала устроить «сладкую жизнь», угрожала чуть ли не выселить на Крайний Север, а в финале наврала про какого-то ребенка.

Хорошо, что день был забит под завязку — и я не мог перенести ни единой встречи, иначе просто сорвался бы к Миле и один бог знает, чем бы все это закончилось.

Но закончилось это все в любом случае хреново — я просто снова перестал возвращаться домой.

— Может, останешься сегодня? — спрашивает Лана, вытягиваясь на кровати совершенно голая, чуть прикрывая себя краем пушистого одеяла. — Утром принесу тебе кофе в постель, помассирую спинку…

Не знаю, что за мужики были у нее до меня, но откуда-то в ее голове торчит эта хуйня — что мужику утром для полного счастья нужно только кофе и массаж спины. Особенно, когда у бабы ногти размером с когти росомахи. И когда она думает, что массаж — это просто «пожамкать» плечи.

На часах уже почти час ночи.

Завтра суббота, и кроме обязательного ужина с парочкой «нужных» для бизнеса людей, на выходной нет никаких планов.

Так что…

Я окидываю Лану взглядом, задерживаюсь на бедре, где у нее родинка размером с ноготь мизинца, и прикидываю, стоит ли поддаться на провокацию и провести с ней все выходные. Впервые за те пару месяцев, что мы встречаемся. Обычно, я просто ухожу, а она даже не спрашивает, почему и куда.

Можно сказать, что впервые у меня такая идеальная любовница.

Так и хочется спросить, где она прячет золотую медаль за окончание Школы правильных содержанок с отличием и почетной грамотой. Но держу язык за зубами — с женщиной, даже если трахаешь ее на коммерческой основе, все равно нужно быть вежливым. Особенно, если она старается изо всех сил.

Я стаскиваю рубашку, которую уже накинул на плечи.

Лана зажмуривается и откидывает край одеяла — последнее, что прикрывает ее полную наготу.

Секс с ней интересный.

Дает расслабление, заводит тонус, иногда взрывает мозг приятными эмоциями.

В этом смысл любовницы — получать все, что хочешь, но расплачиваться материальными плюшками, не тратя драгоценный моральный ресурс. В башке у мужика, особенно если он пашет и вынужден присматривать за стадом баранов, должно быть ясно и спокойно.

Утром Лана действительно делает кофе и даже пытается сделать «массаж», но я вовремя убираю ее руки. Хотел бы сказать, что с кофе она справляется лучше, но и это не так, потому что всю работу за нее сделала кофемашина.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Это не та девушка из кафе? — вдруг спрашивает Лана, когда я валяюсь в кровати после приятного минета и чашки кофе и бесцельно перещелкиваю каналы.

Хотел бы сказать, что не сразу понимаю, о ком речь, но в башке сразу всплывает образ Зайца и ее хитрые зеленые глаза.

Лана тем временем протягивает мне телефон, где на экране висит страница какой-то мамочки и ее пост в инстаграм о том, что только благодаря учительнице ее ребенок остался жив. И на фото — Заяц с парой синяков на лице, перебинтованной рукой и пухлым пацаном-второклассником.

Я сначала тупо моргаю.

Просто смотрю на широкую царапину через всю переносицу Алисы. Она кажется такой большой и красной, что невольно провожу пальцем по экрану, чтобы стереть кровь.

Баран.

Это же тупо фотка.

На перебинтованной от пальцев до локтя руке — смешные детские рисунки фломастером, потому что на следующих фото в записи Алиса уже в компании своих детей: сидит в кресле-каталке и делает вид, что смеется и радуется жизни. Я слишком хорошо знаю ее лицо. Помню, хоть и не хотел бы в таких подробностях. Кажется, еще немного — и она заревет навзрыд.

— Тут написано, — Лана забирает телефон, прижимается головой к моему плечу, — что на пешеходном переходе этого мальчика чуть не сбил автомобиль. За рулем был пьяный водитель.

Зачем-то киваю.

Тупо никак не могу переварить.

Заяц выскочила на проезжую часть? Что там, блядь, произошло, что на пацане ни царапины, а она как будто встретила пьяного пидора собственным лицом?

Почему мне никто ни хера не сказал?!

Быстро надеваю трусы, хватаю телефон и иду в кухню. С громким хлопком закрываю за собой дверь. Не нарочно — так получается.

До Зайца, само собой, как в Смольный — не дозвониться, как будто между нами фронты и кабель перебило ракетным залпом.

Пробую позвонить Вовке, но трубку берет его жена.

— Таня, привет, — мы с ней давно на «ты».

— Вова еще спит — вчера поздно вернулся. Если важное что-то — я разбужу.

— Да нет. — Сглатываю, тянусь за сигаретой и напряженно затягиваюсь. — Я тут случайно увидел новость про За…

Черт. Блядь.

— Алиса в порядке, — говорит Таня. Немного натянуто.

— Так, а что за херня случилась? — «Почему мне никто не сказал?!» — благим матом в душе. Было бы очень странно, предъявлять Вовке и его жене, почему они не отчитываются о здоровье единственной дочери какому-то левому мужику. — Мудака за рулем уже кастрировали?

— Марк, с Алисой все в порядке. — Снова натянуто? Как будто я вдруг перестал быть другом их семьи. — Но раз уж ты все равно позвонил…

Мне не нравится эта ебаная пауза.

Я привык жопой чувствовать проблемы и именно поэтому сумел вскарабкаться так высоко.

— Ты же понимаешь, что ничего хорошего из всего этого не выйдет? — Звучит как вопрос, но больше похоже на утверждение. — Моя вина, что Алиса выросла немного… оторванной от реальности и не видит многих вещей. Не понимает, что уже взрослая и нужно отвечать за свои поступки, а лучше сначала понимать последствия и вообще их не совершать.

— Ты о чем?

— Ты знаешь. Моя дочь не годится на роль любовницы, Марк. Даже при всем том, что я понимаю, почему мужчина постарше — это как раз ее вариант. Как бы странно это ни звучало, но пока Алиса не повзрослеет окончательно, ей нужен кто-то… с опытом, трезвым взглядом на мир и готовый взять ответственность за ее внутреннего ребенка. Но не ты, Марк.

Даже не хочется выкапывать, откуда все это взяла.

Но и отнекиваться, словно мне шестнадцать, и мамочка застукала меня кончающим на сиськи ее дочери, тоже не собираюсь.

— Спасибо за мораль, Тань, — говорю почти без иронии. — И… Вовка тоже в курсе?

— Раз в твоей голове пока не добавилось новых дырок, то очевидно, что нет, — пытается шутить она. Но мы оба понимаем, что, если бы Вовка действительно узнал, что я протягивал лапы к ее любимой дочуре — с него правда сталось бы на хрен вышибить мне мозги. — Держи себя в руках, Марк. Всем от этого будет только лучше. Особенно Миле.

— Тань, ок, я понял твои претензии насчет Алисы. Но в своей семье я как-нибудь сам разгребусь, хорошо?

Кажется, она пожимает плечами.

Говорит «пока» и кладет трубку.



Глава пятьдесят четвертая: Бармаглот

Я обещал, что не буду лезть к Зайцу, но в моей голове ни хрена не укладывается, почему, блядь, когда она вся похожа на баклажан, я должен быть хрен знает где и даже не привезти ей ее любимых сладостей из шоколадницы.

И еще две порции кофе в пол-литровом термосе.

И охапку теплых носков вместо цветов, которые Алиса не любит, потому что считает их «похороненными заживо».

В аптеке на всякий случай покупаю обезболивающие, кальций, заживляющий крем и витамины.

Она, конечно, не берет трубку, так что приходится ехать наобум, надеясь, что ее малахольного не будет поблизости. И дело совсем не в том, что боюсь нарваться на его праведный гнев — пусть бы только тявкнул. Просто Заяц сразу начнет рычать, что я снова разрушаю ее охуеть какую идеально-розовую личную жизнь.

На звонок в дверь шаги раздаются не сразу.

Но когда, наконец, она открывается, на пороге стоит мой бедный побитый Заяц.

В домашнем толстом халате.

Стянутых на половину ноги носках.

Лохматая, с разъехавшимися в разные стороны хвостиками.

С ужасной царапиной через переносицу, которая «вживую» выглядит намного хреновее, чем на фото.

— Бармаглот, — выдыхает Заяц.

Переступает за порог прямо как есть, без тапок.

И прижимается лбом к моей груди.

Приходится сгрести ее в охапку, занести обратно в квартиру и пяткой закрыть дверь.

Все покупки практически не глядя ставлю на тумбу.

Отодвигаю ее.

Шмыгает носом и даже не пытается посмотреть, что я там привез, хотя обычно мгновенно разбирает подарки.

— Зай, почему не позвонила?

— Удалила ваш номер, Марк Игоревич.

— Опять? — Дать бы ей по жопе — может, тогда бы начали доходить хотя бы какие-то элементарные вещи. Ничему не учится. Танцовщица, блядь, по граблям.

Заяц как будто что-то вспоминает, немного отходит назад и случайно задевает рукой ручку шкафа. Морщится, но на всякий случай выставляет вперед руку, потому что меня, как обычно, тянет обнять ее и тупо почувствовать, что с ней все в порядке.

Папочка, блядь.

— Как ваша новая любимая Зая, Марк Игоревич? — врубает свою любимую сладкую язвительность. — Не заругается, что вы свои тестикулы притащили чужой бабе, а не в теплую гостеприимную постельку, ммм?

— А твой малахольный свои тестикулы не потеряет, если что? — интересуюсь в ответ.

— Они у него прекрасно держатся, — язвит зараза. — Лично проверяла.

— Так и мои вроде тоже прошли твой тест-драйв, — скалюсь, делая шаг вперед.

— Было бы что вспоминать.

— В самом деле.

— Ты — долбоеб, — спокойно, с лицом, как у удава.

— А ты похожа на Пеппи Длинный чулок. Кофе будешь? — Киваю на пакет со вкусняшками для нее.

— И тирамису есть? — У Зайца тут же загораются глаза.

— Ага.

— Тогда буду все! — И вприпрыжку несется по коридору, вообще забыв о больной руке. — В постель принесете, Бармаглот? Можно даже с голым торсом.

— Да я и совсем голым могу, — мрачно усмехаюсь ей в спину.

Пока Заяц где-то в комнате, я немного хозяйничаю у нее на кухне: часть десертов выкладываю на большую тарелку, часть делю пополам и прячу в холодильник. Кофе ей в термосе, себе делаю чай с лимоном — его Заяц хранит в специальной лимоннице, на почти пустой полке холодильника. Такое чувство, что она вообще неделю не выходила из дому, но язык не повернулся попросить помощи, потому что она зачем-то удалила мой номер.

Ничему не учится.

Может, и правда переложить через колено и всыпать?

Не зря же от деда-прадеда нас всех так воспитывали.

Но эта мысль испаряется из моей головы сразу, как только захожу в спальню.

Как Зая и просила — без толстовки, в джинсах, правда, с на хрен расстёгнутой ширинкой. Вроде все эти сопливые девочки прутся, когда у мужика торчит резинка трусов с логотипом известного бренда. На мой взгляд — хрень какая-то, но у Зайца тут же загораются глаза.

— Вы это куда? — спрашивает она почти искренне удивленно, когда передаю ей поднос с тарелками и чашкой и начинаю взбивать подушку рядом с ней. — Я еще не готова впускать вас в свое личное пространство, Марк Игоревич.

Приподнимаю бровь — точно не готова?

Она проводит пальцем по верхушке тирамису, сует его в рот и выразительно облизывает.

— Зая, ты дрянь.

Алиса пожимает плечами, возится, но все-таки находит силы бросить в меня подушкой, выразительно указывая взглядом на противоположную сторону кровати.

Ок, не вопрос.

Я сажусь напротив и беззлобно рыкаю, когда Заяц многозначительно вытягивает ноги поверх моих. Снимаю ее пушистые мягкие носки, сжимаю ступни в ладонях — они у нее совсем крохотные, как у тех японских красавиц, которым ради этого с детства надевали на ноги деревянные колодки.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Провожу пальцем по ее пятке — Заяц пищит и чуть не опрокидывает на себя чашку с кофе.

— Удобно устроились, Бармаглотище? — спрашивает, глядя на меня так, словно собирается начать деловые переговоры.

— Абсолютно комфортно, хотя без трусов было бы лучше.

— Ох уж эти кобелиные заморочки, — фыркает Заяц.

— Ох уж эти маленькие стеснительные Лолиты, — передразниваю ее. — Ты же видела меня голым, Зай.

— Может, вид вашего… шланга нанес мне глубокую моральную травму! — Она еле прячет улыбку в край одеяла.

Так что ржу за двоих — от всей души.

— Заяц, спасибо за лестную метафору, но я как бы на природу не жалуюсь и…

Она так резко вскидывает руку, что снова чуть не опрокидывает кофе. Как маленькая старушка что-то ворчит под нос, возится, устраиваясь поудобнее и, наконец, садится почти ровно, окружив себя подушками, как спиной трона.

— Пока наш разговор не перешел в плоскость физиологии, Марк Игоревич, нужно кое-что обсудить.

— Уууу, — не могу удержаться, чтобы не поддеть ее внезапный строгий тон. — Настоящая строгая училка. Я бы тебя поимел в подсобке в перерывах между физикой и биологией.

— Включите мозги, Бармаглот.

— Не могу, Заяц. Постель — не самое лучшее место для важных разговоров.

— Тогда мне придется послать вас на хер, — мило улыбается Алиса. — И подождать, пока у вас закончится спермотоксикоз. Только тогда, Марк Игоревич, разговор уже может быть не актуальным.

Хоть мы с ней как обычно пикируемся, в этот раз где-то во всем этом сквозит серьезная нота.

Так что делаю серьезную рожу, но все-таки позволяю себе «слабость» массировать ступню Зайца.

Видеть ее довольную мордочку — просто тупо приятно.

— Все, я весь внимание, Хрустальная донна, — отвешиваю шутовской кивок.

— Господи, Бармаглотище, ты и без цитирования Булгакова самый шикарный мужик в моем окружении! — смеется Алиса. Потом откашливается в кулак и, сделав глоток кофе, серьезно заявляет: — Если вы, Марк Игоревич, избавитесь от своей кикиморы, то я готова вступить с вами в сексуальные отношения без взаимных обязательств.

Эээээ…

Чё?



Глава пятьдесят пятая: Сумасшедшая

Когда на меня вылетел тот алкаш на «БМВ», я поняла, что выражение «вся жизнь пронеслась перед глазами» взято не с потолка.

Потом, позже, в травмпункте, где меня осматривали и ощупывали, делали снимки и «цементировали» мои несчастные пальцы, я вдруг поняла, что в моей жизни нет вообще ничего. Ну, в том смысле, что я все время жду какого-то удобного момента, какого-то идеального мужика, правильную обстановку. В общем, как сказала бы Танян — страдаю херней.

И что если бы та машина вылетела на дорогу не так удачно, я бы давно лежала в земле, вся такая красивая, наряженная в свадебное платье и абсолютно никому не нужная.

И вот тогда что-то в моей голове заработало очень-очень быстро, буквально, как электронные часы на бомбе замедленного действия из фантастического фильма.

Захотелось просто… хотя бы чего-то.

Не большой и чистой — возможно, я принадлежу к тому проценту людей, которые так и не находят настоящее чувство — но хотя бы нормального мужика, который будет обо мне заботиться, помнить, какие сладости я люблю, забирать меня пьяную в дым, если мы с подругами перебрали. И которому будет не все равно — пристегнулась я в машине или нет.

Я переваривала эту мысль всю неделю, которую валялась в кровати в компании современных любовных романов, обезболивающих и своих разбитых влажных розовых мечт.

А потом на пороге появился Бармаглотина.

Весь такой огромный — прямо аккуратно в дверную коробку, как шкаф.

Со своими проклятыми серебряными глазами и черными ресницами.

Ручищами, которые хотелось почувствовать на своей заднице.

Блядской улыбкой, от которой мне сразу стало очень не по себе.

И пазл, который я все это время пыталась сложить, вдруг собрался сам собой.

Потому что — надо быть честной — каким-то странным образом этот мужик умудрился перестать быть для меня просто «симпатичным папиным другом», а стал человеком, которого мне хотелось тупо трахнуть.

И хотелось, чтобы он трахнул меня.

А если уж совсем конкретно, то после того, как этот тяжеловоз завалился в мою крохотную комнатушку голый по пояс и в трусах от «Дизель», моя внутренняя ненасытная девчонка завопила благим матом, что пока я тут ломаюсь и играю в удобную, правильную и милую, он там трахает какую-то овцу.

Прекрасно зная, что она — это и близко не замена мне.

Ну и если уж совсем цинично — какая женщина откажется от мужика, делающего ей массаж ступней, привозящего вкусняшки и «сверкающего» татуированными бицухами?

— Небольшое уточнение, — делаю еще глоток кофе, потому что Бармаглот перестает улыбаться и сосредоточенно сводит брови к переносице. Черт, разыгрывать пофигистку с каждой минутой становится все сложнее. — Кикимора — это та кукольная болванка, с которой вы тусили в ресторане и для которой снимаете квартиру. Я ни в коем случае не покушаюсь на святость и незыблемость вашего драгоценного брака.

— Зай, — Марк осторожно откладывает мою ногу в сторону (я тут же прячу ее под одеяло) и скрещивает руки на груди. — Вырубила на хрен свою язвительную малолетку. Прямо сейчас.

Я непроизвольно икаю.

Нравится, конечно, что он такой большой и злой и может всех вокруг порвать на тузиков, но это совсем не интересно, когда направлено против меня.

Так что улыбаться как-то резко уже и не хочется.

— Все, — показываю скрещенные пальцы на здоровой руке, — больше никаких шуточек.

— Что значит «сексуальные отношения без взаимных обязательств»? — переспрашивает он.

Не могу отделаться от мысли, что мы с ним — как Кристиан и Анастэйша в той эпичной сцене согласования договора.

«Я бы хотела трахнуть вас сегодня, после всей этой хрени с переговорами», — мысленно говорю я, и Бармаглотина, словно читая мои мысли, чуть-чуть, едва заметно, приподнимает в ухмылке уголок губ.

Гад и есть.

— Это значит, что я согласна спать с вами без обязательств. Для своего женского здоровья и удовольствия, не вмешиваясь в вашу семейную жизнь. Само собой, если и вы не будете вмешиваться в мою и оставите свои неандертальские замашки. И, — вскидываю палец, — никаких других кикимор кроме меня. Хватит с вас и жены.

Вместо ответа Бармаглот задумчиво проводит большим пальцем по нижней губе.

Большой.

Охрененно здоровый мужик с плечами, как у Мистера Олимпия.

Сидит в моей постели полуголый, гладит свою чертову губу и нашпиговывает меня стальным взглядом из-под своих длиннющих черных ресниц.

А я молодая.

У меня гормоны и либидо.

И пошло оно все, в конце концов!

Я даже не очень помню, как ставлю чашку на тумбу, как и куда убираю поднос со сладостями из шоколадницы.

Это все просто исчезает, как преграда.

И я, очень несексуально опираясь на больную руку, переползаю по кровати прямо на Бармаглота.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Усаживаюсь на него сверху, выпуская плечи из халата, под которым у меня только домашняя майка и трусики-«шорты».

— Никаких серьезных отношений, — наклоняюсь к губам своего Бармаглота, жадно втягивая его колкий словно горный хрусталь, запах. — Никаких претензий друг к другу.

Он тут же кладет ладони мне на ягодицы, жестко вдавливает промежностью в свой вставший в трусах член. Жмурится, прикусывая нижнюю губу до моего почти оргазмического стона в ответ.

— Ты больная, Зай, — со злой улыбкой мне лицо, — с тобой нельзя быть в отношениях.

— Только секс, — повторяю, словно мантру. — Охуенный классный секс, Марк Игоревич. Хочу его всегда и сколько захочу. Справитесь? Хватит сил на малолетку?

Он хрипло смеется и звонко шлепает меня по заднице.

И хоть в этот момент мне очень приятна эта боль на ягодицах, я все же должна получить свой ответ. До того, как сделаю шаг, после которого будет уже поздно разговаривать о «деталях».

Почему так важно услышать, понял ли он, что будет?

Бармаглотина сам предлагал такой формат отношений, причем уже давно и вполне конкретно, без ужимок и недомолвок в духе: «Додумай сама, а если вдруг что-то не то — я не виноват».

Просто…

Я выкручиваюсь из его рук и падаю на спину.

Мне не нужны чувства.

Не нужны отношения, где будет больно и некрасиво.

Не нужны отношения, о которых нельзя рассказать подругам. О которых не посекретничать с мамой. Отношения, в которых мужика, который меня трахает, нельзя поставить на заставку телефона.

Потому что этот мужик — не мой, и моим никогда не будет.

А когда люди связаны физиологией — все предельно просто и понятно: они приятно проводят время и потом расходятся по своим делам, к другим людям, с которыми у них «красивая жизнь для всех».

И когда все это кончится — мы не перестанем общаться, не удалим друг друга их памяти, как обиженные любовники. Я не буду перебегать на другую сторону улицы, когда увижу Бармаглота с другой «Заей», а он не будет рычать, когда на очередное семейное торжество я приду с новым «архитектором».

Все просто, понятно и подчинено логике.

Здесь мне не будет больно.

И пока что это единственное, чего я хочу от мужика, чей член собираюсь получить между ног.

Я немного приподнимаюсь на локтях и провожу здоровой ладонью по груди, чувствуя, как напряженный под тканью майки сосок отзывается приятной тянущей сладостью где-то внизу живота.

И еще, пожалуй, я хочу от него милые подарки без повода и массаж ступней.

Да, именно так.



Глава пятьдесят шестая: Сумасшедшая

— Я хочу услышать ответ, Бармаглот, — качаю головой, когда он пытается взять меня за руку и снова усадить на себя.

— Или что? — слышу глубокий рокот где-то как будто под потолком.

Вибрация его низкого голоса как будто звуковая волна переползает мне на ноги в том месте, где соприкасаются наши бедра.

Голова приятно кружится от предвкушения.

Марк становится на кровати на колени, и его колено оказывается преградой между моими ногами. Хотя, я и не думала их сводить.

Мне нравится, что прямо сейчас он, ставя ладони по обе стороны моих плеч, нависает надо мной своим громадным ростом.

— Зай, может в жопу уже твои эти игры?

— Я хочу услышать ответ, — прищелкиваю языком, немного приподнимаясь на плечах, чтобы стащить бретели майки до локтей. Кружево держится на груди только на твердых сосках, и это так приятно, что по телу мурашки — сумасшедшей россыпью, маленькими электрическими разрядами. — А пока не услышу — вы, Бармаглотище, смотрите, но не трогаете.

Я знаю, что ему нравится эта игра.

У него всегда есть ответ, потому что этот мужик так устроен — не тянет кота за яйца, действует решительно и прямо, как отбойный молоток.

Но ему же хочется посмотреть.

Растянуть удовольствие предвкушения.

В ушах немного шумит.

Я немного слаба после всех волнений, но сейчас это даже к лучшему — моего внимания хватает лишь на то, чтобы держать в фокусе эти прищуренные серебряные глаза за длинными темными ресницами, и то, как он проводит языком по нижней губе, одновременно с немного ленивым движением моего пальца, которым поглаживаю напряженный сосок.

Непроизвольно выгибаю спину.

Бармаглот наклоняется к моим губам, но успеваю упереться ладонью ему в грудь и оттолкнуть.

Он недовольно фыркает.

— Снимай ее, — приказным тоном и приподнятой бровью.

Веду плечом, и майка сползает еще ниже.

Сначала по соскам, потом как-то сразу до талии.

Бармаглот сглатывает — острый край кадыка дергается под кожей.

Я немного расслабляюсь и мурлычу в ответ.

— Теперь сожми, — еще одна команда.

Провожу ладонью снизу-вверх, задеваю напряженную плоть.

Сжимаю упругий холмик — почти до боли.

Поднимаю ноги, пятками обхватываю его талию, пальцами выразительно тащу вниз джинсы вниз вместе с трусами.

Это все проклятый логотип «Дизель».

Развожу ноги, приподнимаю бедра и снимаю трусики.

Пяткой отшвыриваю их куда-то подальше. Просто чтоб окончательно осознать, что теперь, когда я лежу под ним абсолютно голая, бежать уже некуда.

— Вредный мужчина — не хочет говорить, что я хочу и…

Мои глаза распахиваются почти до боли, потому что Бармаглот вдруг наклоняется надо мной, ладонью обхватывая шею.

Мы так близко друг к другу, что жадно ловлю его дыхание на своих губах.

— В эти игры, Зай, со мной не получится, — серьезно и мрачно, без намека на игривость.

Я чувствую, как между ногами все сжимается от ожидания жесткого секса.

Мне немного страшно.

Но еще больше — мне хочется его член в себе.

Даже если на хрен всю порвет.

— Я тебя трахаю, ты — кончаешь.

— Уууу… Большой злой мужик.

Он чуть-чуть сжимает пальцы, и я чувствую, как каждый вдох проскальзывает в легкие немного медленнее.

А голове затуманивается.

Мысли становятся путаным, пошлыми, отвязными, как самая грязная порнография.

Его голова склоняется над моей грудью.

Я с шумом втягиваю воздух через нос, почему-то, видимо инстинктивно, пытаюсь прикрыться руками, но Бармаглот перехватывает мое запястье и заводит мне за голову, с силой вдавливая в кровать.

Черт.

«Класс!» — вопит мой внутренний голос, накрученный и возбужденный до состояния почти постоянного экстаза.

Между ногами становится так мокро, что по щекам растекается румянец стыда.

Жесткие губы обхватывают сосок, тянут вверх до моего вскрика.

Я даже пошевелиться толком не могу, потому что в ответ на любое движение зубы этого мужика сжимаются на моем соске, и я почти чувствую, как острый край с наслаждение врезается в нежную чувствительную кожу.

— Ты все-таки гад, — еле-еле, почти теряя способность разговаривать.

Почти верю, что он скажет что-то в ответ, но вместо слов Бармаглот резко переворачивает меня на живот.

За лодыжки тянет к краю кровати и встает до того, как я успеваю понять, что происходит.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Бармаглот… — У меня паника, потому что он надавливает на поясницу, заставляя выгнуть задницу непривычно высоко, и одновременно вжимает мою голову щекой в матрас. — Ты… серьезно?

— Я же обещал тебя раком выебать, Зай. — Еще один шлепок по заднице, но на этот раз я вскрикиваю уже от почти реально ощутимой боли.

Глава пятьдесят седьмая: Бармаглот

Вид сзади — просто охуеть.

Я часто представлял, какая она между этими своими тонкими ногами с круглыми коленями, но реальность оказалась намного интереснее.

Уж не знаю, как у нее это получилось, но весь лобок, большие губы, полоска кожи от влагалища до розового туго колечка ануса — словно только выбритая, гладкая, на вид абсолютно как будто у девственницы. Это, конечно, не так, но у меня немного пересыхает во рту, когда перед глазами проносится пошлая картина моего члена, долбящего эту узкую задницу.

Уверен, что Заяц, хоть и мелкая зараза, но эту часть секса не пробовала.

Алиса стыдливо стонет, пытается опуститься на коленях, но я несильно щелкаю ее по голой пятке, и она тут же распрямляется.

— Вот это, Зай, называется «отклячить задницу». Когда я буду говорить, что хочу трахнуть тебя раком — становись так, вид мне нравится.

— Ты — мудак, — огрызается она.

За светлыми, упавшими на лицо волосами, очень хорошо вижу алый румянец на ее щеках и переносице.

У нее круглая белая жопа — не тощая, как у любительниц греметь костями, и не здоровенный как воздушный шар, как у перекаченных фитоняшек.

На правой ягодице уже проступает след моего шлепка.

Чуть выше — пара следов от уколов.

Где-то глубоко внутри ковыряет совесть, но я быстро затыкаю ей рот, потому что Заяц — не верю, что не нарочно — немного вертит задом, и как бы случайно чуть расставляет колени, раскрываясь передо мной.

У нее идеальный светло-розовый вход.

Тонкие складки, собранные внутрь, как будто стыдливо спрятанные за большими половыми губами.

И все это на хрен мокрое.

Прозрачная влага вытекает из нее вниз, по набухшему клитору.

Мой рот наполняется слюной от желания вылизать ее всю.

Затолкать язык так глубоко, чтобы кончила, как больная — с криками, стонами и просьбами сделать так еще.

— Покажи мне себя.

Алиса фыркает — и я снова отвешиваю всей ладонью ей по заду.

Теперь она стонет, еще чуть шире разводит колени и ныряет пальцами себе между ног.

Указательный и средний палец накрывают влажную плоть.

Надавливает, еще сильнее пригибаясь животом к постели.

Ей приходится опираться лишь на один локоть, и тот перебинтован, но, бля, если бы что-то было не так — она бы не стонала, как гулящая кошка?

От собственной влаги ее пальцы становятся мокрыми, прозрачные соки стекают вниз до белой, покрытой веснушками коже. Мне приходится прикусить губы, чтобы удержаться от желания облизать ее пальцы.

Заяц, осмелев, немного поворачивает голову.

Я в ответ еще немного приспускаю джинсы, вытаскиваю давно вставший член.

Алиса облизывает губы.

По заду, который прямо у меня перед глазами, бегут мурашки.

Если честно — хер его знает, как ее трахать, когда она такая мелкая. Но хули там?

Обхватываю член у основания, провожу по нему кулаком — лениво, немного оттягивая.

Алиса прижимает пальцами клитор, круговыми движениями гладит его, немного надавливая.

Из раскрытой влажной дырочки вытекает новая порция влаги.

Дрочу сильнее, второй рукой сильно сжимая яйца, тугие, как орех.

От возбуждения клитор у Зайца темнеет и набухает.

Она стонет каждый раз, когда дотрагивается до него слишком сильно.

Все, хватит.

Убираю ее руку, даю понять, что теперь лучше опереться на оба локтя.

Алиса тяжело дышит, когда ладонью еще шире развожу ей ноги.

Хорошо, что при такой разнице в росте мне не нужно становиться на колени, чтобы окунуть язык между этими тугими ягодицами.

Но все равно тяну Зайца на себя, чтобы жопа была как раз перед глазами.

От первого прикосновения пальцев к ее складкам Алиса стыдливо вскрикивает и инстинктивно пытается свести ноги.

Сжимаю ее задницу двумя руками, развожу ягодицы в стороны. Она вся течет, теперь уже по внутренней стороне бедер.

Сначала просто слизываю эту влагу кончиком языка.

В башку ударяет от самого процесса.

Мои губы уже все в ее соках, пока прокладываю вверх до ее влагалища дорожку жестких поцелуев.

Прикусываю кожу на внутреннем сгибе бедра.

Накрываю ее мокрые складки своим ртом.

Жадно посасываю все сразу.

Алиса что-то выкрикивает, но мне вообще по хуй.

И чтобы не пыталась убежать, осторожно сжимаю складки зубами.

Ее твердый клитор ощущается даже так.

Я немного посасываю его через эту преграду, а потом раскрываю Алису двумя пальцами, притрагиваюсь кончиком языка к тугой плоти, и Заяц судорожно всхлипывает.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Лижу ее жестко и сильно, и когда ее тело начинает дрожать — немного отодвигаюсь, чтобы посмотреть, как набухли ее складки, как предательски податливо раскрылся вход.

Вталкиваю туда язык, трахая ее в жестком темпе, руками подтягиваю бедра к себе на встречу. Алиса ловит ритм, сама насиживается на мой рот и кричит что-то вроде: «Да, да…!»

Сама выгибается, подставляет клитор под мой язык.

Обхватываю его губами, посасываю, сжимаю, щекочу языком.

Она кричит, кончая громко, сильно и прямо мне в рот.

Проглатываю все.

Как, блядь, бухой в хлам.

Пока Алиса дрожит и что-то бессвязно бормочет, пытаясь удержаться на слабеющих ногах, веду языком вверх, то тугого колечка ее задницы.

Заяц тут же напрягается.

Мысленно хмыкаю: ладно, пугливая моя, это будет для какого-то особенного случая.

Просто очерчиваю вход языком и, пока Алиса от испуга не начала брыкаться, переворачиваю ее обратно на спину.

Ложусь сверху, закладываю обе ноги себе на талию, приподнимаю так, чтобы ее жопа приподнялась на моих коленях.

— Ты — идеальный мужик, — заплетающимся языком признается моя взъерошенная Зая.

Осталось только трахнуть ее и не угробить.

Видимо, расслабляться с ней я буду как-нибудь в другой раз, а сейчас нужно просто держать себя в руках, чтобы не порвать — так ее хочу.

На внутренней части ее бедра — отчетливый след моего укуса.

Я провожу по нему тяжелой головой члена.

Алиса сама трогает себя между ног, собирает влагу пальцами и тут же обхватывает ими мой член, растирая по всей длине. На мгновение — совсем короткое — запрокидываю голову, позволяя себе расслабиться от ощущения ее тонких пальцев, которыми она немного сбивчиво натирает мой ствол.

Отодвигаю ее руку, беру себя у основания и провожу головкой члена между влажными складками.

Алиса напрягается.

Приходится буквально пригвоздить ее руки за головой, удерживая силой, чтобы не смела даже пошевелиться.

Толкаюсь бедрами в нее.

Твою мать.

Заяц напрягается, стонет.

Еще раз, медленнее, сдержаннее.

Хотя куда уж сдержаннее, блядь?!

Мы пересекаемся взглядами. В ее зеленых глазах — немного страха, но она, немного подумав и выдохнув, решительно кивает.

Закрываю ее рот своим губами, отдаю свой язык, в который Алиса тут же жадно впивается, посасывая своими искусанными губами.

Еще один толчок, на этот раз сильнее.

Член входит совсем немного, но ее влагалище обхватывает меня очень плотно.

Еще немного, проглатывая крик Алисы и еще сильнее вдавливая ее запястья в податливый матрас.

Маленькая и тугая, как хренова девственница.

И когда засаживаю ей почти по самые яйца, орет точно так же — мне в глотку, пронзительно, надрывно.

Ее стенки сжимают меня, словно хотят на хрен раздавить от злости за причиненную боль.

Выхожу, разрываю наш поцелуй, чтобы посмотреть на Алису.

Ее глаза широко распахнуты, зрачках полностью растеклись по радужке, и на щеках лихорадит розовый румянец.

Я сам еле дышу сквозь стиснутые зубы.

Когда снова вхожу в нее, теперь решительно и жестко, она забрасывает голову, выгибаясь в спине.

От толчка до упора ее грудь подрыгивает.

Выхожу, даю ей выдохнуть.

Вены на шее Алисы натянуты проглоченным криком.

Но она сама тянется навстречу.

И где-то здесь я срываюсь.

Вдалбливаюсь в нее весь, яйцами ударяясь о мокрую промежность.

Накачиваю собой с каждым новым толчком, нещадно вколачивая в кровать ее маленькое худое тело.

Мне нравится, что в ее криках — удовольствие, даже если она кричит очень громко. Кажется, как никогда ни одна женщина до нее.

Отдается сразу вся, хоть трахать ее такую тугую — испытание на прочность.

Я долблю ее так сильно, что спинка кровати ударятся в стенку с выразительным стуком.

Сжимаю губы, когда оргазм подкатывает сначала к затылку, а потом вниз — до копчика.

На последних толчках Алиса вытягивается в моих руках, напрягается, как перетянутая до предела шелковая лента.

Кончает, покрываясь мелкими капельками пота.

Я успеваю замереть, чтобы посмотреть, как она вскидывается подо мной, как мотает головой — и ее волосы превращаются в хаос.

Выхожу, чтобы сжать член ладонью и в пару движений спустить все на ее дрожащий влажный живот.



Глава пятьдесят восьмая: Сумасшедшая

Мне кажется, что я сплю и вижу сон, в котором кто-то аккуратно перекладывает меня на середину кровати и накидывает на голое плечо одеяло и сверху — плед.

Это ведь был сон?

Я и Бармаглот, секс, удовольствие, от которого меня чуть не разорвало на куски.

Просто сон?

Я не хочу открывать глаза даже когда часть моего любящего выдумывать всякую хрень сознания начинает поддаваться реальности и напоминать, что в последние дни в моей крови такая жесткая концентрация обезболивающих, что «поймать» галлюцинации было бы вообще делом не удивительным.

Но когда посреди ночи ворочаюсь и чувствую, что на мне лежит что-то огромное, тяжелое и неподъемное, как бревно, начинаю о чем-то подозревать. Особенно, когда привыкшие к темноте глаза в полумраке комнаты различают орнамент знакомой татуировки.

Сначала хочется поддаться порыву и провести по ней пальцами, посмотреть, встанут ли дыбом волоски на его руке.

Но мозг просыпается за секунду до того, как я протягиваю пальцы.

Черт.

Блин!

Откидываю одеяло в сторону и потихоньку выбираюсь из-под руки Бармаглота.

Во сне он недовольно хмурится.

Накидываю халат и на полусогнутых на кухню.

Прикрываю дверь и краем глаза замечаю, что в отражении чайника у меня до смерти перепуганное лицо.

Мы переспали.

Это точно не сон, потому что между ногами тянет и, если честно, немного побаливает, потому что у меня никогда не было такого… гммм… большого мужика.

Я сделала это не совсем в здравом уме.

Вот же…

Достаю телефон, и хоть на часах четыре ночи, пишу сообщение Танян: «У меня был секс с Миллером!»

Даже не знаю, зачем. Ничего нового, кроме того, что я — дура, она мне точно не скажет.

Может просто чтобы завтра утром увидеть это и еще раз понять, что все это действительно случилось. Спустя шесть лет флирта, взаимных насмешек и подколок, приятной взаимной и ни к чему не обязывающей симпатии — вот так… сорваться.

Но ведь…

— Заяц, вообще-то я не люблю, когда женщина сбегает из постели посреди ночи.

Я так глубоко ныряю в свой внезапный страх, что пропускаю звук открывшейся двери.

Это громадина стоит там в своей любимой позе — опираясь плечом на дверной косяк.

С растрепанными волосами, немного сонными глазами и плечами, на одном из которых след моих зубов.

Когда я его укусила? Такое было?

Господи боже.

— Утром я избавлюсь от кикиморы, — говорит он, зевая в кулак. — Как ты и просила.

Киваю, делая вид, что только это меня и волнует.

— Зай, что случилось?

Я мотаю головой и пытаюсь хотя бы за что-то схватиться, чтобы хотя бы создать видимость, что мне внезапно в четыре утра захотелось пожрать. В забывчивости тянусь за чашкой больной рукой и смахиваю ее на пол прямо себе под ноги.

Все небьющиеся чашки прекрасно бьются, как оказывается. И, как зараза, на миллион мелких осколков, а не как положено — на несколько крупных черепков. Хочу сделать шаг в сторону, но Бармаглот оказывается рядом раньше. Берет меня за локти, поднимает, словно какой-то детский стульчик и молча ставит на кухонный диван.

Как-то вообще не спрашивая находит веник и совок, быстро собирает осколки.

Уходит, ни слова не говоря, и возвращается уже с пледом.

Накидывает его мне на плечи, усаживает поудобнее.

— Зай, есть будешь? Я голодный.

Молча киваю.

— Хотите поразить меня своими кулинарными талантами, Марк Игоревич? — снова не могу удержать свою внутреннюю язву.

Это просто защитная реакция.

Что ничего не изменилось. Что это был просто секс. Нет, хорошо, это был лучший секс в моей жизни. Но мы все же Сумасшедшая Алиса и Злой Бармаглот, и нет повода что-то менять.

— Собираюсь накормить свою женщину, потому что у нее вид — краше в гроб кладут, — не поворачиваясь, отзывается Марк.

Взбивает яйца, разогревает сковороду.

Поджаривает пару ломтиков докторской колбасы, выливает сверху яйца.

Пока что все похоже на то, что у него получится вполне съедобный омлет.

Бармаглот поворачивается.

Надо бы запретить ему скрещивать руки вот так, потому что я от этих бицепсов размером с трехлитровые банки просто умишком тронусь. Даже сейчас приходится закрыть рот ладонью, чтобы сдержаться и не укусить его за кончик вороньего хвоста на татуировке.

— Когда-то давно я пару лет жил в студенческой общаге, — говорит Бармаглот, как будто угадывает мои мысли.

— Пожалуй, я прославлюсь, если прямо сейчас начну писать ваши богатые мемуары, — ехидничаю я.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Я еще не настолько стар.

— Маразм нечаянно нагрянет… — нараспев, почему-то давясь собственным смехом.

Бармаглотище делает приглашающий жест, и я от души хохочу. Так долго, что приходится постараться, чтобы взять себя в руки и вытереть набежавшие в уголки глаз слезы.

— Это просто нервы и стресс, — не очень старательно извиняюсь.

— Нет, Зай, это — эндорфины, — довольно ухмыляется этот здоровенный гад.

— Уверяю, Марк Игоревич, что даже при всем желании не успела бы сожрать столько шоколада, — кривляюсь в ответ, заодно жадно поглядывая, как он ловко переворачивает омлет, держит еще под крышкой еще минуту и раскладывает на две тарелки.

Тут же отламываю ломтик, наспех стужу и кладу в рот.

Вкусно.

Ну то есть — нормальный человеческий омлет. Не подгоревший, не пересоленный, мягкий и воздушный.

— Зай, просто тебя нормально никто не трахал, — спокойно, как удав, продолжает Бармаглот. — Поэтому у тебя шок. Привыкай — трахаться я люблю. И раз уж у нас отношения без обязательств и просто приятный секс, я…

Он замолкает, замечая, что от такой наглости и откровенного самолюбования я даже перестала жевать — и вилка с ломтиком омлета зависла где-то на полпути к моему рту.

Бармаглот прищуривается.

Я прекрасно знаю вот это выражение лица — он обязательно сейчас скажет какую-то пошлую хрень, от которой я либо покраснею до самых пяток, либо мы разругаемся в хлам.

— Зай, и в задницу я тебя тоже выебу — имей ввиду. Пора тебе учиться заниматься сексом по-взрослому.

Вот же…

Трахарь-террорист!



Глава пятьдесят девятая: Сумасшедшая

Во вторник Бармаглот везет меня на осмотр к врачу.

Мне делают еще один рентген и снимают повязки. Но больничный продлевают еще на неделю. Не то, чтобы я адский трудоголик, но не привыкла валяться в постели и ничего не делать. Тем более, когда весь класс моих маленьких разбойников вручили в руки старой мегере, и родители уже вторую неделю штурмуют мой вайбер сообщениями о том, как детям тяжело, и как меня не хватает.

Марк, как и обещал, избавился от своей кикиморы.

Почему-то, когда он говорит, что сделал вот так и так — я ему верю, и у меня даже мысли не возникает заподозрить неладное, или что он просто водит меня за нос. В конце концов, ничто не мешает ему и дальше с ней встречаться, потому что я понятия не имею, где именно он снимал ей квартиру.

В голове есть аксиома — Бармаглот не врет.

Он всегда и все говорит, как есть, даже если мне неприятно это слышать.

— Может, заедем пообедать? — предлагает Бармаглот, усаживая меня в машину.

Сам застегивает ремень безопасности.

Проверят, надежно ли.

С трудом держусь, чтобы не ляпнуть какую-то глупую ерунду о том, что мужик, который вот так возится с женщиной и не обзывает ее бестолковой — бесценен.

Но ведь это правда так.

И когда-нибудь, когда наше с ним маленькое приключение закончится, он, возможно, найдет женщину, которая оценит эту заботу.

Потому что я не собираюсь вляпываться во все это.

Нет, нет и нет.

У нас договор, даже если его условия мы так толком и не обсудили.

Но, возможно, этот поход в ресторан как раз будет подходящим поводом? По крайней мере рядом не будет постели, чтобы заткнуть мне там рот.

— Нужно заехать домой, чтобы переодеться во что-то приличное, — киваю на свои простые джинсы и свитер с новогодним принтом.

Бармаглот осматривает меня с ног до головы.

— А что не так с твоей одеждой?

— Я же тебя опозорю. — Тоже выразительно его осматриваю: костюм по фигуре, рубашка от какого-то английского бренда, галстук, часы, запонки. Господи, тряпки на нем стоят дороже, чем весь мой гардероб. — Тебе перестанут жать руку, если появишься в обществе с девочкой, одетой дешевле твоих шнурков. — Зеваю. — И в приличные ресторан не пустят.

Бармаглот молчит до первого красного светофора.

Поворачивается ко мне.

— Зай, ну-ка посмотри на меня.

Когда он такой строгий, у меня непроизвольно чешется под коленями, так что приходится поерзать на сиденье, чтобы избавиться от этого неприятного зуда.

— Вы мне не папочка, Марк Игоревич, так что нечего зыркать, — пытаюсь хоть как-то защититься.

— На меня, Алиса.

Приходится подчиниться.

Умеет гад одним словом, как с дрессированной собачкой: ап! — и я сижу, лапки поджала.

Лицо у Бармаглота напряженное.

— Заяц, я больше слышать не хочу про то, что я могу тебя стыдится. Никогда. И мне срать, что и кто будет думать, если ты пойдешь в ресторан в том, в чем тебе удобно. Хочешь в кроссовках — иди в кроссовках. Хочешь в платье — не вопрос. Ты не мартышка, чтобы я тебя выставлял напоказ. А я не пацан, чтобы хвастаться перед дружбанами красивой телкой. Ты — со мной, за моей спиной. Остальное вообще на хуй никого не должно интересовать.

Все-таки он гад.

Потому что говорит, как думает.

И его мысли, и поступки…

Ох, это покруче, чем бицуха как у Арни.

Мне хочется сказать какую-то глупость, отгородиться от этого приятного чувства «быть за мужчиной и ни о чем не думать», но все мои шпильки куда-то исчезают прямо на глазах.

Хочется только одного — стукнуть его чем-то тяжелым, чтобы перестал быть таким заботливым бегемотом и превратился обратно в рычащего мужика, от которого я по крайней мере всегда знала, что ожидать.

В ресторан, само собой, мы едем как есть: Бармаглот при полном параде, а я — как девочка-припевочка. Но когда нас встречают у стойки, Марк делает шаг вперед, держа меня за руку уверенно и крепко, и в ответ насчет дресскода просто приподнимает бровь со словами:

— Это — моя женщина. Она зайдет со мной в том виде, в котором ей хочется.

Хостес — женщина возраста Милы, тут же перестает делать вид, что к ним в элитное заведение пожаловала говорящая креветка и, натянув милую улыбку, проводит нас до столика. Это хороший модный ресторан, который в каждой детали буквально орет, что здесь и только здесь можно попробовать самые вкусные, свежие и приготовленные по эксклюзивным рецептам морепродукты.

Так что моя неловкость рассеивается сразу же, стоит «ткнуть» нос в меню.

— И даже не спросишь, куда в меня столько влезет? — спрашиваю с недоверием, когда Бармаглот вообще не комментирует мой заказ официанту, состоящий, конечно, не из морской капусты и хрена с солью.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Андрей всегда удивлялся.

И комментировал. Что-то о моей фигуре, но я всегда пропускала мимо ушей.

— Ты болеешь, Зай, тебе нужно нормально питаться, — пожимает плечами Бармаглот.

— И не будешь настаивать, чтобы съела все? — прищуриваюсь, снова на минуту отвлекаясь в прошлое.

Он смотрит на меня так, словно я спросила какую-то ересь.

Ответ дан, даже если он без слов.

Сначала мы просто ужинаем, обсуждаем мои планы на больничный и Бармаглот в одно лицо заявляет, что, если до конца недели ему не понравится цвет моего лиц, на работу я выйду только через его труп. Я делаю вид, что приноравливаюсь ткнуть его ножом, и он не кривит нос, не начинает смущенно озираться по сторонам, нарочито громко говоря, что я — «такой ребенок!»

Берет свой, зловредно прищуривается — и мы всем на зависть, удивление и недоумение устраиваем дуэль прямо над тарелками с сибасом.

— Все-все, сдаюсь, — смеется Миллер в ответ на мой очередной выпад.

Сначала хочу триумфально ему отсалютовать и только через секунду замечаю, что на самом деле чуть не опрокинула бокал, где у меня минералка.

Снова меня занесло.

Виновато откладываю нож в сторону.

— Зай. — Бармаглот перетягивает на себя мое внимание, и когда поднимаю голову, он сидит в своей любимой позе: расслаблено откинувшись на спинку стула и оглаживая нижнюю губу. — Нормальный мужик не стыдится женщины, которую приводит в дорогой ресторан. Если он стесняется и блеет, то это не мужик, а гандон.

Нервно смеюсь.

Танян бы понравилось, сразу бы «побежала» в телефон — цитировать высказывания классных мужиков.

— Даже если эта женщина устроит пьяные танцы на столе? — Я была бы не я, если бы не ляпнула что-то такое.

Даже на минуту кажется, что наконец-то загнала его в тупик.

Но Бармаглот, хоть и становится серьезным, не тушуется и отвечает почти сразу.

— Мне казалось, женщины танцуют на столе только когда у них уровень алкоголя в крови выше, чем уровень страдания. Так что, если моя женщина танцует на столе — я хуевый мужик. Иначе, — он подмигивает и, несмотря на то, что за соседним столом сидят две возрастных пары, продолжает, не понижая голоса: — моя женщина танцевала бы только для меня, но совершенно голая.

Его гадские серебряные глаза прищуриваются, становясь похожими на два тонких отблеска на лезвии убийственного клинка.

Сволочь!

Гад!

Мои колени непроизвольно сжимаются под столом, трутся друг от друга, стоит представить, как этот мужик будет точно так же смотреть на меня голую, извивающуюся перед ним на высоких каблуках.

И…

— А получше столика у вас нет? — слышу за спиной недовольный женский голос.

Что-то в нем заставляет оглянуться.

Знакомые нотки?

Это Дина.

Но она не с Андреем.

Она с подругами, кажется, и сначала даже меня не замечает, но идет, как по ковровой дорожке, прямо к нашему столу, улыбаясь на все свои «дорогие зубы».

— Марк! — Расцветает, как майская роза, тянется, чтобы поцеловать его в щеку. — Слушай, как хорошо, что увиделись! Надо как раз кое-что…

Дина только сейчас замечает, что я — явно кто-то знакомый.

Или только делает вид, что не узнала сразу? У этой женщины такое лицо, что впору сдавать на Штирлица.

Я широко улыбаюсь, изо всех сил стараясь сделать вид, что мне вообще не понятен смысл этого взгляда сверху-вниз. Как сканером в супермаркете — отщелкала в голове все ценники на моих шмотках.

— Мы… кажется, где-то виделись? — через силу улыбается Дина.

— Разве? — делаю озадаченный вид, как будто очень энергично ковыряюсь в памяти, в поисках этого знаменательного события.

— Возможно… — тянет она. — На Дне рождения Милы?

Честно говоря, если она добивалась «вау!»-эффекта, то ей это удалось.

Потому что такого я точно не ожидала.

Бармаглот выразительно откашливается и, наконец, представляет нас друг другу:

— Дина — это Алиса, моя подруга. Алиса — это Дина…

— Я двоюродная сестра жены этого обормота, — не дав ему закончить, представляется она. — Но мы с ней ближе, чем родные сестры.

Чтоб ты провалилась!



Глава шестидесятая: Сумасшедшая

Пока Дина что-то трещит Миллеру, я пытаюсь что-то сделать со своей дурной головой, в которой просто не укладывается, как все это возможно.

Мы что — живем на клочке земли размером с «малосимейку»?

Что вообще происходит?!

— Позвони мне завтра, ок? — Бармаглот не улыбается ей, но довольно мил и общителен, как будто ничего не происходит.

Хотя, он ведь не знает о нашем с Диной общем «темном прошлом».

С другой стороны — эта почти_сестра его жены обязательно при возможности развяжет язык и все ей вывалит. И все это точно ничем хорошим не кончится.

— Приятного вечера, — как бы нам, а на самом деле только Бармаглоту говорит Дина.

И уходит, на прощанье не удержавшись от едкого взгляда в мою сторону.

Вот, оказывает, как выглядит серная кислота в «твердой валюте».

— Я еще толком не успела стать вашей любовницей, Марк Игоревич, а нас уже спалила почти_сестра, — пытаюсь спрятать панику за наигранной веселостью.

— Тебя это беспокоит?

Даже не знаю, что сказать, потому что Бармаглот выглядит так, словно ничего не произошло.

Злюсь.

Просто с пустого места.

— Ну да, — вонзаю вилку в ни в чем не виновный рыбий стейк, — это же вам привычно все время попадаться на глаза со своими кикиморами. А мне что делать, если ваша жена додумается наябедничать моим родителям? Вы помиритесь и склеите горшки, а я могу остаться без семьи!

Откладываю вилку.

Аппетит испаряется.

А под взглядом Дины — она сидит через два стола от нас, и мы друг у друга просто как на ладони — вообще хочется превратиться в колючий кактус.

— Зай, что происходит?

— А этого мало?

— Перестань отвечать вопросом на вопрос. — Он дает паузу, чтобы я немного пришла в чувство. — С каких пор я перестал быть мужиком, который умеет нести ответственность, и превратился в сцыкливого пацана, которой не в состоянии справиться с бабскими склоками?

Я бы хотела сказать, что меня это успокаивает, но это не так.

Чего я боюсь?

Что Мила, когда узнает о нас с Бармаглотом, плеснет мне в лицо серной кислотой? Что натравит на меня бандитов, когда буду возвращаться одна домой?

Это все кажется смешным и нелепым, из разряда сериалов по «Россия 1», но в тот наш последний разговор с Милой она не на шутку меня испугала. В особенности своей одержимой и навязчивой идеей о том, что Марк любит только ее. Когда женщина свято верит, что муж на самом деле изменяет ей не по своей воле, а из-под палки, она будет думать, что физическое уничтожение соперницы — реальный выход из ситуации.

И мне правда страшно, что будет, если о нас с Бармаглотом узнают мои родители.

Особенно папа.

На минуту даже появляется мысль просто встать и уйти, потому что Дина как раз вертит в руках телефон, и он подозрительно «случайно» смотрит объективом как раз в нашу сторону.

— Она ничего не скажет Миле, — все так же спокойно говорит Бармаглот.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что кое в чем я могу очень сильно испортить ей жизнь. Достаточно, чтобы ее блестящая карьера закончилась очень быстро и очень окончательно. Прости за каламбур. — Он снова расслабленно откидывается на спинку стула.

— С ней вы тоже трахались? — не могу удержаться от встречного вопроса.

И даже как-то не сразу доходит, что в данный момент, если он скажет «да», это правда будет, наверное, намного более болезненной, чем когда я увидела Дину вместе с Андреем.

Потому что тогда на эту женщину можно будет официально вешать ярлык «Личное проклятье Алисы Волковой».

Хорошо, что я не успела съесть все, что заказала, а то бы меня стошнило.

— Нет, Заяц, с ней я точно не трахался, — без намека на попытку улизнуть от ответа отвечает Бармаглот. — Но мне прямо льстит твое мнение, что через меня прошла половина женских особей столицы.

— Какой же вы мудак, — кривлюсь от собственного бессилия.

— Она не в моем вкусе, — как нарочно подначивает он.

— Слишком старая? — пальцем в небо. Дина точно не выглядит старой, хоть, в отличие от Милы, и не так маниакально пытается скрыть свой возраст.

— Слишком сука, — поправляет Бармаглот.

Ладно, хорошо, будем считать, что я немного успокоилась.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Глава шестьдесят первая: Март

Я рад, что март, наконец, подходит к концу.

Дурацкий месяц, в честь которого меня назвала Динамщица, а я даже не думал, что так быстро привыкну к прозвищу, хоть с детства не любил, когда кто-то придумывал мне новые «имена». Но каждый раз, когда кто-то говорил «март» — я, как придурок, оглядывался.

И вроде как должен начать приходить в себя, потому что в моей жизни, наконец, все оптимально и приведено к общему знаменателю: для отношений есть Дина, для «потрахаться» — Маша. Они не знают друг о друге, но Маша, кажется, в курсе, что я с кем-то встречаюсь, потому что когда у мужика есть женщина для секса, другая женщина, которую он тоже периодически трахает, об этом рано или поздно догадается. Дина, если бы не несла корону размером с «пробей потолок», тоже бы что-то заподозрила, но она слишком уверена в собственной неотразимости и уникальности, и до сих пор думает, что я вернулся к ней потому что она — лучшая.

Я так вообще не озвучивал причину. Зачем мешать женщине самой придумать лучшее оправдание поступкам мужчины?

Но лучше мне не становилось.

Дни превращались в недели, а меня каждый раз все так же неприятно кололо в боку каждый раз, когда на глаза попадалась наша с Алисой переписка.

Я так и не смог ее удалить.

Как и все остальное.

Пару раз даже хотел позвонить, напомнить, что у нее до сих пор остались ключи от моей квартиры, но потом вспомнил, что это мы уже проходили.

Да и мириться я никогда не умел, поэтому…

Все просто как-то сошло на нет.

До того вечера, когда Дина вдруг не прислала мне пару фото из ресторана с припиской: «Твоя бывшая таскается с мужем моей сестры!» И потом вдогонку еще какие-то идиотские смайлики. Наверное, их комбинация должна была что-то значить, но я даже не стал вникать, как и в большую часть того, что присылала Дина. Потому что вся ее жизнь за пределами постели, в которой я ее трахал, стала мне неинтересна.

Я смотрю на фото, которое, хоть и не лучшего качества, но точно дает рассмотреть и лица, и эмоции на них.

Это Алиса, конечно.

Одета слишком просто для дорогого ресторана, но выглядит…

Черт.

Выглядит она вполне счастливой и даже улыбается своей привычной хитрой лисьей улыбкой, как будто тот мужик перед ней — предел ее мечтаний, и она вовсю флиртует с ним, и сразу после ресторана они пойдут…

Только на втором фото, когда ракурс лучше — и мужчина немного поворачивает голову, я узнаю и его.

Сука, Миллер!

Даже не сразу доходит, что там Дина писала про мужа сестры.

Я просто смотрю на этого здоровенного бугая, который уже таскался с моей Лисицей, и мне хочется смять телефон в руке, словно компрометирующую бумажную фотографию. Как будто если сделать это, ничего и не было: мы с Алисой не расставались, она мне не изменяла, и она теперь не встречается с мужиком, который на столько лет старше ее, что мне даже думать противно о том, как они… Как он… И она…

Меня бомбит до грохота крови в висках.

Одеваюсь.

Сую босые ноги в ботинки.

Куртку — прямо на голые плечи.

Хорошо, что джинсы, хоть и домашние, приличные даже для выхода на улицу.

Прыгаю в машину.

Я знаю этот ресторан, это я сводил туда Дину первый раз, и теперь она решила перетаскать туда всех своих подружек.

Хорошо, что это всего в паре кварталов от моего дома, и с момента, когда Дина прислала мне фото, и до момента, когда притормаживаю на стоянке, проходит минут тридцать.

Внутрь меня, конечно, в таком виде не пустят.

Но мне по хрен — через прозрачные огромные окна-витрины хорошо вижу стол, за которым сидит моя Лисица и этот старый конченый бугай.

Что, Лисица, решила завести себе богатого папика?

Ему ты сразу дала? Не выебывалась? Не играла в целку-недотрогу?

Я давно бросил курить, но, когда мимо проходит стайка малолеток хрен поймешь какого пола, стреляю у них сигарету. Прикуриваю у той, что с розовыми — как когда-то у Алисы — волосами. Игнорю ее попытку завязать знакомство.

Затягиваюсь так, что в легких не остается кислорода — только дым.

Это любовь?

Вот эта херня, когда не знаешь, что творишь и зачем, когда просто срываешься без цели, когда караулишь свою бывшую, словно задрот?

Когда хочется выхаркать из себя все чувства к ней, как раковую опухоль, но понимаешь, что жить без этой херни просто не сможешь и целее не станешь?

Нервно смеюсь, выкашливая горький дым дешевого курева.

И чуть не пропускаю момент, когда дверь ресторана открывается — и Алиса выходит на улицу, зябко кутаясь в легкое пальто. То, которое мне никогда не нравилось, но из которого она упрямо не хотела вылезать.

Мы смотрим друг на друга сразу, как будто нас притягивает внутренними магнитами.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Моя Лисица не выглядит удивленной, как будто я примчался не по своей воле, а потому что она что-то нашаманила.

— Март, — без удивления в голосе.

С улыбкой.

Вежливо.

Как голову с плеч.

Я непроизвольно дергаюсь от звука ее голоса.

Никогда так не было. Все женщины, даже те, которые задерживались в моей жизни на год или больше, уходили из моей головы легко, как кальянный дым. И случайные встречи потом не трогали ничего ни в душе, ни в сердце.

Алиса была в моей жизни, кажется, самой странной женщиной.

У нас с самого начала все было не так, все шло через пень-колоду, и мы спотыкались на тех вещах, о которых я до встречи с ней часто даже не задумывался.

Она должна была просто выйти из меня, как алкоголь после не очень удачной гулянки, не тронув ничего, не задев ни одну струну, если уж шпарить высоким слогом.

Особенно после того, как призналась, что изменяла мне с мужиком… который годится ей в отцы.

Я смотрю в ее огромные зеленые глаза и понимаю, почему некоторые мужики впадают в дурную агрессию и хотят забрать своих бывших любой ценой.

Мне нужна моя Лисица.

Но я не знаю, как простить ей то, что она сделала.

Подхожу к ней сам, четким рваным шагом, и чтобы не придушить, нервно сую ладони в карманы куртки. От нее пахнет так же, как всегда — чем-то медово-терпким, особенным, как будто ее кожа выделяет нектар, на запах которого «встают» все мои рецепторы.

— Ты трахалась с ним, когда привозила меня к родителям? Когда я жал руку этому хую-переростку — уже трахалсь с ним, Лисица?

Не говорить же ей, что скучаю без нее, что каждый день пересматриваю ее фотки, пересматриваю наше интимное видео, где она голая на мне сверху, раскрепощенная и невинная одновременно, и в моей жизни вряд ли когда-нибудь снова будет женщина, умеющая быть и скромницей, и распутницей.

Алиса просто качает головой.

Это да или нет?

Это пренебрежение, ответ на отъебись?!

— Что ты здесь делаешь? — Она осматривает меня с ног до головы, немного хмурится, когда становится понятно, что на мне даже для теплой весны не слишком много одежды. — Простудишься.

Я делаю еще шаг к ней.

Ее запах душит, как удавка на шее.

С силой сжимаю кулаки в карманах.

— Такая забота, — язвлю, как последний дурак. И самое смешное — понимаю, каким долбоебом выгляжу со стороны. Будь на месте моей Лисицы какая-то стерва — уже бы давно подняла меня на смех. — Даже странно, она не помешала тебе изменять мне со старым козлом.

— Ты приехал чтобы ругаться? — Она выглядит озадаченной, как будто я вдруг начал доказывать ей какую-то сложную теорему.

— А ты думала зачем? Возвращать?! — Нарочно кривлюсь, как от горького. — Ты точно сумасшедшая, если так думаешь.

Отпираться, что я здесь случайно, учитывая мой внешний вид, просто смешно. Еще смешнее, чем приехать, чтобы спросить, когда она начала трахаться с Миллером — до того, как трахнулась со мной, или уже потом. Это как будто пальма первенства в тяжелом забеге, которую я получил, поставил на видном месте и холил и лелеял, а потом узнал, что все это время первым к финишу пришел другой.

И что делать с этим дерьмом — я не знаю.

Выкинуть с полки трофей в фальшивой позолоте куда проще, чем живую женщину из своей головы. Особенно, когда она такая… словно ей срать на все это — и наши отношения что-то значили только для меня одного.

— Да, я точно сумасшедшая, — спокойно, как будто даже безразлично, пожимает плечами Лисица. — Всегда думала, если мужчина приезжает топлес в мороз, чтобы сказать женщине, как он ему безразлична — это про любовь. Но я вообще люблю думать о людях лучше, чем они есть на самом деле.

Это почти как пощечина, только сильнее и прямо по внутренностям.

Как будто сунула мне руку в грудину и сжала сердце ледяными пальцами.

С хуя ли я стал таким романтиком?!

Что вообще творится в моей голове, где же мой хваленый контроль и пофигизм?

Голос разума орет, что нужно просто сваливать, даже если это будет еще более странно, чем приезд сюда, но я словно прикручен ногами к земле — ни шагу вообще никуда.

— Встречаешься с Диной? — Алиса совсем немного приподнимает бровь. Это не то, чтобы удивление по поводу наших отношений. Скорее — недоумение, почему после всех тех вещей, которые я о ней говорил, мы с Диной снова вместе.

— Нет, блядь, — вру, но убедительно.

— Нет? — теперь уже откровенная насмешка.

— Нет! — еще злее в ответ. — Ты как обычно додумываешь всякую херню!

— Вы не встречаетесь, но общаетесь достаточно близко, чтобы ты стал первым, кому она отправила мои фото из ресторана? Это настоящая дружба.

Я все же вынимаю руки из карманов, тянусь к ее плечам, чтобы сгрести в охапку, но в этот момент на заднем фоне появляется рослая фигура Миллера.



Ее любовника.

И меня скручивает намертво, словно раскаленную кочергу, опрокинутую в ледяную воду.

Глава шестьдесят вторая: Сумасшедшая

Я боялась, что Дина отправит фото жене Бармаглота, но все оказалось намного хуже, потому что вместо разъяренной Милы на пороге ресторана меня поджидает… Андрей.

Он немного взъерошен, в не зашнурованных ботинках и джинсах, которые мне так нравилось с него снимать, когда мы вдруг случайно пересекались взглядами из разных концов комнаты и тянулись друг к другу, чтобы поскорее стащить одежду.

Зато почти полностью избавился от бороды, и в колючках щетины хорошо видны его губы — полные, немного крупные, как для мужского лица.

Замечаю, что он курит.

Я заметила, что он курит, хоть выбросил сигарету на автомате, когда мы увидели друг друга.

Давно начал?

Или он курил?

Странно, что я не помню таких подробностей, зато хорошо помню, как темнеют его глаза, когда злится. И сейчас на меня смотрят два бездонных провала, куда мне страшно снова провалиться.

Хорошо, что, когда Андрей как будто собирается меня обнять, появляется Бармаглот.

Я просто чувствую его за своей спиной. Хоть этот мужчина умеет двигаться удивительно тихо для своего роста и комплекции.

Андрей ведет взгляд вверх, поджимает губы и молча отступает, снова слишком выразительно пряча руки в карманы.

— Все в порядке? — Бармаглот приобнимает меня за плечи, подтягивает к себе.

Андрей, не моргая, следит за его рукой, открывает — и закрывает рот.

— Мы, кажется, встречались? — Слышу в голосе Миллера знакомые угрожающие нотки. Таким же тоном он мог спросить, какую руку оторвать первой — правую или левую.

— Ага, пару раз, — жестко отвечает Март. Снова смотрит на меня, на этот раз с прищуром, от которого я непроизвольно вжимаюсь Бармаглоту под подмышку. — Еще созвонимся.

Поворачивается — и уходит, пока Миллер поглаживает меня по плечу, чуть сильнее, чем обычно, вдавливая пальцы в плоть через все слои одежды.

Молча ведет меня к машине.

Помогает сесть, привычным движение проверят мой ремень безопасности, но уже совсем не привычно сильно захлопывает дверь.

Сам не садится — просто обходит машину, опирается бедрами на капот и долго курит, изредка приглаживая растрепанные из «хвостика» волосы.

Андрей такой… не крупный против него.

И кажется таким эмоционально открытым, даже если несет чушь и говорит совсем не о том.

Он любит меня?

Возможно, это просто мое больное воображение, но, кажется, любить меня он начал только сейчас. Иначе не примчался бы вот так, как будто час назад собирался умываться, чистить зубы и укладываться спать.

Бармаглот садится в машину вместе с горьким запахом табака.

Заводит мотор, и, когда начинает выруливать со стоянки, я говорю:

— Хочу сегодня к тебе.

Наклоняюсь к нему, провожу ладонью от колена вверх, до бедра.

Сжимаю пальцы.

— Зай, ты в порядке? — Бармаглота никогда нельзя было провести просто так.

Но я попробую.

— Да, — призывно складываю губы в полуулыбку. — Просто хочу заниматься с тобой сексом до утра на кровати, которая не скрипит.

Бармаглот несколько секунд смотрит на меня, но так ничего и не отвечает.

На перекрестке мы сворачиваем в сторону моего дома.

Я молча смотрю в окно и не могу избавиться от стоящего перед глазами Андрея — в куртке на голое тело, расшнурованных ботинках и с руками в карманах. Он сжимал кулаки, потому что нервничал? Потому что ему было больно и хотелось меня обнять? Или мне просто показалось и я, как обычно, выдаю плод своих фантазий за реальность?

Когда машина останавливается на светофоре, только ремень безопасности и капля здравого смысла не дают мне выйти и побежать обратно, посмотреть Марту в глаза и спросить: «Зачем ты приехал и зачем снова вернулся в мою жизнь?!»

Это не имеет смысла.

Как и то, что связывает меня с этим здоровенным мужиком, который уверенно управляет машиной одной рукой, а второй снова и снова задумчиво, не отрывая взгляд от дороги, поглаживает свою чертову губу.

Он не везет меня к себе, как бы показывая, что я никогда не проведу его вокруг пальца и никакие мои даже самые отточенные беззаботные улыбки не заставят его поверить, что с моей головой все в порядке.

Но и ко мне мы тоже не едем.

— Покатаю тебя по городу, — говорит, не глядя на меня. Тянется за сигаретой, закуривает. Когда держит ее в губах, находит какую-то ретро радиоволну.

Отлично. Старые песни, сигаретный дым и затуманенная мартовская ночь — то, что нужно для восстановления моего внутреннего равновесия.

— Решили вспомнить молодость, Марк Игоревич?

Теперь я «выкаю» уже совершенно осознанно, чтобы отгородиться от него и защитить хотя бы ту часть меня, что до сих пор принадлежит мне одной. В какой-то книжке прочитала, что человек остается свободным до тех пор, пока у него есть личное зачищенное внутреннее убежище, в которое нет хода никому. В котором он принадлежит сам себе.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Я берегу свой маленький бункер, как зеницу ока.

Там только я, никаких мужиков и глупых чувств. Идеальный порядок и одна зубная щетка в ванной.

— Решил, что потрахаться мы всегда успеем, — отвечает Бармаглот, делая звук чуть громче.

Глава шестьдесят третья: Сумасшедшая

Я помню, что в январе, когда немного сошел снег, Андрей катал меня по Москве.

Обычно, я подпевала — считай, орала — глупым песням в его плейлисте, пила что-то слабоалкогольное за двоих, потом мы ехали домой и занимались сексом.

Все было понятно.

Как в американских фильмах про красивую любовь.

Бармаглот просто выбирает какие-то далеки районы Москвы, которые даже мне, которая в поисках всяких интересных распродаж перерыла, кажется, каждый угол, кажутся незнакомыми. Даже шучу, что если он собирается от меня избавиться, то самое время сделать это, потому что я вообще и близко не представляю, где мы.

Миллер еле заметно улыбается уголком губ.

И когда я понимаю, что окончательно перестала понимать смысл происходящего, останавливается у кофейни. Строго на меня смотрит, чтобы никуда не уходила, и уходит, снова чуть громче обычного хлопнув дверью.

Я заглядываю в телефон и от нервов прикусываю кончик языка.

Сообщения от Андрея.

Куча пропущенных вызовов от него.

Пытаюсь сунуть телефон в карман. Так спешу, что промахиваюсь, роняю его на пол.

Пытаюсь достать. Не могу. Замок от ремня безопасности как нарочно держит намертво.

От бессилия царапаю джинсы на коленях.

Но все-таки как-то отстегиваюсь, достаю телефон и дрожащими пальцами выключаю его с концами.

Чтобы не ответить.

Не вляпаться в него снова.

Он же ответит.

Нагрубит или бог его знает что. Я тоже отвечу.

И так пока мы снова не превратим наше молчание в подобие перемирия.

Бармаглот возвращается с двумя стаканчиками кофе, хмурится, потому что я не успеваю пристегнуться обратно, но ничего не говорит.

Привозит меня в какой-то старый двор, со всех сторон окруженный домами времен еще моей прабабушки. Здесь и фонарей толком нет, но мне даже в голову не приходит боятся. Я не знаю, каким на всю голову отбитым нужно быть, чтобы сунуться к двухметровому шкафу с разными тупыми вопросами, типа, нет ли у него лишней сигареты.

Еще не очень поздно, но из всех окон горят только два — одно прямо рядом с лавочкой, куда усаживается Бармаглот. Сначала сам, потом — меня себе на колени.

Чтобы не грохнуться, обнимаю его за шею одной рукой.

— Когда я был чуть младше тебя сейчас, — говорит Бармаглот, когда выкуривает я уже сбилась со счету какую сигарету, — любил приезжать сюда. Здесь мой приятель студенческий жил, воооон там, — показывает на темное окно на третьем этаже трехэтажного дома.

— А сейчас не живет?

Бармаглот оставляет мой вопрос без ответа.

Делает глоток чая из своего стаканчика и продолжает:

— У нас тогда вообще ни хрена не было, только планы стать однажды до хуя богатыми и крутыми, иметь всех баб, которых сможем себе позволить, и просто наслаждаться жизнью. Типа, если денег в кармане достаточно — жизнь будет классной априори.

Я проглатываю неуместный нервный смешок, потому что, хоть Миллер в своем репертуаре и матерится через слово, но все же говорит как-то… очень по-взрослому, такими словами, которых я думала, он даже не знает.

— Потом мы как-то подзаработали, наскребли денег, вложились в общее дело. Естественно, прогорели. Он сдулся, сказал, что мог бы потратить все на красивую жизнь уже сейчас, начал что-то заливать о том, что я его впутал в дерьмо. В общем, мы как-то перестали общаться. Он загулял, я продолжал пахать. Грызло, что я должен этому мудаку вернуть деньги, которые вроде как он просрал по моей вине. Заработал, выкрутил, отдал. Он их пробухал. Въебашился пьяный в столб.

Снова затягивается.

Я молча ставлю свой стаканчик на скамейку, обхватываю Бармаглота обеими руками, кладу голову на плечо.

Он ведь рассказывает мне что-то особенное. Личное. То, что, возможно, не знает никто.

Мы с ним сейчас не про секс. Кажется, вообще впервые.

И я не чувствую себя девочкой, которой нужна его крепкая мужская рука.

— Иногда мне кажется, что мне надо было жить как он, потому что все гнался за чем-то, что-то доказывал, что-то вырывал зубами. А в итоге — в сороковник как-то уже ни хера от жизни не хочется.

В каком-то безумном порыве нежности обхватываю его колючие щеки ладонями.

Заставляю посмотреть на себя.

Достает сигарету, сжимает ее между пальцами и костяшкой указательного проводит по моей губе.

— Сорян, Зай, но любить тебя так, как ты хочешь, я не смогу. Разучился. Да и старый уже.

В эту минуту я понимаю, что мы с ним, как говорится в дурацких цитатках из интернета — не про чувства. Мы про что-то такое, для чего человечество еще не придумало подходящее слово. Это не та любовь, которой я правда хочу — чтобы были признания, объятия, нежности и чувства, от которых кружится голова.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Это вообще не любовь.

Это притяжение двух планет, которые могут сойтись вместе, потому что такова их природа, но рано или поздно, когда мы окажемся слишком близко — нас просто разорвет друг об друга.

Поэтому мне нельзя принимать все это слишком близко.

Ничего хорошего из «нас» все равно не получится.

Я нужна ему, как нужен желанный и очень долго уходящий в другие руки трофей.

Он мне — чтобы забыться, выдохнуть, выздороветь от того, что, вопреки моему желанию, пустило корни слишком глубоко мне в душу.

И когда-нибудь нам придется просто разойтись и сделать вид, что мы все те же маленькая глупая девчонка и крутой взрослый друг папы.

Но не сегодня.

Господи, что же меня так тянет на идиотские цитаты?!

Я пытаюсь поймать фильтр сигареты губами, но Бармаглот уводит руку и в отместку щелкает меня по носу.

Морщусь, как кошка, на которую щедро брызнули холодной водой.

— Вы, Марк Игоревич, вообще никого не любите и никогда не сможете любить, — говорю так, будто обсуждаем героя какой-то книги. — Потому что только так в вашей вселенной все работает, как нужно.

Желание услышать хотя бы какое-то отрицание все равно появляется.

Совсем без участия моего головы, откуда-то из сердца.

Но Бармаглот просто еще раз затягивается, отбрасывает сигарету — аккуратно в урну рядом со скамейкой — берет меня на руки и легко, как будто я котенок, несет к машине.



Глава шестьдесят четвертая: Сумасшедшая

Самое тяжелое событие, которое мне предстоит пережить — день рождения моего отца.

Ему пятьдесят.

Красивая дата, по случаю которой мы с мамой заранее выезжаем в наш загородный дом и начинаем в две пары рук готовить мясо и все остальные вкусняшки для мужских посиделок в дружном кругу.

Я знаю, что хоть событие и неформальное, обычно на него съезжаются его приятели с женами и детьми.

Самые избранные, у отца таких всего пятеро.

И Бармаглот, конечно, среди них.

И приехать ему придется вместе с Милой, потому что так положено.

Это ритуал.

Если будет что-то не так — никто не поймет.

А все эти крутые мужики с большими деньгами и большими проблемами почему-то очень сильно дорожат именно своими женами и видимостью стабильной жизни.

Так что, когда я дважды режу один и тот же палец — это рекорд даже для меня — мать чуть не силой отбирает у меня нож, садит на стул, делает чай с остатками сушеной липы и выразительно смотрит, явно рассчитывая услышать о моих душевных страданиях.

А меня разрывает от бессилия и злости на саму себя, потому что у меня никогда не было от нее секретов и потому что она всегда давала мне самые правильные советы. Даже если их ценность я понимала потом, а сразу относилась к нравоучениям с налетом «житейской мудрости».

Но как ей сказать, что мне предстоит пережить два дня под крышей одного дома вместе с мужиком, с которым я трахаюсь, и его законной женой?

Снова врать?

В последнее время я делаю это слишком часто.

Даже придумала себе поклонника, о котором рассказываю, что он старше, опытнее и есть причины, по которым я пока не спешу слишком в него «вляпываться». Это самый безопасный способ рассказывать что-то о Бармаглоте, не вскрывая его личность.

Потому что моей маме даже в голову не придет, что после всех моих слез на ее кухне я вступила бы в отношения с женатым мужиком.

Так что…

— Ну что случилось с твоим Мистером Икс? — Мама вытирает руки о бумажное полотенце. Называть моего невидимого «мужчину» героем популярной оперетты — это же святое. — Снова что-то очень сложно?

Киваю.

Делаю глоток чая и немного морщусь, потому что сахара в нем слишком много.

— Может, погадаешь мне на липовых чаинках? — пытаюсь разбавить напряженное ожидание серьезного разговора.

Мама делает серьезное лицо, берет чашку, долго колотит липовый цвет и, хмурясь, начинает что-то вдумчиво «читать» в этой зеленой требухе на дне чашки.

— Чай говорит мне, что… — Она зыркает в мою сторону, и я в последний момент успеваю как-то «спрятать» лицо за беззаботным веселым настроением. — Что ты думаешь, что можешь обмануть свою мать.

Теперь уже с укором.

Я поднимаю ладони, как будто сдаюсь, но на самом деле мне даже в страшном сне не может присниться, чтобы я призналась в той грязи, которую творю уже почти месяц.

— Просто у него есть… бывшая, — пытаюсь выбрать самую безопасную аллюзию на наши с Миллером отношения. — Она очень к нему привязана и до сих пор считает, что он что-то ей должен, и что у них просто… перерыв, пауза и вот это вот все.

Мама кивает.

Она слишком меня любит, чтобы подумать обо мне черте что.

Хороший повод поскорее развязаться с Бармаглотом. Мы и так дважды чуть не попадались на глаза людям, которые хорошо знают и Бармаглота, и моего отца. И ситуации, в которых нас могли бы застукать, были слишком очевидно «неправильными».

— И тебя беспокоит, что он не может все это закончить? Или что он не хочет заканчивать?

— Второе, — сдержано отвечаю я.

И вдруг понимаю, что действительно злюсь из-за этого.

Из-за роли любовницы, о которой сама же просила.

Злюсь, что вместо того, чтобы проводить время вдвоем, я должна буду улыбаться мегере, сидящей под руку с Бармаглотом и делающей вид, что их семейная жизнь — образец счастья и эталон безоблачного союза двух сердец.

Даже подташнивает где-то у самого горла.

— Алиса, — мама берет меня за руку, а я, как в детстве, прижимаюсь к ней щекой. — Когда мужчина любит — он не прячет свою женщину, словно дырявый носок. И не дает ей повода думать, что она — номер два в его жизни. Если у Мистера Икс есть женина, которая для него важна настолько, что, несмотря на прошлое и разрыв, он не хочет расстраивать ее своими новыми отношениями, значит…

— Ясно-понятно, — перебиваю до того, как она закончит.

И даю себе обещание сегодня же, когда подвернется возможность, сказать Бармаглоту, что между нами все кончено.

По крайней мере, тогда я буду знать, как переживу эти дурацкие выходные, а не сдохну, захлебываясь собственным ядом, глядя на их семейное чириканье.

До вечера я еще как-то могу держать себя в руках.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

За готовкой и приготовлениями не то, чтобы сильно отвлекаюсь, но в моей голове хотя бы появляются другие мысли, и они вытесняют страх предстоящей встречи и еще больше — панику по поводу разговора с Миллером.

Загадочная женская душа — я не знаю, чего я больше боюсь: что он отреагирует слишком бурно и устроит сцену, или что сделает свое любимое «лицо похуиста» и согласится, что так действительно будет лучше.

Около пяти начинают съезжаться гости.

Отец, как обычно, отвлекается тем, что делает за домом шашлык, и встречает их мама.

Я стараюсь держаться в безопасном убежище кухни и на всякий случай даже сажусь спиной к двери, чтобы не видеть, чья машина подъезжает следующей. Бармаглот не любит опаздывать, но, когда речь идет о мужчине, который приходит куда-то с женщиной, все зависит не от его пунктуальности, а от того, с какой попытки она правильно нарисует «стрелку» или будет ли довольна тем, как выглядит в выбранном платье.

А тем более, если речь идет о Миле, которая всегда одета с иголочки.

И которая знает, что нам с ней придется встретиться.

И, возможно, уже знает, что Бармаглот проводит время со мной, если Дина, конечно, развесила Язык, хотя на этот счет я почему-то спокойна. Миллер сказал, что она не станет болтать, значит…

Я дергаюсь и в третий раз режу свой многострадальный палец, потому что, оказывается, за этот месяц выучила наизусть не только номера телефонов родителей моих новеньких второклашек, но и звук мотора автомобиля моего «Мистера Икс».

Господи.

Почему женский мозг так устроен, что даже если нам не нравится мужик, мы все равно слишком сильно пускаем в свою жизнь практически все, что с ним связано?

Быстро споласкиваю руки, выдергиваю из пачки новый пластырь, кое-как наматываю его на палец поверх двух других. Замечаю, что руки дрожат так сильно, что позавидует даже хронический алкоголик.

Мне ведь даже можно пока вообще не выходить.

Сгребаю в мусорный пакет все, что уже не пригодится для сервировки, закидываю его в мусорное ведро и, убедившись, что в прихожей никого нет, быстро поднимаюсь на второй этаж.

Закрываюсь в комнате на ключ и пишу маме, что у меня прикрутило живот — и я пока побуду одна.

Еще через час, когда за окнами уже слышен смех, звон стаканов и негромкая музыка, украдкой, как настоящий шпион, подбираюсь к окну. Прячусь за занавеску. Уже темно, но мой силуэт можно рассмотреть, если присматриваться.

Гости за столом — много, человек пятнадцать вместе с моими родителями.

Я сразу замечаю Бармаглота, потому что только он мог приехать за город — в белом. Даже если это толстовка с логотипом модного бренда. Вот же мужик реально не заморачивается ни в чем — аромат ношу, как хочу, одеваюсь, как понравится, и плевать, что это вещи из категории «мальчики чуть старше двадцати». На нем толстовка сидит так, словно сшита на заказ лично для него.

Замечаю, что прикусываю большой палец, когда провожу взглядом по шее Бармаглота до того места, где из-за расстегнутой молнии на груди выглядывает чернильный контур татуировки.

И Мила, сидящая так близко к нему, что изредка кладет голову на плечо.

А я никогда так не делаю, потому что это — телячьи нежности.

А еще она иногда трогает его за колено.

Как я, когда даю понять, что хочу закончить все дела где бы мы ни были, и поехать домой.

Ненавижу ее.

Лицемерная… жена Марка Игоревича Миллера.

А я — просто тень за занавеской.

В конце концов, у меня сдают нервы.

Голова превращается в рассадник злых мыслей.

Мне это ее счастливое лицо — как соль в открытую рану.

Я задираю кофту вместе с лифчиком, делаю откровенное селфи с грудью «в полный рост» и отправляю Бармаглоту с припиской: «Если она еще раз вас тронет — хрен вы тронете это!»

Знаю, что дрянь.

Но изнутри меня раздирают абсолютно непонятные звериные чувства. Как будто кто-то покушается на то, что принадлежит мне по праву. Даже если это ее ФИО вписано в свидетельство о браке.

Внимательно наблюдаю из-за занавески за его реакцией.

Начинаю прикусывать губу до боли и крови, потому что сообщение он должен был получить еще десять минут назад, но до сих пор даже не попытался взять телефон. Он у него вообще с собой? Или в машине? Чтобы я не отвлекала от милой и ненаглядной женушки?!

Но Бармаглот все-таки тянется к заднему карману джинсов, проверяет сообщения.

Снова прячет телефон.

Мимолетно «мажет» взглядом по окну моей комнаты.

Встает, проходит мимо моего отца, хлопает его по плечу и показывает пальцем в сторону дома. Наверное, придумал какое-то вранье, чтобы подняться ко мне.

Я наглухо застегиваю свою кофту, отпираю комнату и укладываюсь на кровать, делая вид, что увлечена книгой.



Глава шестьдесят пятая: Сумасшедшая

Бармаглот не был бы собой, если бы постучал прежде чем войти.

Я чувствую его присутствие даже не по щелчку двери и не по тяжелым шагам в мою сторону, а по энергетике, которая наполняет комнату, словно ледяная сфера с шипами, от которой хочется увернуться любой ценой.

Он злой.

Я чувствую это настолько сильно, что непроизвольно вздрагиваю от чувства опасности, потому что инстинкт самосохранения подсказывает бросить все и прятаться в шкаф, пока Зверь еще не накинулся на меня.

— Ты читаешь вверх ногами, — говорит Бармаглот у меня за спиной.

Проклинаю себя за тупость, которая не миновала и меня, переворачиваю книгу, впиваюсь взглядом в строчки… и только через пару секунд понимаю: буквы перед глазами — перевернуты.

Вот же… гад!

Разворачиваюсь и, абсолютно не понимая, что делаю, швыряю книгу ему в голову.

Миллер без проблем ловит ее, щурится и убийственно спокойно кладет на кофейный столик позади себя.

— Мне показалось, Зай, или ты решила выдвинуть мне ультиматум?

— Вам не показалось! — кричу я. — Тошно смотреть на ваше счастье с картинки. Прямо идеальная семья олигарха и его любимой жены.

— Не помню, чтобы говорил, что люблю ее, — спокойной говорит Бармаглот.

Господи, сделай так, чтобы он не мог сдвинуться с места.

Судя по этому серебряному взгляду и прищуру, как только я окажусь в зоне поражения, Бармаглот докажет, что не зря носит такое прозвище.

— Ну конечно любите, иначе зачем все это, — фыркаю я.

В меня точно вселились какие-то черти.

А то и целый ведьмин шабаш.

Но по фигу.

Не хочу держать в себе все это дерьмо!

Миллер делает шаг в мою сторону.

Я становлюсь на колени, чтобы казаться хотя бы немного выше.

Поздно соображаю, что закрываюсь подушкой как щитом.

Совсем мозги рядом с ним не работают.

Глушит меня, как те хитрые приспособления, которые «режут» мобильную связь.

— Еще раз ты назовешь Милу моей «любимой» или скажешь что-то в этом духе — я обещаю, что неделю не сможешь сидеть.

Меня потряхивает, и задница непроизвольно сжимается.

Видимо все это очень хорошо читается по моему лицу, потому что Бармаглот секунду пристально на меня смотрит, а потом кивает, как будто принимая мое обещание держать язык за зубами.

— Второе: ты знала, что я женат. Ты знала, что я не собираюсь разводиться. Ты сама выдвинула условия о «свободных отношениях», а теперь решила на ходу переобуться?

Даже не знаю, как ему сказать, что я и представить не могла, как меня «убьет» их вид вместе.

Он не узнает этого.

Потому что я интересна ему пока сама по себе стрекоза, а не влипшая в него муха.

Потому что какой бы Заей я ни была — у него всегда будет Мила, и вот эта идеальная картинка.

И все это…

— Я хочу чтобы ты с ней развелся, — говорю не я.

Говорит что-то во мне.

И слова повисают между нами, словно острый меч.

— Прости, что? — переспрашивает Бармаглот.

— Либо вы, Марк Игоревич, с ней разводитесь, либо валите на хрен из этой комнаты и из моей жизни.

Меня тяжело назвать юной и неразумной.

Но и в свои двадцать четыре я точно не тяну на умудренную опытом женщину, которая умеет сопротивляться всем внутренним порывам и знает, когда вовремя закрыть рот. Ну или держит в кармане иголку с ниткой на крайний случай.

Так что с одной стороны мне хочется врезать себе чем-то тяжелым, а с другой…

Что такого я сказала?

Что не хочу больше быть женщиной, которую носят только когда никто не видит, потому что она неудобная и не по возрасту?

— Зай, я еще вот с такого возраста, — показывает ладонью высоту примерно до колена, — не люблю ультиматумы. А еще больше не люблю, когда их выдвигает женщина, которая в самом начале говорила «да да да», а потом решила сделать вид, что ничего не было и она хочет другого.

Он не рычит, не выглядит злым.

Только очень холодным.

Как будто на словах я все еще его Зая, а на деле просто одна из тех его «бывших», которых Бармаглот использует, как носовые платки.

Я мысленно кривлюсь, так некстати в памяти всплывают слова Милы.

О женщинах, после которых он всегда возвращается к ней.

— Это не ультиматум, — пытаюсь как-то защититься, но по сути — он прав. Это чистой воды условие, причем импульсивное и очень жесткое. Я даже не дала себе возможности все как следует обдумать, подготовить пути отступления. — Просто… некоторые вещи рано или поздно должны были всплыть. Зачем тянуть?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— А как же «никаких серьезных отношений»? — Он все-таки делает шаг ко мне. — Просто секс?

— Мне просто… — храбрюсь, пожимаю плечами, — … надоело трястись от страха каждый раз, когда мама вдруг говорит: «Алиса, нам нужно кое-что обсудить». Для вас все это просто и привычно, и безопасно, потому что драгоценная жена знает, что вы всегда — всегда! — возвращаетесь к ней, в вашу тихую семейную гавань. А если мои родители узнают, что я таскаюсь с женатым мужиком, да еще и с вами, я могу резко стать сиротой.

— Если бы такое случилось — я в любом случае взял бы на себя ответственность, — все так же спокойно рубит Бармаглот.

— Ага, — закатываю глаза. — Пока не появится новый интересный трофей.

— Нет, пока тебе это было бы нужно.

— Всю жизнь?

— А ты хочешь провести со мной всю жизнь? Зай, мне пятьдесят через десять лет, а тебе — тридцать четыре.

— Спасибо за урок математики, — раздраженно бросаю в ответ.

— Это не урок математики — это правда, Зай. Ты умная девочка, включай мозги. Что я тебе предложу, кроме себя? Ни детей, ни драйва.

— У меня целый класс детей! — уже откровенно ору. — И мне точно не очень хочется думать о своих детях в ближайшие годы.

— Не важно, когда ты будешь о них думать, Зай. Со мной их у тебя не будет. И я не хочу становиться отцом в пятьдесят. И если ты думаешь, что «есть разные варианты», то у меня было достаточно времени подумать над каждым из них. В здравом уме и твердой памяти я говорю тебе, что никогда не буду воспитывать усыновленного ребенка, или ребенка, рожденного от спермы другого мужика, или любая другая херня, которую обычно несет Мила, когда в ней просыпается женский инстинкт вытирать сопли!

Пауза между нами возникает мгновенно, как вакуум, который незримо, но отодвигает нас друг от друга.

Как-то странно услышать такие «интимные» подробности его личной жизни. Обычно из Бармаглота слова не вытянешь. Кажется, он единственный мужик на свете, который вообще ничего не говорит о своих женщинах и тем более — о жене. Даже мои осторожные попытки обычно сводил к скупым ответам без подробностей.

И, чтоб ему провалиться, я уважаю его за это.



Глава шестьдесят шестая: Бармаглот

Я действительно не люблю ультиматумы.

Во мне, как в любом человеке со свободной волей, мгновенно вызревает желание послать умника на хуй, если ситуация вдруг перестала его устраивать.

Заяц — не первая любовница в моей жизни.

Даже не из второго десятка, но я никогда не примерял на себя нимб и святость.

И уж точно не первая, кто, соглашаясь на роман с женатым мужиком, через энное количество недель заявляет что-то в духе: «Так больше не может продолжаться». Как будто каждый мужик заводит любовницу именно для того, чтобы она довела его для развода. С возрастом я научился находить «правильных» женщин, и Лана — та, которую пришлось выставить из-за требования Зайца — была, пожалуй, самым идеальным «приобретением». Но даже с идеальными иногда промахиваешься, и не факт, что у нее не начались бы те же заебы, что и у Алисы.

— Я не собираюсь разводиться, Зай, — сразу, чтобы не юлить, озвучиваю свое решение. — Свой ультиматум может засунуть себе в жопу. Уж прости, что без реверансов.

— Кто бы ждал, — огрызается она.

Задирает нос так высоко, что вряд ли понимает, как смешно выглядит со стороны.

Наверное, если бы знала, не корчила бы из себя принцесску.

Хотя, было бы самообманом говорить, что мне это не нравится. Особенно та ее заноза в мозгах, которая не дает Зайцу стать такой, как другие женщины — слишком рассудительной, слишком правильной, прилизанной и аккуратно оформленной, как новый маникюр.

Но на этот раз мне нечего ей предложить.

Достаточно того, что в моей жизни уже есть женщина, которая думает, что я испортил ей молодость и лишил радости материнства, даже если она отказалась от этого осознанно и могла уйти к другому, не бракованному мужику.

Хотя лично я себя таким не считаю.

Не во всех людях есть инстинкт отцовства.

Мой природа убила за ненадобностью.

— Ты нужна мне, Зай, — все-таки, она маленькая капризная девочка и тараканы в ее голове еще слишком активны и не поддаются дрессировки, так что мне приходится сказать ей то, что я никогда и никому раньше не говорил. Ну во всяком случае почти на трезвую голову и без эрекции. — Нам вроде хорошо вдвоем, или я ошибаюсь?

Она нехотя, но все же кивает.

— Тогда у нас все в порядке — и больше никаких тем о моем разводе.

Алиса молчит. Очень долго и напряженно, а потом передергивает плечами.

— Мы все выяснили, я надеюсь? — пытаюсь подвести черту, потому что находиться с ней в одной комнате, да еще так близко к кровати — это какое-то убийство мозга и терпения. А я, хоть и тварь, но не до такой степени прогнил, чтобы трахать дочку моего друга под крышей его же дома, да еще и в десятке метров от собственной жены.

Хотя, кто его знает, насколько хватит моей системы контроля, если Заяц не угомониться?

— Да, конечно, Марк Игоревич, мы абсолютно все выяснили, — говорит Заяц, но по виду и близко не похоже, что она довольна.

И, пока я пытаюсь понять, что снова происходит в ее башке, она что есть силы швыряет в меня подушку. Ловлю буквально в сантиметре от своего лица и на всякий случай прячу под подмышку.

Вид у Зайца боевой.

И злой.

— Прямо «Рождение мегеры», — пытаюсь отшутиться, хотя уже и так понятно, что ни хуя Заяц не успокоилась.

— Повернулся — и пошел к черту из моей комнаты! — орет Алиса, тыча пальцем в сторону двери. — И больше никогда не звони мне, понял?! И не пиши! И вообще сделай вид, что умер или отправился колонизировать Венеру! Вместе с Милочкой!

Ее голос срывается, но как бы я ни старался рассмотреть слезы в ее глазах — Заяц не плачет.

— Зай, у тебя истерика.

— А у тебя — жена! Какого тогда ты меня глазами жрешь, а?! Что тебе нужно? Есть же кого трахать, и ноги она с радостью раздвинет, раз его королевское величество снова вернулся в супружескую постель!

— Рот закрой! — рявкаю на нее.

Алиса удивленно таращит глаза.

Моргает часто-часто, как кукла с заклинившим глазным механизмом.

Но тут же берет себя в руки и снова вскидывает руку к двери.

— Все, что вам нужно, Марк Игоревич — там. Не здесь. Я кобелями сыта по горло!

— Хорошо подумала? — Бросаю сраную подушку на пол, подхожу к Алисе, и как бы она не сопротивлялась, жестко беру ее за скулы, немного надавливая на щеки. Чтобы смотрела мне в глаза, чтобы повторила всю эту херню мне в лицо, и я видел, что она подумала и решила, а не страдает от ПМС. — Я за бабами не бегаю, Зай. Ты была исключением, но раз тут целая истерика — то и поблажки, блядь, кончились. В глаза мне смотри!

Она икает.

— Если я сейчас уйду, Зай, то с концами. Мне вся эта розова херня про развод и новую крепкую семью не нужна, я уже сыт, я свое отженился. Так что врубай уже мозги. Я же знаю, что они у тебя есть.

Алиса перестает сопротивляться и даже сама подается ко мне.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Теперь так близко, что вижу каждую трещинку на ее губах, и вспоминаю, как люблю их целовать, когда она орет подо мной в койке, ловя кайф от очередного оргазма.

Знаю, что и она это любит.

А по глазам вижу, что думает о том же.

Но, когда открывает рот, я понимаю, что мой Заяц, кажется, начала взрослеть.

— Развернулся — и пошел на хер отсюда. — Четко, по словам, как будто хочет наверняка вдолбить их мне в башку. — К жене.

— Ок, — рублю с плеча.

Да пошло оно все!

Малолетка сраная!

С заебами!

Дверь за собой закрываю с такой силой, что на минуту даже стихают голоса на улице.

Только когда возвращаюсь за стол, и Мила ловит мой взгляд с заметным подозрением, понимаю, что хрен теперь хоть что-то съем. О том, чтобы выпивать за Вовкину круглую дату вообще лучше не думать. Я вроде нормальный мужик, но, когда на взводе и с выебанными «по сухому» мозгами, случится может всякое, тем более под алкоголем. Так что приходится врубить «не такого» и сказать, что был срочный звонок по работе — и я после застолья сразу отчалю домой, потому что работать придется даже ночью, даже если не получится поспать совсем.

Вовка мужик нормальный, а не из тех, которые уважение отмеряют количеством выпитого. Кивает, говорит, что порядок. Только краем глаза замечаю, как пристально смотрит на меня Татьяна. Догадывается о чем-то?

— Все в порядке? — шепчет на ухо Мила, когда думает, что разговор вернулся к прежней теме и на нас никто не обращает внимания. Под столом сильно сжимает мое колено, как будто хочет проткнуть джинсы своими чертовыми острыми ногтями. — Что за спешка? Или… работа не при чем?

Чтобы ответить ей даже не поворачиваю голову.

Потому что реально — вроде пора выдохнуть, а внутри все бурлит.

— Рот сейчас не закроешь — это будет наш с тобой последний выход куда-то вдвоем, — цежу, с трудом пихая в рот ломтик рыбы с гриля. — Все остроумные замечания и наблюдения оставь при себе.

Мила тяжело вздыхает, но к моему огромному облегчению больше не заводит разговор на эту тему.

Застолье затягивает до двух ночи.

Пару раз меня тянет посмотреть в окна Зайца, но я понимаю, что сейчас это уже не имеет смысла. Она же, блядь, упрямая.

Когда отчаливаем, Мила мгновенно перестает кривляться и изображать из себя счастливую жену. Пару раз нервно переключает музыку, но, если честно, я даже не вслушиваюсь, о чем там поют, так что вообще плевать.

— Хотя бы для приличия и из уважения ко всему, что я для нас делаю, мог бы не унижать меня вот так, — все-таки заводит жена. — Выяснять отношения со своей сопливой соской прямо под крышей дома, при всех… Марк, ты правда думаешь, что это вообще не заметно и не понятно?!

Знает же, что я не люблю, когда меня отвлекают от дороги.

Знает — и все равно пиздит.

Я нарочно включаю музыку погромче.

Мила просто ее выключает.

— Ты меня совсем за женщину не считаешь?! — начинает орать чуть ли не в ухо.

Я резко даю по тормозам и машину немного заносит в сторону.

Мила сперва кричит и зачем-то закрывается руками, потом растопыривает пальцы и смотрит веред собой, как будто не верит, что мы ни во что не врезались.

Мне нужна пауза, чтобы успокоится.

Просто выдохнуть от того, что мой мозг изнасиловали дважды — сначала молодая умная стерва, потом не очень молодая и не очень умная истеричка.

И я не уверен, что Мила — главный «плохиш» в этом дуете.

Но в общем по фигу.

Точка поставлена.

— Мил, — с трудом, но все же держу себя в руках, — больше никогда не ори на меня, когда я за рулем. В принципе не важно на какую тему. И всю ту херню, которую ты сказала раньше, тоже больше не повторяй. Это понятно? Я достаточно внятно объясняю, чего от тебя хочу? Твоя драгоценная корона не свалится от такой непосильной ноши?

— Ты просто бесчувственная скотина, — дрожащим голосом бормочет жена.

Когда-то меня все эти спектакли даже трогали.

Пока не понял, что это действительно просто спектакли, попытка спрятать явный косяк за маской несчастной жены.

— Я не услышал ответ, Мил. Ты все поняла? Потому что если нет — домой будешь добираться на попутках. Я твое жужжание на ухо всю дорогу просто не вывезу. Обязательно во что-то въебашимся.

Она на минуту замолкает, потом сквозь зубы великолепно цедит «Да» — и я снова выруливаю на дорогу.



Глава шестьдесят седьмая: Сумасшедшая

Примерно через неделю после нашего с Бармаглотом официального расставания, я понимаю, что моя жизнь скатывается в какое-то, как любит говорить Танян, полное УГ. Для этой аббревиатуры есть очень понятная расшифровка в первой же ссылке любого поисковика.

Я хожу на работу и хорошо справляюсь со своими обязанностями.

Но иногда мне хочется убивать нерадивых родителей моих второклашек.

Я хожу на курс «Французская кондитерская выпечка» и делаю там огромные успехи.

Но иногда мне хочется убивать нерадивых сокурсников, которые пришли на сложный дорогой курс, не имея даже малейшего представления о том, какой плотности должны быть правильно взбитые белки.

У меня случился удачный день шопинга, я вернулась домой с целой кучей хороших недорогих вещей и оделась с ног до головы до конца весны и на всю предстоящую осень.

Но мне хочется «убить» кроссовки, которые все равно не того самого оттенка, а заодно свитер крупной вязки, на который по неосторожности тут же сажаю стрелку.

— У тебя острый недоёб, — говорит Танян, сидя у меня на кухне, пока я упражняюсь в готовке французских сырных палочек. — Когда хочется убивать — это край, подруга.

— Почему ты все всегда сводишь к сексу?! — возмущаюсь я и начинаю жалеть, что пригласила ее в гости.

Как бы не огреть чем-нибудь тяжелым в сердцах.

— Все, решено! Я знаю, что с тобой делать, бедная моя дряхлая целка!

Меня всегда настораживает, когда она начинает вести себя словно Ленин на броневике, а в особенности если еще и вот так решительно хватается за телефон.

— Вот, дело сделано, — говорит уже через пару минут, причем сияет, как майская роза.

— Что-то подозрительно быстро, — кошусь на нее с недоверием и подозрением. — Ты продала мою девственность? Если что — ее давно уже как бы… в общем, не существует.

— Дура ты, — показывает язык Танян и даже для дела пару секунд дуется, что я не ценю ее заботу. Но быстро переключается, потому что ей не терпится похвастать, какая она молодец. — Я записала тебя на быстрые свидания, на сегодня, на шесть вечера. Так что у тебя есть примерно три часа, чтобы закончить свои булки, надеть боевой раскрас и найти себе, наконец, нормального мужика. Только имей ввиду, — снова врубает мамкину строгость, — пока я его не одобрю — хрен он к тебе хоть пальцем дотронется.

— Ну отлично, прямо так и скажу ему в первые пять минут разговора.

— Лучше еще раньше, — на умняке говорит Танян. Потом с самым наглым видом вырывает страницу из моего любимого ежедневника, чуть не доводя меня этим до инфаркта, и что-то пишет на ней маркером.

Показывает.

«Осторожно, у этой телочки злая подруга!!!» — написано там.

— Вот это сразу держи в руках.

— Ага, как святое писание от неадекватов, — все еще не понимаю, как ей удается каждый раз втягивать меня в какие-то авантюры.

Но… почему бы и нет?

Во всяком случае у меня все равно нет других планов на вечер.

И я все равно ни с кем не буду ничего планировать: как бы там ни было, но лучший способ передохнуть от мужиков — это просто передохнуть от мужиков. Вообще. Абсолютно ото всех.

На быстрые свидания я одеваюсь, как рекомендуют в памятке для новичков, в удобную и комфортную одежду, максимально соответствующую моему повседневному виду и отражающую мой внутренний мир. Судя по моему худи с глубоким капюшоном и надписью «Да *бись оно все конем!», джинсам и пацанским ботинкам, у меня очень… гммм… глубокий внутренний мир.

— А у тебя с Виноградовым в этот раз все серьезно? — спрашиваю Танян, когда оказывается, что записала она и себя тоже.

— Ой, да ну его в жопу! Мамочкин сынок! Пиздабол!

Милая женщина преклонных лет, которая все это организовывает и только что проверила наши данные, смотрит на нас как на двух говорящих крокодилов, но все-таки предлагает занять места за столами.

Когда начинается мое первое «экспресс-свидание», я чувствую себя человеком, которого пригласили на вечеринку и забыли сказать, что это будет вечер воспоминаний. Моему кавалеру лет под пятьдесят. Серьезно. И выглядит он не как мой папа, который молодится и бегает в качалку, как мальчик, а как среднестатистический маменькин пончик: с животом, в странном свитере и с прической какого-то советского кроя.

И рассказывает он только анекдоты.

Какие-то настолько древние, что я не понимаю их смысл. А когда имею неосторожность спросить, кто такой Леня Голубков, он прямо светится от счастья, потому что собирается меня впечатлить интересной беседой.

Моему второму кавалеру лет столько же, сколько и мне — ровно двадцать четыре.

И он рассказывает о своей крутой тачке, которую ему подарил отец. И о его бабках, которые ему дает отец. И о работе, которая у него вроде как тоже есть, и ее — угадайте, что? — тоже подогнал отец.

Кажется, ему вообще плевать, что за положенные пятнадцать минут я успеваю сказать всего шесть слов. Он явно пришел сюда чтобы рассказать всем, какой он любимая папина бубочка.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Третьему около тридцати, и он как-то подозрительно сразу говорит, что любит садо-мазо, и ищет для себя госпожу. И ничего больше.

Я говорю, что не госпожа и предпочитаю мужское доминирование.

Он говорит: «Понятно. Печально. Жаль».

И остывшие четырнадцать минут мы оба смотрим на часы.

А четвертым…

После мистера Откровенность даже не хочу смотреть на своего нового собеседника, так что, когда он вдруг как-то очень подозрительно откашливается в кулак, я вскидываюсь примерно в то же время, что и сжимается моя задница. От очень плохого предчувствия.

— Привет, Лисица, — улыбается Март. — Это судьба, согласись.

— Это лютая хрень! — громко шиплю я.

И Андрей смеется.

Чтобы не впасть в панику сразу, осматриваюсь в поисках Танян. Подруга сидит через три стола от меня и так увлечена разговором со своим собеседником, что даже не видит, как жизнь лучшей подруги второй раз по ее вине начинает катиться под откос.

— Так, мне это уже надоело, — говорю в сердцах и хлопаю ладонями по столу, намереваясь встать.

Март успевает схватить меня за руку.

Дергаю ее так резко, что боль ударяет в плечо и заставляет поерзать на стуле.

— Алиса, у нас есть законных пятнадцать минут чтобы просто поговорить.

— Уже четырнадцать, — поправляю я.

— Тем более я бы не хотел тратить это время впустую.

У Андрея на удивление спокойный и даже миролюбивый голос. Не орет, не покрывает матом, не говорит, в какое место мне засунуть наши отношения. В общем, не делает ничего из того, что обычно. Наоборот — как будто новый человек: то же красивое лицо и стильный вид, но вместо дорого парфюма от него пахнет смирением.

«Откуда что берется!» — говорю себе мысленно и даю обещание, что наш вынужденный диалог прекратится сразу же, как выйдет время.

Ни секундой больше.

— Я тебя не задержу, Лисица, — покорно улыбается Март. — Обещаю.

— Знаешь, что можешь сделать со своими обещаниями? — слишком резко отвечаю я.

— Догадываюсь. Прости, что дал повод думать, какой я неадекватный.

Мммм… Я прячу руки под стол и украдкой щипаю себя за запястье, где кожа очень тонкая и боль дает понять, что все происходит в реальности. Что вот этот милый искренне раскаивающийся мужчина — не плод моего триумфально-торжествующего сна.

— Очень многое можно понять, когда вдруг видишь женщину своей мечты рядом с другим мужиком, — говорит Март, рассеянно поглаживая дужку очков. — Особенно когда она улыбается, выглядит счастливой и удовлетворенной… гмм… во всех смыслах этого слова.

— «Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравится мы ей»? — говорю в ответ.

— Поверь, Лисица, я и без Пушкина в курсе, что ответка прилетает очень болезненно. И уж если цитировать, то лучше Онегина.

Господи, ну кто так разговаривает с бывшей?

Мне же даже зацепиться не за что, чтобы сказать, какой он осел и баран, потому что он уже сам это признал, согласился и даже у Магдалины был менее кающийся вид, чем у Марта сейчас.

— Это что — какая-то новая стратегия по возращению дуры бывшей? — не могу удержаться от едкого предположения. — Новая тактика? Раз она теперь свободна — можно лить в уши всякую ванильную ерунду и все прокатит?

— Ты… свободна? — Андрей выглядит искренне удивленным.

Не быть мне разведчиком, и где-то там, в мире литературных книг, полковник Исаев разочарованно прикладывает ладонь к лицу, выражая этим все, что он обо мне думает.



Глава шестьдесят восьмая: Март

У Лисицы немного отрасли волосы и даже в ужасном худи и с матерными словами она выглядит милой и женственной. Настолько хорошенькой, что хочется забросить на плечо и просто унести из этого дурацкого места.

В жизни бы не пришел на такое мероприятие, если бы пару часов назад мне не написала ее подруга: «Хочешь Алиску — могу дать шанс ее вернуть, только если снова обидишь — найду самые тупые ржавые ножницы и недрогнувшей рукой отрежу тебе бубенчики».

После этого сообщения я понял две вещи: в моем возрасте таких друзей, как эта бойкая девица уже не найти, но я бы отдал душу за товарища, который бы иногда творил аналогичную хрень для меня, и мне правда нужен этот шанс с Лисицей. Потому что с Диной у нас давно все расклеилось.

Точнее говоря, мы просто снова разбежались каждый в свой угол — и я свел общение к паре звонков в неделю. Просто чтобы у меня был запасной аэродром.

Но если мы с Алисой снова помиримся — я готов послать Дину раз и навсегда.

Насовсем.

И Машу вместе

Но Алиса…

Она как какое-то наказание мне за все прошлые ошибки.

Как будто все мои бывшие скинулись на кармическое колдовство, и в результате девчонка, которая на первом свидании зацепила меня только шикарными сиськами, вдруг превратилась в навязчивую идею.

— Как поживает Дина?

И этот вопрос я тоже ждал.

— Мне все равно, как она поживает, но если тебя так волнует ее судьба, то могу сказать, что месяц назад она собиралась делать крутую сьемку для модного журнала где-то в теплых странах под пальцами и с лазурной линией берега. И это все, что я знаю, потому что с тех пор мы не общались.

Я перестану общаться с Диной полностью, как только мы с Алисой помиримся. Но совершать ту же ошибку, что и в прошлый раз, когда моя попытка быть честным вышла боком, больше не буду. Да и какой в этом смысл, если мы с Диной действительно снизили градус общения до минимального?

— И тебя так просто отпустили? Не верю.

— Имеешь полное право. Но я говорю правду.

В моей нынешней системе ценностей я не кривлю душой, считая себя свободным мужчиной, потому что в моей жизни нет никакой постоянной партнерши с серьезными обязательствами, у меня никто не живет, я ни за кого не несу ответственность. И единственная женщина, у которой есть ключи от моей квартиры, сидит напротив.

— Алиса, мне очень стыдно за все те слова, которые я говорил. В особенности за резкие слова. И я…

Она поднимает палец, как бы намекая, что мне лучше закрыть рот, и показывает выразительный мыслительный процесс.

Я мысленно готовлюсь услышать, какой хуевый.

— За те резкие слова, где ты об измене со старым козлом, и о том, на какой детородный орган мне пойти?

— Мне правда жаль, что я вел себя как подросток.

Когда женщина права — нужно признать, что она права. Иначе примирение вообще не имеет смысла. Даже если я вряд ли когда-то смогу переварить ее измену. Но вся суть отношений, как оказалось, свелась для меня к тому, что с Алисой и ее заебами мне лучше, чем без нее и в полном покое.

Ведущая всего этого дурацкого свидания дает команду поменять партнёров, но Алиса, вместо того, чтобы пересесть, встает и бежит в фойе. Я кивком извиняюсь за нас обоих и выхожу следом. Она уже забирает куртку у гардеробщицы и выскакивает на улице. На мне только пиджак, поэтому я выхожу за ней без заминок.

Ловлю за руку, тяну на себя, и Алиса, стараясь не поворачиваться ко мне лицом, пытается вырваться. Свободной рукой разжимает мои пальцы, но я успеваю перехватить ее за плечи и притянуть к себе.

Град ударов кулаками мне везде, куда попадет, тоже принимаю спокойно и заслужено.

— Ты! Просто! Мудак! — Лисица бьет наотмашь, уже даже не скрывая, что плачет. — Проклятый предатель! Убирайся! Видеть тебя не…

Не знаю, как мне это удается, но за долю секунды успеваю разжать руки и тут же обхватить ими ее лицо.

Притянуть к себе.

Жадно вдохнуть ее какой-то особенный запах, пополам с ароматом терпкого и еще прохладного весеннего вечера.

И глаза у нее вот так — просто невероятно огромные.

Хоть несмотря на остроту момента, внутри меня закипает дикая злость, стоит вспомнить, что вот это все — мое — лапали руки другого мужика.

Но я проглатываю унижение.

— Только попробуй меня поцеловать, — шипит как дикая кошка.

— Врежешь по бубенчикам?

— Говоришь, как Танян, — фыркает она.

А ведь правда, в моем лексиконе таких слов никогда не было.

Так что самое время закрыть Лисице рот, пока она не врубила мозги и не составила вполне логическую цепочку выводов.

— Мартынов, даже не смей, — продолжает сопротивляться Алиса, хотя мне кажется, что предел ее «положенного периода сопротивления» вот-вот закончится. — Я тебе язык откушу, понял?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Зачем мне язык, если не будет тебя? — пошлю, нарочно медленно проводя им по губам, чтобы она вспомнила все те пошлые сообщения, которые слал ей когда-то.

— Чтобы ублажать всех своих бесконечных баб? — язвит уже откровенно слабо.

— Нет никаких баб, Волкова. Только ты. Вот так во мне застряла. Самому удивительно.

Это чистая правда.

В ней нет вообще ничего такого, на что я обычно «клюю» — роскошная грудь не в счет — и что обычно ищу в женщине, с которой собираюсь провести определенный отрезок своей жизни. Она наоборот — полная противоположность того, что мне нужно. И теперь совершенно точно знаю, если бы в то наше первое свидание знал, что все так обернется — просто свалил бы на хер, даже если бы это выглядело трусостью. По крайней мере, мои мозги были бы в порядке. И план на жизнь — тоже.

Но теперь уже не важно.

Я все равно маниакально повернут на этой ненормальной девушке.

— Ты идиот, если думаешь, что я снова…

Ок, я идиот, Лисица, но разговор сейчас не об этом.

Рискую, когда опускаю руки ей на талию и притягиваю к себе так крепко, что нам обоим приходится сделать глубокий вдох.

Наконец-то Алиса приспускает маску молодой стервы, и на ее лице читается знакомая мне паника пополам с надеждой.

— Мне тоже очень страшно, Волкова, — говорю со всей серьезностью и даже почти искренне. Потому что практика показывает, что постоянные шторма могут потопить даже самый крепкий корабль. Но, может, лучше тихонько лежать вдвоем на дне, чем плавать не с теми?

Глава шестьдесят девятая: Сумасшедшая

Мне так хочется ему верить, что предает собственное тело.

Как будто внутри меня все подчинено не законам биологии, а настроению маленьких чертей, фей и демонов, у которых именно сегодня громкая пьяная вечеринка, и за мной не присматривает даже команда экстренного контроля.

Господи, о чем я только думаю?

Какие демоны? Какие черти и пьяные феи?

— Мне не страшно, — бормочу в ответ на признание Марта.

Нужно держаться ради себя и своих принципов.

Я смогла вышвырнуть из своей жизни одного мужика, смогу выбросить и другого.

Потому что оба эти пути — в никуда.

А чтобы освободить свою жизнь для чего-то нового, нужно избавиться от всего старого.

В особенности от мужиков.

Чтобы начать все…

Я не успеваю закончить мысль.

Голова начинает кружиться очень сильно, потому Андрей ловит момент моего безволия и крепко прижимается губами к моим губам.

Я хочу закричать, оттолкнуть его, но вместо этого лишь открываю губы для его языка и горячего страстного поцелуя, от которого подкашиваются ноги.

Глаза закрываются, хоть я изо всех сил стараюсь не поддаваться последней слабости.

В ушах приятно шумит.

Сердце сначала пускается в галоп, а потом вдруг резко останавливается и начинает биться очень мягко, с оттяжкой, словно лежит в липовом меде и едва шевелится.

Его губы настойчивые и твердые, снова порядком отросшая бородка приятно прикасается к моему подбородку. Никаких жестких щетин, после которых остаются царапины. Никакого Барма…

Мозг медленно, но все равно заводится.

Я понимаю это, когда упираюсь ладонями в грудь Марта и с силой его отталкиваю.

Он рассеянно делает пару шагов назад, и еще пару секунд стоит с поднятыми руками, не понимая, что происходит.

— Думаешь, все так просто?! — Сама не ожидаю, что простой упрек превратится в крик.

Видимо, мне все еще больно.

Сверху покрылась коркой, но под ней лава еще убийственно горячая.

— Лисица, да что, блин с тобой такое?! — Андрей вскидывает — и беспомощно опускает руки. — Я люблю тебя. Я жду тебя уже хер знает сколько. Мне хуево без тебя. Хуже, чем думать, что ты… мне…

Ему так и не хватает смелости закончить, так что делаю это за него.

Потому что я не святая, неправильная и не со всех сторон идеальная женщина для модного архитектора. Я — Сумасшедшая Алиса, и он никогда не примет меня такой.

— Я тебе изменила с другим мужиком, да! — ору ему в лицо, наседая, словно это я выше и сильнее. — Я — блядь! Ну, называй вещи своими именами, правильный хороший мужик! Куда уж мне до твоей святости!

— Что ты несешь? — Март тяжело вздыхает. — Волкова, я же правда стараюсь. И хочу все забыть.

— А ты не старайся. — Боль внутри такая сильная, что хочется плакать. Но я же больная, где женщины отпускают тоску слезами, я начинаю нервно ржать ей в лицо. — Мне твое прощение не нужно! Понял? Нет? Не-нуж-но!

По слогам, просто для того, чтобы смотреть ему в глаза и увидеть — он, наконец, услышал.

— Исчезни из моей жизни, Март. Просто, наконец, исчезни. И перестань появляться. Переходи на другую сторону улицы, если когда-то меня увидишь. Удали все мои контакты. Сделай лоботомию и вырежи все воспоминания обо мне. Потому что я недостойна светлого идеального Андрея Мартынова.

— Алиса…

— Точка, Март. — Улыбаюсь уже почти спокойно и с грустью. — Уже апрель.

Я поворачиваюсь и, стараясь держать спину ровно, иду куда глаза глядят.

Только внутренний компас не дает врезаться в фонарный столб.

Домой идти не хочется, потому что там меня тоска заест без соли.

И бродить под дождем — может, не такая уж плохая идея, но явно не когда в понедельник на работу и болеть нельзя от слова совсем, потому что со своим растяжением я уже и так побила все рекорды «нетрудодней».

Достаю телефон и даже не обращаю внимания, что экран заливают тяжелые дождевые капли.

Я уже порядочно мокрая, так что лучше бы человеку на том конце связи ответить.

Даже если орал, чтобы больше не звонила и не писала.

И что никогда не разведется.

Дернул же меня черт за язык, господи? Что с моей головой случилось?

Бред, который я тогда несла, не могу оправдать даже месячными.

Бармаглот долго не отвечает. Так долго, что во мне начинает просыпаться странная и неприятная паника.

Что на этот раз все.

Совсем-совсем, черта, точка, о которой я только что кричала Андрею.

Я набираюсь смелости и через пару минут набираю его снова.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

И снова тишина.

Ну и пошел ты в жопу, гордый какой!

Тошно.

Плохо.

Мерзко от самой себя, что меня шатает, словно известно что в проруби, но и иначе не могу. Не хочу выбирать между женатым и статусом любовницы, и свободным, который слишком хорош для малолетней… неопределившейся Лисицы.

Ловлю такси.

Забираюсь в салон и, не обращая внимания на гневный взгляд водителя в зеркале заднего вида, отжимаю с волос дождь прямо на пол. Встряхиваю их, пытаюсь привести себя хоть в какой-то божеский вид.

Называю адрес.

Прошу сделать звук погромче, потому что по радио как-раз поет о разбитом сердце какая-то хриплая американская певица. Кажется, у нее бритая голова и пирсинг в носу. Может, и мне побриться? Резко сменить жизненный вектор и не размениваться на классику: каре, цвет волос и пьяные звонки Танян с признаниями, какие мужики козлы.

Может, пора стать лесбиянкой?

— Приехали, — говорит таксист, потому что до меня не сразу доходит, что машина остановилась еще минуту назад.

Сую ему деньги, шатаясь, как будто правда пьяная, иди до двери.

Захожу в подъезд, потом — в лифт.

Пока кабинка поднимается, снимаю пальто и свитер и перед дверью стою в одном лифчике и джинсах.

Проворачиваю ключ в замке.

В прихожей полумрак, но из гостиной льется теплый приглушенный свет.

Захлопываю дверь в отместку громко, как он тогда.

Прислоняюсь плечом к стене и жду.

Бармаглот выходит навстречу, и я невольно слишком громко выдыхаю.

Сейчас даже кажется странным, почему меня раньше к нему не тянуло. Когда мужик такой огромный качок, что по нему можно ползать, словно по бескрайним прериям Африки — это же просто кайф.

— Зай, какого хуя мокрая в такой собачий холод? — вместо «привет, я соскучился». — И, блядь, голая?

Я пожимаю плечами.

— Потому что дура. Прогонишь?

— Как раз раздумываю, — не щадит меня он.

— Учтите, тогда я сразу пойду топиться в Москву-реку.

— Ты совсем что ли ебанулась?

— Неа, — качаю головой. Бросаю вещи на пол, потому что держать их нет сил. Стаскиваю джинсы вместе с трусиками. Бретелями лифчика по плечам и вниз, чтобы просто сполз мне на талию. Стою перед ним вся голая, но одежда — это ничто. Я собираюсь вскрыть душу, и будь что будет. — Если вы разведетесь с супер-женой Милой, я выйду за вас замуж, Марк Игоревич. Алиса Миллер, кажется, отлично звучит?

Он минуту смотрит на меня и даже не пытается сделать шаг навстречу.

Приходится идти самой, оставляя за собой дорожку мокрых следов.

Становлюсь так близко, что кажется, будто пустоглазые черепа на его руке смотрят на меня с осуждением и возмущением. Я щелкаю один по дырке на месте носа.

Смеюсь.

Всхлипываю.

Неужели я — вот такая? — совсем никому не нужна?

— Ну скажите уже что-нибудь, Бармаглотище, — снова шмыгаю носом. — Или я ошиблась адресом?

— Хорошо, Зай, — он в отместку тоже щелкает меня по носу. — Будет тебе развод. И будет тебе свадьба.

Я хочу выдохнуть с облегчением, но вместо этого он взваливает меня на плечо и, ругаясь по пути, какая я бестолковая, несет в ванну.

Усаживает, включает на всю катушку воду в раковину, пробует, чтобы не была слишком холодная или горячая — всегда так делает.

Сворачивает кран в ванну, щедро сыплет под струю простую морскую соль зеленоватого цвета — это я ее притащила, чтобы был маленький ритуал красоты. Единственная, кажется, банка из всех, которые женщина никогда бы не привезла к мужику в квартиру в первую очередь.

Пока набирается вода, усаживаюсь, как в детстве, поджимая колени к груди. Обхватываю их руками. Бармаглот возится у меня за спиной, а я разглядываю полочки в ванной, на которых почти ничего нет, кроме спартанского мужского набора красоты: шампунь, гель для душа, модная электробритва, пара банок с пенками для бритья и лосьон после него.

Мы встречались чуть больше месяца, я бывала здесь через день, но, если посмотреть, в холостяцкой берлоге Миллера нет и намека на присутствие женщины. Только банка с солью. Такой же соленой, как моя расшатанная жизнь.

— Подвинься, Зай.

Даже не спрашиваю, что он там задумал — послушно двигаюсь вперед.

Ванна у него большая, просторная, так что, когда забирается сзади — прямо в домашних штанах — и вытягивает ноги по бокам от меня, я не чувствую себя скованной.

— Душ дай.

Снова слушаюсь, протягиваю ему шланг и переключаю воду.

— Когда же ты начнешь включать голову, Зай, — вздыхает, направляя тугие теплые струи мне на затылок.

— Когда выросту? — предполагаю в ответ.



— Нуууу… судя по размеру твоей груди, Зай, выросла ты уже давно.

Не хочу улыбаться.

Но губы растягиваются сами собой и я, зачерпнув немного воды, брызгаю назад.

Фыркает, немного тянет за волосы.

И укладывает на себя.

Глава семидесятая: Сумасшедшая

Даже не знаю, почему, когда под рукой такая огромная дорогая «посудина» и куча времени, мы ни разу не принимали вместе ванну.

Кажется, руки этого мужика созданы, чтобы делать именно то, что он сейчас делает — мягко массировать мне голову, поливая сверху не очень сильным расслабляющим напором теплой воды. Я даже глаза закрываю и начинаю блаженно мурлыкать, пока Бармаглотище творит со мной все эти жутко «неприличные» приличные вещи.

Даже пальцы на ногах подгибаются — так хорошо.

— Учтите, Бармаглотище, — говорю с блаженной улыбкой, когда он проводит пальцами где-то у меня за ухом, осторожно почесывая, как любимую кошку. — Еще пара минут таких манипуляций, и я стану сексуально зависима.

— Я думал, ты уже, — хмыкает он, заставляя еще немного откинуть назад голову. — Зай, а когда поженимся — тоже будешь мне «выкать»?

— А как же. — Я лежу так, что если постараться — могу заглянуть ему в глаза. Снова брызгаю ему в лицо, и на этот раз все-таки попадаю, потому что Миллер делано скалит зубы. — Буду смотреть на вас с благоговением, как по «Домострою».

— Ты в принципе не знаешь, что такое благоговение, Зай.

— Вы обо мне несправедливо низкого мнения!

— Ага, даже ниже, чем ты думаешь.

— А свадьба будет большая? — молниеносно переключаю тему. — Позовем всех ваших крутых партнеров? Артистов.

— Зай, давай я для начала разведусь. — Я чувствую, как его грудь, на которой лежу почти всей спиной, напрягается. — Не хочу тебя расстраивать, но развод — очень небыстрый процесс. И в этом деле торопиться ради твоей «хотелки» я не собираюсь.

Меня подмывает спросить, почему же он все-таки передумал и согласился развестись, но момент такой хороший, что портить его разговорами о другой женщине было бы просто кощунством.

— Хочу три платья. — Поднимаю ногу и шевелю в воздухе пальцами. — Одно красивое, как у принцессы. Пойду в нем по дорожке, с маленьким букетом белых орхидей. И чтобы длинный-длинный шлейф. И бабочки! А второе платье — в ресторан. Длинное и шелковое, как у греческой богини. Будешь меня в нем танцевать! А третье… Третье для фотоссесии на лошади. Хочу много-много фоточек на белой лошадке, как будто я принцесса.

— У тебя в голове — вата, — беззлобно посмеивается Бармаглот. — Но ок, пусть будут бабочки, платьюшки и сивый мерин. Принца только, прости, не будет.

— Эй, что я за принцесса без принца? — С силой опускаю ногу и брызги разлетаются во все стороны, стекая длинными нитками по зеркальным панелям на стенах.

Переворачиваюсь, укладываясь на него сверху, словно на уютный твердый диван.

Гад даже не морщиться, когда ставлю локти ему на грудь, а с довольной рожей сжимает в ладонях мою задницу.

— Хорошо, Бармаглотище, я согласна на вас в белых сверкающих латах и с плюмажем на шлеме в виде волчьей головы.

— А можно я нетрадиционно — в костюме и галстуке?

— Какой вы зануда, — морщу нос.

— Нет, Зай, просто старый уже.

Каждый раз, когда он говорит, что старый, я вспоминаю своих ровесников — часто вообще забивших на свой внешний вид, часто в талии шире, чем в плечах, глупых, прокуренных, «убитых» экстези, алкоголем и наркотой.

Вспоминаю их — и смотрю вот этого шикарного мужика, у которого пресс такой, что можно стирать белье бабушкиным способом!

В шутку, но все же ощутимо прикусываю его за щетинистый подбородок.

— Еще раз скажете, что старый — я от вас уйду. Потому что мне нужен мужчина с хорошей эрекцией и сильной потенцией, а не пенек.

Бармаглот прищуривается, наотмашь, до звона, шлепает меня по ягодице — раз и еще раз.

Возмущенно барахтаюсь на нем и только через секунду понимаю, что он встает, тянет меня за плечи и выразительно ставит на колени перед собой, прямо в горячую воду.

Мокрая ткань штанов плотно облепила выразительную выпуклость члена.

Я непроизвольно сжимаю колени, вспоминая, какой он охеренно большой, и как у меня потом суток трое ноет между ног после нашего секса.

Запрокидываю голову, облизываясь.

По фигу, что выгляжу как шлюха — этому мужику я нравлюсь такая.

Так что, когда Бармаглотина выразительно сжимает член ладонью, сама собираю волосы в хвост и вручаю ему свою «голову», словно трофей.

У Бармаглота темнеют глаза.

Даже не знаю, почему мы раньше как-то никогда не доходили до минета. Не помню, чтобы кривила нос или была против. Разве что пару раз отпустила пару шуточек на тему того, что если после нашего обычного секса несколько дней чувствую себя так, словно трахалась с орком, то после его члена во рту точно онемею.

Черт!

Зачем я вспомнила об этом?

Черти во мне просыпаются мгновенно. Даже немного кружится голова от того, насколько быстро разгорается мое внутреннее тихое болотце. Между ног тянет, но на этот раз я не даю себе сжать колени — нарочно развожу их шире, насколько позволят ванна.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Опускаю руку между ног.

Не прикасаюсь к себе.

Смотрю в глаза этого здоровенного татуированого монстра и мазком, плавным, как вода движением, лишь провожу пальцами характерным движением.

Он жмурится, и даже лучики морщинок в уголках его глаз выглядят агрессивно сексуально.

Господи божечки мой, я не понимаю, как ему удается, но я готова разорваться для него.

Сделать абсолютно все, что захочет.

Лишь бы смотрел вот так: сверху вниз, с высоты своего почти двухметрового роста. Лишь бы крепче сжал в кулаке мои волосы.

Подчинил меня.

Покорил.

Приструнил.

Посадил на чертову цепь и стерег, как черный драконище.

— Бармаглот, вы же в курсе, что после минета я не смогу исполнять арии в постели? — Жмурюсь, тянусь руками к его штанам и в ответ слышу выразительный предупреждающий рык.

— Зай, руки за спину, — приказ, вместо ответа.

— Точно? — Я нарочно немного привстаю на коленях и тут же опускаюсь. Вода приятно щекочет между ног.

— Руки, — железно, безапелляционно.

Я нарочно медленно веду плечами и выразительно закладываю руки назад, сцепляя пальцы в замок.

Немного отвожу голову, и Бармаглот тут же тянет ее к себе, заставляя привстать на коленях. Тянусь вперед и он «милостиво» разрешает прижаться губами к его живу, чуть ниже пупка.

Слизываю капельки воды, прилипшие к жестким волоскам на дорожке волос, убегающей вниз, к почти неприлично сползшей вниз резинке штанов.

Ниже, туда, где у него родимое пятно в форме летучей мыши.

В каком-то диком порыве обнажаю зубы и вгрызаюсь в кожу словно голодный вампир.

Бармаглот только глухо матерится сквозь зубы, но не останавливает.

Лишь немного тянет за волосы, как будто напоминает, что даже если я творю хрень и собираюсь изгрызть его всего — я буду делать это лишь с его разрешения и до тех пор, пока ему будет этого хотеться.

Вот же гад!

Отодвигаюсь, выразительно облизываю губы, любуясь оставленным следом зубов на смуглой коже.

— Завтра, Марк Игоревич, на вас будет настоящая красота.

— Зай, ты вообще ебанутая, — глухо посмеивается он.

— Бармаглотище, — заглядываю ему в глаза с покорностью рабыни, — вам же это нравится.

У него такая улыбка…

Едва заметная тень в правом уголке губ.

Если бы Дьявол явился на землю — он был бы таким, как этот мужик.

Только все равно капельку хуже.



Глава семьдесят первая: Сумасшедшая

Я жадно ловлю взглядом каждое движение его свободной руки.

Как поглаживает член через мокрую ткань.

Как сжимает жесткую длину, от вида которой у меня непроизвольно распахиваются губы.

Как, словно нарочно, медленно приспускает штаны, удерживая меня на расстоянии, и чем больше я пытаюсь к нему тянуться, тем сильнее он оттягивает назад мою голову.

Когда твердый член выходит из плена ткани, я непроизвольно выдыхаю с длинным тихим стоном.

Прикусываю нижнюю губу, предвкушая, как предельно сильно натянутся мои губы вокруг этой большой налитой кровью головки.

Черт, черт!

Он словно нарочно обхватывает член у самого основания, протягивает вперед, словно угощение.

Я тянусь руками — и тут же чувствую жесткий рывок за волосы вверх.

Мы ходим на тонкой грани, где игра в мужское доминирование вот-вот перейдет в настоящий жесткий секс, после которого я буду похожа на использованную тряпку.

И буду получать кайф от этого, слизывая со своих пальцев…

Я послушно снова прячу руки за спину, смиренно поднимаю взгляд и несколько мгновений мы пикируемся взглядами, пока не становится ясно, что правила подтверждены и приняты нами обоими.

Бармаглотище тоже проводит языком по губам, подтягивает мою голову как раз на то расстояние, когда я могу дотянуться до его члена только кончиком языка.

Делаю это без раздумий и заминок.

Он на вкус как что-то… охуенное.

Я никогда не получала удовольствие от орального секса и, по правде говоря, редко его практиковала, и обычно по принципу «баш на баш». Поэтому и опыта у меня — кошки наплакали. Но мой Бармаглот в курсе, и даже как-то отпустил по этому поводу еще пару пошлых шуточек, от которых даже у меня покраснели уши и часто забилось сердце.

И то, как он смотрит на меня сверху, немного задерживая дыхание, пока провожу кончиком языка вдоль немного припухшей щели на головке его члена, заставляет меня хотеть получить этот первый урок настоящего развратного и пошлого минета.

Чтобы трахнул меня в горло глубоко и сильно, и по фигу, что это может быть некрасиво со стороны.

— Зай, отпустишь руки — получишь по заднице, поняла?

— Что? — хлопаю глазами как бестолковая кукла.

Поиграем, мой большой злой мужик?

Я поднимаю руки вверх, успеваю взять его член ладонью и выразительно, не задумываясь, что делаю, похлопать его тяжестью по своим губам.

Бармаглот глухо матерится.

За волосы заставляет меня подняться, тянет на себя, заставляя встать на носочки.

Свободной рукой сжимает мои щеки так сильно, что боль немного резонирует в скулах.

Зажимает мои губы своими и одновременно звонко прикладывается ладонью к моим ягодицам.

Боль обжигает нежную распаренную кожу.

Вскрикиваю от неожиданности.

И мгновенно в отместку прикусываю его нижнюю губу.

— Только попробуй так еще раз, Зай, — слышу предупреждающий рык.

— Вот это? — пробую укусить еще раз, но не успеваю.

Толкает обратно на колени, на этот раз наматывая волосы на кулак так сильно, что я практически не могу вертеть головой.

— Открой рот и выстави язык.

Господи, спасибо за то, что ты дал мне мужика, умеющего быть главным в сексе!

Я принимаю все правила этой игры, даже если в конце мой рот будет болеть, а задница — гореть от шлепков.

Высовываю язык максимально сильно — и Бармаглот выразительно стучит по нему членом.

Пытаюсь поймать его губами, но в ответ получаю несильное похлопывание по щеке — сначала просто ладонью, потому, сильнее, членом.

Жмурюсь от удовольствия.

Если бы мурашки на моем теле были чуть больше размеров, от их непрерывного потока мы устроили бы в ванной настоящее цунами.

Пока я послушно сижу перед ним на коленях, с руками за спиной, он медленно, никуда не торопясь, поглаживает член ладонью — от основания и до головки, пока на ней не выступает пара тяжелых капель.

Я еще сильнее — хотя, куда уж? — выставляю язык, выпрашиваю угощение.

Бармаглот даже не скрывает, что наслаждается процессом и моим нетерпением.

Почти хнычу от желания получить в рот этот огромный член, и это ни черта не игра. Это какая-то маниакальная потребность.

— Отсосешь мне, Зай.

Вот же гад!

Сглатываю, задираю голову максимально высоко, раскрываю рот и буквально выпрашиваю всем своим видом.

Он снова ударяет членом по моему языку.

Толкается вперед, в распахнутые для него губы.

Я почти сразу чувствую, как мой рот растягивается почти до боли.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Жмурюсь, пытаясь контролировать дыхание.

Ох ни хрена себе…

— Выдохни, Зай. — За волосы оттягивает мою голову назад.

Дает сделать пару спасительных вдохов.

И снова в мой рот, на этот раз сильнее и без предупреждения.

Я чувствую, как язык прижимается к нижнему небу, как тяжелая горячая головка упирается в корень языка и меня непроизвольно тянет кашлять.

Громко дышу через нос.

Бармаглот снова оттаскивает мою голову, позволяет отдышаться.

Делаю это громко, выразительно глотая слюну.

— Расслабь горло, Зай, — дает указание мой личный доминант на этот вечер. — Дыши через нос и дай мне руководить. Поняла?

Киваю как прилежная послушная девочка.

Мне нравится эта игра в «Оттенки».

Бармаглот запрокидывает мою голову назад, так, чтобы шея растянулась почти на всю длину. В глазах немного щиплет от рассеянного желтого света рожковой лампы на стене. Его пятерня в моих волосах сжимается, натягивая пряди до приятной тянущей боли.

Направляет член мне в рот — сверху вниз.

Под таким углом, что я не успеваю даже пикнуть, как головка упирается мне в гортань.

Дышу, чтобы не поперхнуться, когда он делает пару поступательных движений.

— Охуенный рот, Зай, — слышу мрачный довольный смешок.

Выразительно сжимает мои щеки второй рукой, и я чувствую, как его член словно наглухо затыкает мой рот и запечатывает горло.

Накатывает внезапный страх, что я не смогу сдержать легкий рвотный рефлекс, но Бармаглот снова немного оттягивает мою голову, давая глотнуть спасительный воздух.

— Полижи яйца, — толкает мою голову вниз.

У него упругая налитая мошонка, подтянутая вверх, и я жадно провожу по ней языком.

Ответный стон удовольствия только придает решимости.

Сжимаю ее губами, вбирая в рот столько, сколько получается.

Посасываю влажную шершавую кожу, стону в ответ на тяжелое хриплое дыхание моего тирана.

Я, кажется, становлюсь минетозависимой.

Так вообще бывает?

Я сосу ему член и получаю от этого офигенное моральное удовольствие.

Потому что вот здесь и сейчас — я принадлежу классному шикарному мужику, и он крепко держит меня в руках.

— Расслабь горло, Зай, и не стесняйся ничего, — предупреждает Бармаглот, снова вталкивая член мне в рот.

Я понимаю, о чем он.

Так что, когда в ответ на глубокий толчок в глотку в позыве кашля я заливаю его слюной, мне уже по фигу, насколько это не в духе «хороших девочек».

После пары сильных толчков собственная слюна обильно стекает по губам и капает на грудь и соски.

Вздрагиваю от контраста.

Мычу, когда рот натягивается вокруг члена до последнего предела и на глаза наворачиваются слезы.

— Просто дыши, — слышу сверху охрипший низкий голос.

В горле становится немного горячо от пролитых тяжелых капель.

Сглатываю их.

И начинаю сосать, насколько это возможно.

Бармаглот толкается мне в горло, задает правильный темп.

Мои губы натянуты на выпуклых пульсирующих венах его здоровенного члена.

В рот выплескивается новая порция жидкости, и я жадно высасываю ее, до боли втянув щеки.

Как будто сдохну, если не сожру его всего.

В какой-то момент я чувствую, как вторая ладонь ложится мне на подбородок, оттягивает ниже, растягивая рот шире моих собственных усилий.

Пальцы обхватывают горло, сдавливают, контролируя мою голову, словно какую-то сексуальную игрушку для орального секса.

И когда я еще только пытаюсь осознать, что сейчас произойдет, вгоняет член так жестко и глубоко, что я давлюсь кашлем.

Можно ли получать кайф от того, что мужик жестко трахает тебя в рот?

Определенно, да, если этот мужик знает, как это делать.

Я подчиняюсь полностью и безусловно.

Забываю стыд и приличия.

Даю долбить свой рот жестко и грубо, давясь слезами и слюной.

Но мой собственный оргазм в голове взрывается так ярко и сильно, что хочется выть от удовольствия.

Мне определенно не хватает воздуха и головокружение делает мой оргазм ярче.

Меня потряхивает.

Меня выкручивает изнутри.

Мне нравится ощущать, как мой большой злой мужик теряет контроль, используя мой рот для своего эгоистичного удовольствия.

А когда я готова выть от боли в растянутых — чуть не порванных — уголках губ, он максимально наращивает темп.



Вдалбливаясь в меня уже полностью без башки.

Кончает так сильно, что я едва не задыхаюсь.

Глотаю все, что получается глотнуть, но горячая сперма толчками скатывается с губ.

Кажется, и из ноздрей тоже.

Я задыхаюсь.

Но это настолько приятно, что мне уже сейчас хочется второй раунд.

Глава семьдесят вторая: Сумасшедшая

После ванны, конечно же, ничего не закончилось.

Я не знаю, кто придумал историю насчет плохого стояка у мужиков «за сорок», но это точно не наша с Миллером история.

Потому что после минета, от которого у меня реально разболелся рот и горло, Бармаглот забросил меня на плечо, отнес в кровать и жарил — не могу подобрать другого слова! — еще пару часов без остановки, буквально до моего несчастного писка о передышке.

Потому что в конечном итоге его сперма была во мне и на мне, везде.

И я валялась на белоснежных простынях и чувствовала себя готовой разорваться, если на меня попадет еще хотя бы капля.

А он, как ни в чем не бывало, встал, натянул штаны на свою шикарную голую задницу и пошел готовить перекус.

В общем, в эти полчаса передышки, пока прихожу в себя, одновременно пытаясь распутать сбившиеся на затылке волосы, размышляю над тем, стоит ли впадать в панику из-за того, что этот мужик реально трахается как чертов бог секса, и в моей жизни никогда не было ничего подобного. Я подумать не успела, чего хочу — а он уже все сделал.

Как проклятый выносливый зверюга — жарил и жарил.

Божечки мои…

Когда начинаю чувствовать приятный запах, заворачиваюсь в одеяло и потихоньку, чтобы не запутаться и не превратиться в прикроватный коврик, пробираюсь на кухню.

Картина маслом: стоит спиной, и даже в маленьком вполне себе милом переднике с двумя кармашками, и своими здоровенными татуированными ручищами ловко орудует маленькой сковородкой, сгребая на тарелку порцию блинчиков.

Я знаю, что готовить он не мастак.

Мягко говоря.

Но блинчики «по-Миллеровски» — это прямо повод для гордости. Я лучше не сделаю, если честно. А под порцией сгущенки и с мороженными ягодами все это пропадает в моем желудке просто неприличными для талии порциями.

Но раз уж мы скинули столько калорий, то сам бог велел.

Я усаживаюсь на диванчик в своей любимой позе, сложив ноги по-турецки, и изображаю самого голодного в мире кота, который готов продать даже свою кошачью свободу, лишь бы получить вкусняшку со сковородки.

— Зай, когда ты сказала, что у тебя уже нет сил, предполагалось, что ты будешь валяться в постели, — не поворачивая головы, говорит Бармаглотина, но все-таки тянется за тарелкой.

Выкладывает туда горку блинчиков, поливает сгущенкой, насыпает горсть мороженной малины и протягивает мне вместе с чашкой чая с ломтиком имбиря.

В эту минуту я готова поклясться, что он не только бог секса, но еще и рыцарь в черных доспехах, который на самом деле злой и ворчливый, но когда на кухне и готовит — просто мимими…

Тьфу ты, господи! Почему этим проклятым бабочкам не сидится спокойно у меня между ног, а тянет устроить бардак в голове?

— Я есть хочу, — делаю вид, что мне до чертиков обидно, почему меня прогоняют с этого уютного местечка, откуда открывается прекрасный вид на его плечи, спину и офигенную жопу. — А у тебя тут так вкусно пахнет, что восстанут даже затраханные маленькие капризули.

Бармаглот все-таки поворачивается, приподнимая одну бровь в ироничном немом вопросе.

Щетина ему очень идет.

И вот такой взгляд с прищуром.

И даже морщины в уголках глаз.

А в особенности ему идет след от укуса внизу живота, который уже успел потемнеть и теперь выглядит как произведение искусства. Если меня когда-нибудь спросят, умею ли я создавать что-нибудь кроме шедевров кулинарии, смело скажу, что владею техникой ваяния укусов в стиле импрессионизм.

— Ну хорошо-хорошо, — послушно соглашаюсь с его невысказанной насмешкой. — Большие капризули.

— Вот и умница, — улыбается довольно.

Я немного высовываю руку и, совсем не играя, хнычу:

— На ручки хочу. Чтобы потискал, поцеловал и согрел.

Кажется, кто станет творить такую херню в сорок лет?

Даже морально готовлюсь услышать кучу шуток по этому поводу, но Бармаглот молча садится рядом, берет меня на руки и плотнее, чтобы торчала только голова и край плеча, заворачивает в одеяло.

Укладываю голову ему на плечо.

Выдыхаю.

У меня какое-то почти медитативное состояние в ответ на эти его ровные тяжелые и уверенные удары сердца.

— Если каждый раз после секса я буду чувствовать себя рожденной заново, — говорю, блаженно прикрыв глаза, — то секс у нас будет каждый день.

Только хмыкает и, как маленькую, кормит с вилки.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Глава семьдесят третья: Бармаглот

Разговор с Милой легким не будет.

Я знал это всегда. Еще когда впервые задумался о разводе.

Знал и понимал, что она сделает все, чтобы не дать мне этого сделать.

И что, несмотря на наши собачьи отношения в последние годы, это будет для нее шоком.

Но жить так, как мы живем, уже нельзя.

И претензия Зайца тут вообще не при чем, хотя она наверняка думает именно так.

Как ни странно, но после того нашего разрыва на дне рождения Вовки, мы с Милой вернулись домой словно вообще чужие люди. Родного и близкого между нами не было хуеву тучу лет, но мы хотя бы делали перерывы в наших периодах скандалов и выяснений отношений.

Когда вернулись домой — и Мила завела очередную пластинку о моем «мудачестве», я не стал огрызаться. Просто тупо ходил по дому и складывал в сумку вещи, которыми дорожил. Даже не сразу понял, что делаю. Только когда жена начала бегать за мной и хватать за руки, сменив мелодию с военного марша на любовный романс, вдруг дошло, что я забираю то, что мне дорого: какие-то сувениры, подарки от приятелей, книги.

Я реально собирался от нее уйти.

С концами.

На хрен.

Держал в голове, что какое-то время все это будет очень хуево и без скандалов не решится, но был готов оставить Милу наедине с ее миром.

Ушел.

Даже дверью не хлопнул, хоть и хотелось, потому что мне в спину Мила несла совсем уж откровенную хрень.

И с тех пор она пыталась пробиться ко мне всеми доступными способами: звонила с телефонов подруг, пыталась подкараулить на работе или возле офиса, следила, падала в ноги, даже подговорила приятельницу влить мне в уши про какую-то ее внезапную смертельную болезнь.

Я жестко обрубал все.

Надеялся, что она успокоится, включит мозги и поймет, что на этот раз наша ссора не закончится миром. Ни при каком раскладе.

Но когда утром звоню жене, чтобы договориться о встрече на нейтральной территории, в ответ слышу какое-то невнятное ворчание.

— Мила, ты пьяная?

— Я — свободная, — икает в трубку.

Судя по голосу, ее «свобода» не закончилась на паре рюмок.

— Я хочу развод, — говорит она, пока трогаюсь со светофора в сторону нашего дома.

— Ну и ладушки.

Когда приезжаю, первое, что бросается в глаза — мужские кеды явно не первой свежести и брошенная на пол мужская куртка.

Мила выходит из спальни, кутаясь в халат.

Косметику не смыла, волосы в беспорядке.

Демонстративно не закрывает дверь в комнату, и я слышу, как оттуда раздается характерный звук зажигалки.

Мила щурится.

Она далеко не так пьяна, как хочет казаться. Пару раз я видел ее «в дрова», и тогда у нее не был такой осмысленный взгляд.

Все понятно: сплела паутину, приготовила сцену и пригласила меня, надеясь вывести на ревность.

Иногда женская вера способна окрылить мужчину, но чаще она закапывает в гроб саму женщину.

— Мы разводимся, — говорю спокойно и тихо. Даже не снимаю обувь. Так и стою в коридоре собственной квартиры. Она останется Миле — это уже решенный вопрос. — Я дам тебе некоторую сумму денег, чтобы ты могла встать на ноги и заняться чем-нибудь.

Она растягивает губы в клоунскую улыбку, достает из кармана халата сигареты и зажигалку, закуривает. Ей плевать, что полы халата расходятся — и под ним она в домашних пижамных штанах и майке.

Не знаю, кто у нее там в комнате, но вряд ли у них был секс.

Но даже если… Мне правда все равно.

Уже давным-давно.

— Мил, прости за все. — Я не играю в подлизу, мне реально есть в чем перед не повиниться. Я не был хорошим мужем. Но я и никогда не держал ее в нашем браке. — Давай хоть разойдемся по-человечески.

Она закуривает.

Сигарета танцует между пальцами.

Вторая рука пару раз прочесывает спутанные волосы.

— Ты был с ней, да? С этой малолетней блядиной?

— Мил, не начинай.

— Трахаешься с ней? Что она такого тебе дает, чего не давала тебе я? Сосет как-то по-особенному? Дает в задницу? Так давай, я тоже хочу.

Я не успеваю среагировать — и через секунду Мила уже буквально висит на мне, одной рукой пытаясь ухватиться за шею, а другой тянется к ремню на джинсах.

Попытки безболезненно оторвать ее от себя не приносят успеха, поэтому приходится рубануть силой — дернуть за плечи, оттолкнуть к стене, на которую Мила налетает лопатками и затылком.

— Блядь, Мила, успокойся! — выдаю на одних эмоциях, пока она, пьяно пошатываясь, отлипает от стены и снова пытается взять штурмом мою ширинку.

За годы семейной жизни у нас было всякое: и орали друг на друга, и смерти желали (обычно она), и бурно мирились, и просто не разговаривали друг с другом неделями, даже когда жили в четырех стенах. Но я никогда не поднимал на нее руку, хоть иногда она творила такое, что приходилось завязывать яйца в узелок и сваливать на хрен из дома, чтобы не натворить дел.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Сегодня и близко в голове не было поставить ее на место с помощью силы.

Но Мила смотрит на меня так, словно я избил ее с изощренной жестокостью и садизмом.

— Видишь, что она с тобой делает? — шипит, глядя мне в глаза с нарочитым вызовом. Как будто понимает, что козыри в этом споре у нее кончились, и все, на что может рассчитываться — вывести меня на откровенный скандал. — Ты перестал быть моим Марком. Перестал быть сильным мужиком! Превратился в щеночка на поводу у сопливой девчонки, которая через пару лет увидит, что ее ровесники моложе и лучше, и с ними прикольнее тусить. И кому ты будешь нужен, Маркуша? Мммм? Одноразовым шлюхам, падким на твои деньги?

Препираться с пьяной обиженной женщиной — верх глупости.

Она говорит все это чтобы ужалить, потому что так сможет достать меня хоть в чем-то. Говорить, что причина наших проблем совсем не в Алиске — это все равно, что доказывать хищнику, почему он должен есть траву и перестать охотиться.

— Мил, сделай себе кофе, тебя пиздец как несет.

Я не даю притронуться к себе, когда иду на кухню, чтобы забрать свою любимую чашку в виде ухмыляющегося черепа. Подарок Зайца на мой прошлый День рождения.

— Марк, не уходи…

Поворачиваюсь.

Мила стоит на пороге кухни. Смотрит на меня — и ее дрожащие ноги подгибаются в коленях. Она дрожит, тянется ко мне руками и медленно опускается на пол.

Я же не бесчувственная скотина.

И мы прожили вместе кучу лет, среди которых были приятные годы взаимной поддержки и любви. Были моменты, которые, несмотря ни на что, буду вспоминать с теплом.

Но кому будет лучше, если я сейчас поведусь на этот концерт, даже если он в чем-то искренний? Мила не поймет, что это просто остаточные явления тепла о нашей прошлой жизни. Она увидит только надежду, придумает гору моих скрытых чувств и ухватится за очередной шанс переломить ситуацию в свою пользу.

— Мил, глупости только не твори, хорошо? Документы о разводе сам приготовлю, тебя не обижу.

— Марк, пожалуйста… — Она заламывает руки, уже откровенно чуть ли не валяясь у меня в ногах, когда пытаюсь пройти мимо. — Нам же хорошо вместе. Столько лет вместе — ты не можешь делать вид, что это ничего не значит! Не можешь просто так вычеркнуть меня!..

Но именно это я и делаю, когда с силой разжимаю ее пальцы на своих джинсах и, забросив сумку на плечо, выхожу из квартиры, зная, что больше никогда сюда не вернусь.



Глава семьдесят четвертая: Бармаглот

— Ты уверен, что не хочешь одеть бронежилет? — нервно посмеивается Заяц, пока мы рулим в сторону дома ее родителей.

И первый раз за все годы, что я ее знаю, сует в рот указательный палец, чтобы выразительно его погрызть.

Приходится поиграть в «папочку» и мягко убрать ее руку, выразительно показывая взглядом, что, если она не прекратит вести себя как маленькая — я пристегну ее так, что не сможет даже пискнуть.

Пришло время сказать Вовке, что я трахаюсь с его маленькой любимой дочурой.

И я морально готов получить за это пиздюлей и в словесной, и в физической форме.

Абсолютно заслуженно, кстати говоря.

— Я боюсь, — повесив нос, признается Заяц.

Хочет еще что-то добавить, но как-то очень быстро прикусывает нижнюю губу и отворачивается к окну.

Догадаться, что твориться в этой маленькой голове, вообще несложно.

Она очень привязана к семье, хоть в ее возрасте молодежь этим вообще не заморачивается: есть «предки» и есть, главное, чтобы не просили родить внуков и помогали материально. Заяц наоборот — вся в маме и папе, и я не помню такого случая, чтобы когда-то не проводила с ними всю субботу или воскресенье. Если получалось заехать — всегда заставал ее либо алхимичащей на кухне, либо закопавшейся по уши в цветочные горшки.

Так что перспектива потерять родителей — это для нее то еще испытание.

— Зай, все будет хорошо, не ссы, — подбадриваю ее.

Ну а кто еще должен быть большим, сильным и уверенным мужиком, если не я? Это в принципе моя ответственность, так что выгребать тоже мне.

О том, что разговор будет не из веселых, Таня понимает сразу — это читается у нее на лбу, когда открывает дверь и молча отходит в сторону, давая нам пройти.

Но она и знала — понимала — побольше Вовки, так что все объяснимо.

Плюсом уверен, что Мила регулярно вливала ей в уши, какой я хреновый муж.

Возможно, о нашем разводе Таня тоже знает.

— Мам, привет. — Заяц тянется к ней, чтобы поцеловать. Получается слишком порывисто и прохладно, но это тоже ожидаемо.

Я отодвигаю Зайца за спину, откуда раздается ее выразительный вздох смирения.

— Тань, мне бы с поговорить с тобой и Вовкой. Организуешь?

— Уверен? — переспрашивает она.

Заяц все-таки потихоньку подвигается ко мне и берет меня за руку, скрещивая наши пальцы.

Несколько долгих секунд ее мать смотрит на все это, кивает и идет первой.

— Вова, тут… в общем…

Мы заходим в гостиную.

Вовка, как обычно, обложился бумагами и сидит в облаке дыма над полной пепельницей окурков. Поднимает голову, замечает меня и встает, протягивая ладонь для дружеского рукопожатия.

Только через пару секунд замечает, что в этой ладони я крепко сжима пальцы его дочери.

Поднимает взгляд над очками, а потом вовсе снимает их, укладывая в нагрудный карман рубашки.

— Что-то я не очень понимаю, Марк…

— Я как раз пришел объяснить.

Было бы глупо ждать, что он тут же предложит мне сесть и выпить, так что тянуть нет смысла. Тем более, что Заяц начинает громко сопеть мне куда-то между лопатками, прижимаясь так сильно, словно я — единственная опора в ее жизни.

— Вовка, я с твоей дочкой встречаюсь. И собираюсь на ней жениться.

Ну а хули тут рассусоливать?

— Пап, я…

— А ты помалкивай, когда мужчины разговаривают, — осаждает порыв дочери Таня.

— Это и мой мужчина тоже! — тут же рвется в бой Заяц.

Я чуть сильнее, чем нужно, сжимаю ее ладонь.

— Это вопрос решенный, Вовка. Просто…

— Просто ты, старый хер, решил потрахать мою дочь, — перебивает этот бывший вояка, который уже давно снял погоны, но от этого не забыл командирские замашки. — Миллер, ты вообще охуел?!

Заяц сопит громче.

Таня пытается напомнить мужу, что у него давление — и разговор на повышенных тонах все равно ничего не даст, но он отмахивается от ее хлопот и напирает на меня.

— И давно у тебя это с ней?

— Давно, — не вижу смысла юлить. — Извини, что не сразу пришел каяться — сам понимаешь, что к чему.

— Ты вообще что ли с ума сошел на старости лет?! — взрывает Вовка и тут же тянется за сигаретой. Еле подкуривает, потому что зажигалка буквально танцует в пальцах. — Она тебе в дочери годится…

— Пап, я уже взрослая и сама…

— Помолчи, Алиса! — прикрикивает Таня.

— Не закрывай мне рот! Я уже взрослая.

— Взрослая уводить чужого мужа?!

— Он — мой Бармаглот! Плевать, что был чьим-то мужем. Понятно?! Это моя жизнь и мои отношения, и…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Я на мгновение теряю контроль над ситуацией — и Заяц успевает выйти из тыла моей спины.

И Таня, входя в раж, отвешивает ей звонкую крепкую пощечину.

Такую сильную, что Алиса путается в ногах и не падает только потому, что я вовремя хватаю ее за плечо и подтягиваю к себе.

Цепляется за меня так сильно, что царапает даже сквозь плотную ткань толстовки.

— Я даже слышать ничего не хочу о вас, понятно?! — выдвигает ультиматум Таня. — Марк, тебе лучше вернуться к жене и перестать изображать Казанову. Возраст уже не тот. А ты все…

— Тань, со всем уважением — но это ни хрена не твое дело. Я тебе не мальчик, указывать и грозить пальцем. Алиску я забираю.

— Забираешь совсем-совсем? — доверчиво хнычет мой испуганный Заяц.

— Абсолютно со всеми твоими заебами.

И хрен куда-то отпущу.

Глава семьдесят пятая: Сумасшедшая

Я знала, что разговор с родителями легко не пройдет.

После всех маминых предупреждений, после того спектакля, который Мила устроила у нас на кухне.

После моих обещаний не лезть в чужую семью, которые я опрометчиво давала слишком часто и слишком честно.

С шестнадцатилетней разницей в возрасте.

Было бы странно, если бы родители с распростертыми объятиями встретили нашу с Бармаглотом «связь».

Так что мамина пощечина на моей щеке — это заслуженный «орден за сучность».

Даже если мне хочется плакать от обиды.

— Ты чем думал? — подступается папа, напирая на Миллера с тем самым выражением лица, которое я видела всего пару раз в жизни. И запомнила, как что-то гораздо страшнее бабайки под кроватью. — Миллер, блядь, тебе же на пятый десяток повернуло! Пятьдесят, блядь, лет!

— Я не уверен, что доживу, — иронично усмехается Бармаглот.

И на всякий случай задвигает меня себе за спину.

— Тогда какого хера?! — взрывается отец.

— Тебя это не касается, Вовка. Это наше с Алисой решение. Мы достаточно взрослые, чтобы обойтись без благословения и разрешения. Просто решили, что вы должны знать, потому что не собираемся прятаться.

Вообще-то ничего такого мы не решали.

Я просто спросила, все ли у нас теперь «по-взрослому» и не откажется ли он от своего обещания.

Ну и вот так мы оказались в доме моих родителей, посреди урагана их справедливого негодования.

— И как надолго все… это? — Мама делает неопределенный жест рукой. — Пока кому-то не надоест корчить верность? Или пока одна ветреная голова не поймет, что разницу в возрасте нельзя прикрыть фиговым листком?

Ветреная голова — это обо мне.

Даже обидно, что собственная мать, от которой я никогда ничего не скрывала — за исключением Бармаглота — не помнит, что в моей жизни никогда не было ровесников. Что всем моим мужикам было за тридцать. И что им было за тридцать именно потому что меня привлекала разница в возрасте и моральная зрелость, которой у ровесников просто не было.

Хотя, один морально не зрелый «за тридцать» у меня тоже был.

Я до боли сжимаю кулаки, потому что думать о нем в такой момент — это слишком даже для «ветреной головы».

— Мам, когда у Барм… — Я откашливаюсь. — Когда у Марка все закончится, мы собираемся пожениться. Извини, что все «вот это» у нас надолго и серьезно.

— Ушам своим не верю, — хватается за голову она.

— Было бы проще если бы мы просто трахались втихаря?! — несет меня. — Чтобы все было чинно и благородно, потому что нельзя уводить чужих мужей? Потому что вы с Милой подружки? Потому что ты не сможешь сказать, что твоя дочка выбрала идеального молодого человека, а сошлась со взрослым мужиком?

От еще одной пощечины — тоже заслуженной — меня спасает широкая спина Бармаглота, за которой я прячусь, когда мать пытается до меня дотянуться.

— Тань, хватит, — предупреждающе понижает голос Миллер.

— Защитник выискался! — огрызается она.

— Ага, — спокойно отбривает Бармаглот. — Но Алиса со мной и, если нужно, буду ее защищать и от мамы с папой.

Отец краем глаза зыркает в нашу сторону.

Я знаю этот взгляд.

Это же мой любимый папуля, который всегда говорил, что мне нужен мужик со стержнем, ежовыми рукавицами и большим сердцем, чтобы меня любить.

Его лучший друг — явно не тот выбор, который он бы хотел видеть рядом со мной.

Но он знает Миллера.

Стержень в этом мужике точно есть.

Я потихоньку вынимаю руку из ладони Бармаглота, делаю шаг к отцу и порывисто его обнимаю. Он смиренно обнимает меня в ответ, потому что как бы там ни было — я всегда буду его маленькой любимой принцессой.

А про Андрея он еще тогда сказал, что мужик должен либо определяться сразу, либо не морочить женщине голову.

— Уверена? — спрашивает меня на ухо, скупо дозируя эмоции.

— Неа, — честно отвечаю я.

Но если в этом мире и есть мужчина, который сможет любить меня плохой, капризной и просто невыносимой, то это — мой Бармаглот.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Глава семьдесят шестая: Март

В этой жизни я не так часто делал глупости.

Обычно всегда вовремя включал голову и не разрешал эмоциям топить голос моего разума.

Тем более, когда дело касалось женщин.

Я бы даже сказал — особенно, если дело касалось женщин.

Но Лисица превратила мои мозги в кашу, которая вскипала и вываливалась за край котелка каждый раз, когда я вспоминай о ней или просто чувствовал тот же аромат духов, что и у нее.

В последнее время — все чаще.

Как будто рядом со мной поселился ее призрак и ходил по пятам невидимым напоминанием, то и дело подкидывая этот проклятый терпкий запах орхидей.

И я, как прыщавый пацан, сделал единственное, что не давало ей уйти из моей жизни окончательно.

Я подружился с ее лучшей подругой.

Той, которая пыталась нас помирить.

И как раз сижу в кафе, поглядывая на часы, потому что Таня опаздывает уже почти на полчаса. А мне, чтобы встретиться с ней, пришлось врать начальницу про чуть ли не смертельно больную троюродную бабушку, которую нужно срочно навестить в больнице.

Но эта девушка опаздывает постоянно.

Даже когда на улице солнце, нет никаких пробок — и она идет из спортзала в удобной обуви.

Когда Таня появляется в дверях, у нее вид человека, в одиночку разделавшегося со стаей паразитов: красная, взъерошенная, запыхавшаяся. Судя по одежде — опять с тренировки. В последнее время у нее прямо бзик на «качалке».

Бля, ну и вот зачем я столько знаю о женщине, которая нужна мне только как источник информации о моей Лисице?

— Привет и прости-прости! — Она плюхается на стул и поднимает руки как будто сдается.

— Всего-то полчаса моего времени, — иронизирую я.

Делаю знак официанту — и ей тут же приносят чай с веганским десертом без сахара.

— Как Алиса? — спрашиваю с нетерпением.

Сегодня целый день в душе какая-то тоска, словно кто-то сунул в грудь когтистую лапу и сжал в ней сердце.

И это полный пиздец, что я, циник и прагматик, вдруг начал думать такими высокими материями.

Таня сует в рот ломтик десерта, отпивает горячий чай и часто дышит, чтобы привести в порядок обожженный губы.

— Она выходит замуж, — говорит, почему-то глядя мне за плечо, словно вопрос задал кто-то стоящий там. — За Миллера.

— Что, блядь?!

Слишком громко.

На надрыве эмоций, которого в моей жизни вообще никогда не было.

Таня крутит пальцем у виска.

— Какой еще замуж?!

— Очень серьезный замуж.

— Да прекрати ты жрать! Объясни толком!

Подружка моей Лисицы прищуривается, из-за чего ее лицо становится похожим на карикатурного Колобка. Пытается встать, но вовремя успеваю поймать ее за руку.

— Извини, погорячился, — говорю миролюбиво.

Силой усаживаю обратно и молча жду, пока она успокоится.

— Я сама толком пока ничего не знаю, — наконец, продолжает Таня. — У Алиски вдруг проснулась странная загадочность и тайны от лучшей подруги. Надеюсь, ты держишь слово и ничего ей не сливаешь о наших «тайных встречах»? Если она узнает — мне крышка.

— Я держу слово.

Хоть миллион раз ловил себя на том, что хочу позвонить своей Лисице и сказать, что этот мужик ей совсем не идет. И что она с ним не будет счастливой, потому что она с ним — назло мне, а не от большой любви.

Таня считает так же, поэтому и согласилась быть моим шпионом.

— Ты же говорила, что у них все мутно, — еле разжимая рот, говорю я. Слова еще никогда так сильно не резали губы. — Что это не серьезно и что Алиса не пойдет против семьи?!

— Ну, знаешь, — фыркает Таня, — я все-таки просто подруга, а не Оракул.

— Да хоть горшок!

— Март, чё ты такой нервный? — Кажется, Таню вся эта ситуация даже забавляет. — Иногда женщины делают глупости.

— Замуж — это не глупости.

— Ты что, никогда не смотрел фильмы, где девицы сбегают из-под венца?

Она это серьезно?

— Предлагаешь, верить тупым бабским мелодрамам?

— Предлагаю перестать быть махровым сексистом, — хмурится Таня. Потом тщательно облизывает ложку, наклоняется ко мне через весь стол, так, что мы оказываемся нос к носу друг с другом, и шепчет: — Так что, если ты закончил со своими нападками на женские слабости, у меня для тебя есть хорошая новость — беспроигрышный план по возвращению Алисы.

Если и есть в мире вещь, в которую я не верю больше, чем в НЛО и призраков, так это — беспроигрышные женские планы. Особенно когда о них говорят вот таким тоном девушки, чьи мысленные способности я, мягко говоря, подвергаю большому сомнению. Это не Лисица, у которой в голове сотня цитат на все случаи жизни и привычка читать «Триумфальную арку» под тяжелый скандинавский рок. Это — Таня. Та самая невзрачная подруга, которая должна быть у любой школьной красотки.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

С другой стороны — именно такие «грибы-паразиты» знают все о слабых местах своих лучших подруг. А с оглядкой на то, что я в принципе не верю в искреннюю женскую дружбу…

— Что за план? — стараюсь проглотить скепсис, который лезет буквально из каждой буквы. — Только не говори, что у тебя есть приворотное зелье.

— Пффф! — фыркает Таня. — Есть кое-что более проверенное временем. Я же знаю Алиску не первый год, она столько раз рыдала у меня на плече, что я ближе матери, которая ее выносила.

— Не тяни, — поглядываю на часы, потому что на совсем с работы меня никто не отпускал, тем более, с двумя горящими проектами, над которыми я работаю, если честно, спустя рукава.

— Нам нужно начать встречаться! — Она широко улыбается.

Для полноты картины не хватает только громких фанфар и салюта над головой.

— Чего? — Она прикалывается?

— Не сделаешь рожу попроще — лишишься последнего союзника, — предупреждает Таня, отбирая у меня вазочку с соленым печеньем. — Можно подумать, у тебя все женщины были просто как с подиума.

Если честно, то да.

Ну то есть, у всех свое представление о красоте, но в здравом уме и крепкой памяти я бы точно никогда не запал на пухлую коротышку с кольцом в носу, странной прической и ногтями черного цвета.

— Твою мать, Мартынов! — вскипает Таня и, громко хлопая ладонями по столу, перетягивает на нас внимание всего кафе. — Между прочим, ты тоже не Аполлон, и далеко не всем женщинам нравятся тощие очкарики на понтах. Мне в страшном сне бы не приснились отношения с тобой. Но я люблю Алиску и знаю, что со своим стариком она точно не будет счастлива. Я делаю это не для того, чтобы получить с тобой пару классных селфи на свою страницу, а только ради подруги.

Не могу скрыть улыбку, когда слышу, что не один я считаю Миллера стариком.

Нет, если совсем непредвзято, то он пиздато выглядит на свои годы, но сорокалетний мужик — не пара моей Лисице. Что она с ним увидит? Нудные скучные просмотры телека под пледом? Поездки к мануальщику? Выучит назубок список лекарств от ревматизма? В тридцать пять останется без полноценного секса?

Уверен, что моя Лисица с ее светлой головой и пытливым умом прекрасно все это понимает.

И с ним только назло мне.

Это же в женской природе — когда проблемы с одним мужиком, надо быстро найти другого, чтобы тот первый понял, как был не прав и какое счастье упустил.

Самое смешное, что я реально повелся на все это.

Хоть до сегодняшнего дня не верил, что ее роман с Миллером может зайти… так далеко.

— Ну а тебе какая со всего этого выгода? — Забираю у Тани тарелку с печеньем. — Прости, что не готов поверить исключительно в заботу о благе лучшей подруги. Хотя… дай угадаю — нужно, чтобы приревновал бывший?

Она что-то говорила про свои сложные отношения, но я никогда особо не вникал.

— И это тоже, — энергично кивает Таня. — Ну так что — по рукам?

Я быстро отмахиваюсь от голоса разума, который нашептывает, что я влезаю в какую-то очень нездоровую херню, и скрепляю сделку рукопожатием.

Если честно, я бы душу дьяволу продал, если бы он предложил в обмен на нее отмотать время назад, до нашего с Лисицей второй свидания на катере.

Я бы не дал ей уйти «не моей».

И то, что я жалею об этом сейчас — лучшая расплата за мою трусость, глупость и самоуверенность.



Глава семьдесят седьмая: Сумасшедшая

— Это что-то значит для тебя? — спрашивает Бармаглот, разглядывая мою доску с визуализацией кондитерской мечты.

Я как раз пришпиливаю туда новое распечатанное из интернета фото с красивым креативным меню, отхожу и не без удовольствия разглядываю все свои находки. Когда-нибудь, когда я заработаю хотя бы на первый вклад в банке…

— Это мечта, — говорю с улыбкой и тихонько хихикаю, потому что Бармаглот обнимает сзади и как всегда укладывает подбородок мне на голову, из-за чего я чувствую себя почти что Ньютоном, на которого свалилась целая тыква. — Мой маленький сладкий уголок, где будет пахнуть шоколадом, бразильской корицей, душистым перцем и солёной карамелью. Особенные десерты «от автора», кофе с пенкой из тыквенного сока…

— Звучит вкусно.

— Ага, только стоит дорого.

Я потихоньку высвобождаюсь из его здоровенных ручищ и бегу спасать два отличных рыбных стейка, которые передержала на сковороде больше на целых семь минут.

— Зай, я дам денег.

Хорошо, что я как раз выкладываю второй кусок рыбы на тарелку, потому что сковорода с грохотом вываливается из рук и приземляется мне на ногу.

Я ору больше от досады, чем от боли, потому что — слава богу! — как раз сегодня решила не задротствовать и приготовить рыбу не на чугунном гриле. Так что с моей ступней точно все в порядке. Ну, по крайней мере, нет повода ехать в травму.

Два раза за последние несколько месяцев — это было бы слишком.

Бармаглот отбирает у меня наш с трудом спасенный обед, силой усаживает на диванчик и садиться на корточки передо мной.

— Ты с приветом? — спрашиваю на всякий случай.

— Нет, я с деловым предложением.

Ему идет эта спокойная уверенная полуулыбка.

И по фигу, что не брился уже с неделю, и даже почти не колется.

— Это просто… моя мечта, Бармаглотина, — пытаюсь не дать себе раскиснуть. И удержать проклятых бабочек подальше от груди, потому что их туда тянет словно намагниченных.

— А я могу помочь ее осуществить.

— А я не просила помогать.

— Ну ты бы не попросила о помощи даже если бы лежала парализованная поперек железнодорожных путей. Я реально считаю тебя самой сильной женщиной из всех, кого знаю, но иногда сила состоит еще и в том, чтобы взять себя в руки, затолкать гонор в жопу и дать своему мужику о себе позаботиться.

— А ты мой мужик? — икаю и стыдливо прикрываю рот рукой.

— Бля, Зай, я твой будущий муж. — Он ржет в голосину и ерошит мне волосы, пока я изо всех сил пытаюсь сражаться с проклятым жжением в груди. — И я в общем неплохой инвестор, так что…

— Погоди! — Я быстро вытираю сопли и взбираюсь на диван с ногами, чтобы между нами была хотя бы минимальная дистанция. — Я готова обсудить условия.

— И сразу бежать, — ухмыляется он.

Убить бы его за этот хитрый серебряный взгляд.

И длинные ресницы. Вот скажи, Мать природа, на хрена ты даешь мужикам длинные густые ресницы, шикарные густые волосы и ровные ноги, если все это — наше женское оружие?!

Ох, не туда тебя несет, Алиска.

— Я скопила немного денег, — задираю нос, потому что это вполне приличная сумма, ради которой я отказывала себе в очень многих вещах и пахала на трех работах. — И я приму твою… помощь, только если мы станем полноценными партнерами.

— Зай, мои финансовые возможности, поверь, вообще не пострадают, если ты потратишь свою «долю» на какие-то женские штуки.

— Только так — как полноценные партнеры! — Я нарочно скрещиваю руки на груди так, чтобы спрятать ладони под подмышками. — Со всеми положенными деловыми отношениями, отчетами, сметами и все вот это вот.

Он приподнимается на носочках, тянется ко мне, опираясь руками на край диванчика.

Снова от него пахнет вообще на разрыв башки: под драные джинсы и толстовку с реперским принтом — аромат а-ля Умирающий от пули Дантеса Пушкин.

— Зай, а в твой список «вот этого вот» входит секс на столе переговоров?

Я что есть силы бью его кулаком в плечо.

Хохочет, хватает за руку и — уже привычно — взваливает на плечо, чтобы оттарабанить в спальню.

— Марк Игоревич, пощадите! — делаю вид, что брыкаюсь. — Я от вашего усердия в койке уже сидеть не могу!

— Знаешь в чем прелесть иметь свой бизнес, Зай? — шлепает по заднице. — Ты можешь работать даже лежа на животе.

Спустя пару часов, когда Бармаглот буквально выжимает из меня последние соки, и я обессиленно отползаю на край кровати, прикрываясь валиком из одеяла, в голове зреет мысль, что истории о том, что мужики за сорок уже медленно тухнут на «пол шестого» придумали молодые мальчики, у которых есть потенция, но нет ни малейшего представления, что с ней делать.

Пока что меня, молодую и резвую, этот «сивый мерин» затрахивает так, что я реально скоро начну от него прятаться.

Ну или привыкну и войду во вкус.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Когда он перетаскивает на себя одеяло и лениво, не от стыда — Бармаглот и стыд вообще несовместимы ни в одной звездной системе — перекидывает край через бедра, я склоняюсь к мысли, что скорее стану сексуально зависимой от его постоянных грязных поползновений.

— У тебя лицо маленькой испуганной Зайки, — скалится Бармаглот и для острастки щелкает зубами.

— Ты злой и страшный серый волк? — делаю вид, что мне очень страшно.

— На ближайшие пару часов — сытый и добрый ротвейлер, — хмыкает Миллер, а потом коварно подтаскивает меня к себе под подмышку.

В чем прелесть отношений с мужиком, которому боженькая отмерял сто девяносто два сантиметра роста и терпения нарастить на все это охеренные мышцы? За ним реально можно спрятаться хоть от мамы, хоть от урагана Катрин.

В чем минус? Если ночью закинет на тебя руку, по ощущениям это, наверное, примерно то же самое, что оказаться придавленным столетней секвойей. И, главное — выбираться вообще бессмысленно.

Так что сейчас, когда он для верности еще и забрасывает сверху ногу, мне остается только смирненько лежать в этой живой клетке и надеяться, что он не захочет устроить еще один раунд над моим несчастным хилым тельцем.

— Ну и что ты уже присмотрела? — спрашивает, игриво прикусывая за ухо.

— В смысле?

— Здание для твоей кондитерки. Новострой? Что-то старое и антуражное? Или, может, в жилом комплексе?

— Ээээ… — тяну я, потому что вопрос застает меня врасплох. — Не хочу тебя разочаровывать, Бармаглотище, но я не думала, что моя мечта осуществится… ну… так внезапно. И мои мечты не успели зайти так далеко.

Он делает страдальческое лицо, ворчит, что все нужно делать самому и тянется к телефону.

Это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

И поэтому я на всякий случай напоминаю себе, что этот мужик — он не герой моего романа. Он вообще вряд ли когда-нибудь станет чьим-то героем. Хотя бы потому, что Бармаглот и верность — это разные полюса одной планеты.

И когда он мной наиграется, насытит свой инстинкт охотника, наша сказка закончится.

Но, к счастью, я все так же не люблю его.

И наш брак — скорее всего, неприлично короткий — будет держаться исключительно на полной сексуальной совместимости.

Что уже немало, потому что некоторые женщины проживают всю жизнь так и не узнав, что такое оргазм.

Ну или хотя бы кунилингус.



Глава семьдесят восьмая: Сумасшедшая

Уже на следующий день, ближе к вечеру, мы с Бармаглотом едем смотреть пару «объектов».

Если честно, я думала, меня до желудочных колик будет смешить его деловой тон и морда-кирпичом, но на самом деле от такого Миллера — сухого, сдержанного и говорящего исключительно по существу — по телу прямо какие-то благоговейные мурашки. И он, гад такой, явно наслаждается тем, что действует на меня как дудочка Нильса — на крысиное воинство.

То есть — напрочь лишает воли.

Могу только послушно идти за ним на полусогнутых и мямлить: «Да, Бармаглот, как скажет, Бармаглот, как считаешь нужным, Бармаглот…»

Кажется, надо мной начинают смеяться даже воробьи.

Но когда мы приезжаем в финальную точку нашего рандеву по Первопрестольной, я сразу понимаю, что это — оно.

То Самое Место.

Миллер еще только помогает мне выйти из машины, а я уже не могу оторвать взгляд от старинного кирпичного фасада с коньками над маленьким балкончиком второго этажа. Зданию явно много лет, и лестница на округлое крыльцо нуждается в капитальном ремонте — как и почти все снаружи — но это — мое личное место силы.

Тот самый уголок, где из-под моего кулинарного пера выйдут настоящие шедевры.

— Что? — не сразу понимаю, когда Бармаглот протягивает мне носовой платок.

— Слюни подбери, — поддергивает он.

Гад и есть.

Форменный. Во весь свой громадный рост.

— Признайся, что ты специально оставил его на сладкое, — бросаю через плечо, буквально в два шага взлетая на крыльцо. Прикладываю ладонь к двери, чтобы рассмотреть, что внутри. Кажется, довольно грязно и заброшено.

— Я подумал, что твои шоколадные кексы с бразильской корицей будут отлично смотреться в этих витринах.

Окна тут и правда огромные, умеренно низкие — идеальные, чтобы стать красивыми витринами.

— А внутрь?..

Бармаглот бросает взгляд на часы, хмурится и говорит, что риелтор должен был подъехать еще десять минут назад.

Пока мы его ждем, достаю телефон, чтобы сделать пару кадров.

В голове уже мысленно составляю коллаж «До» и «После»

Но вместо иконки камеры зачем-то тыкаю в иконку Инстаграм.

Вроде Танян выложила новую запись. Она в последнее время живет в спортзале, усиленно сбрасывает вес и стала настоящей ПэПэшницей. Ну а я, как лучшая подруга, в первых рядах лайкаю все ее однотипные фото с «трени», чтобы она чувствовала поддержку.

Но на этот раз у нее совсем не спортзал.

И даже не тренажер.

И даже не фото скучного омлета на одних белках.

У нее фото с мужиком.

Вернее, с рукой мужика.

Сидят где-то в кафе и держатся за руки поперек стола.

Даже лиц нет, но рука совершенно точно мужская.

Это точно не Виноградов — что-что, а руки Семочки я, как в той песне, узнаю из тысячи, потому что в свое время Танян любила постить их чуть ли не каждый день. У Семочки руки мягкие, с очень маленьким мизинцем и плоскими как будто даже треугольными ногтями, подстриженными болезненно коротко.

А это красивая ладонь с длинными тонкими пальцами и маникюром явно из салона.

В меру жилистая, хотя до лап Бармаглота точно не дотягивает — у того такие вены, что их можно прикусывать пальцами, как соломинку для коктейлей.

Но… что-то не так с этой рукой.

И часы на ней почему-то тоже вызывают неприятное покалывание в груди.

— Зай? — слышу окрик Бармаглота.

Моргаю, как будто у моего личного факира закончилась мелодия для змеиной трубки, и я избавилась от наваждения.

Блокирую телефон, бросаю его в карман и иду к Бармаглоту и стоящему рядом с ним мужчине.

Нас заводят внутрь.

На полу — каменная крошка, доски, битая плитка со стен.

Сразу видно, что тут сменился не один десяток владельцев и каждый пытался что-то переделать под себя. А по факту — просто уродовал первозданную красоту. Почему-то уверена, что когда-то на стенах и потолке была красивая, пусть и простая лепнина, от которой сейчас остались только смутные намеки в виде плохо заштукатуренных «горбов».

— Проводка повреждена, — говорит риелтор, когда Бармаглот пытается одолеть выключатель. — Но все остальные коммуникации подведены и работают.

— Все равно все на хрен переделывать с нуля, — скептически бросает Миллер. — Все же сгнило к чертям.

Мужчина глупо улыбается и согласно кивает. Мол, подловили, чего уж выкручиваться.

Я же знаю, чья это рука.

Мысль носится по моей голове, словно запущенный в игральном автомате стальной шарик — пытается зацепиться за каждую преграду, сделать «галочку» и вернуться к цели.

Такие же руки.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Такие же почти одинаковые по размеру указательный, средний и безымянный пальцы.

Такие же часы.

Я спотыкаюсь обо что-то, теряю равновесие и едва не падаю.

Рука Бармаглота, как маленькую, вовремя ловит за шиворот и притягивает к себе.

— Зай, под ноги смотри, — говорит строго, и тут же снова возвращается к разговору с риелтором.

Мое подсознание все-таки подавляет голос разума.

Как еще объяснить, что я, пообещав себе не брать телефон, тянусь за ним уже через минуту и снова нахожу в ленте ту проклятую фотографию.

Это Март.

Это его рука.

Его рука и рука Танян.

И они сжимают ладони друг друга, словно в сопливой мелодраме для подростков.

Это просто… полный крах.

Я пытаюсь как-то переварить то, что вижу.

Пытаюсь найти хотя бы одно логическое объяснение.

Даже нарочно пролистываю вперед и назад ленту фотографий Танян, чтобы убедиться, что не попала на чужую страницу и что все это — не сбой в моем мозгу.

Но это страница моей лучшей подруги. И это ее рука — узнаю и браслет, и кольцо, которое она выторговала на какой-то ярмарке. И это — рука Марта.

Рука моего Марта.

Точнее, рука моего бывшего Марта.

— Что скажешь? — слышу голос Бармаглота и огромным усилием воли заставляю себя спрятать телефон в сумку. В тот самый потайной карман на молнии, где когда-то носила подаренный Андреем ключ от его квартиры.

Понимаю, что последние пару минут просто выпала из реальности и не понимаю, о чем речь. Так что просто улыбаюсь и киваю. Улыбка и молчаливое согласие — это ведь всегда кстати.

Танян и мой Март?

Как такое вообще может быть.

— На втором этаже можно сделать маленькую кофейню на пять-шесть столов, — говорит Бармаглот, присматриваясь к лестнице вверх.

— Я же хотела просто кондитерскую, а не кафе.

— Зай, думать нужно всегда на перспективу. Потому что лучше сразу найти здание с бонусом, чем потом переезжать, терять клиентов и начинать все с нуля.

Показываю ему язык, чтобы не думал, что он один такой умный, но мысли снова тянутся к проклятой фотографии.

Чисто теоретически, конечно, они могли начать общаться у меня за спиной.

Но я бы никогда-никогда-никогда не стала встречаться с бывшим моей лучшей подруги. Я бы никогда даже не глянула в сторону мужика, на которого она просто запала. И до сегодняшнего дня даже не сомневалась, что и у Танян те же принципы.

Может, это какой-то розыгрыш?

— Предлагаю обсудить цену, — врубает «зверя» Бармаглот — и у меня выдается минутка перерыва, чтобы нормально собраться с мыслями.

Когда этот мужик играет на своем поле — глупым девочкам лучше держаться подальше, чтобы не придавило.



Глава семьдесят девятая: Сумасшедшая

Я забираюсь в машину — на заднее сиденье — снова лезу в телефон и нахожу скрытый альбом, в котором до сих пор храню наши с Мартом фото. Почему-то только сейчас доходит, что в последний раз заглядывала в свой личный Ящик Пандоры несколько недель назад: сначала увлеклась нашими с Бармаглотом сексуальными марафонами, потом начались длинные вечера, когда ему названивала пьяная Мила с стопятьдесяточередного фейка, чтобы вывести его на разговор. Потом был семинар для молодых учителей.

В общем, все как-то закрутилось-завертелось — и Март на какое-то время полностью исчез с моего горизонта.

Как, впрочем, и Танян, с которой мы в последние дни правда общаемся почти в оффлайн режиме.

На одной из фотографий — Март делал ее в офисе — он в простом черном свитере и в часах. Я нарочно увеличиваю снимок, изучая ремешок и марку, хотя и так знаю, что не ошиблась. Сравниваю с фото из инсты Танян.

Это точно Март.

Я открываю наш с ней чат в мессенджере, прикрепляю скрин фотки и вместо сообщения отправляю батарею вопросительных знаков. Сейчас не поздно и обычно в это время Танян отвечает мгновенно, но проходит пять минут, потом еще пять, и еще — а мое сообщение висит без ответа, хотя я вижу, что она была в сети и мои сообщения прочла.

Что это за шпионские игры?!

Я отправляю еще один вопросительный знак.

Дверца машины хлопает, и я почти подпрыгиваю от неожиданности.

— Заяц, в чем дело? — Бармаглот смотрит на меня в зеркало заднего вида и выглядит озадаченным.

Прикусываю губу, мельком бросаю взгляд на телефон и еле сдерживаюсь, чтобы не издать вопль злости: Танян прочла, но снова проигнорила.

— Просто я говорила о маленькой кондитерской, а не о целой семейной ресторации. — Это первая и единственная причина, которая приходит в голову. Не могу же я сказать, что мой мир только что перевернулся с ног на голову из-за того, что моя лучшая подруга начала встречаться с моим бывшим парнем. — У меня был… не совсем такой план.

Бармаглот разворачивается ко мне, смотрит пристально и очень внимательно, как будто собирается вытащить наружу мой Самый Страшный Секрет.

Я невольно ежусь.

— Зай, если тебе что-то не по душе — можно ведь просто сказать. Не ждать, что у меня случится открытие экстрасенсорных способностей и я прочитаю твои мысли, а сказать самой.

На мгновение меня даже мучат угрызения совести.

Он ведь правда старается для меня, а я как будто вывалилась из седла еще на прошлом повороте и больше не понимаю, чего хочу и зачем.

Снова взгляд на телефон.

До боли стискиваю челюсти.

— Прости, я не хотела тебя обижать. Ты столько всего делаешь, а тут я со своими голосами в голове и капризами.

— Я как бы в курсе, что ты капризная, — смеется Бармаглот. — Попрошу ребят подыскать…

— Не нужно! — быстро останавливаю его. — Мне… Знаешь… — переплетаю собственные пальцы, напоминаю себе, что в жизни могут быть вещи похуже, чем узнать, что твоя лучшая подруга и твой не_забытый бывший вдруг стали сладкой парочкой. — Это отличное здание. Хорошее расположение. И ты прав насчет перспективы. Так что, если ты сторговался и нам уступят сумму на ремонт — нужно брать.

— Уверена?

— Абсолютно, — киваю, как китайский болванчик.

Все хорошо, Алиска.

У тебя есть классный мужик, он ради тебя и звезду с неба достанет, и горы свернет. Что еще нужно?

Сколько можно бегать за мечтой и ждать, прости господи, мудака с заебами?

Пара минут мысленно аутотренинга почти помогают привести в порядок голову и даже понизить температуру кипения мозгов.

Только все это — напрасная трата времени и сил, потому что, когда мой телефон показывает входящее сообщение от Танян, я задницей чувствую, что его лучше не читать.

Но все равно открываю.

Читаю.

«Прости, что не сказала — не знала, как…»

И целая куча сожалеющих умоляющих рыдающих смайликов.

Как будто желтые колобки с нарисованной мимикой могут решить эту «маленькую проблемку».

Не знала, как сказать?! Серьезно?! Ты, моя лучшая подруга, не знала, как сказать, что за моей спиной связалась с моим бывшим?! Прекрасно зная, что у меня… Что я…

Как в младшей школе кладу руки на колени и закрываю глаза.

— Может, мы уже домой? — пищу почти жалобно, когда понимаю, что Бармаглот рулит в сторону своего любимого ресторана. — Голова болит, и хочется под одеялко.

Он молча кивает и быстро перестраивается в другой ряд.

Дома сам раздевает, потому что у меня вдруг перестают двигаться руки и ноги, и голова кружится, словно мой гемоглобин резко упал до критического минимума. Одевает пижаму, укладывает в кровать и, как маленькой, подбивает одеяло.

Сует градусник.

Приносит стакан с шипящей растворимой «шайбой» витаминов.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Я себя ненавижу.

Просто ненавижу.

Хочу сдохнуть.

А лучше — отмотать все назад, в ту точку, где мы с Мартом столкнулись на быстром свидании.

Я сказала ему «нет».

Хотя с тех пор не было ни дня, чтобы я не сожалела о том, что не сказала «да».

Глава восьмидесятая: Март

В субботу — день Х.

Так его называет Таня.

И мне, честно говоря, хочется ее убить за этот детский сад. Сначала ее, а потом — себя, потому что какого-то хрена вообще двинулся и втянулся в игры уровня начальной школы.

Но отступать уже некуда и душу греет пара скриншотов переписки с Алисой, в которых, конечно, почти ничего нет кроме вопросительных знаков и пары слов, но все же — это намного больше, чем у меня было до всей этой затеи.

Таня говорит, что пока напускает туман, не отвечает на вопросы в лоб и делает все, чтобы Алиса немного подёргалась и посидела наедине со своими предположениями.

А у меня своя война. Называется: «Как не плюнуть на все это и не рвануть к ней».

Потому что теперь она не сможет сказать, что я больше ничего для нее не значу.

Но в субботу какая-то важная дата их подружкиного клуба, и Таня уверена, что если Алиса увидит нас вместе — это будет лучше любого приворота.

— Ну или она окончательно тебя пошлет, — добавляет моя «девушка», когда помогаю ей выйти из машины. — И меня заодно. Возможно, на прощанье проломив нам обоим головы.

— А раньше нельзя было сказать? — злюсь я, одергивая руку, потому что Таня вздумала схватить меня за локоть, как будто мы и правда парочка.

— Что ты такой дерганный, Мартынов? — Она все-таки ловит меня, цепляется как краб и «рулит» в сторону клуба, где у них заказан стол. — Кто не рискует — тот остается без любимой женщины и всю жизнь кусает уши.

— Локти.

— Ой, да не по фигу ли?

Морщусь, потому что не переношу этот ее молодежный сленг и ироничные интонации.

А когда так говорила моя Лисица — это казалось сексуально.

В особенности, если она говорила какие-то пошлости, или надиктовывала голосовые сообщения с возрастным ограничением «18+»

В клубе уже не протолкнуться.

Я заталкиваю подальше воспоминания о том, что именно в этом клубе было наше третье свидание, и после него все разладилось.

Танян замечает своих подруг где-то в ВИП-ложе, машет рукой и, пока пробираемся к лестнице, «шепчет», стараясь перекричать грохот музыки:

— Только, пожалуйста, слюни не пускай и помни заветы Пушкина.

— Чего?!

— «Чем больше женщину мы любим…»

Я отмахиваюсь от нее, потому что когда, наконец, штурмуем лестницу и идем в нашему столу, меня ведет от вида сидящей к нам спиной Лисицы.

От ее распущенных волнистых волос.

От глубокого выреза легкой кофты, из которого торчит ее голое плечо.

От того, как она немного поворачивает голову и заправляет за ухо завитую в тугой локон прядь.

Если Таня ошиблась и все эти «игры» окончательно разорвут тонкую нить наших чувств — я точно сдохну.

Вот так, кажется, и кончаются мужики.

Когда в их жизнь приходит Та Самая Женщина.

— Всем привет! — весело здоровается Таня. Как будто все в порядке, и она не пришла на посиделки с подружками не с бывшим одной из них, а с крутым новым мужиком.

Если я и знаю что-то о женщинах абсолютно точно, так это то, что они очень не любят, когда трогают то, что когда-то принадлежало им. Даже если сами это отфутболили и послали подальше.

Я напряженно жду реакции Лисицы, но она даже не пытается повернуться в нашу сторону.

Наоборот, тянется за коктейлем и делает глоток, снова поправляя волосы.

И все в этом показушном безразличии идеально.

Кроме, пожалуй, ее дрожащих пальцев.

— Нормальный такой ход, — говорит та девушка, которую они вне называют именем какого-то экзотического фрукта. Карамболь, что ли. — Бывают в жизни… случайные встречи.

— Да не парьтесь, — подает голос Алиса и, наконец, слегка ведет головой в нашу сторону. Показывает профиль, и — нарочно? — проводит языком по нижней губе. — Я же все равно почти замужняя женщина. Не вешать же теперь замки на всех моих бывших.

Я слишком обрадовался, когда услышал ее голос, поэтому падение мордой в воображаемый асфальт доставляет очень даже реальную боль.

С такой же интонацией Лисица могла сказать, что все ее бывшие — просто где-то есть, и ей все равно, кто и когда будет проводить с ними время. Для полного пиздеца не хватает еще шутки про то, что мама учила ее делиться игрушками, но она слишком хорошо воспитана для такого откровенного стеба.

Или просто припасла его на будущее?

— Может, принесешь нам еще по коктейлю? — улыбается Таня и выразительным взглядом косит в сторону, мол, лучше мне пока убраться.

Я бы лучше сгреб Лисицу в охапку и свалил подальше от этого грохота и неоновых брызг светомузыки, от которых уже рябит в глазах, но тогда все планы — коту под хвост. Так что молча киваю и жду, пока все озвучат названия своих коктейлей.

Алиса, ожидаемо, машет рукой, отказываясь.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Я долго торчу в очереди у стойки, потом жду, пока бармен сделает коктейли.

Заодно просматриваю сообщения от Тани.

Судя по количеству восклицательных знаков, она собой довольна.

«Она РЕВНУЕТ!!!» — написано так, что электронные слова, кажется, вот-вот перекричат грохот музыки. «Я же говорила, что все получится!»

Я запрещаю себе слишком радоваться, потому что кроме дрожащих пальцев Лисицы, больше и зацепиться-то не за что.

Но по крайней мере, это все рано больше, чем у меня было до сегодняшнего вечера.

Глава восемьдесят первая: Сумасшедшая

— Ты вообще как? — спрашивает Карамболь, когда после часа посиделок Танян утаскивает Марта танцевать.

Ага, того самого Марта, который морщил нос от клубной музыки, говорил, что не любит клубы из-за духоты и «посетителей», а танцевать шел с видом: «Я превозмогаю себя только ради тебя».

Залпом опрокидываю в себе остатки коктейля и с тоской понимаю, что уровень адреналина в крови слишком сильный, чтобы заглушить ненужные мысли слабоалкогольным разноцветным пойлом с долькой лайма.

— На твоем месте я уже завалила бы ей в ебало, — говорит Юля. Она вообще редко стесняется в выражениях, а тем более, когда отстаивает честь одной из нас. — И, если надумаешь, можешь рассчитывать на любую мою помощь.

— И на мою, — поддакивает Карамболь. — Это… ну, очень некрасиво.

В этой мерзкой ситуации есть хотя бы что-то хорошее: случись что — и две моих подруги пойдут за мной, помахав ручкой Танян и ее внезапной любви к моему мужику.

«Бывшему. — делает ручкой внутренний голос. — Твоему бывшему мужику, Алиса, и он не обязан быть ничейным только потому, что ты не можешь разобраться со своими заебами».

Все так. Все правильно, если подходить к ситуации с мерилом мудрости и холодной головой.

Только у меня нет ни того, ни другого.

И даже желания спускать ситуацию на тормозах.

Я потихоньку ускользаю из-за стола, ссылаясь на необходимость поправить макияж.

Пробираясь по краешку танцующей толпы, как воришка крадусь к задней двери и, навешав что-то охраннику, выскальзываю наружу, прямо в прохладный вечер последних апрельских деньков.

Все же было так хорошо!

Я же почти-почти избавилась от этой болезненной зависимости, перестала видеть его даже во сне, уже не дергалась на сообщения, продолжая верить, что даже мой последний громкий спич не заставит Андрея повернуться в противоположную сторону.

Начала жить.

А ведь у меня даже язык не поворачивается спросить Танян, за что она так со мной.

Боюсь показаться неуравновешенной истеричкой. Боюсь даже вскользь дать понять, что мне совсем не все равно. Чтобы, блин, ненароком не задеть ее новую прекрасную любовь.

— Так и знал, что ты где-то там, где тихо, холодно и никого нет.

Я узнаю его голос за секунду до того, как Март начинает говорить.

Звучит как бред из «Битвы экстрасенсов», но именно так и есть.

Как бы далеко мы не разбегались, наша одна на двоих артерия не порвалась.

— Актуальнее всего последний пункт, — отвечаю, не поворачивая головы.

Хочу, чтобы ушел.

И чтобы остался — тоже хочу.

— Слышал, ты вот-вот осуществишь свою мечту, — продолжает он, но, к моему огромному облегчению, не пытается сократить расстояние между нами.

— Это еще совсем не «вот-вот», — удивительно, но получается даже почти расслабленно улыбнуться. — Просто… есть небольшие продвижения.

— Идешь в сторону мечты?

— Скорее, лежу и изредка шевелюсь.

Март тихо посмеивается.

Именно так, как мне всегда нравилось: как будто он очень устал, но должен выдать толику позитива и очень старается.

Я не выдерживаю и поворачиваюсь.

Ругаю себя на голову, проклинаю эту чертову импульсивность.

Но когда Март делает шаг ко мне, все происходящее кажется настолько естественным и логичным, что все грубости и гадости, которые собиралась опрокинуть ему на голову, просто улетучиваются.

— Ты счастлива?

— Ты счастлив?

Мы задаем вопросы одновременно, в унисон.

Даже с одинаковыми интонациями — страха и надежды.

— Да, все хорошо, — улыбаюсь так сильно, что сводит челюсти. — Жизнь идет своим чередом.

— И у меня все норм, — отвечает он.

Его эта широкая улыбка — в ответ на мою? Или искренняя?

— Даже не представляю, как вы с Танян так… спелись. — Закатываю глаза, как будто этот вопрос — самый насущный на повестке дня. — Вам, ребята, уже можно выдавать корочку партизан высшей категории. Но я… знаешь… рада, что стала причиной, пусть и невольной, образования новой парочки. Отлично смотритесь.

Показываю поднятые вверх большие пальцы, как будто моих слов радости может быть недостаточно.

— А ты, говорят, собралась замуж, — подхватывает Март. — Честно говоря, не думал, что Миллер когда-нибудь разведется.

— Интересовался его жизнью? — не могу сдержаться от едкости.

— Пришлось с тех пор, как он протянул лапы к моей женщине, — не уступает Андрей.

— К женщине нельзя протянуть лапы, если она счастлива и получает в отношениях все, что хочет, — закипаю я.

— Извини, что я не миллионер, не двухметровый качок, а просто реальный человек со своими недостатками! — повышает голос Март.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Мы одновременно делаем шаг друг к другу.

Между нами меньше метра.

Какой-то части меня очень хочется, чтобы он плюнул на все, обнял меня, поцеловал и сказал, что больше никому не отдаст. Хочется, чтобы перестал быть Мартовским зайцем из сказки, где каждый в нашем треугольнике нашел свою роль.

Но здравый смысл побеждает, и когда Андрей пытается подойти еще ближе, я ребром ладони черчу между нами невидимую стену.

— Ты снова играешь в свои игры? — Андрей не скрывает иронию. — Тебе не надоело делать вид, что между нами ничего не происходит? Притворяться крутой и независимой, почти_женой.

— Игры? — Я сначала думаю, что ослышалась. — Игры, Март?! Там, — тычу пальцем ему за спину, но мы оба прекрасно понимаем, на что — вернее, кого — я показываю на самом деле, — сидит девушка, которой ты тоже наобещал любовь до гроба, счастье и трансплантацию органов в случае твоей смерти. И… что? Ты врубаешь героя-любовника?! Ты вообще знаешь хоть что-то о верности?!

На самом деле — даже если это звучит очень мерзко — но мне плевать на Танян.

Вряд ли она думала о том, каково будет мне видеть ее под ручку с Мартом после того, как сама отпаивала меня от тоски по нему и прятала телефон, не давая сорваться и позвонить.

Но Андрей снова в своей стихии.

Снова… он крутит, улыбается, очаровывает и завораживает всех падких на его внешность и хорошие манеры самочек.

Это парадокс.

Это чертов хреновый парадокс, потому что умом я абсолютно точно понимаю, что этот мужик — не бриллиант и даже не первоклассный «Сваровски». Он всего лишь красиво ограненное бутылочное стекло. Но мое сердце продолжает верить, что, возможно, если бы мы хорошенько поработали над отношениями, простили друг другу все-все-все и зарыли обиды в далеких северных льдах… Мы могли бы быть по-настоящему счастливы.

— Верность? — Март прищуривается, и злой оскал моментально отрезвляет мой секундный порыв слабости. — Хочешь поговорить о верности, Лисица?

— Нет, не хочу, — пытаюсь остановить его до того, как наша очередная встреча превратится в щедрое и взаимное литье помоев. — Просто не надо говорить о нашем прошлом, когда твое настоящее, наверное, уже все глазки высмотрело, куда ты подевался.

Я почти уверена, что Март не остановится. Когда дело доходило до выяснения отношений, он никогда не уступал мне право оставить за собой последнее слово. Ни разу на моей памяти. Кроме нескольких случаев, когда я просто успевала сбежать до того, как он успевал открыть рот с новой порцией претензий.

Но… Андрей молчит.

Даже когда прохожу мимо, нарочно задевая плечом — зачем?! — не пытается задержать.

Только когда берусь за ручку двери, негромко спрашивает:

— Что делать с твоими вещами?

— Какими вещами?

— Рубашка, джинсы, пара пижам, четыре пары теплых носков. — Он грустно улыбается и ерошит волосы. — Я, знаешь… Не смог все это выбросить. Сложил в коробку. Думал, будет хороший повод заманить тебя в гости.

Я проглатываю горечь и желание выть.

Он кажется таким искренним сейчас.

Подкупающе откровенным.

— Там есть носки с сумасшедшими белками? — Голос предает меня, ломается где-то на середине фразы. — Желтые.

Кивает.

— А я думала, что случайно постирала их с черным бельем, — пытаюсь шутить.

— Дурацкие носки. Прости, Лисица, но это правда так.

— Я бы очень удивилась, если бы ты сказал, что они милые, — кое-как поддерживаю его попытку выдержать хотя бы видимость цивилизованного разговора.

Но… может быть…

Ничего не случится, если мы просто выпьем вместе кофе, поговорим о прошлом, пожелаем друг другу счастья и закроем, наконец, эти кармические отработки за грехи прошлых жизней

— У меня будет пара часов в пятницу…

Андрей вскидывает голову. Моргает, как будто совершенно не был готов к такому повороту.

Может, он правда искренен сейчас?

— Я могу заехать за…

— Нет, — резко останавливаю его. — Давай встретимся в том кафе, куда ты водил меня пить самое лучшее в мире гранатовое вино. В четыре.

— Хорошо, — покорно соглашается он.

— Не забудь коробку, — напоминаю на всякий случай. — Те белки мне дороги. И не забудь сказать своей девушке, что мы договорились увидеться. У Танян тяжелая рука и плохо с ручным тормозом. А мне не очень хочется идти под венец с фингалом.



Глава восемьдесят вторая: Сумасшедшая

Я даже не удивляюсь, когда на назначенную встречу Андрей приходит с букетом цветов.

Моих любимых кремовых роз с кружевными лепестками.

Не знаю, сколько там штук, но достаточно, чтобы за время, пока я наблюдаю за Мартом через окно, к его столу трижды подошли девушки, явно прося разрешения сфоткаться.

Март сурово отбрил всех.

Я потихоньку топчусь в луже в уголке своего убежища, откуда у меня прекрасный вид, и где меня вряд ли можно рассмотреть с улицы.

Прошла почти неделя с тех пор, как мы виделись в клубе, но за это время… много чего изменилось.

Сначала Март прислал мне фото носков с вопросом, те ли это носки.

Я ответила, что у моих белок была богаче шуба, а эти жалкие шкурки наверняка оставила какая-то его бывшая грымза.

Он написал, что только у меня такой маленький размер ноги.

Я пошутила, чтобы не смел потерять мои Хрустальные туфельки.

Он пошутил, что без контрольной примерки ни за что их не вернет.

Я ответила, что тогда мне придется отказать жениху и стать «гражданской Мартыновой».

Он пошутил, что если все дело только в носках, то он готов провести примерку в присутствии ответственного работника ЗАГСа.

Я написала, что шучу.

Он написал, что не шутит.

Мы замолчали на пару дней.

И в четверг я поймала себя на том, что снова дергаюсь к телефону, даже когда выматываюсь намертво, пытаясь удержать баланс времени между работой и попытками составить меню для моей будущей кондитерской.

Я снова стала той Алисой, чья жизнь тянулась от сообщения до сообщения в ожидании звонка или селфи.

Вечером в четверг, когда Бармаглот притащил в гости парочку крутых телок, знающих толк в ведении такого бизнеса, Март прислал голосовое сообщение. Я еле дождалась повода сбежать в туалет, чтобы послушать целых сорок семь секунд его болтовни о том, как прошел этот сумасшедший день.

Он говорил так, будто ничего не случилось.

Будто мы до сих пор парочка.

А я слушала и улыбалась.

И злилась на всех тех уродов, которые сделали его голос таким грустным, а голову — больной.

Пообещала себе, что не буду ничего отвечать, но моей силы воли хватило примерно на тридцать минут, после чего я снова убежала в туалет и настрочила ему гору сообщений: с поддержкой, с пожеланиями всем недругам сдохнуть, с теплом, чтобы он выпил чай и лег спать.

Разве что не «ляпнула», что люблю его и скучаю.

И всю ночь четверга, и утро пятницы мы переписывались со скоростью соревнующихся сверхзвуковых самолетов.

Потому что Бармаглот в последнее время утонул в работу и загрузился моей «мечтой», а дома мы как-то… просто взяли паузу для интима. А когда он в три часа ночи застал меня на кухне, я сказала, что готовлюсь к открытому уроку, волнуюсь и лучше меня не трогать, потому что испуганная мышь может загрызть даже слона.

Я окончательно перестала понимать, что происходит в моей жизни.

Потому что все, что раньше казалось очень сложным, на фоне этого клубка превратилось просто в детский лепет.

Я собираюсь замуж за мужчину, которого вынудила развестись.

Я собираюсь встретиться с мужчиной, который встречается с моей лучшей подругой.

Я… осознаю, что абсолютно потеряла контроль над ситуацией.

В кафе захожу на полусогнутых — даже самой смешно.

Иду, как воришка из компьютерной игрушки, подхожу к Марту и, не думая, закрываю ему глаза ладонями. Нарочно кривляюсь, опуская голос до баса, и спрашиваю:

— Кто это решил высосать твой мозг, глупое человеческое создание?!

Март кладет ладони поверх моих.

Я вздрагиваю.

— У тебя пальцы холодные, Лисица.

Приходится прикусить губу, чтобы не выдать чувства, которые вскипают во мне, словно идиотский вулкан.

Сажусь за стол, нервно бросаю пиджак на соседний стул.

Андрей сегодня снова в очках, в белой рубашке, модном пиджаке и джинсах.

Одет именно так, как я люблю.

Если бы между нами все было гладко, мы бы вряд ли ушли отсюда без страстного секса в каком-нибудь укромном уголке.

Но наше «между» величиной с Бесконечность.

И я даю себе еще одно — наверняка бесполезное — обещание: помнить об этом что бы ни случилось.

— Где моя коробка? — спрашиваю, взглядом осматривая стол.

— В машине, — улыбается Андрей.

И на минуту между нами снова пауза, потому что официант приносит заказ и старательно расставляет вазочки с десертами, чашки и пузатый прозрачный чайник с двойными стенками.

Там, судя по цвету, зеленый чай с цветами жасмина.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

И это… ничего, в общем.

Кроме разве что того факта, что я не переношу жасмин.

И говорила об этом явно больше одного раза.

— Все… в порядке? — Андрей обеспокоенно осматривает стол, потому что у меня вряд ли получается спрятать эмоции и легкое разочарование. — Можем заказать что-то другое. Я… прости…

Он выглядит искренне расстроенным.

Он всегда кажется таким искренним, когда не корчит крутого психа с мускулинными замашками.

— Просто пытаюсь похудеть, — говорю первое, что приходит на ум. — А все это явно не на пользу моей фигуре.

— Твоей фигуре может помешать разве что если ты съешь целиком пряничный домик злой ведьмы.

— Ты как всегда мне льстишь.

Андрей подпирает щеку кулаком, долго и пристально смотрит прямо на меня, вынуждая отвести взгляд. Не могу выдержать, когда на меня смотрят вот так — словно я какая-то очень злая женщина, делающая больно всем вокруг, а одному несчастному мальчику, почему-то, достается больше остальных.

— Никогда себе не прощу, что каждый день не говорил тебе, какая ты красивая.

— Прекрати, — пытаюсь его остановить. — Танян все это…

— Она совсем ничего не значит! — порывисто говорит Андрей.

Я вскидываю голову слишком быстро. Немного покалывает в затылке, как будто вместе с притоком крови в голову попали осколки треснувших костей.

Сюр какой-то.

— Андрей, либо ты перестанешь говорить то, что говоришь, либо я встану и уйду — прямо сейчас.

Как бы там ни было, а я не стану платить Танян той же монетой.

Я умею уважать дружбу.

Даже если теперь не смогу назвать ее подругой даже под пытками.

— Лисица, ты совсем ничего не знаешь, — мотает головой Андрей.

— О том, что в один прекрасный день вы случайно встретились на остановке, ты подвез ее, замерзающую, она в благодарность напоила тебя чаем, а утром вы грели друг друга в одной постели и придумывали имена будущим детям.

— Ревнуешь?

— Не льсти себе, Март.

— Ну куда уж мне до опытного сивого мерина, — огрызается он.

— Вот именно — куда уж тебе до мужика, который знает, что такое терпение и ответственность.

Андрей открывает — и медленно закрывает рот.

Молча.

Без своего коронного: «Последнее слово все равно останется за мной».

— Алиса, если тебе не хочется десерт — просто не ешь его. Но давай не ругаться хотя бы сегодня? Мы же можем просто разговаривать?

Я киваю.

И чувствую острый, как шестеренки из бритв, приступ раздражения.

Надо же, какие с вами случились метаморфозы, господин Мартынов. Вот что значит правильная женщина рядом.

Но я реально не представляю, как чокнутая и оторванная Танян могла превратить холерика с замашками тирана в здравомыслящего мужика.

Хорошо, почти_здравомыслящего.

— Я просто не люблю жасмин, — говорю спокойнее, давая себе обещание больше не взрываться от каждого слова.

Андрей вздыхает, подзывает официанта и передает «словом» мне, чтобы я заказала что-то себе по вкусу.

— Прости, я… забыл, что не любишь жасмин.

— Ты и не обязан был помнить. — «Даже если мне очень этого хотелось».



Глава восемьдесят третья: Сумасшедшая

Удивительно, но следующих пару часов пролетают как один миг.

Совсем как раньше, когда я часами рассказывала о деле своей мечты, а Андрей рисовал красивые проекты зданий, спрашивая, нравятся ли мне окна, и как украсить фасад, и где лучше разместить урны, чтобы они вписались в дизайн. Тогда мне казалось, что мы настолько на одной волне, что если сядем рядом, очень тесно друг к другу, то можем разговаривать без слов — просто шепотом, мыслями.

Мы не ругаемся.

Не обмениваемся упреками.

Просто болтаем: о работе, о наших планах, о том, что успело случиться за эти несколько месяцев.

Я даже почти готова поверить, что между нами ничего не произошло.

Что мы сможем простить друг друга и общаться хотя бы как друзья.

Только в голове все время вертится фраза с какой-то цитаты на картинке в девочковой группе инстаграма: «Друзьями просит остаться тот, кто до сих пор любит».

Я до сих пор его люблю. Скорее умру, чем поверю в жизнь где мы будем ходить друг к другу в гости на выходные, дружить семьями и женить наших детей.

Хотя, какие дети?

В моем будущем их не будет.

Телефонный звонок помогает быстро отрезветь от неприятных мыслей.

Это — Бармаглот.

Теперь подписан через сердечко — «Бармаглот♥Муж»

Я прикладывю телефон к уху и, извинившись перед Андреем, выхожу поговорить на улицу.

— Ты где? — спрашивает он. Голос уставший, немного охрип. — Приехал домой — тебя нет. На работе снова завал? Какого хуя ты не уволишься, Зай? Занимайся…

— Я в кафе с подругами. — Мне стыдно за ложь, но если скажу, что решила выпить чаю со своим бывшим — кому станет лучше от этой правды? — Что с голосом? Простыл?

На прошлой неделе промокли, когда решили погулять по ночной Москве.

В меня Бармаглотище запихнул целую горсть витамин и следил, чтобы пила их каждое утро.

А сам все время отмахивался, мол, у него здоровье как у быка, и сопли последний раз были еще в младшей школе.

Нужно завтра же купить ему витамины и следить, чтобы пил.

В коне концов, он — мой будущий муж.

А во вторник — последняя примерка моего Платья Номер один.

Два других уже висят в шкафу.

— Устал, — говорит Миллер. — Заехать за тобой?

— Я взрослая девочка, Марк Игоревич, и в состоянии вызвать такси.

— Точно? Пришлешь мне номер машины и будь на связи всю дорогу. Поняла?

— Так точно, злючище Бармаглотище.

Он хрипло смеется.

И у меня непроизвольно тянет внизу живота, и в голове появляются мысли о том, что секс с ним действует на меня как самая сумасшедшая наркота. Та, от которой становишься зависимым с первой дозы и до конца жизни.

Как можно: любить одного мужика, но кайфовать от секса с другим?

— Завтра едем за кольцами, Зай. Не забыла?

— Не могу дождаться. — Снова вру.

— А на сдачу купим тебе машину.

— Ты — сдурел?

— Нет, просто не хочу, чтобы моя жена ездила на такси.

— Точно сдурел.

— И я тебя люблю, Зай. Не дай бог трубку не возьмешь…

Он говорит это с такой интонацией, что каждая клеточка моего тела берет под козырек и даже не думает ослушаться.

Я возвращаюсь в кафе и замечаю, что Март что-то энергично пишет в телефоне.

Он там, за столом: такой красивый и такой соблазнительный, что маленькой девчонке, верящей в любовь с первого взгляда, хочется попробовать еще раз.

Может, наша третья попытка будет, наконец, удачной?

А потом как-то вдруг доходит, что он пишет Танян. Ну а кому еще мужчина может так энергично что-то отправлять, сидя в кафе в девять вечера?

Моей бывшей лучшей подруге.

Которая так настрадалась с Сёмочкой Виноградовым, пытаясь стать для него идеальнее идеала, что не заслуживает снова страдать от неразделенной любви.

А у меня есть мужчина, который, хоть и не Март, но помнит, что я не люблю жасмин и все время забываю пристегиваться.

Некоторые вещи нужно уметь оставлять в прошлом.

Иначе пострадает слишком много людей.

Я выхожу на улице, вызываю такси и радуюсь, как ребенок, когда оно приезжает практически срауз. Сажусь, называю адрес и стараюсь не замечать удивленный взгляд водителя, почему я в эту прохладную пору одета явно не по погоде. Пиджак и сумка остались в кафе.

За такси заплатит Бармаглот — я пишу ему, что так соскучилась и хочу его, что прыгнула в проезжающую мимо машинку «с шашечками» и лечу домой. А вещи подружки привезут потом.

«Прости, что сбежала, — пишу Андрею, как маленькая шмыгая носом и осознавая, что громко реву. — Ты дорог мне, мой любимый Март. Дорог и важен, как никто. Но иногда люди просто не могут и не должны быть вместе».

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Вы не могли бы притормозить и заехать вон в ту арку? — прошу водителя, когда проезжаем мимо дома Танян.

Он пожимает плечами и говорит, что простой и смена маршрута…

Даже не дослушиваю.

Выпрыгиваю из машины, прошу подождать ровно пять минут и пешком забегаю на третий этаж. У Танян как обычно не работает звонок. Прижимаюсь к двери спиной и колочу в нее пяткой.

— Да какого ж!.. — встречает крепким словом порядком выпившая Танян.

Нужно отдать ей должное — она правда очень старается в последнее время: сделала прическу, покрасила волосы в модный цвет и правда очень сильно похудела.

Видимо, не только она хорошо влияет на мужика. Тут Андрею нужно ставить целый памятник за такую проклятую мотивацию.

— Привет, Танян, — здороваюсь и порывисто ее обнимаю.

Она явно не ожидает этого прилива нежности, поэтому лишь выжидающе сопит, пока отлипну от нее и отойду на пару шагов.

Люблю ее и ненавижу одновременно.

— Что ты там топишь? — спрашиваю с улыбкой, подбородком показывая на бокал с вином в ее руке.

— Хандру, — отвечает она. — Ты разве не должна быть с Андреем?

Почему-то не удивляюсь, что она в курсе.

Поэтому и пьет.

Ревнует, как когда-то до смерти ревновала я.

— Все хорошо, Тань, — улыбаюсь ей. — Ничего не было. Мы просто немного поболтали. Иногда, сама знаешь, не получается отпустить с первого раза.

— То есть вы… Не помирились?

— Нет. Некоторым вещам лучше остаться в прошлом.

Она выдыхает с облегчением и я, чтобы не выцарапать эти ее счастливые глаза, спиной спускаюсь с лестницы.

— Береги его, хорошо? — Шмыгаю носом. — Кажется, у тебя с ним склеивается лучше, чем когда-то у меня.

Домой.

Под одеяло.

Заснуть, чтобы проснуться в новой жизни.



Глава восемьдесят четвертая: Сумасшедшая

Мне нравится вид в зеркале.

Вроде я, а вроде и нет.

Никогда не любила белый, у меня в гардеробе и вещей-то таких нет, чтобы белее вот этого как снег шелка.

Даже страшно руками трогать, так и стою перед зеркалом с руками в сторону, изображаю куколку со сломанными шарнирами.

Сидит как влитое. Сразу видно, что расстарались на славу — подогнали по фигуре, все лишнее убрали так, как будто только из мастерской. Даже если очень стараться — не высмотреть ни одного шва. И даже тонкий узор вышивки нигде не «поплыл».

— На мой взгляд, сидит просто идеально, — говорит сзади пожилая женщина в дорогом костюме.

Хозяйка салона.

Сначала мы с Миллером пришли сюда выбирать воздушное платье для «после церемонии и танцев». А потом, когда она вручила каталог с новинками ливанского свадебного дизайнера, у меня в прямом смысле слова потекла слюна.

Все это было великолепно. В духе «Круче, чем едущая на Тот самый важный бал Золушка».

Из самых лучших тканей, с натуральным жемчугом и «Сваровски» и нитями из настоящего серебра.

Богато.

Только для избранных, только под специальный заказ.

И очень дорого, само собой.

Бармаглот только кивнул — мол, выбирай, что хочешь.

Я выбрала Платье мечты.

И вот, стою в нем и боюсь дышать.

А сил хватает только чтобы еще немного поднять руки и кончиками указательных пальцев растянуть губы в клоунскую улыбку.

— Что-то не так? — взволнованно спрашивает хозяйка салона.

— Обычный невестошный мандраж, — говорю, глядя на нее в зеркальном отражении. — С платьем определенно все просто… волшебно. Мой будущий муж влюбится в меня еще больше.

— Разве это возможно? — Она подмигивает, явно намекая на ценник за всю эту красоту.

А еще туфли с серебряной отделкой.

И болеро из белой норки очень тонкой выделки, с пряжкой из белого золота.

Май в этом году холодный — просто жуть.

Я все-таки справляюсь с оцепенением, еще раз смотрюсь в зеркало и, мысленно отдав себе команду «В бой!», выхожу из примерочной комнаты.

Нужно же, в конце концов, показаться маме.

Она сидит на диванчике и даже не пытается сделать вид, что ей здесь комфортно и хорошо.

Это может показаться странным, но, несмотря на то, что она здесь и, как пионер, исправно принимает участие во всех приготовлениях к свадьбе, мы с ней до сих пор на ножах.

Говорим только по делу, без лишних «Я так рада за тебя, доченька!»

Она просто женщина, которая выполняет свой материнский долг, но каждый раз, сдав дневную норму, прощается и уходит.

Я выхожу и становлюсь на специальный небольшой помост, а-ля маленькая арена для «покрасоваться», возвышаясь над миром.

Мама очень медленно осматривает меня, делает жест, чтобы покрутилась со всех сторон.

Даже поднимается, подходит ближе. Когда останавливаюсь, проводит пальцами по вышивке на шелке платья.

— На мой взгляд, сидит хорошо, — выносит свой скупой вердикт.

Я смотрю на нее сверху вниз и зачем-то киваю.

Владелица салона как-то незаметно оказывается рядом, начинает нахваливать фасон, как он подчеркивает мою талию и красивую стоячую грудь, как по-королевски я выгляжу, как сражен будет жених. Все, что я, на ее месте, говорила бы абсолютно каждой клиентке, купившей свадебный наряд с шестью цифрами в ценнике.

— Спасибо, но ведь за него уже и так заплачено? — спрашивает мать с интонацией, которая очень непрозрачно намекает, что сейчас нас уже можно оставить в покое и не терроризировать маркетинговыми штучками.

Женщина быстро соображает и говорит, что в таком случае подойдет попозже.

— Повертись еще, — просит мама.

Я послушно делаю все, что она хочет.

Пытаюсь спрятать слезы, потому что на душе скребут кошки.

Так уж получилось, что в свою семейную жизнь я вступаю с почти разрушенными отношениями со своей родителями, без лучшей подруги и с мужчиной, которого вряд ли когда-нибудь смогу полюбить. А самое ужасное то, что я каждый день и каждый час ненавижу себя за то, что не могу дать Бармаглоту тепло и нежность, которых он заслуживает как никто.

— Тебе правда очень идет, — говорит мама. — Все подчеркивает, выглядит роскошно и не похоже на выпечку с кренделями.

Я хихикаю, вспоминая, как эта шутка родилась на свадьбе одной ее приятельницы.

— Надеюсь, — мама снова поглаживает вышивку, как будто не знает, куда деть руки, — ты будешь счастлива, когда пойдешь в нем под венец.

Мы с Бармаглотищем уже все распланировали. Точнее, распланировала женщина из свадебного агентства, которая занимает оформлением торжества. Сначала у нас формальная роспись — чтобы жених не видел невесту, целая «Миссия невыполнима». Потом — красивая церемония в Царицыно, потом — дорогой ресторан и куча гостей.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Ведущий из какой-то комедийной программы. Бармаглот сказал, что самый адекватный и не даст гостям заскучать.

Пара приглашенных звезд.

Господи, как я все это вообще переживу?

От волнения немного кружится голова и я, схватившись за ладонь матери, потихоньку слезаю со своего постамента.

Немного подташнивает.

И по утрам такая слабость, что хоть вешайся.

Мама помогает мне сесть, достает из сумки бутылочку с минералкой и дает сделать пару глотков. Пробует лоб, обеспокоенно поджимает губы и спрашивает, хорошо ли я ем.

Даже хочется, чтобы мне действительно стало очень-очень плохо, и она, как в детстве, лежала рядом со мной в кровати, гладила по голове и читала книги. Или хотя бы просто снова стала той мамой, которой мне так чертовски сильно не хватает с тех пор, как я начала безбожно рубить все эти бесконечные дрова.

Кажется, хватит, чтобы поджечь костер, величиной до неба.

— Это просто нервы, мам. Но руку не убирай пока, хорошо? — Улыбаюсь, чтобы ее успокоить. — Честное слово, ты не зашипишь, трогая сатану. На тебя мое тлетворное влияние не распространяется. Ты же моя мама.

Она энергично мотает головой, а потом грозит мне пальцем.

У нее дрожат губы.

Пытается отмахнуться, когда тянусь, чтобы обнять ее, но я всегда умела переупрямить.

Прижимаюсь к ней, к груди, как в те времена, когда еще верила в монстров в темноте, и часто прибегала к ней посреди ночи, заплаканная и испуганная.

— Мамочка, прости меня, пожалуйста, — говорю горячим искренним как никогда шепотом. — Я так запуталась, мам. Я очень-очень запуталась…

— Горе ты мое, Алиса. — Она гладит меня по голове и целует в макушку.

— Прости, что я самая ужасная в мире дочь.

— Глупости не говори! — в шутку стучит меня по носу, и я морщусь, и фыркаю, как кошка. — Просто… Ты сама-то хоть понимаешь, что делаешь?

Я боюсь этого вопроса, как огня.

Потому что много раз задавала его сама себе и каждый раз мне не нравился ответ.

Мама мягко, но настойчиво отодвигает меня так, чтобы заглянуть мне в глаза.

— Алиса, солнышко, ты — счастлива?

Я больше не хочу ей врать.

Но и правду сказать не могу, потому что тогда все рухнет.

— Все хорошо, мам, — говорю ту ложь, которую она поймет. — Это просто нервы перед самым важным событием. — Вы с папой ведь приедете? Он не передумает вести меня к жениху?

Нам так и не удалось заманить отца на репетицию этого «прохода».

Но через маму договорились, что он придет и выполнит свой долг. «Раз уж у нас все с этими западными фокусами, а не как у людей».

До Главного события осталось ровно три дня.



Глава восемьдесят пятая: Сумасшедшая

ВАЖНО! Уважаемые читатели, сюжет переходит к событиям пролога.

Я не хочу дублировать главу, поэтому, если вдруг вам нужно освежить в памяти те события, рекомендую вам еще раз перечитать пролог

«Выходи за меня замуж, Волкова. Я не шучу»

Я снова и снова перечитываю эти слова и мысленно проклинаю себя за то, что не могу просто вышвырнуть их из головы. Как и все сообщения от Марта, который до сих пор бережно храню. И все его фото. И весь остальной хлам, даже длинные дурацкие списки книг, которые собиралась читать с ним долгими зимними вечерами.

Просто смотрю на электронные буквы, которые расползаются прямо на глазах.

Еще парочка таких эмоциональных всплесков — и макияж ничего не спасет.

В зеркале у меня вид самой несчастной в мире женщины.

Что я творю, господи? От кого теперь-то бегу?

«Можно я тебя наберу?» — пишет Март.

Мотаю головой так энергично, что ноет шея.

Но он ведь не может этого видеть, поэтому на телефоне уже высвечивается его номер.

Нужно было отправить ему фото в свадебном платье.

Чтобы он понял, как сильно опоздал. Как бесконечно поздно для «нас» и его «люблю».

— Перестань это снова делать, Март! — ору громким шепотом, глядя на телефон, как на врата в мой персональный Ад. — Перестань мешать мне учиться жить без тебя, слышишь?!

Экран гаснет, но я все равно не успеваю выдохнуть, потому что загорается снова.

Это же Март. Он умеет быть настойчивым как никто.

Кого я обманываю? Если бы я не хотела говорить с ним, я бы просто выключила телефон. Если бы я не хотела, чтобы он позвонил, не ждала чего-то вот такого, я бы выключила телефон еще утром. Или заблокировала его номер.

Я могла сделать миллион вещей, чтобы в день моей свадьбы прошлое не вломилось на порог.

Если бы захотела.

Я не выдерживаю, хватаю телефон и нажимаю на иконку ответа.

Включаю громкую связь.

Не хочу брать его в руки, прикладывать к уху, потому что это будет слишком интимно.

Потому что я вряд ли смогу…

— Я не встречаюсь и никогда не встречался с Таней, Лисица! — как ненормальный, орет в трубку Март. — Она сама написала, предложила разыграть все так, словно мы с ней вместе. Сказала, что… ты обязательно клюнешь, что не захочешь отдавать меня ей и у нас все склеится.

— Что?! — не верю своим ушам. — ЧТО?!

— Лисица, я правда люблю тебя. — Динамик моего телефона вздыхает голосом Марта. — Я бы душу продал кому угодно, если бы это подействовало.

Мне кажется, что я просто глохну. Защитные предохранители в моей голове перестают работать, чтобы сделать меня глухой, слепой и немой, а лучше — стереть память и сделать вид, что я не слышала ничего этого.

Что моя лучшая подруга… за моей спиной…

Нет, это просто очередная ложь Андрея, его последняя бессмысленная попытка вернуть то, чего уже давно нет.

— Лисица? — слышу в динамике его треснувший голос. — Не молчи, пожалуйста. Ругайся, кричи, матери меня, если хочешь! Но не молчи!

— Скажи, что ты врешь, — проглатываю горечь предательства. — Ради бога, умоляю, если в тебе есть хоть капля любви ко мне — скажи, что ты просто врешь.

— Мне… очень жаль, Лисица. Если бы я знал, что все так закончится, я бы никогда не…

Он сглатывает дрожь в голосе и тоже замолкает. Длинная колкая пауза разделяет нас, словно я села на паром, а он остался на причале — и теперь мы медленно расходимся в разные стороны. Мы ведь и так не были вместе? Откуда это чувство, что именно сейчас все может по-настоящему исчезнуть, уже навсегда? Безвозвратно.

— Но ведь… — Я закрываю рот ладонью, и мне плевать, что на тонких белоснежных перчатках останутся следы от помады.

— Что? Ради всего!.. Алиса, будь хотя бы раз в жизни честной с собой! И со мной!

Ты хочешь честности, мой любимый бывший? Хочешь правды?!

— Тогда из кафе, когда сбежала от тебя. Я поехала к Танян. Просто хотела попросить ее быть с тобой заботливой, и чтобы она не волновалась, что я влезу между вами. И, знаешь, что? Она ни слова не сказала, что все это — просто игра. Она напивалась, потому что знала, ты встречаешься со мной — и мы можем помириться. Если все так, как ты говоришь — почему не рассказала правду и не заставила вернуться к тебе?

Андрей вздыхает.

И снова длинная пауза, которая начинает сводить меня с ума.

— Я говорю тебе правду сейчас, — наконец, нарушает молчание мой Март. — Я никогда бы даже не посмотрел в ее сторону. Потому что всегда смотрел только на тебя. Почему она не сказала правду… Наверное, тебе лучше спросить об этом у нее самой.

На самом деле, я знаю ответ.

Он мне не нравится, но я его знаю, потому что мы с Танян выросли на глазах друг у друга, и я прекрасно помню, как она рыдала, когда убивалась за своим Виноградовым. В их первые ссоры, конечно, когда любовь была еще острой и сильной, и все казалось слишком болезненным. Я помню тот ее взгляд, когда смотрела на меня.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Она же правда рыдала из-за того, что ничего не могла поделать.

Знала, что Андрей со мной — и сидела в своем углу с разбитым сердцем, потому что…

Как и я.

Тоже его любила.

— Зай? Ты почему…

Я не успеваю перестроится (или какая-то часть меня делает это нарочно?) и упускаю момент, когда дверь в комнату открывается — и на пороге стоит Бармаглот.

В классике — черный костюм по фигуре, белая рубашка, модные туфли.

Как всегда — подчеркнуто без галстука.

Сначала хмурится, когда понимает, что реву, потом делает шаг через порог.

Застывает, глядя на меня снизу-вверх. Как будто собирается улыбнуться.

— Лисица, пожалуйста, я же знаю, что ты меня любишь, — говорит Андрей. — Хватит от меня бегать. Самой не надоело?

Я молчу, но в голове крутится: «Видеть невесту в платье до свадьбы — плохая примета».

— Алиса? Не молчи…

Глава восемьдесят шестая: Сумасшедшая

Бармаглот закрывает дверь, берет телефон с туалетного столика, выключает его и протягивает мне. Нарочно так, чтобы мы даже случайно не притронулись друг к другу пальцами.

— Тебе очень идет, Зай, — говорит, глядя прямо мне в глаза.

— Ты о платье? — не могу придумать ничего лучше в ответ.

— Я о том, что у тебя на лице.

Кивает, показывая на всю меня.

Не помню, чтобы я плакала, но щеки мокрые. И на перчатках добавляется новых пятен.

— Зай, я не очень разбираюсь в женских фокусах и причудах, но даже я понимаю, что счастливая невеста должна выглядеть немного иначе.

Хочу сказать, что это просто паника.

Что так бывает перед ответственным шагом. Что перед тем, как подать документы, я ревела целую ночь, потому что не была уверена, что поступаю правильно.

Но если я скажу это, значит, снова его обману.

— Этот тот малахольный? — спрашивает Бармаглот.

Утвердительно махаю головой.

— Хочешь к нему, Зай?

Мне кажется, что все это — просто дурной сон. Адская драма, в которой какой-то шутник отрезал хороший конец, и все это кино закончится ничем. Длинным многоточием, где я буду идти вдаль, пачкая роскошное свадебное платье в лужах под грустную песню Элвиса.

— Зай?

— Я не знаю, — это единственный честный ответ, который я готова сейчас дать.

Действительно честный, потому что таких дров, как наломала я, не ломал еще никто.

Я, кажется, действительно люблю Марта, но быть с ним снова? К чему это приведет? Через пару месяцев мы снова взорвемся на какой-то ерунде, разбежимся и наше персональное колесо фортуны провернется снова?

Выйти замуж за мужчину, которого не люблю так, как должна бы любить? Надеяться, что наш брак спасет хороший секс? Что для счастья мне будет достаточно одной только заботы и крепкого плеча? Может быть, если бы мне было тридцать или сорок, я бы даже не раздумывала, но в двадцать четыре…

— Зай, прости, но я с тобой уже правда заебался. — Мне кажется, он никогда не говорил ничего подобного, даже когда очень злился. А сейчас голос спокойный, отстраненный.

Он режет что-то во мне.

В тот момент, когда испуганно делаю шаг вперед, Бармаглот мотает головой.

И от того, что между нами что-то очень болезненно рвется, у меня закладывает уши.

— Не надо, Зай. Я твоими играми сыт по горло.

— Мне просто… — Глотаю панику. — Марик, мне нужно немного времени, чтобы все…

— Ни хуя тебе не нужно, Зай, — жестко обрубает он. — Ты же знаешь.

Я снова пытаюсь подойти к нему, но на этот раз он просто открывает дверь, и я вижу свою испуганную мать за его спиной.

— Машину оставь себе, — коротко чеканит Марк Миллер, и я не могу назвать его иначе, потому что этого сухого и безэмоционального мужчину просто не знаю. Кто он? Проедет и не оглянется. — Я пришлю к тебе посредника, решим, как передать тебе кондитерку и всю эту поеботу. Мне оно на хер не впало.

— Алиса, что происходит? — пытается встрять мама.

— Бармаглот, я все объясню, — все еще пытаюсь что-то доказать.

Господи, что? Что мне ему говорить?!

Что для таких, как я, в словаре нет достаточно мерзкого и гадкого слова?

Или что я просто очень сильно ошиблась?

— Тебе пора взрослеть, Зай. Так что костыль в моем лице тебе больше не понадобится.

— Что? — не понимаю.

— Не звони, не пиши, не приезжай. Так понятнее?

Мотаю головой — нет, нет и нет!

— А самое смешное, Зай, — он горько и жестко улыбается, — я же сказал, что люблю тебя, а ты, блядь, даже не услышала. Ты, блядь, даже не услышала, как сорокалетний долбоеб сказал, что любит тебя, мелкую занозу в его жопе.

Он сказал, что любит?

Когда?!

— И, Зай, — он еще раз смотрит на меня с ног до головы, — платье тебе правда идет. Надеюсь, пригодится.

А потом, пока я пытаюсь собрать то, что разваливается прямо у меня в руках, начинается немое кино.

Бармаглот поворачивается боком.

Потом спиной.

Потом делает шаг от меня.

Расстояние между нами растет.

Моя мать пытается что-то сказать, но он проходит мимо, как будто ее вообще не существует.

Так много шагов.

Между нами уже целая пропасть.

Я подбираю проклятые тяжелые юбки.

— Марик!!! — ору, срывая голос, пытаясь его догнать.

Путаюсь в юбках.

Падаю, ударяясь плечом о стену.

— Мам, пожалуйста, мам! — отбиваюсь от ее попыток меня обнять. — Останови его, мам! Останови, пожалуйста, мам! Мам!

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Тяжелая пощечина отрезвляет лучше нашатыря.

Сначала темнеет в голове, и в эти несколько секунд оператор выключает свет и меняет пленку, и я не слышу, и не вижу вообще ничего.

Потом экран мельтешит, идет разноцветными полосами и начинается другое кино.

Я обхватываю себя за плечи, пытаюсь сделать сама не знаю что — ползти, бежать на коленях?

— Хватит, Алиса! — кричит мать. — Слышишь?! Хватит! Остановись хотя бы раз. Не разрушай хоть что-нибудь. Хотя бы на это способна?!

— Догони его, мам, — умоляю я.

Мне так страшно.

Никогда-никогда, даже в детстве, мне не было так страшно.

Мой песочный замок сбивает тяжелыми волнами шторма, который я сама же и раскачала.

— Алиса! — Мать падает передо мной на колени, берет за запястья и трясет руки, словно это поможет меня вразумить. — Отпусти его. Дай. Ему. Уйти.

— Нет, — мотаю головой. — Нет!

— Пусть уходит, Алиса. — Мать перестает меня трясти, обхватывает ладонями за щеки и ждет, пока я сфокусирую внимание на ее глазах. — Ты не сделаешь его счастливым, Алиса. Не ты. Ты… просто не умеешь любить.

Если бы она сказала, что я просто бессердечная бездушная тварь — это было бы намного легче.

Я не умею любить.

Это — правда.

И жить в мире, где мой злой большой Бармаглот больше никогда не ответит на мой звонок — тоже.

Глава восемьдесят седьмая: Сумасшедшая

— Алиса, солнышко, тебе нужно поесть.

Кто-то трясет меня за плечо.

Одергиваюсь, сильнее натягиваю одеяло, почти до самого подбородка.

Достаю из-под подушки телефон, моргаю, чтобы навести резкость на экран. Я столько плачу в последние дни, что даже глаза открывать больно.

Нет никаких сообщений. Нет пропущенных звонков. Все мои отчаянные мольбы ответить, прислать хотя бы точку — не прочитаны.

— Алиса, хотя бы бульон, — упрашивает мать и пытается стащить с меня одеяло.

— Мам, Бармаглот звонил?

Она тяжело вздыхает, говорит, что зайдет попозже и выходит, осторожно, почти беззвучно, закрыв за собой дверь.

Я перезагружаю телефон.

Бросаю взгляд на дату и не могу поверить, что с того ужасно дня прошла почти неделя.

Как я жила это время? На успокоительных, на таких дозах всяких маминых травяных сборов, что иногда теряла грань, за которой сон превращался в реальность.

Ничего не меняется — чудесным образом не появляются ни звонки, ни сообщения.

Он правда ушел?

Он действительно больше никогда не ответит?

Я больше не его любимая Зая?

Обхватываю подушку двумя руками, зарываюсь в нее лицом и снова плачу. Уже почти нечем, но соленые слезы все равно щиплют веки.

Он сказал, что люби меня.

Не помню точно, на какой из дней своего воя я очень четко вспомнила тот вечер, когда он звонил и спрашивал, почему я не дома. Вспомнила так, будто этот разговор был минуту назад, и еще не остыл телефон. Я сказала, что он сдурел. А он сказал: «И я тебя люблю, Зай».

А я даже не услышала, потому что очень торопилась вернуться в кафе, где меня ждал другой мужчина.

Господи.

«Пожалуйста, просто поговори со мной», — набираю дрожащими руками.

Отправляю. Может быть, на этот раз все получится?

Я так часто удаляла его и блокировала его номер, порой даже на месяцы. Может, мой Бармаглот уже перестал злиться, и как раз в эту минуту читает мои попытки до него докричаться?

Ничего, снова просто отправка.

«Я вспомнила, когда ты признался в любви, Бармаглотище! Ты должен это повторить, слышишь?!»

Я пишу это с требующей интонацией.

И слезы градом лупят по экрану, превращая электронные чернила в размытые кляксы.

«Я так жалею обо всем, Марик…»

За пару дней до свадьбы он как бы невзначай спросил, почему я больше так его не называю, а я сказала, что называть двухметрового качка Мариком — это кощунство.

И даже не подумала, что называть меня Заей — тоже не совсем «по уму».

«Мне не нужна твоя машина, и пальцем к ней не притронусь!» — пишу с целой кучей гневных смайликов.

«Может, ты просто покричишь на меня? Я буду слушать и молчать».

На телефоне всплывает входящее сообщение, и пока мое сердце чуть не разрывается от радости, я пытаюсь нащупать взглядом имя абонента.

Это какой-то спам.

Я обессиленно сползаю с кровати, сверчиваюсь улиткой и громко реву.

Мама заходит в комнату, приобнимает меня за плечи и кое-как уводит на кухню.

Заворачивает мои плечи в плед, говорит, что все будет хорошо и, как маленькую, кормит с ложечки теплым куриным бульоном с гренками.

— Мне теперь всегда будет так больно, мам?

— Нет, солнышко. — Она дает мне еще ложку бульона, но я отворачиваюсь и тихонько переползаю к ней, чтобы положить голову на колени. Мама гладит меня по волосам, и внутри меня созревает новая порция тихих горьких слез. — Не сразу, но станет легче.

— Можно я усну, а ты разбудишь меня, когда уже будет легче?

Она вздыхает и плотнее накрывает пледом мои дрожащие плечи.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Глава восемьдесят восьмая: Сумасшедшая

Я провожу в добровольном затворничестве несколько недель.

Ни с кем не разговариваю. Никому не пишу.

Пытаюсь читать, но это все равно что ковырять свежую рану — какую бы проклятую книжку я не взяла, даже триллер про маньяка, там все равно есть любовь. И хэппи-энд в конце. Счастливый конец есть даже в книгах, где в конце все умирают, но только не в истории моей жизни.

И мне даже некого в этом винить, потому что во всем случившемся виновата только я.

Когда, наконец, беру себя в руки, одеваюсь и вожусь в коридоре, пытаясь найти свои любимые кеды, на глаза попадается записка на тумбе, «прижатая» ключом-брелоком от машины.

От машины.

В записке каллиграфическим маминым почерком написано, что ключи привез какой-то мужчина, сказал, что машину оставил на охраняемой стоянке.

Мама так хорошо завуалировала этим «кем-то» водителя Бармаглота.

Я перекладываю ключи из ладони в ладонь и делаю громадное усилие, чтобы не расклеиться снова.

Сейчас кажется, что это было в прошлой жизни.

Если я буду ездить на этой машине — это будет нормально?

Не помню в каком фильме, но герой сказал что-то вроде, что ему хочется есть ту же еду, которую ела героиня, потому что тогда кажется, будто они ели это вместе, как парочка.

Если я буду ездить на машине, которую подарил Марик — будет считаться, что мы все еще хотя бы как-то, но не разорвали нашу связь?

Мне нужно поехать в кондитерскую, потому что человек — женщина, по голосу — на которого Бармаглот переложил свою часть «вклада» в проект, уже оборвала мне телефон, пытаясь выйти на связь и заставить меня встретиться.

Машина, ярко-желтый «Рендж Ровер», сразу бросается в глаза среди обычных серых и черных машины. Марк громко смеялся, когда я сразу сказала, что не буду ездить на черном гробу, и что если он не согласен на перекраску в желтый, я сделаю это сама — гуашью из магазина школьных товаров.

Он сказал, что хрен мне, а не желтый гроб.

Но вот же — моя большая и совсем не женская, но все-таки ярко-желтая машинка с огромными колесами и квадратной мордой старого боевого танка.

«Дашь порулить?» — всплывает в памяти насмешливый бас Бармаглота.

Сердце сжимается до боли в плече. Как будто у меня в мои двадцать четыре вот-вот случится сердечный приступ.

Заправлен полный бак. Все документы лежат на соседнем сиденье.

Есть карта заправки на год и техобслуживание.

Если бы сожаление убивало, я бы давно сгнила в собственной постели, но, видимо, у судьбы для таких как я нет столь легкой участи. Она хочет ловить нас на крючок, подсекать и наблюдать, как пытаемся спрыгнуть.

Я медленно выруливаю со стоянки на дорогу. Глядя во все глаза, как учил Бармаглот.

Пользуясь всеми зеркалами по назначению, а не чтобы строить рожи.

И только на светофоре замечаю, что, как всегда, забыла пристегнуться.

— Ты, Алиска, — шмыгаю носом и ору от злости, когда не получается справиться с этими проклятыми ремнями, — если не перестанешь реветь, то превратишься в очень некрасивый труп в очень красивом желтом гробике.

В кондитерской, куда приезжаю своим безопасным, но черепашьим ходом, только через час, меня уже ждет женщина — лет тридцати с небольшим, с простой стрижкой на коротких волосах, минимум косметики, но красивыми часами явно не за три копейки.

Она замечает, как лавирую между рабочими, который занимаются монтажом оборудования и технической кухни, машет рукой и, когда подхожу, успеваю услышать ее торопливое:

— Она уже приехала, Марк, созвонимся позже.

Марк? Мой Марк? Или какой-то другой?

— Это был Марк Миллер? — очень грубо тычу пальцем в сторону ее телефона.

Внутри что-то вскипает.

Обида? Негодование? Злость бессилия?

А что ты хотела, Алиса? То, что он вычеркнул тебя из своей жизни совсем не означает, что он стал невидим и недоступен для всех остальных женщин. Свободных, умных, без фокусов и с четкой жизненной позицией. Тех, которые не успели натворить столько глупостей, чтобы схлопотать полный игнор у самого терпеливого в мире мужчины.

Женщина кивает, очень плохо маскируя непонимание по поводу моего недовольного тона.

Вы уже успели с ней забыться, Марк Игоревич?

— Меня зовут Юлиана Сергеевна Соловьева. Я буду помогать вам во всех организационных и финансовых вопросах.

— Присматривать, чтобы глупая училка не натворила глупостей? — не могу сдержать язвительность.

Она очень в его вкусе — не тощая, как щепка, фигуристая, без макияжа а-ля «маорийский вождь».

— Алиса Владимировна, я лишь представляю интересы совладельца. — Она такая вежливая и непробиваемая, что я начинаю чувствовать себя истеричным ребенком на фоне этой арктической глыбы льда. — Марк Игоревич сказал, что у вас нет опыта и вам потребуется человек, который сможет взять на себя часть забот и постепенно ввести вас в курс всех дел.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Мне очень тяжело проглотить новую порцию колкостей, но я делаю это и киваю, отвечая на ее вежливое деловое рукопожатие.

Следующих полчаса она водит меня по помещению, которое уже отчасти отделано под маленькую уютную кондитерскую. Показывает, рассказывает, отвечает на все мои вопросы, и даже когда я нарочно спрашиваю глупости, прикидываясь ванильной дурочкой, не позволяет себе ни одной лишней улыбки.

Она явно профи.

На ее фоне обо мне — совладелице бизнеса — можно смело сказать, что я не владею вопросом абсолютно и полностью.

Чтобы не сбежать, мелькая пятками, приходится все время напоминать себе, что в конце концов — это моя мечта и я, пусть и в небольшом объеме, но вложилась в нее своими деньгами. Так что сбежать сейчас от этой «мисс Конгениальность», значит, отказаться от своей мечты. По глупости и трусости.

— Алиса Владимировна, — Юлиана отходит в сторону, давая мне выйти на улицу, когда внутри становится слишком шумно из-за работающей сварки. — Понимаю, что вам, вероятно, не очень комфортно наше сотрудничество.

«Да откуда же ты вязалась такая грамотная!» — мысленно злюсь, но ей отвечаю стыдливой полуулыбкой.

— Но уверяю, я вам не враг, — тоже улыбается она. — Марк Игоревич просил оказать вам всю необходимую помощь, убедиться, что вы полностью владеете вопросом и удалиться. В мои обязанности не входит быть вашими вечными… костылями.

— Звучит оптимистично и обнадеживающе, — кривлюсь я, очень надеясь, что на этом наше сегодняшнее общение закончится. — Буду благодарна за помощь, потому что Марк Игоревич совершенно прав, уверяя, что я — немощная дура дурой.

Юлиана вздыхает, но вместо ответа ограничивается сдерживающим кивком.

— В таком случае нам нужно переместиться в какое-то уютное место и заняться обсуждением ассортимента и закупок. У меня есть список, который, насколько я понимаю, составлен вами.

— Тоже Марк Игоревич передал?

Она открывает рот, чтобы ответить, но я отмахиваюсь, давая понять, что вопрос был риторическим.

— Предлагаю еще раз его обсудить, — говорит Юлиана. — Возможно, вам захочется внести изменения. У меня есть перечень поставщиков по основным позициям, но, если вам потребуются специфические продукты, я найду альтернативные варианты и проведу переговоры.

— Полагаю, — делаю вид, что очень рада снова выглядеть круглой дурой, — нам понадобится много чая.

И даже если маленькая здравомыслящая часть меня понимает, что Юлиана, скорее всего, действительно не враг мне и старается быть профессионалом, я бы предпочла просто избавиться от нее. Лишь бы появился повод видеться с Бармаглотом хотя бы формально.



Глава восемьдесят девятая: Сумасшедшая

Я не люблю август за то, что он приходит как-то внезапно, когда я не успела понять, что лето уже подошло к концу, а сентябрь стоит на пороге с сизыми тучами и затяжными суточными дождями.

В первых числах августа мы, наконец, открываем кондитерскую, на которой висит красивая табличка в виде пышного дымящегося пончика, поверх которого «шоколадным» неоном написано: «Пряник». Название придумал Бармаглот, тогда оно показалось мне слишком простым, без изюма. Кто пойдет в кондитерскую, которая проста даже в названии? Но в итоге все это выглядит очень мило и по-домашнему. И идея Юлианы сбавить пафос в духе «старой французской кондитерской, где заказывал пирожные сам Людовик Четырнадцатый», неожиданно, оказывается очень работоспособной. Мы немного пересматриваем меню, добавляем простых и всем понятных сладостей — пончики, кексы, рогалики и классические мини-торты, оставляем интересные воздушные печенья и добавляем пару моих личных рецептов, «от шефа».

В день открытия приезжают родители, а вместе с ними — толпа маминых подружек с детьми и внуками.

Много посетителей идут с рекламными флайерами, за обещанным эклером с лавандовым кремом. Но в итоге прилавки и запасы в холодильниках пустеют еще до полудня. Так что приходится снять красивый нарядный передник, в котором я позирую для рекламного ролика, чтобы вместе с парой помощниц взяться за дело.

Выдыхаем и разгибаем спины только после семи, когда официально закрываем кондитерскую и первый рабочий день.

Юлиана вручает мне букет цветов и охапку воздушных шариков.

Я очень стараюсь сделать вид, что не ищу среди роз записку от Бармаглота, но получается плохо, потому что Юлиана откашливается и говорит, как будто даже извиняясь:

— Это… просто от меня. Хотела, чтобы вы знали, что работать с вами было приятно и интересно.

— Даже когда я обещала испортить вам прическу? — вспоминаю тот ужасный случай, за который мне хватило ума и мудрости извиниться.

Юлиана хихикает и напоминает, что ее волосы всегда к моим услугам, если нужно будет сбросить пар.

Я оглядываюсь на кондитерскую, из которой как раз выходят последние работники и, поддавшись инстинкту, спрашиваю:

— Может, выпьем шампанского по случаю? Я угощаю — у нас сегодня хорошая касса. — Морщу нос, осознавая, как глупо и смешно это звучит, и на всякий случай поясняю: — Всю жизнь хотела это сказать.

Юлиана пожимает плечами и согласно кивает.

В маленьком ресторане в паре кварталов ниже уютно пусто — и мы выбираем самый удобный стол около окна.

Я заказываю бутылку игристого «Просекко», фрукты и сыр.

Пьем, сначала просто разговаривая о всякой ерунде, в основном вспоминая все казусы, которыми было наполнено наше сотрудничество.

Слово за слово, пару раз всплывает имя Бармаглота.

Я знаю, что они не встречаются, потому что лично видела, как пару раз за ней приезжал симпатичный седеющий мужчина, и она выглядела очень счастливой, когда он целовал ее в щеку и галантно открывал дверцу автомобиля.

Но с Бармаглотом она определенно поддерживала тесную связь.

И мне приходилось бить себя по рукам, чтобы не спросить, как он и не спрашивает ли обо мне.

Но сегодня, после стресса и игристого вина язык развязывается.

— Он с кем-то встречается? — спрашиваю в лоб, когда Юлиана заканчивает рассказывать об одной своей клиентке, чьим проектом она занималась до меня.

— Марк Игоревич? — сразу догадывается она.

— Угу. Мой… бывший Бармаглот.

Звучит так, что хочется повернуть время вспять хотя бы на минуту и запретить себе говорить о нем как о бывшем. Потому что теперь это звучит слишком реально, чтобы и дальше делать вид, будто мы просто поссорились.

Юлиана явно сконфужена моим вопросом.

Стучит красивым ногтем мизинца по ножке бокала и после небольшой внутренней борьбы отвечает:

— Да, у него есть женщина. Видела их пару раз вместе.

— Спасибо, — искренне благодарю. Было бы куда хуже, если бы она стала юлить и делать вид, что не в курсе. Да и не верю я в благородную ложь. — Как думаешь, это — серьезно?

Мы были на «вы» весь период нашего сотрудничества, и я благодарна Юлиане, что она не дала мне перейти порог, иначе рано или поздно меня бы занесло. А так в голове всегда торчала мысль, что мы — партнеры, и либо я ценю все, что она делает и как со мной возится, либо остаюсь один на один с кучей вещей, в которых ни черта не понимаю.

Но сейчас мы официально больше не в связке, а я, окончательно отодвинувшись от всех подруг, просто рада общению с человеком, который точно не стал бы играть за моей спиной. Хотя бы потому, что она — не моя лучшая подруга.

— Я правда не знаю, — извиняется Юлиана.

— И он ни разу… — сглатываю страх и неприятное предчувствие, — … не спрашивал обо мне?

Она отрицательно качает головой.

Я столько раз воображала, как спрошу ее об этом и столько раз уговаривала себя не реагировать слишком сильно, если окажется, что Бармаглот успел жениться или съехаться с кем-нибудь — он никогда не был одинок, даже когда был женат. А теперь, лишившись всех оков и одной ненормальной девчонки, наверняка с головой окунулся в мир доступных и на все готовых женщин.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Возможно, какая-то из них могла бы даже искренне в него влюбиться.

Но лучше нет, нет, нет…

— Алиса, послушай… — Юлиана неожиданно протягивает руку и сжимает мои пальцы в очень искреннем жесте поддержки. — Иногда должно пройти время, чтобы… во всем разобраться. Когда чувства на пике, все кажется трагедией и концом жизни, но поверь, это не так. Некоторые вещи видны лишь с расстояния в месяцы. Иногда даже годы. А иногда — всей жизни.

— Не уверена, что готова быть без него всю жизнь, — грустно улыбаюсь и предательски шмыгаю носом.

— Но ведь прожила же до сих пор? — подбадривает она. — Рано или поздно боль утихнет. И твоя, и его.

Не знаю, о какой части нашей с Мариком истории она в курсе и из каких источников, но точно не хочу выяснять.

Время.

Должно пройти время, Алиса.

Может быть… когда-нибудь, когда сойдет новый снег.

— У меня есть пара билетов в театр, может, составишь компанию? — предлагает она. — Мой Медведь улетает на важный форум, а я ужасно не люблю ходить в театр в одиночестве.

Я соглашаюсь и взглядом благодарю ее за поддержку.

Однажды мама сказала, что самая крепкая женская дружба чаще всего рождается из взаимной нелюбви.

Кажется, мы и правда подружимся.

Юлина извиняется, что ей пора бежать на встречу, говорит, что обязательно позвонит мне, чтобы утрясти наш поход в театр и уходит, а я остаюсь одна и прошу официанта принести еще бокал шампанского.

У меня есть целый новой блокнот, который я купила специально чтобы вести дела, и за пару недель успела превратить его в хлам. Даже немного стыдно доставать, но делаю это, потому что теперь мне придется все делать самой: учиться вести, как это модно говорить, хэнд-мейд бизнес. Мне до сих пор страшно, хоть Юлиана была строгой и ответственной наставницей, а главное — очень терпеливой, и если я вдруг споткнусь где-то на пути, это будет моя и только моя вина. Никого больше.

Наверное, я и правда взрослею.

По крайней мере, больше не ищу виноватых в том, что моя жизнь перестала быть похожа на сказку.

Я задерживаюсь в ресторане еще на час: делаю заметки, пытаюсь сделать какой-то более-менее комфортный и понятный для себя график, когда и кому нужно позвонить, куда поехать, с кем встретиться.

Потом возвращаюсь домой, в свою маленькую квартирку, про которую Бармаглот всегда говорил, что жить в ней — опасно для жизни, и таким как я, нужно еще доплачивать за риски. А я так и не рискнула от нее избавиться.

Потому что хотела сохранить в своей жизни хотя бы какой-то островок стабильности.

Раз уж прошлое развалилось почти полностью.

До одиннадцати ночи я прокручиваю в голове те слова Юлианы: «У него есть женщина… видела их пару раз вместе…»

В заплаканном от дождя оконном стекле, если присмотреться, даже вижу его профиль: тяжелую челюсть, упрямо сжатые, но все же слегка выгнутые в ироничной улыбке губы, взгляд из-под бровей.

Какая-то слишком ожившая реальность, даже для Сумасшедшей Алисы с больной фантазией.

Оглядываюсь, все еще веря, что однажды он просто возьмет и приедет.

Но сзади — ничего. Только мой новенький холодильник. На котором, пришпиленные смешными магнитами, наши совместные фотографии. Даже не помню, когда их распечатала.

До последнего уговаривала себя, что не буду снимать.

Оставлю эту «доску визуализации» в надежде на то, что она обязательно выполнит мою мечту.

Но… «У него есть женщина»

Сползаю с диванчика. Еле-еле переставляя слабеющие ноги, иду к холодильнику, провожу пальцами по тому фото, где Бармаглот обнимает меня одной рукой, и моему носу так уютно у него под подмышкой. С нашей разницей в росте все наши фото смешные уже хотя бы потому, что Бармаглот во все лицо и мощный торс, а у меня в лучшем случае торчит только кончик носа.

Когда пальцы притрагиваются к щетине на его подбородке, в горле снова ком.

— Тебя хоть там любят? — шепотом, едва ли в состоянии расслышать собственные слова. — Лелеют? Целуют? Тебя обнимают? Ты счастлив? Ты весел?[1]

В груди так сильно болит, что хочется упиться до смерти сердечными каплями.

Я снимаю магниты — медленно, один за другим, собираю фотографии.

Хочется, как в красивом кино, сложить их в пепельницу и сжечь, но у меня нет пепельницы. И даже если все эти снимки есть в моем телефоне, я все равно ни за что их не сожгу.

Не глядя, сую все это в верхний ящик, куда-то наугад, подальше, за батарею чашек.

Когда-нибудь, возможно, боль станет тише.

Когда-нибудь, возможно, я перестану ждать письмо или сообщение.

И вспомню сегодняшний вечер, как день, когда я все отпустила.

[1] Цитата из стихотворения Ирины Астаховой

Глава девяностая: Сумасшедшая

В сентябре, с началом учебного года, у моей кондитерской начинаются просто сумасшедшие времена. Потому что всего в квартале от нас находится школа, и дети, само собой, прибегают за вкусняшками прямо на больших переменах.

Приходится сделать небольшие изменения в ассортименте — добавить то, что будет не только вкусно, но и полезно, с минимумом сахара и максимумом сухофруктов.

И взять еще одну работницу в помощь, правда, пока только на полдня, до обеда.

Я чувствую себя человеком, у которого, кажется, нет ничего, кроме работы. И еще работы. И снова работы, где я пропадаю днями напролет, а иногда задерживаюсь до поздней ночи, чтобы вернуться домой без сил, упасть в кровать и ни о чем не думать.

Не могу сказать, что такая жизнь мне не нравится, но по крайней мере, у меня почти не остается времени думать о том, что у нашей с Бармаглотом истории уже давно вышли все сроки.

В воскресенье, когда кондитерская работает только до четырех, я остаюсь чуть позже: проверяю все запасы и составляю список того, что нужно пополнить.

Когда кто-то стучит в дверь, сначала даже не поворачиваю головы. Я закрыла магазин, перевернула табличку, на которой русскими буквами написано «Закрыто», и не виновата, если кто-то не умеет читать или думает, что ради него откроются даже врата рая.

Но стук повторяется, и в конце концов становится даже интересно, что за проблема у человека.

Оглядываюсь, прикладываю ладонь козырьком, пытаясь рассмотреть лицо.

Что-то знакомое как будто.

Подхожу ближе и мысленно ругаю себя за любопытство. Дернул же черт, чего было не заниматься дальше своими делами.

Женщина по ту сторону двери вопросительно приподнимает бровь.

Надо же, оказывается, некоторым женщинам разводы идут на пользу. Во всяком случае, Мила выглядит просто роскошно с новой короткой стрижкой, светлыми волосами с модным «омбре» и в стильном светлом костюме. Ничего удивительного, что на меня она смотрит, как на приблуду, потому что на мне форменное темное платье с логотипом кондитерской. Хорошо хоть успела снять передник.

Интересно, если я ее пущу, она устроит мне разгром? Не уверена, что стоит сбрасывать со счетов такой вариант развития событий, тем более, что в последний раз мы виделись с ней в тот день, в загородном доме моего отца. И она делала все, чтобы внушить окружающим — или себе самой? — что у них с Бармаглотом милая семейная идиллия.

Мне не хочется ее впускать. Да, может я и слабачка, но какая бы нормальная женщина сияла от счастья, встречаясь с бывшей женой человека, за которого собиралась замуж.

На мгновение в голове даже проскакивает мысль, что, может, та женщина, с которой Марик сейчас встречается — Мила. Юлиана — просто наемный работник, которого он нашел только в помощь мне. Она ничего не знает о его прошлом и вряд ли знает в лицо его бывшую жену. А у Милый сейчас совсем другая прическа, совсем другой вид. И стала бы она нарочно приходить в гости, если бы ей не было чем меня ужалить?

С опаской, но все же открываю дверь и отхожу в сторону, нарочно не закрывая ее на замок, когда Мила заходит внутрь магазинчика.

— Извини, что у меня совсем нет времени на долгие задушевные разговоры, — начинаю первой и ненавижу себя за то, что голос предательски ломается. Но по крайней мере я честна с собой. Я дала себе это обещание в тот день, когда сняла с дверцы холодильника наши с Бармаглотом фотографии — больше не заниматься самообманом. — И если ты не против…

Моя пауза достаточно понятна и однозначна.

Мила осматривается, заинтересованно вертит головой и несколько минут посвящает тому, чтобы изучить все, что видит.

А что если они с Марком и правда снова вместе?

Он не развелся бы с ней, если бы не тот мой ультиматум.

Потому что у них много общего и, самое главное, Мила всегда будет такой, как ему нужно. Она точно бы никогда не стала шататься, выбирая между ним и человеком, которого, как ей казалось, она любит.

— Очень мило, — не поворачивая головы, говорит бывшая Марка. — Знаешь, я бы, пожалуй, даже что-нибудь купила. Может, посоветуешь что-нибудь? Фирменное. То, во что ты вложила всю душу и сердце.

Когда Мила поворачивается, я понимаю, что она пришла с холодной войной. Нет, она слишком хороша и уверенно счастлива, чтобы ломать мне мебель и бить дорогие витрины.

Она просто размажет меня по стенке.

И я этого вполне заслуживаю.

Хоть и не собираюсь поддаваться и облегчать ей задачу.

— Прости, но уже совсем ничего нет. — Витрины и правда пустые. — Но у меня есть кекс, хотела взять домой. Так что…

— Да, конечно, — вежливо улыбается Мила.

Пока я достаю из бумажного пакета кекс и делаю пару стаканчиков кофе из автомата, Мила выходит на улицу и усаживается на стоящую рядом скамейку. Она тоже с логотипом кондитерской и украшена гипсовыми пряниками и пончиками. Обычно здесь полно молодежи, которая любит пофотографироваться с новой местной достопримечательностью, но сейчас на небе грозовые тучи — и народ сдуло с улиц со скоростью света.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

В воздухе уже пахнет приближающимся дождем.

Но тихо и не шевелятся даже листья на деревьях.

Я протягиваю Миле ее одноразовую тарелку с кусочком морковного кекса с шоколадными дропсами и пластиковый стаканчик капучино.

Сажусь рядом и даже не скрываю, что с интересом слежу за ее реакцией — как отламывает кусок кекса, кладет его в рот, медленно пробует. Пьет кофе и морщится.

— Не люблю несладкий кофе, — говорит с той самой улыбкой, об которую наверняка сломалась не одна соперница.

— Прости, сахар закончился, — в ответ улыбаюсь я.

Хоть мы обе прекрасно видели полный стаканчик одноразовых стиков с сахаром.

Глава девяносто первая: Сумасшедшая

— Это правда вкусно, — говорит Мила спустя пару минут, когда где-то вдалеке сверкает желтый росчерк молнии.

— Для постоянных клиентов есть ассортимент скидок — накопительные карты, карты клиента, — улыбаюсь в ответ, давая понять, что готова вести цивилизованный разговор, если она не собирается устраивать показательную порку. Хотя я абсолютно уверена, что это благодушие — затишье перед бурей.

— Спасибо, но в этом районе я бываю крайне редко и по особым случаям. Например, — Мила окидывает меня прохладным взглядом, — увидеться с несостоявшейся женой Марка.

Почему она не сказала «бывшего мужа»?

Проглатываю неприятный липкий ком паники, выдерживаю первую атаку и отвечаю, стараясь не упасть в грязь лицом:

— Несостоявшаяся жена Марка польщена таким вниманием и на всякий случай говорит, что в следующий раз можно просто заглянуть в мой инстаграм. Если там есть новые фоточки, значит, я жива.

— Не факт, что здорова? — снова слегка «прикусывает» она.

— А кто в наше тяжелое время бывает полностью здоров? То лапы ноют, то хвост отваливается.

— Хотела спросить — ты довольна собой? — резко меняет тему Мила. Уже не улыбается, но и неадекватной, лезущей на баррикады «брошенкой» тоже не выглядит. — Мне, знаешь, все время хотелось спросить — для чего ты все это затеяла? Это ведь ты захотела. Марк не собирался разводиться.

Я выбрасываю в урну свой почти нетронутый кусок кекса и делаю глоток крепкого горького кофе. Даже зубы сводит, но и мозги прочищает от ненужных мыслей.

— Потому что не хотела быть любовницей, — отвечаю я и, подумав, добавляю: — И потому что просто хотела и могла.

— Ты же в курсе, как называют маленьких девочек, который вот так, по прихоти, уводят мужчин из семей?

— Умницы-красавицы? — посмеиваюсь я.

— Суки и стервы, — и не думает улыбаться в ответ Мила.

— Если честно, мне все равно. — Пожимаю плечами.

Никогда, ни разу с того дня, как Бармаглот ушел, я не искала себе оправданий.

— Если ты приехала рассказать мне, что я поступила плохо, то вряд ли скажешь что-то такое, чего я уже сотню раз не сказала себе сама. — Это не попытка заработать баллы. Мне нет смысла красоваться перед женщиной, которая все равно останется в моей жизни лишь транзитным персонажем, именем, которое рано или поздно, но сотрется из памяти. — Если бы все люди на земле поступали только красиво и правильно, жили по совести, это была бы утопия.

— Ты же и так затащила его в постель, и знала, что…

— Я никогда никого силой в постель не тащила, — поправляю ее. — Глупо верить, что сорокалетнего мужика можно соблазнить гостеприимно раздвинутыми ногами. Разве что на одну ночь.

— Иногда мужчины падки на ноги, которые раздвигаются в любое время суток, — огрызается Мила. Впрочем, после паузы кое-как снова берет себя в руки.

— Мила, я правда не знаю, что ты хотела услышать, но я не собираюсь облегчать тебе задачу. Ты можешь сколько угодно верить, что у вас был охуенный брак, крепкая семья и непотопляемый корабль семейной жизни, но всего этого не было уже очень-очень давно. Задолго до того, как появилась я.

— Ты ничего не знаешь о нашей жизни. Не бывает семей, в которых все гладко и идеально. Только в книгах. Вопрос лишь в том, что одни женщины бросают все и уходят, а другие — борются за то, что им дорого.

— Ну и как — помогла тебе твоя борьба? — не могу удержаться, чтобы не съязвить в ответ. — Или ты правда думаешь, что каждая измена и каждое прощение — это ступенька к раскрытию супружеской гармонии?

— Он меня ценил. Всегда. И все его одноразовые салфетки…

— Все эти женщины были лучше тебя, — продолжаю вдалбливать в ее голову абсолютно прописные истины. — Мужчина либо верен, либо нет. Не бывает полумер. Не бывает «случайной измены». И мужская полигамия — это херня, которую придумали похотливые кобели, и в которую поверили слабые бесхребетные женщины! Куда проще поверить в какие-то идиотские законы природы, в херовы инстинкты, в то, что он сует член в другую бабу совершенно случайно и даже плачет от раскаяния, трахая другую, чем признать, что на самом деле ты — просто ничто. Настолько пустое место, что мужчине плевать на то, что однажды ты можешь узнать об измене и просто уйти. Ему плевать, что ты будешь плакать. Что его потрахушки перечеркивают годы отношений и тонны чего-то хорошего и светлого. Гораздо проще продолжать плыть по течению, сваливая все измены на его любовниц.

— Ты ничего не знаешь о любви и взрослой жизни, — подавляя крик и слезы, бросает мне в лицо Мила.

— Ты повторяешься, — отвечаю я. — И, знаешь, что? Он заботился обо мне. Когда меня тошнило — держал волосы над унитазом, чтобы я не испачкалась. Вытирал сопли, когда болела. Когда грустила — брал на руки. Он всегда был рядом. Он отвечал на мои звонки и сообщения даже когда был занят по горло. Он никогда не повышал на меня голос. Он… — Я реву в голос, но мне уже плевать, что подумает Мила. — Он дал мне счастье быть собой, такой, какая я есть — глупой, капризной, заносчивой. Он подарил мне мою мечту и ничего не попросил взамен. Он единственный мужик в моей жизни, который… меня любил. А я все это время была слепой, глухой и тупой. Самоуверенно думала, что это никогда не закончится. И… все кончилось. — Щелкаю пальцами. — Вот так, за секунду. Вся эта сказка просто завершилась. И когда он ушел, Мила, я поняла, что не умею без него дышать, разучилась ходить, потеряла слух и больше не хочу мечтать. Ты пришла меня уколоть? Мне плевать, поверь. Алисы здесь нет. Алиса осталась в прошлом, в той реальности, где она вовремя прозрела и не дала Бармаглоту уйти.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Она сглатывает.

Морщит лоб.

Часто моргает, явно сдерживая слезы.

— Ты — дура, — говорит по-бабьи скупо и сдержано, но в хорошем смысле этого слова.

— Я знаю, — растираю пальцами потеки туши под глазами. — Потому что прошло уже сколько месяцев, а я каждую минуту жду, что он позвонит или напишет, или приедет. Или хотя бы просто… появится на другой стороне улицы.

— Он умеет долго терпеть, но потом уже никогда не отыгрывает обратно, — говорит она.

Это об их браке.

И о том, что верить бесполезно.

— Ты же сама сказала, что я дура.

Пытаюсь бодриться, но это явно жалкое зрелище, раз Мила достает из сумки бумажную салфетку и протягивает ее мне. Беру с немой благодарностью и громко, как слон, высмаркиваюсь.

Когда по пустой улице проносится первый ветерок, Мила кладет в рот последний кусок кекса и допивает кофе. Все это культурно выбрасывает в урну и смотрит на меня уже совсем не теми волчьими глазами, с какими «заглянула в гости» полчаса назад.

Я встаю, зачем-то показываю искомканную и в потеках туши салфетку.

Пытаюсь улыбнуться, чтобы не расклеиться совсем.

— Я обязательно приведу ее в первозданный вид и накрахмалю, — говорю о салфетке. — Заглядывай на неделе — заберешь еще лучше, чем была.

Мила оценивает шутку почти искренней улыбкой.

— Отлично выглядишь, — говорю тоже искренне.

— Прости, что не могу вернуть комплимент, — пожимает плечами она.

— Я бы очень удивилась, если бы ты оценила красоту моих кроличьих глаз и красного носа.

Мы пытаемся как-то перевернуть эту историю нашей жизни.

Я почему-то всегда думала — и даже сегодня — что Мила всегда была где-то очень далеко, за пределами нашей с Марком истории. Она просто была — и все. И в какой-то момент я почувствовала в себе силы отодвинуть ее еще дальше, спихнуть, как ненужную отыгранную фигуру.

Но просить прощения уже поздно.

Да и вряд ли оно ей нужно.

— Он хочет детей, — вдруг говорит Мила, изо всех сил корча строгую бабу, которой в общем почти не интересна тема, которую она сама же подняла.

— Твой новый мужчина? — Я все же рада, что она пошла дальше, хоть одна мелкая эгоистичная засранка очень постаралась ее стреножить.

— Типа того, — отмахивается Мила. — Так что… Когда закрываются одни двери — открываются другие.

— И счастливые горизонты, — дополняю я.

Мила не прощается. Она просто поправляет одежду, взмахом руки — прическу и, как ни в чем не бывало, идет на другую сторону улицы, где ее ждет машина с водителем.

Я обхватываю плечи руками, долго стою на крыльце магазина, даже когда практически насквозь промокаю под косыми каплями дождя.

По крайней мере, это лучше, чем возвращаться в пустую квартиру.



Глава девяносто вторая: Сумасшедшая

— Уверена, что тебе не нужна помощь? — спрашиваю маму, когда в первые сентябрьские выходные отец, как у него водится, устраивает с приятелями посиделки в своем загородном доме.

Обычно я всегда ей помогаю: и делать заготовки, и приезжать помогать все это готовить, накрывать на стол и потом перемывать гору посуды.

— Солнышко, ты так много работаешь, хоть в воскресенье отоспись!

Мама все-таки смотрит с укором, потому что в последнее время мы мало общаемся. То есть, все больше по телефону и коротко о насущном: здоровье, работе, быте.

А папа… С ним у нас до сих пор натянутые отношения, потому что сначала ему потребовалось время, чтобы свыкнуться с мыслью, что его лучший друг и почти ровесник спит с его маленькой дочурой, а потом — что эта дочура практически сбежала из-под венца.

О том, что Бармаглот сказал всем, что это я передумала выходить замуж за «старого пня», я узнала совсем недавно. От мамы.

Узнала — и снова проревела в подушку несколько ночей подряд.

Потому что, как бы там ни было, жениться на мне раздумал он, и если бы это просочилось — я выглядела бы очень жалко в глазах всех наших общих знакомых. А так они все хором думают, что я просто малолетняя, не оценившая своего счастья дура.

То есть, фактически, правы.

— Мам, обещаю, что скоро станет полегче.

Приобнимаю ее за плечи и жадно вдыхаю аромат простой домашней выпечки: пирожков с вишнями и брынзой, маленьких чесночных булочек. На моей рабочей кухне пахнет все больше корицей, ванилью, медом и заварным кремом.

— Мар… — В последний момент хватаю слово зубами, не даю ему родиться. — Марк там будет?

Мама быстро качает головой, говорит, что вроде как он сейчас много работает, занят новым контрактом — и они с отцом до сих пор немного натянуто общаются, хотя и общаются.

— Я бы все равно не поехала, — пытаюсь храбриться. — Просто не хочу, чтобы они с отцом ругались из-за того, что уже не имеет значения. У него, я слышала, уже есть какая-то новая женщина.

— Прошло уже… достаточно времени, — нарочно не уточняет мама.

— Да-да, целых четыре месяца, — улыбаюсь я.

Для меня — пропасть времени, если вспомнить, что за это время мы ни разу даже не пересеклись, не обменялись ни словом, ни сообщением. И ничтожно мало, чтобы мне хоть немного стало легче. Время лечит? Мое время делает больнее с каждым днем. Раньше у меня была хотя бы призрачная надежда, что он перезлится, успокоится и в какой-то из случайных дней как ни в чем ни было нагрянет в кондитерскую. Может, даже будет ругаться и говорить, что я дура. Я бы все приняла, я бы все выслушала и просто обняла его навеки.

Чтобы больше никуда не делся.

И теперь моя выросшая на этой вере надежда каждый день понемногу умирает. По чуть-чуть, крошечными ломтиками, тает.

А для Бармаглота — это достаточный срок, чтобы найти новую женщину.

И мне даже не за что на него злится.

Потому что… он свободен как ветер.

Уже вечером, когда я пытаюсь как-то забить свое свободное время кулинарными экспериментами, на экране телефоне появляется входящий от мамы. Я кое-как тыкаю в него перепачканными в муку пальцами, включаю громкую связь.

— Алиса, солнышко, выручай!

Она быстро тараторит, что забыла дома сухарики для канапе и не знает, чем их быстро заменить. Мама иногда становится таким ребенком, когда дело доходит до кухни, на которой она никогда не была хозяйкой.

— Порежь батон кубиками, сверху…

На заднем фоне в динамике слышатся мужские голоса.

Один точно отцовский — он еще и покашливает, и я даю себе слово при нашей следующе встрече обязательно вытребовать с него обещание меньше курить.

Еще один голос, кажется, это Кирилл — старый папин приятель, который не упускает случая напомнить, что его сын — всего на год младше меня, и что не зря наши прапрапрадеды устраивали договорные браки.

А потом появляется третий голос.

И мое сердце останавливается.

Потому что это голос моего Бармаглота — я бы узнала его, даже если бы Марк говорил шепотом. У него низкий голос, очень уверенный, очень мужской.

Мурашки рассыпаются по коже огненными искрами, когда он негромко хрипло смеется в ответ на какие-то слова отца.

— Солнышко, я… — Мать, кажется, понимает причину моей внезапной паузы.

— Марик там, — говорю я. Нет смысла спрашивать — я все сама слышу.

— Алиса, он приехал буквально на полчаса, — шепотом отвечает она. — Просто…

— Я привезу сухарики, мам.

— Алиса, не надо!

Я не хочу ее слушать. Не хочу думать. Не хочу делать как правильно.

Я просто очень-очень хочу его увидеть. Даже если он и правда приехал на полчаса, и мы столкнемся на одну секунду, разминувшись на дороге. Пусть так. Пусть хотя бы так.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Впервые в жизни я бросаю всю посуду на кухне, не убираю вообще ничего, только проверяю, выключила ли плиту и перекрыла ли краны. Хватаю сухарики, которые готовила для себя, выбегаю из квартиры, прыгаю в машину и только когда выруливаю на дорогу понимаю, что не переоделась, и на мне до сих пор мой домашний желтый спортивный костюм, носки с принтом из брокколи и тапочки.

И на голове — домашний неаккуратный пучок.

Я никогда не ездила так быстро, как в этот раз. За городом выжимаю такую скорость, что сердце дико грохочет в груди. Не страшно не капли, просто я не знаю, что буду делать, если мы с Бармаглотом разминемся. Поеду к нему домой? Чтобы… что? Наткнуться там на его новую «Заю»?

Или, может, он приехал… вместе с ней?

У меня больно и колко сжимается сердце.

Нет, конечно нет. Это же мужские посиделки, у них свой кодекс — никаких женщин, кроме хозяйки дома, потому что она угощает, и дочери, потому что она на подхвате. Не помню, чтобы кто-то когда-то нарушал это правило.

Когда подъезжаю к дому, на улице уже темно и снова пахнет дождем. Осень в этом году какая-то как назло депрессивная: седая, дождливая и холодная. Сырость пробирает глубоко, до самых костей.

Я кое-как поправляю волосы, стряхиваю пятна муки с одежды и выхожу.

Во дворе нет знакомого мне внедорожникак Марка.

Но есть новенький черный «Гелендваген». Бармаглот не говорил, что собирается менять машину, но я бы не удивилась, потому что даже сейчас легко могу представить его за рулем этого монстра. Наверняка то еще вышибающее дух зрелище.

Из беседки слышна музыка — что-то мужское, от чего хочется приложить ладонь ко лбу и удрученно покачать головой.

В доме свет горит только на первом этаже.

Никого не видно, только как будто из-за дома тянет дымом.

Там, где у нас поленница.

Там, где Бармаглот меня впервые поцеловал. И где он первый раз стал «Мариком».

Он стоит в полоборота. В одной руке — сигарета, другой прижимает к уху телефон.

Привычного маленького хвостика волос уже нет — просто сбритый почти под ноль затылок и длинная косая челка низко падает на глаза.

На нем какой-то мешковатый свитер, похожий на те, в которых качки ходят в спортзал. Ворот неприлично широкий — его как будто вообще нет — и сполз с плеча.

Клыкастые черепа демонов на его смуглой коже смотрят на меня как будто с презрением. Или с насмешкой?

«Ты загорел, Бармаглот. Возил свою новую женщину на пляж под пальмы? А у меня даже маникюра нет и прическа старая…»

Он как будто слышит мой внутренний монолог и немного поворачивает голову.

Глаз за челкой почти не видно.

И тлеющий кончик сигареты как-то дьявольски подсвечивает его лицо, очерчивая острые контуры и грани.

— Привет, — еле-еле выдавливаю из себя. Между нами пара метров, а как будто выжженная пустошь. — Загар… тебе очень идет.

— Привет, Алиса, — без улыбки отвечает он. Потом показывает на телефон и добавляет: — Я немного занят. Важный разговор.

— Да-да, — пячусь спиной назад, чуть не падая. — Прости, я не хотела… не знала… Прости…

Захожу за дом, прижимаюсь лбом к холодной каменной стене и проклинаю себя за то, что приехала.

Даже тротуарная плитка под ногами больше радовалась моему появлению, чем Бармаглот.

Несколько минут во мне перетаскивают канал два совершенно противоположных чувства. С одной стороны, хочется поскорее прыгнуть в машину и умчаться подальше, чтобы потратить остаток жизни на стирание этой минутной встречи из памяти. С другой — та Алиса, которая когда-то умела послать его, если позволял себе лишнего, снова напоминает о себе и требует вернуться, врезать по роже и сказать, что он мудак и козел. Просто так.

И пока я играю в Билли Миллигана[1] и пытаюсь успокоить обоих, отчетливо слышу, как Бармаглот говорит кому-то в трубку:

— Сегодня не приеду… Сорян, солнце.

Солнце?

Мое сердце сжимается от боли.

Мозг стучит в набат и требует поскорее уносить ноги, пока еще я жива, пока пациента еще можно спасти. А чертово упрямство злым ядовитым голосом шепчет: «Что еще за «солнце»? Кто его новое «солнце»?

— Но голая фотка зачет, — хрипло посмеивается Бармаглот. — Ну… Ты всегда можешь попытаться еще, когда я был против?

Это звучит как разговор взрослого содержания.

Это звучит так, что мое сердце медленно и неумолимо покрывается ледяной коркой с шипами внутрь. Болит так сильно, что ноет плечо.

Это и есть его «важный разговор»?

Это что-то важнее меня?

Он смеется тем самым низким грудным смехом, от которого у меня всегда тянуло между ног и хотелось выпрыгивать из одежды даже если мы просто стояли в машине на светофоре и слушали по радио выдержки и стендап-шоу.

Только теперь этот смех не мне. Не для меня.

[1] Билли Миллиган — американский гражданин, один из самых известных людей с диагнозом «множественная личность» в истории психиатрии. Расщепления личности Миллигана насчитывали 24 полноценных личностиГлава девяносто третья: Сумасшедшая

Я потихоньку, опираясь рукой на стену, словно раненый с поля боя, уползаю в сторону крыльца, а оттуда — в дом, где на кухне вовсю возится мама. Она так перепугалась со своими канапе, что даже не сразу меня замечает. Только когда ставлю рядом коробку с сухариками, вскидывает голову и смотрит так, словно увидела призрака.

— Алиса? Откуда ты?..

— Привезла сухарики, — шмыгаю носом и, чтобы не упасть, обеими руками упираюсь в стол. — Мам, я бы что-то выпила. Есть?

Она молча и ничего не спрашивая, ставит на стол чашку, достает откуда-то бутылку «Хенесси», наливает и протягивает мне.

Впервые в жизни я выпиваю сорокаградусный алкоголь в несколько непрерывных глотков. Горло обжигает, щеки и язык мгновенно немеют. Отталкиваю руку матери с кусочком ветчины.

— Алиса…

Я наливаю еще, снова выпиваю, практически не морщась, но на этот раз слезы градом из глаз.

— Все-все, хватит. — Мама успевает притормозить мой острый приступ алкоголизма, и я со всего размаху опускаю задницу на стул. — Я же говорила, чтобы ты не приезжала.

Она говорила.

Все мои внутренние голоса говорили.

Кроме того единственного, который сказал, что если я не приеду, то буду жалеть об этом всю свою жизнь, потому что, когда Бармаглот меня увидит, то обязательно вспомнит, как хорошо нам было.

— Мам, он даже не улыбнулся, — говорю я, хоть говорить об этом с ней — не самая лучшая идея. Но не говорить же мне с пустой, пахнущей коньяком чашкой. — Он просто сделал вид, что я какое-то… чучело. Что я есть, что меня нет — никаких совсем эмоций для Алисы.

А про себя добавляю, что Бармаглот первый раз не назвал меня Заей.

Конечно, зачем ему Зая, если теперь у него Солнце.

— Поможешь сделать канапе? — Мама, не дожидаясь ответа, подставляет тарелки с нарезкой, шпажки. — Чаю сделать? Голодная? Солнышко, тебя же сейчас…

— Не называй меня солнышком! — злюсь я.

Беру шпажку, быстро нанизываю все, что попадается под руку.

Потом еще одну и еще, пока не получается целая собранная доска.

Но, когда мать пытается забрать ее у меня, чтобы вынести на стол мужчинам, я успеваю взять «блюдо» и отодвинуться.

— Мам, я сама.

— Алиса, ну кому от этого будет лучше?! Что ты пытаешься доказать? Марк ушел, все. У вас не получилось. Вы слишком разные. И разница в возрасте все равно имеет значение.

Я поправляю выбившиеся из пучка волосы. Алкоголь ударяет в голову, потому что я даже не могу вспомнить, когда ела в последний раз — возможно, пару бутербродов на завтрак? Меня немного ведет, но я все равно никому не отдам эту проклятую доску.

В конце концов, мать сдается и просто разводит руками.

На ступеньках приходится затормозить, чтобы не улететь носом вниз, но все-таки спускаюсь без приключений. До беседки всего пара десятков шагов, но я немного тяну время, чтобы успокоится и выдохнуть.

Я просто покажу, что ничего страшного не случится, если мы еще раз пересечемся.

И что мне хватит сил быть, наконец, взрослой.

— Алиса? — Папа хмурится, но дает поцеловать себя в щеку. Принюхивается. — Не понял?

— Па, это сердечные капли, — пытаюсь улыбнуться.

Бармаглот сидит как раз напротив. Я не смотрела на него, но среди всех мужчин он — самый большой. В хорошем смысле этого слова. Потому что высоченный, с ручищамми, татухами и этой проклятой челкой, которая так сильно ему идет.

— Так, за руль не сядешь, — отчеканивает отец. — Или права сам отберу.

— Какой руль, па, — целую его в щеку, отбираю сигарету и уверенно тушу в пепельнице, уже и без того полной окурков. — Ты обещал завязывать.

— Пришла отца учить щи варить, — ворчит он. — В дом иди.

Мне очень хочется посмотреть на Марика.

Это же так просто — поднять голову, поймать его взгляд, убедиться, что он тоже ищет мой.

Дать понять, что я здесь, рядом. Что он нужен мне. Что хочу его как ненормальная.

Чего уж проще? У Алисы это всегда получалось — доводить его до белого каления, дразнить, распалять. Все было так просто, так почему же сейчас у меня дрожат колени, как у маленькой?

— Не кури больше, па, — снова целую его в щеку и, пока еще есть силы держаться, ухожу, так и не посмотрев на Бармаглота.

Ему все равно.

У него же есть целое Солнце — и обогреет, и отсосет, наверняка, как он любит.

Я, конечно, не могу уснуть. Ни холодный душ, после которого из меня почти выходит весь алкоголь, ни чашка чая с булочками не помогают.

Валяюсь в кровати, кручусь бубликом, еще надеясь найти какое-то волшебное место, где смогу уснуть, но это бессмысленно.

Когда часы на экране телефона показывают середину ночи, набрасываю на плечи одеяло и потихоньку спускаюсь вниз. Помню, где мамина заначка с коньком, но в чашку наливаю всего на пару глотков. Краду со стола папины сигареты и, выйдя на улицу, устраиваюсь прямо на крыльце, свернув одеяло вокруг себя наподобие кокона.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Иногда в жизни бывают моменты, когда нужны сорок градусов и пара затяжек.

Просто чтобы на языке и в желудке горечи было больше, чем в душе.

Когда заканчивается первая сигарета, дверь за моей спиной открывается.

Я знаю, что это Бармаглот. Просто чувствую кожей, на которой, кажется, его прикосновения отпечатались уже на всю жизнь.

И, как бы сильно мне не хотелось верить, что он нарочно поджидал меня здесь, голос разума, который я, наконец, начинаю учиться слушать, говорит, что это просто совпадение.

Он молча садится рядом, но ниже на одну ступеньку, как будто ему неприятна сама мысль чтобы посмотреть на меня. Даже случайно.

На улице холодно, но он — без футболки и в простых серых штанах с логотипом пантеры.

Молча достает сигареты, тоже закуривает.

Я прикусываю фильтр, потому что желание дотронуться до этой широкой спины такое невероятно огромное, что мой мозг вот-вот отключится.

— Давно куришь? — спрашивает, ожидаемо, не поворачивая головы.

«Почему не «Зай»? — орет моя Сумасшедшая, но я наглоталась достаточно табачной отравы, чтобы держать ее под контролем.

— Минут пятнадцать, — говорю почти шепотом.

Голос где-то там все же трескается.

— Тогда еще не поздно завязать, — сухо продолжает Бармаглот. — Тебе это дерьмо не нужно, Алиса. Радости в жизни точно не прибавит.

— Спасибо, папочка, — не могу удержаться от колкости в ответ.

Он безразлично передергивает своими здоровенными плечищами.

Когда-то на них были следи от моих ногтей. Когда-то я вытребовала с него обещание, что будет ходить только так, с моими метками на коже, чтобы ни одна женщина больше к нему не притронулась.

— Не за что, доченька, — отвечает он, и я в последний момент успеваю одернуть руку, чтобы не притронуться к татуированным воронам у него на левом плече. — Я домой, подвезти? Кто-то потом пригонит «Ровер».

— Домой? Сейчас?

«Твое Солнце, наконец, прислало достаточное количество порно селфи-роликов?»

— Все равно хрен усну.

Я соглашаюсь.

Конечно, я соглашаюсь.

Это же целый час в одной машине.

Господи, целый час просто рядом.

Даже если мы не скажем друг другу ни слова.

Глава девяносто четвертая: Сумасшедшая

На сборы мне нужно минут десять.

Я же приехала, в чем была. Только забегаю в ванну, чтобы полотенцем подсушить еще влажные после душа волосы.

Пишу маме записку, что поехала домой и как-то трусливо не дописываю, с кем. Когда утром станет понятно, что Бармаглота тоже нет, а мой «Ровер» стоит во дворе, вопросы пропадут сами собой.

Когда выхожу, Марик уже сидит в машине — «Гелендваген» и правда его, и как только я сажусь на соседнее с водителем сиденье, и мой взгляд падает на его лежащие на руле пальцы, заледеневшее от боли сердце начинает слишком стремительно оттаивать.

Ему правда идет эта машина. Не знаю, будет ли правильно так говорить, но есть вещи, созданные друг для друга. Даже если они придуманы в разных концах вселенной.

Бармаглоту идет этот немецкий «полутанк».

И эта спортивная толстовка.

И косая челка.

И плечо, которое торчит из ворота, которое хочется прикусить зубами. Сильно, чтобы на смуглой коже остался след. Чтобы никакое Солнышко не думало, что оно имеет право на этого мужика.

Ну и что, что я — эгоистка? Я не верю в высокую философию о том, что если любишь человека, то желаешь ему счастья, даже если он счастлив с другим. Я хочу, чтобы мой Бармаглот был счастлив со мной.

Только не знаю, как сказать ему об этом, потому что даже сейчас, когда она ждет, пока я поудобнее устроюсь в кресле, даже не смотрит в мою сторону. Как будто я просто случайный, подобранный на дороге пассажир. Раньше он бы уже сто раз сожрал меня глазами.

Когда заводит мотор, все-таки поворачивается в мою сторону и я, глупо улыбаясь, тянусь к ремню безопасности. Дрожащими пальцами пристегиваюсь.

На темной трассе, когда дом остается позади, снова начинается дождь: мелкий, ненавязчивый, зудит монотонными каплями по лобовому стеклу. Шелест «дворников» навевает мысли о тех весенних вечерах, когда Бармаглот заезжал за мной после работы — и мы ехали в ресторан, а потом катались по городу, заедая шедевры кулинарного искусства картошкой-фри и запивая сладкой «колой». Я говорила, что, если мы и дальше будем так же кататься, моя задница перестанет помещаться в его машину, а Бармаглот очень сексуально усмехался и, когда приезжали домой, жестким сексом вышибал из меня все лишние калории.

— Это солярий, — первым нарушает молчание Бармаглот. — Работы до хуя. Но я бы рванул на недельку куда-то на острова.

Мне хочется сказать, что я бы тоже хотела на острова. Вместе с ним: валяться под пальмами совершенно голыми, пить кокосовое молоко прямо из ореха и читать друг другу книги про джедаев и ситхов.

Но вместо этого просто киваю, как болванчик.

Господи, я же раньше могла нести всякую чушь, флиртовать, провоцировать, делать то, что явно заслуживало звания «безбашеной стервы», а сейчас как язык в одном месте застрял — ни слова ни сказать, ни даже звука.

Заклинило. Переклинило. И выключило.

Но все же через пару минут набираюсь смелости и спрашиваю, можно ли подключить свой «ipod». Не то, чтобы мне не нравилась непонятно откуда взявшийся в его колонках джаз, но обычно мы всегда слушала скандинавскую «тяжесть» и даже подпевали ей в унисон. И это было что-то очень наше, что вот так, нарушая закон приличия, притягивало друг к другу сорокалетнего бизнесмена и двадцатичетырехлетнюю глупую капризную девчонку.

А этот джаз, он, наверное, слушает с кем-то другим.

С другой?

Я проглатываю ревность, потому что Марик кивком разрешает подключить свой плеер и выбрать музыку самой.

Первые гитарные аккорды вызывают на его сосредоточенном лице мрачную ухмылку.

И я, чуть-чуть приободрившись, все-тики рискую начать разговор.

— Знаешь, дела в кондитерской идут очень хорошо. — Наверное, стоило бы о погоде. Но мне не хочется в который раз говорить о том, как я зависима от вот таких меланхоличных дождей, в особенности в последнее время. — Все, как ты говорил. А я тебя не слушалась. Мы поменяли меню и…

— Юля рассказывала, — перебивает он, доставая сигарету и прикуривая от зажигалки. — Ты молодец.

Сдержано, но без лишней сухости.

Видимо из сострадания к темным кругам у меня под глазами — в последнее время я сплю мало и плохо. То есть, почти совсем не сплю.

— Я хотела сказать… — Сжимаю в кулаках немного растянутую на коленях ткань домашних штанов. — Твои советы, все до единого, мне очень пригодились. Прости, что была упрямой и думала, что знаю, как будет лучше. Тарталетки с ромом и кокосовыми слайсами явно не то, что хотят есть школьники, а маленькая кондитерская — точно не то место, куда заглядывают гламурные селфи-герл, так что…

Я внимательно слежу за выражением его лица.

Ищу хотя бы намек на то, что где-то там, глубоко внутри? еще остался тот мужчина, который когда-то укрывал меня вторым одеялом, чтобы не мерзла, и поздно ночью мог запросто достать хоть из-под земли мои любимые роллы.

Смотрю — и не нахожу.

И мне становится так страшно, что начинает колотить мелкая дрожь и стучат зубы.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Замерзла? — Бармаглот регулирует климат-контроль, и в салоне «гелика» становится теплее.

Но мне вряд ли лучше, потому что нервы натянуты слишком сильно.

Потому что все, во что я продолжала верить все эти месяцы, стремительно и бесследно просачивается сквозь пальцы прямо сейчас.

Уже… слишком поздно?

Уже… совсем-совсем все?

Бармаглот неожиданно притормаживает у обочины, выходит, что-то ищет в багажнике, и я не сразу понимаю, что происходит, когда через пару секунд дверь с моей стороны открывается — и мне на колени опускается теплый плед.

— Не заболела? — Что-то похожее на беспокойство в его взгляде определенно есть.

Но он бы точно так же смотрел на любую женщину, которая в его машине трясется от холода. Просто потому что так воспитан. Потому что мужчина без проблем с самоопределением, и у него нет проблем с тем, чтобы проявить заботу о тех, кто слабее.

Я подтягиваю плед выше к плечам, еле-еле выжимаю улыбку благодарности.

Не потому, что мне все равно. Как раз совсем не все равно! Но на душе так погано, что сил хватает только чтобы не разреветься.

— Все в порядке, — говорю тихо, все еще надеясь хотя бы на что-то в ответ. — Просто мне явно нельзя сочетать алкоголь и сигареты.

— Не кури больше, Алис, — он кажется строгим, как папочка. В плохом смысле этого слова. — Эта дрянь убивает легкие и сокращает жизнь.

— Сказал курильщик со стажем, — не могу не ответить я.

— Поверь, мои легкие мне за это не благодарны.

— Если бы мы делали только то, за что нам благодарен наш организм, то цивилизация остановилась бы на уровне развития каменных копий и добычи хобота мамонта, — улыбаюсь я. — Хотя, знаешь, я думаю пещерные женщины были теми еще модницами в шубах из мамонтовых шкур.

Он, наконец, улыбается.

Мимолетно, не наигранно, а потому что ему нравится то, что я говорю.

И ему так идет эта улыбка с ямочками на щеках, что тот мой внутренний ремень безопасности, наконец, не выдерживает нагрузки и лопается. Внутренняя сила толкает меня навстречу Бармаглоту. Это просто импульс, как будто я качнулась вперед совсем без намека, а просто потому что так получилось.

Прямо сейчас мой большой татуированный мужик мог бы просто сгрести меня в охапку, сжать подбородок, сказать миллион раз, какая я конченная дура — и просто поцеловать.

Но… это, кажется, уже не мой злой татуированный мужик, потому что он просто захлопывает дверцу машины.

И, уже не проронив ни звука, подвозит до самого дома.

Я молча отстегиваю ремень, выхожу, сдержанно благодарю за плед и «работу таксиста», а потом на негнущихся ногах, как циркуль, шагаю по ступеням крыльца.

Никто не идет за мной, потому что Бармаглот даже не глушил мотор, и, как только я берусь за ручку входной двери, машина отъезжает.

Кажется, теперь я и стала той самой «маленькой дочкой его друга».

Даже не обращая внимания на бардак на кухне, бреду в спальню и прямо в одежде и носках забираюсь под одеяло.

Укрываюсь с головой.

Это… совсем конец?

Когда через пару минут на экране телефоне всплывает входящее сообщение, даже не сразу понимаю, сплю я или нет. Потому что это абонент «Бармаглотище» и с его фоткой.

Вытираю слезы и сопли чуть не по всему лицу.

Шмыгаю носом.

Открываю сообщение.

«Забыла свой плеер, потеряшка»

Я падаю на спину и, как дура из романтического фильма, прижимаю телефон к груди, от радости что есть силы стуча пятками по матрасу.

Потеряшка — это, конечно, не Зая.

Но это… хотя бы что-то.



Глава девяносто пятая: Сумасшедшая

Я ношусь с этим сообщением целую ночь.

Буквально.

Не могу уснуть, потому что хожу из одного конца квартиры в другой и придумываю, что мне на него ответить. Ведь от этого ответа будет зависеть… все?

«Спасибо, привези его пожалуйста завтра вечером, я живу по тому же адресу»?

Даже в моей голове это читается как: «Приезжай — и я буду отсасывать у тебя прощение!»

Сразу мысленно комкаю лист бумаги, на котором это написала, и выбрасываю в мусор.

«Спасибо большое, что сказал — я бы перевернула весь дом, пытаясь вспомнить, где могла его оставить»

Слишком… ни о чем?

Спасибо — и? После такого сообщения от ответит что-то вроде «Передам его Вовке» — и на этом наша тонкая новорожденная связь прервется.

Этот вариант тоже идет в утиль.

«Спасибо большое, обращайся с ним бережно»?

Останавливаюсь и прижимаюсь лбом к приятно холодной стене.

Почему раньше я могла строчить ему сообщения без подготовки, без раздумий, мгновенно отправляя то, что пришло в голову — и это всегда было уместно, колко и вызывающе?

Это просто идиотизм, но я не могу придумать одно проклятое сообщение из нескольких слов даже когда над городскими высотками поднимается яркий, но уже по-осеннему холодный первый сентябрьский рассвет.

Марик не написал, что может его привезти.

Не предложил встретиться, чтобы я забрала плеер сама.

Кроме того сообщения он больше не прислал ни буквы, никаких подсказок.

Этот упрямый мужик просто мозг мне взрывает!

В конце концов, когда с непривычки еду в кондитерскую на такси, и по радио играет детская песенка о дружбе, почти начинаю верить в то, что это — знак, и мне нужно смириться с поражением. Я же знаю Бармаглотище, знаю, что, если этот мужик чего-то хочет — он прет на пролом как танк и плевать ему на «нет» и «нельзя». Если бы хотел со мной увидеться — он бы ухватился за этот шанс, а так…

Но ведь раньше он всегда так и делал.

Он. Не я.

Так что теперь, кажется, моя очередь хвататься за любую соломинку, чтобы вытащить моего Бегемота из болота, где он делает вид, что меня не существует.

Только во второй половине дня, когда от наплыва посетителей и заказов я просто валюсь с ног от усталости, в моей голове созревает что-то похожее на тот самый правильный вариант сообщения, которое может стать подходящим крючком.

Я выхожу на улицу со стаканчиком кофе, сажусь на лавочку, подставляя спину еще немного теплым солнечным лучам, и набираю:

«Надеюсь, ты позаботился о моем любимце, был с ним мягким и нежным, и уложил спать)) Где и когда тебе будет удобно встретиться, чтобы я его забрала?»

Это мило, это непринужденно, и я даю понять, что готова приехать сама в любой конец мира, чтобы с ним увидеться.

Скрещиваю пальцы и отправляю.

Конечно, хочется, чтобы как раньше, Бармаглот ответил на него сразу, но сообщение доставлено — это уже хороший знак. У меня была целая ночь чтобы смириться с тем, что в этой игре я больше не буду кроликом, который дразнит голодного льва. И что я сама во всем виновата.

Марик не отвечает ни через час, ни через два.

Даже когда заканчивается мой рабочий день, и я остаюсь в закрытой кондитерской до восьми, лишь бы не ехать домой — от него ни ответа, ни привета.

Дома так тоскливо, что хоть убейся.

Слоняюсь из угла в угол, гипнотизируя взглядом экран телефона, как будто это может помочь. Дважды налетаю лбом на дверные косяки, один раз тараню носом зеркало.

Это просто… невыносимо.

На минуту в моей голове проскальзывает мысль бросить все и пойти ва-банк — поехать к нему. Он всегда говорил, что любит свою холостяцкую квартиру, и вряд ли съехал оттуда. И он бы никогда не привел туда свое Солнце.

А что если привез?

Эта мысль застает меня врасплох прямо посреди комнаты, падает на голову, как кирпич, и я обессиленно опускаюсь на пол, на корточки, обхватывая колени руками, потому что чувствую себя хрупкой нестабильной конструкцией из детских кубков. Еще немного — и развалюсь на кусочки.

Я никогда не думала о том, что в той кровати, где мы с ним трахались как ненормальные, теперь может спать другая женщина. И в ванной, где когда-то весело мое пушистое желтое полотенце, теперь стоят чужие кремы и шампуни. И что другая женщина может надевать утром его рубашку, чтобы выглядеть соблазнительно даже когда стоит у плиты и готовит завтрак.

И что все это может быть… уже… насовсем.

Навсегда.

Но в тот момент, когда я начинаю неумолимо и неизбежно развалиться на кусочки, телефон оживает.

Это сообщение от Марика.

И я цепенею от ужаса, потому что за секунду в моей голове проносится миллиард вариантов того, что в нем он вежливо — или нет — игнорит мою попытку встретиться.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Это какой-то заколдованный круг: сначала я сходила с ума, потому что он мне не отвечал, теперь схожу с ума, потому что он ответил.

Сумасшедшая Алиса вдруг стала такой трусихой, а ведь ей еще предстоит выиграть битву с Красной королевой.

«Завтра заеду в твой магазин около шести. Подойдет?»

Около шести — это сразу после закрытия.

Сухо, спокойно, как будто назначил деловую встречу.

Но… мы хотя бы увидимся. Это больше, чем я даже мечтать могла.

Глава девяносто шестая: Сумасшедшая

Что надеть на встречу с мужчиной, если это, возможно, последний шанс снова обратить на себя его внимание? С мужчиной, который достаточно разбирается в женщинах и их манипуляциях, чтобы раскусить любой маскарад?

Сначала я надеваю платье, потом быстро понимаю, что это плохая идея хотя бы потому, что я ни разу не ходила на работу в платье и на каблуках. Потом выбираю костюм — и тоже мимо.

В конец концов, когда понимаю, что все эти нарочитые переодевания только расшатывают меня еще больше, хватаю первые же попавшиеся под руку джинсы и футболку, завязываю волосы на макушке в лохматый пучок и бегу на работу.

Бармаглот терпеть не может, когда опаздывают, и пару раз говорил, что единственный человек, ради которого делал исключения — это я. Да и то только потому, что ему нравился результат. И часто так сильно нравился, что мы опаздывали в кино или на концерт, потому что вместо того чтобы вести меня к двери, Бармаглот забрасывал на плечо и, изображая хохот пещерного человека, тащил в спальню.

Поэтому, когда я пытаюсь подкрасить губы в задней комнате и слышу мелодичный перезвон дверного колокольчика, мое сердце почему-то снова подпрыгивает.

Потихоньку, чтобы не выглядеть совсем прибитой, выхожу.

Бармаглот заинтересованно осматривается и даже не сразу меня замечает.

Приехал сразу из офиса: в черной рубашке, черных брюках, так идеально сидящих на бедрах, что это — чистый секс, а если бы было хоть на пол сантиметра больше или меньше — получилась бы порнография.

На прилавке лежит букет голубых ирисов, перевязанных широкой шелковой лентой. Без громоздких бумажных упаковок, как я люблю.

Я нарочно тяну время, чтобы посмотреть на Бармаглота хотя бы со спины.

Так часто на ней засыпала и валялась, изображая ленивую морскую звезду, что даже не думала, как буду жить, если ее больше не будет рядом.

Марик, наконец, поворачивается, окидывает меня мимолетным взглядом и, не делая и шага навстречу, протягивает мой ipod.

— Ты разве не должна быть закрыта? — спрашивает, указывая большим пальцем себе за спину. На дверь.

— Я же тебя ждала, — пожимаю плечами.

Беру айпод — мы снова даже не дотрагиваемся друг до друга пальцами — заталкиваю его в задний карман джинсов, беру букет и с удовольствием окунаю в него нос. Найти такой букет в сентябре… Надо было постараться.

— У тебя есть волшебное кольцо из «Двенадцати месяцев»? — пытаюсь, как раньше, беззаботно улыбаться. — Сгонял в май за этой красотой?

Бармаглот загадочно усмехается, но ответа я так и не слышу.

Что мне делать?

Как с ним разговаривать, если он даже не дает шанса начать диалог?

— Прости меня, — вдруг прорывается откуда-то из самой сердцевины. — Прости меня… пожалуйста.

Даже смотреть на него вдруг становится не по себе.

Что думает? Что скажет? Развернется и уйдет или «милосердно» простит, и мы останемся друзьями?

Я не настолько наивна, чтобы верить, будто одного моего «прости» достаточно, чтобы забыть ошибки прошлого, но и услышать в ответ, что мы может общаться, но дальше жить каждый своей жизнью — не готова.

Просто… У меня нет ни малейшего представления о том, как я буду жить дальше, если все сложится именно так.

— Мне тебя не за что прощать, Алис, — Бармаглот опирается бедрами на столик, берется ладонями за края столешницы, и я снова на мгновение впадаю в какой-то медитативный транс, разглядывая его татуированные фаланги. — Было и было. Проехали.

Хорошо, что цветы до сих пор у меня в руках, и я могу закрыться ими от его взгляда и от всего мира заодно.

Чувствую, как дрожат и холодеют пальцы.

Было и было… Проехали…

Звучит так, что за этим может скрываться что угодно — и прощение, и прощение с прощанием в паре.

— Я хочу, чтобы ты знал…

— Алиса, ну серьезно — не надо, — притормаживает он почти снисходительно. — Ты не скажешь ничего такого, чего не понимал бы сорокалетний мужик.

— Можно я все-таки скажу? — немного дергает внутри. — Мои слова никак не унизят твой жизненный опыт.

Он даже не скрывает быстрый взгляд на наручные часы.

Я все это заслужила — и пренебрежение, и нежелание выслушивать мои объяснения. Но ведь даже у приговоренных к смерти остается шанс на помилование. Или нет?

Но когда собираюсь с силами, моя решимость прояснить все между нами вдруг стремительно испаряется. Я стою тут, перед взрослым самодостаточным шикарным мужиком, который столько для меня делал, что даже вспоминать больно — будто сон смотрела, а не жила. А кто я для него? Просто девочка с проблемами в самоопределении и заебами в голове? Та, что не оценила? Не поняла, какое сокровище ей досталось?

— Если хочешь что-то сказать — говори, — подталкивает Бармаглот. Нет, не грубо и без раздражения, но решительно, с подтекстом, который торчит из его слов, словно кроличьи уши из шляпы кролика: либо говори, либо не морочь мне голову, меня уже ждут более интересные и приятные разговоры. — Хотя зря ты это затеяла.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Тебя уже ждут? — не могу сдержать нотку сарказма. — Очень важные дела?

— У меня все дела — важные, — спокойно говорит он.

— А те, которые присылают порно-селфи — просто важнее всех, — закручивает меня.

Не знаю, как это происходит. Мозг живет своей жизнью и еще пытается как-то напомнить о том, что я собиралась поговорить и показать, что взрослая, а не устраивать сцену ревности. На которую не имею никакого морального права.

— Подслушивать не хорошо, — чуть понижает голос Марик. — В особенности за взрослыми дядями, которые тебе почти что годятся в отцы.

— Прости, что после глубокого минета с твоим членом у меня в горле и спермой у меня во рту, я при всем желании не смогу смотреть на тебя как на папочку!

Бармаглоту это точно не нравится. Его выдают побелевшие от напряжения костяшки пальцев, когда крепче сжимает столешницу.

— Если продолжишь в том же духе — вряд ли у нас получится конструктивный диалог, — уже с почти физически ощутимой угрозой предупреждает он.

— Если продолжишь в том же духе, то мы и дальше будем делать вид, что нас друг для друга не существует, и что, — я крепче прижимаю к груди букет, — ничего не было.

— Надеешься спрятаться за вот этим? — Кивок на цветы.

— Надеюсь просто поговорить.

— Но, блядь, снова выебываешься, — рокочет, отрывая от стола свой шикарный зад и делая шаг ко мне. — Ты была бы не ты, если бы не показала характер, да?

Мне вдруг становится совсем не по себе.

Особенно, когда Бармаглот вдруг разворачивается, шагает к двери, но вместо того, чтобы уйти — закрывает ее на ключ и резко опускает пластиковую шторку «жалюзи».

Запер нас наедине?

Черт.

Глава девяносто седьмая: Сумасшедшая

Бармаглот разворачивается, рассматривает меня долгим пристальным взглядом.

Что-то не так? Я с трудом сдерживаю желание поправить одежду, хоть что там поправлять на джинсах-скинни и простом свитере? Несуществующие складки?

— Повтори-ка еще раз, почему я не могу быть для тебя «понимающим папочкой», м? — с нотами злого сарказма просит Бармаглот и медленно, подчеркивая, что никуда не торопится, выуживает запонку из петли манжета. — Особенно ту часть, где про мой член у тебя во рту.

Я сглатываю.

Мы же должны были поговорить.

Нет, стоп. Это я хотела поговорить, и я же сделала все, чтобы мы вернулись туда, где когда-то начали — в понятные нам обоим игры в кошки-мышки.

Меня это злит и волнует одновременно.

Заставляет нервно покусывать нижнюю губу почти до крови, потому что я до мокрых трусов соскучилась по виду его крепких жилистых рук, перевитых скульптурными венами, когда Бармаглот лениво засучивает рукава почти до самого локтя.

Запонки небрежно бросает на стол.

Шаг ко мне.

— Я жду, Алиса.

— Нужно поставить цветы в воду, — бормочу я.

— Хорошая попытка, — подмигивает он.

— Красивый букет… — все еще пытаюсь я.

— Если он так тебе дорог, то лучше убери-ка его подальше. В безопасное место.

Не знаю, как у него это получается, но я послушно кладу цветы на стойку.

Сглатываю и поглубже втягиваю руки в рукава.

Бармаглот внимательно следит за каждым моим движением, и выражение «держит руку на пульсе» — как нельзя лучше подходит к выражению его лица.

— Ты до сих пор не наигралась, Зай? — Еще один шаг ко мне. — Мало?

— Прости, — невнятно бормочу в ответ.

Если он подойдет достаточно близко, чтобы я могла хотя бы протянуть руку…

Мы оба понимаем, чем все закончится.

— Бармаглот, секс — не лучший способ помириться, — пытаюсь быть умной и взрослой.

— Помириться? Помириться, блядь?!

В следующую секунду меня словно сносит стенобитным орудием, приколачивает к стене.

Я даже пошевелиться не могу, потому что одной рукой Марик крепко сжимает пальцы у меня на щеках, а другую, как тиски, держит на бедре.

От него снова пахнет… Да чтоб он сдох, так выносить мне мозг несочетаемыми со шмотками ароматами!

Кожа, пьяный ром, переложенные льдом свежие лаймы.

Под видок а-ля «Дон Карлеоне негодует».

— Скажи мне, Зай, ты в край охуела?! — Это сказано громки шепотом, но у меня реально закладывает уши. — Снова берега потеряла? Правда думаешь, что можно вилять задом перед мужиком, которому ты уже на хер не впала, и он все равно поведется на твои выкрутасы?

— Но ведь… это ты… — Провожу языком по слипшимся от волнения губам.

— Тебе было недостаточно увиденного, чтобы понять — в эти игры я с тобой больше не играю? Или, блядь, заебывает, что мужик может просто так уйти, жить, трахать другую телку и больше не пускать слюни на твою жопу и сиськи?!

Жмурюсь, чувствуя, как от приступа паники в легких заканчивается воздух.

Распахиваю губы, чтобы сделать жадный глоток, но это явно плохая идея, потому что вместе с кислородом глотаю и этот запах, от которого жжет в горле, словно мы и правда… как тогда… когда я становилась перед ним на колени и…

Все это плохо кончится.

— Мне кажется… — Пытаюсь хвататься хотя бы за ту реальность, в которой мы сначала должны поговорить, а уже потом — вот эти игры с тестостероном и предвкушением жесткого секса. — Нам сначала нужно поговорить.

Вместо ответа он чуть сильнее сжимает пальцы на моих щеках, и я непроизвольно становлюсь на цыпочки, чтобы так адски не тянула шея, смотреть на этого великана со своего карликового роста.

Серебряные глаза прищуриваются до размера двух тонких зловещих полос.

— Ну хорошо, Зай, говори.

Это точно издевательство, потому что пока он так близко и пока полностью контролирует мое лицо, максимум, на что я способна — не выпрыгнуть из одежды.

— Хочешь, я тебе помогу? — почти ласково, но это из той оперы, в которой кот будет мурлыкать канарейке перед тем, как сожрать ее со всеми потрохами. — Ты, наверное, хочешь сказать, что все это время пиздец, как скучала. Да?

Да, миллион раз да!

Я киваю.

— И ты поняла, что без меня твоя жизнь стала несколько… пустой и одинокой? — уже вкрадчиво, как будто в самом деле начинает мне верить.

— Да, очень… одинокой, — преодолевая спазм в горле, шепчу в ответ. — Ты… ушел, и не осталось ничего, что делало мою жизнь… настоящей.

Хватка пальцев Бармаглота на моем бедре становится настолько сильной, что я вскрикиваю, уже заранее зная, что там будет синяк, носить который придется не меньше месяца.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Взгляд темнеет, когда я, осмелев для более решительного шага, медленно поднимаю руку и провожу тыльной стороной ладони по его щетинистой щеке. Простое прикосновение жестких колючек к коже, но оно словно ток — проламывает все слои моей защиты, бьет прямо в испуганное сердце. Доза адреналина для этого истерзанного и измученного комка плоти, которое умерло так давно, что врачи успели покинуть операционную, но даже не постарались убрать за собой окровавленные бинты и инструменты.

— Ты нужен мне, — говорю совсем тихо, едва различая скомканные звуки слов. — Я измучилась без тебя, Бармаглотище. Мне без тебя жизнь не жизнь, веришь?

Молчит, упрямо поджимая губы.

Не отталкивает, значит, можно стать смелее?

Еще немного тянусь к нему, кладу обе руки на увитое татуировками запястье.

Выдыхаю, набираясь смелости.

— Мы ведь можем… хотя бы… попробовать все начать заново?

Все еще играет в молчанку.

— Нам же было хорошо вдвоем, Бармаглотище…

— Нам, значит, — как-то не очень ласково повторяет за мной.

Нет-нет, не уходи от меня, не становись снова упрямым непроницаемым и…

Он небрежно стряхивает мои руки, придавливает к стене как тряпичную куколку, толкается бедрами, и я вздрагиваю на выдохе, потому что его очевидный стояк упирается мне в живот.

— Может, хватит уже пиздеть, а?! — снова звереет. — Ты вообще хоть раз думала о ком-то, кроме себя? Допускала сраную мысль, что отношения — это не игры в поддавки, и один, сука, придурок не может тянуть за двоих, пока ты… разбираешься в своих…

Я знаю, что все это кончится очень плохо.

Поэтому, как маленькая, делаю то, что в наших с ним отношениях у меня получалось лучше всего — порывисто обхватываю его шею кольцом рук и слепо, глупо прижимаюсь губами к его губам.



Глава девяносто восьмая: Сумасшедшая

Его губы так и не разжимаются.

Хотя, может это потому, что за прошедшие месяцы я абсолютно разучилась целоваться и перестала быть сексуальной?

В любом случае, Марик с силой отводит мою голову, опуская ладонь мне на шею. Нет, это, конечно, не угроза меня придушить, но предупреждение больше не делать глупостей.

И одновременно с этим второй рукой лениво, с рожей сытого хищника, расстегивает ремень и молнию на брюках.

Я мелко дрожу.

От страха и возбуждения одновременно, и эта гремучая смесь намертво блокирует все мыслительные процессы.

Я хотела просто поговорить. Да, конечно, но ведь…

— Хочешь меня? — мрачная усмешка в лицо, одновременно с приспущенными брюками.

Белая резинка трусов с логотипом модного бренда мужского белья, остро, как бритва, контрастирует со смуглой кожей и узкой дорожкой волос вниз от пупка.

Вместо ответа сама тянусь руками к его трусам, поддеваю резинку и, немного путано, но все же приспускаю ее вниз.

Член тут же выпирает наружу: твердый, большой, уверенно стоящий под острым углом.

Темная кожа перевита налитыми кровью венами.

Он столько раз трахал меня им, что сейчас достаточно одного взгляда, чтобы начать сходить с ума от желания быть до упора натянутой на него. Быть его маленькой игрушечной куколкой, которую имел, как хотел, а потом кутал в одеяльце и отпаивал вкусным чаем.

Может, если мы сейчас займемся сексом, снова будут обнимашки, чай и поцелуй в нос?

Серебряный взгляд темнеет, когда обхватываю член ладонями у самого основания и начинаю медленно двигать по нему вверх-вниз.

Несколько мгновений в полной тишине слышен лишь шорох одежды, который сменяется влажными звуками, когда на головке выступают тяжелые прозрачные капли.

Я растираю их подушечкой большого пальца и почему-то вместо Бармаглота стону от удовольствия. Это слишком приятно — глубоко в мозгу, на уровне инстинктов и подсознания, мое тело помнит, что после таких вещей у меня всегда была пара-тройка классных долгих сладких оргазмов, даже если расплачиваться за них приходилось тянущей болью между ног.

Бармаглот протягивает руку, расстегивает пуговицу на моих джинсах, тянет вниз «язычок» молнии. Я виляю бедрами, помогая стащить их ниже по ногам, до самых колен.

Уже готовлюсь к тому, что он будет разглядывать меня полуголую, но…

Картина резко меняется, потому что эти здоровенные ручищи резко отрывают меня от пола. Разворачивают лицом к стене. Одна ладонь жестко разводит ноги, другая с силой надавливает на поясницу, вынуждая прогнуться в неприличную позу с откляченной задницей.

— Соскучилась, значит? — Его пальцы уверенно поглаживаю меня между ног.

Разводят мокрые и припухшие от желания складки.

— Очень, очень, — как в бреду шепчу я.

Бедра непроизвольно виляют.

— Выпрашиваешь прямо, Зай, — прищелкивает языком — и через мгновение мой зад обжигает крепким шлепком.

— Ты больной?! — ору я, топая ногами и пытаясь огрызнуться.

Ни слова в ответ.

Только еще крепче прижимает мою голову щекой к стене, проталкивает член между ягодицами.

Я вздрагиваю, проглатываю непрошенный стон.

Снова и снова, пока этот гад просто дразнит, водя головкой по моей влаге и едва притрагиваясь ко входу.

Когда-то я бы сказала, что вот такой грубый секс — это против воли и про плохие игры в доминирование. Но с Бармаглотом всегда было так: он вел, он меня имел, он вертел мною, как хотел, прости, господи, драл во всех позах, пока я не начинала хныкать и просить пощады, а потом валялся рядом довольный, как сытый котяра.

Я знаю, что он не сделал бы мне больно тогда и не сделает сейчас, но все же, когда его член резким жестким толчком входит в меня почти на всю длину, я кусаю губы и чувствую, как на веках собирается соль слез.

Черт.

Проклятье!

— А так достаточно клево, Зай?! — Сильные пальцы забирают в пятерню мои волосы, вынуждая немного развернуть голову, чтобы он мог провести зубами по линии челюсти. — Как тебе такой расклад: ты вертишь задом — тебя жестко ебут? И больше никакой, блядь, ванильной хуйни!

— Пожалуйста… — О чем я прошу — кто бы мне самой сказал?

— Да-да, Зай, все, что попросишь.

Он просовывает под меня руку, кладет ее на живот и ниже, продавливает, чтобы я встала на носочки, как балерина. Фиксирует так, что не пошевелиться. Я словно распята без цепей, и когда Бармаглот снова выходит, чтобы с оттяжкой вогнать член на этот раз по самые яйца, я хнычу от ощущения боли — приятной, сладкой, от которой, я знаю, завтра буду исполнять кавалеристскую походку.

И пошло оно все!

— Трахни меня, — стучу зубами от лихорадочного возбуждения.

— Не слышу, громче.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Ты больной ублюдок, ты же все слышал!

— Недостаточно четко. Громче, Зай.

Я мотаю головой, пытаюсь сама податься ему навстречу, но это бесполезно — я едва способна шевелиться, настолько вся под его контролем.

— Бармаглот, трахни меня уже, наконец!

Голос срывается на хриплый крик.

Он усмехается, наваливается на меня сверху.

И от следующих толчков меня выколачивает куда-то в пропасть.

Я растянута на нем так сильно, что кажется, разорвусь от промежности до пупка.

Мне больно и клёво.

Хочется, чтобы был еще глубже, и страшно, что его член просто на хрен продырявит мне живот.

Бармаглот кладет руки мне на бедра. Выпирающие тазовые косточки трещат от этой жесткой хватки, но мне так хорошо.

Боже, невыносимо хорошо, как будто только сейчас, спустя все эти месяцы, вспоминаю, что значит быть живой, чувствовать и хотеть чего-то большего, чем есть, пить и спать.

Он буквально натягивает меня на себя, и от этого я становись неприлично мокрой.

Влажные хлопки становятся все более частыми и грубыми.

Тяжелая мошонка колотится по моей промежности.

Мы словно образуем наше личное поле, внутри которого существует сила притяжения, толкающая нас друг к другу неумолимо и беспощадно.

Мозг окончательно заклинивает на острой волне удовольствия, когда мой здоровенный татуированный мужик хрипло стонет, кончая в меня. Я чувствую рваные толчки спермы внутри, когда наполняюсь ей так сильно, что внутренная поверхность бедер сразу становится мокрой.

Оргазм разрывает мое сознание.

Полностью.

Мне даже кажется, что тысячи нервных окончаний плавятся, не выдержав напряжения.

Сильные спазмы внизу живота скручивают в тугой узел.

Я едва стою на ногах, вдруг неожиданно и без предупреждения теряя свою точку опоры — руки Бармаглота.

Поднимаю на него затуманенный взгляд.

Где же мой поцелуй? Что-то… милое и теплое для его Заи?

Он спокойно одевается, застёгивает молнию, затягивает ремень.

Только рукава рубашки так и оставляет закатанными.

Чтобы не грохнуться на слабеющих ногах, хватаюсь пальцами за столешницу.

Что происходит? Он собирается просто так уйти?

— Зай, это называется «тебя поимели», — как будто слыша мои суетливые испуганные мысли, объясняет Бармаглот. Даже не утруждается тем, чтобы повернуть голову.

Я так растеряна и до сих пор ужасно слаба, что не знаю, что и сказать.

Это месть?

— Нет, Зай, это просто секс без обязательств — как ты хотела.

Я зажмуриваюсь и стою так, сжав колени, пока дверной колокольчик не прощается с гостем жалобным перезвоном.

Первое желание в ответ — пойти за ним и как следует врезать по этому выбритому затылку чем-нибудь тяжелым. Не важно чем, главное, чтобы прилетело от всей души, чтобы не думал, будто имеет право так себя вести. Как будто я вдруг перестала быть женщиной, а превратилась в одну из тех его бесконечных «давалок», которых он меняет чаще чем девушки прокладки в критические дни.

Чувствую себя мерзко.

Использованной.

Как та самая одноразовая бумажная салфетка, о которых любила говорить Мила и почему-то считала, что я — одна из них, и нет во мне ничего особенного.

Рядом на стуле лежит моя сумка. Хорошо, что можно достать, протянув руку. Там пара влажных салфеток в почти пустой упаковке. Дрожащими руками привожу себя в порядок, надеваю штаны, стараясь игнорировать мелодию звонящего телефона.

Перевожу дыхание, уговорив себя не думать о случившемся хотя бы пару минут, иначе просто рассыплюсь как башня из Дженги. Нужно быть как те сумасшедшие ирландцы из «Банды Нью-Йорка», который распевали песни и улыбались, даже стоя на виселице с петлей на шее.

Все хорошо, Алиса.

Как говорил один человек — херня случается.

Я подрезаю кончики ирисов, смачиваю их водой и заворачиваю во влажное полотенце — так по крайней мере цветы доживут, пока я привезу их домой. Они ведь не виноваты, что двое людей — глупая малолетка и здоровый злой мужик — не очень хорошо поладили в их почти первую встречу после ББ[1]

Еще пару минут беру, чтобы прийти в себя, вспомнить, что в жизни есть куча вещей куда более неприятных, чем вот этот «акт возмездия». Где-то кто-то теряет больше, чем бывшего, который стал любимым только после расставания.

Мне кажется, в моей голове не навел бы порядок даже самый навороченный робот-пылесос будущего.

Прежде чем выйти, на автомате проверяю сигнализацию, замки, окна.

В голове зудит противная мысль о том, что теперь нам с Бармаглотом больше и встречаться незачем. Понятия не имею, что скажу ему, когда мы с следующий раз столкнемся глаза в глаза. Вряд ли о любви. Даже если все это я абсолютно заслужила.



О том, что над этим вопросом нужно будет подумать не когда-то в будущем, а прямо сейчас, понимаю, когда натыкаюсь на припаркованный возле кондитерской «гелик».

И стоящего возле него Бармаглота.

[1] ББ — Большой Бадабум (цитата Лилу из фильма «Пятый Элемент»)

Глава девяносто девятая: Сумасшедшая

Курит, глубоко затягиваясь от сигареты, и встречает мое появление густой сизой струйкой дыма.

Я что есть силы сжимаю в кулаке ремень переброшенной через плечо сумки и снова, как в проклятом державу, закрываюсь букетом цветов.

Что он тут делает? Мало было поиздеваться?

— В машину садись, — говорит, когда мы играем в молчаливые гляделки уже неприлично долго.

— Что? — искренне не понимаю я.

— Повезу тебя ужинать, Зай. Заодно обсудим условия, на которых будем трахаться.

Я мотаю головой, чтобы убедиться, что все происходит на самом деле, а не является плодом моего воображения. А то вдруг я все-таки где-то дала слабину, грохнулась, шибанулась башкой об угол и валяюсь на полу в радужных грезах своих фантазий.

— Ты же хотела свободных отношений?

— Не после того, как… — Я настолько обескуражена, что не могу подобрать не то, что правильные слова — вообще никакие не могу! — Мне кажется, тебе стоит поехать к своему Солнцу.

— А мне кажется, что тебя никакое солнце не должно интересовать вообще, если ты хочешь быть со мной.

«Быть с тобой?!»

Я не могу удержаться от глупой улыбки.

Всего секунду, потому что одного взгляда на лицо Бармаглота достаточно, чтобы понять — он, конечно, имеет ввиду что-то свое, а не мои розовые мечты о примирении и новом красивом начале. Да и не тот он человек, чтобы вот так резко переобуваться на ходу: сначала приходит, унижает потребительским сексом, а потом — мир-дружба-жвачка и ванильные облака на двоих.

— Марк Игоревич, я буду благодарна, если вы объяснитесь. — Пытаюсь держать лицо, хоть после того, что он видел на нем, когда выплюнул в лицо свое «я тебя поимел», это как-то даже смешно. Но что еще мне делать? — Надеюсь, это не займет много вашего бесценного времени и не нарушит планы на вечер.

Он еще раз глубоко затягивается, немного перекатывает дым во рту и выпускает его, щелчком отправляя сигарету в стоящую рядом урну.

Нет, только ради бога, не скрещивай руки.

Я этого не выдержу.

Это слишком… грязный секс для моего голодной до тебя души.

Но именно так Бармаглот и делает, и мои попытки держать лицо с треском разбиваются об эти здоровенные бицепсы, перевитые венами и татуировками.

Если с возрастом мужик, как хороший алкоголь, становится лучше, то это даже не элитный коньяк — это чистый адреналин с афродизиаком.

Надеть бы ему мешок на голову и перетащить к себе темными путаными дворами и спрятать ото всех. Держать на блинчиках и мясе по-мексикански, как он любит, пока мозги на место не встанут.

Жаль, что я с ним никогда не справлюсь.

— Хорошо, Зай, раз ты опять на «вы», поговорим без купюр — как циничный олигарх и умная девочка. Как ты понимаешь, после некоторых событий, женилка у меня уже отсохла. И любилка тоже. Но, — он взглядом дает понять, что оценивает мой вид и ему все очень даже нравится, — трахаться нам классно. Или скажешь нет?

Я бы сказала. Еще полгода назад бы — сказала и свято верила в то, что говорю.

А теперь… Выставлю себя дурочкой, которая нарезает круги у витрины с шоколадкой, но никогда не признается, что хочет ее сожрать в одно лицо.

— С сексом, Марк Игоревич, у нас сложилось, — соглашаюсь я и тоже провожу взглядом по его плечам и животу, силой воли заставляя остановиться у границы ремня.

— Всегда знал, что ты, Зай, умница.

— Звучало бы почти как похвала, если бы не звучало как сарказм, — не могу не отреагировать.

Бармаглот улыбается и продолжает:

— У меня сейчас до хуя работы, Зай. Столько всего навалилось, что искать новую телку, морочить голову играми в букеты, конфеты и свидания ради сомнительной перспективы получить секс? Ну куда мне с моими сединами.

— И старыми яйцами, — напоминаю шутку, которую он сам же частенько отпускал в свой адрес, когда речь заходила о нашей разнице в возрасте.

— Поэтому, раз уж у нас есть некоторое прошлое, — выразительный изгиб брови, — формат… ммм… свободных отношений подойдет нам обоим. Я тебя обеспечиваю, выполняю все хотелки и девичьи радости. Взамен ты не ебешь мне мозг разговорами об отношениях, забываешь о том, чтобы в одном предложении сочетать слова «Миллер» и «замуж», и всегда гостеприимно раздвигаешь ноги, когда я звоню и говорю, что собираюсь приехать. И, конечно, держишь язык за зубами: никаких совместных фото в инстаграм, никаких совместных официальных выходов «в свет». И, — поднимает палец, акцентируя мое внимание, — никаких, блядь, сцен ревности.

Он предлагает мне быть его любовницей?

Подавляю икоту и желание отхлестать эту наглую рожу многострадальными ирисами.

— Или, Зай, — Бармаглот перестает улыбаться, и в его голосе появляются те нотки, после которых я всегда знала — шутки кончились, и лучше не торговаться, — забудь обо мне.

Наверное, не было такой недели, чтобы мне не снился сон на тему нашей встречи. И там всегда были, конечно же, сначала горячие ссоры, потом — громкие выяснения отношений, потом — страстный примирительный секс, а потом Бармаглот взваливал меня, размякшую и обессиленную, себе на плечо и тащил в свою пещеру.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Часто в разных декорациях, но сценарий был примерно один и тот же.

Сегодняшний день показал, что фантазии, как правило, настолько же далеки от реальности, насколько и земля от луны. То есть — не пересекутся в одной плоскости даже по теории вероятности.

Потому что сначала мы просто поговорили о какой-то, прости господи, херне.

Потом Марик меня жестко отымел, чтобы показать, что хрен мне — а не снова дергать злющего мужика за Фаберже.

И вот теперь — договор: холодный, взвешенный, как будто я — одна из его «одноразовых салфеток».

Несколько долгих секунд я просто смотрю на него и пытаюсь поймать хотя бы намек на то, что это просто очень-очень злая шутка. Я бы даже не обижалась, потому что заслужила.

Но нет, я слишком хорошо знаю этого мужика, чтобы не понимать — шутки кончились.

И почему-то именно вот это, именно сейчас, унижает куда сильнее чем то, что случилось полчаса назад в магазине.

— То есть, Марк Игоревич, вы предлагаете мне быть вашей… игрушечкой? — Я нарочно не говорю «любовница», потому что любовницей я уже была, и что бы мы оба себе ни говорили — мы были по-настоящему, без договоров. — Быть вашей красивой куколкой?

Он передергивает плечами и на минуту смотрит в небо, прикидывая погоду.

Тучи тяжелые, висят так низко, что, если прорвет — мы промокнем раньше, чем спрячемся под козырек над дверью кондитерской.

— Заяц, я сказал то, что сказал. Когда-то тебя настолько не смущал такой формат отношений, что ты сама на нем настаивала.

— Я никогда не… — Проглатываю конец фразы.

На самом деле, мы никогда не были просто «папиком и молодой любовницей для здоровья и поддержания тонуса». И Бармаглот прекрасно это знает. Говорить об этом сейчас, значит, еще раз выставить себя не знающей чего хочет молодой вертихвосткой.

Даже если сейчас я не такая.

В этом-то вся и проблема.



Глава сотая: Сумасшедшая

— Очень щедрое предложение, Марк Игоревич, — через силу, мысленно приказывая себе не раскисать до тех пор, пока не останусь одна в каком-нибудь закрытом каменном мешке без окон и дверей. — Даже и не знаю, чем заслужила такие привилегии.

Бармаглот сводит брови.

Ни за что не поверю, что он не готовился к такой моей реакции, но все равно — что-то уже идет не так, как задумал. Выбивается из колеи как шар для боулинга, заброшенный абсолютным новичком.

— А у меня, как у вашей бывшей, может, есть какие-то бонусы? — Закладываю руки за спину и иду к нему, как Русалочка, которая ходила по невидимым острым бритвам и не могла даже сказать об этом. Я улыбаюсь, улыбаюсь… Я лучше сдохну тут же, чем покажу, как мне больно. — Ну, допустим, прошедшие аккредитацию умения делать минет, отклячивать задницу? И что наша с вами разница в габаритах превращает утренний секс в душе в настоящий экстрим?

— Зай, заигрываешься, — предупреждает он.

Мне уже все равно.

Мне так больно, словно по душе прошлись напалмом и выжгли все до самого земного ядра.

Там нет ничего, что могло бы воскреснуть, возродиться в хоть бы какое-то подобие жизни.

Я все заслужила.

Но я… люблю его, и эти слова — они как самые острые гвозди в крышку гроба всех моих надежд.

Но ему же все равно.

Ему не нужно слышать, что я изменилась. Ему плевать, что я бы душу сатане продала, лишь бы отыграть все назад. Продала бы всю жизнь, даже если мне отмеряно лет девяносто за один год счастья рядом с ним. За то, чтобы делать вместе все те вещи, которые я раньше не видела и не понимала: обнимать его, когда спит, звонить, когда работает, чтобы спросить, когда вернется и что хочет на ужин.

И каждый-каждый день говорить, что мой мир без него просто развалится на кусочки.

Все это уже не имеет значения.

Мои чувства — как некрасивая болезнь: говорить о них не стоит, чтобы не портить аппетит окружающим.

— Я просто рассматриваю деловое предложение. Разве не так поступают умные куколки, Марк Игоревич? Обсуждают все плюсы и минусы, договариваются о количестве секса в неделю, обсуждают пакет услуг: «Полный минет плюс», «Максимум и стриптиз каждую субботу», «ВИП с задним приводом»? Предупреждаю сразу — я девушка порядочная и…

— Зай, реально заебываешь, — сводит челюсти.

— Что за дела, Марк Игоревич, я еще не озвучила расценки, а вы уже сливаетесь.

Мы смотрим друг на друга пристально и практически не моргая.

У этого мужика — самое красивое лицо на свете.

И самые красивые руки.

Но уже не для глупой Зайки.

Мне противно от того, кем я стала в этих серебряных глазах. Куском мяса, который можно присоединить к армии своих «давалок»? Корыстной бездушной телкой? Или просто ветреной дурой?

Ни от одного из этих вариантов мне не легче, так что…

Я кладу букет на капот «гелика».

Спокойно, продолжая улыбаться так, будто на самом деле моя жизнь не катится вниз на максималках.

— Знаешь, Бармаглот, ты мог просто сказать, что я больше ничего для тебя не значу. — «Улыбайся, Сумасшедшая Алиса, просто доиграй до конца». — Думаешь, мне было бы недостаточно больно? Поверь, нет. Кому ты сделал лучше сейчас? Себе? Отыгрался? Счастливым не выглядишь.

Хотя, справедливости ради, у него такое каменное выражение лица, что даже мне, изучившей его лицо вдоль и поперек, никак не проникнуть за эту непроницаемую маску. Выглядит так, что, если бы у меня вдруг случился сердечный приступ — стоял бы и смотрел, как буду корчиться в предсмертной агонии. Возможно даже переступил бы потом через скрученный трупик и пошел искать новые чистые салфетки.

— Спасибо за цветы, Бармаглот, и спасибо за эту порцию унижения. Я немного… отрезвела.

Я могла бы сыграть убедительный спектакль на тему: «Я не такая, мне от тебя ничего не нужно, забирай «Ровер», забирай магазин…». Но только по уровню эффективности это будет примерно то же самое, что и этот его спитч о роли любовницы. Такие мужчины не забирают обратно свои подарки. Им это незачем, если кайф от факта дарения уже получен.

— Извини, что испортила тебе жизнь. — «Улыбайся, Сумасшедшая Алиса, умрешь немножко позже». — Мне правда жаль, что все так получилось. Ты… был…

«Скажи ему, что любишь!» — орет внутренний голос.

«Зачем?» — пожимает плечами маленькая измученная бессонницами девочка, лежащая в деревянном гробу в обнимку с уже умершими мечтами.

«Пусть уходит и думает, что самое ужасное в его жизни — Алиса Волкова — осталась в прошлом», — успокаиваю их всех.

Марик подается вперед как раз в тот момент, когда на землю падают первые тяжелые капли дождя.

Отхожу.

Достаю из сумки зонт, раскрываю его с громким хлопком и радуюсь, что долгожданный ливень смывает с моего лица неудержимый водопад слез.

— Обещаю, что больше тебя не побеспокою, Бармаглотище. — Спиной, стараясь не свалиться с ног от дикой усталости. — Честное сумасшедшее слово.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Какой-то маленькой и чудом выжившей части внутри меня отчаянно хочется верить, что он пойдет за мной. Обнимет сзади, прижмет к своей широкой груди — и вместо недомолвок и миллионов обидных слов мы будем просто целоваться под этим громом и серым небом, насквозь мокрые и жадные друг до друга.

Но, когда «гелик» проезжает мимо, я вспоминаю, что на самом деле сказка об Алисе кончилась грустно — возвращением в реальность.

Глава сто первая: Сумасшедшая

— Не хочешь присоединиться к нам? — спрашивает Юлиана, когда до Нового года остается всего неделя. — Если, конечно, у тебя нет других планов.

Мы сидим на втором этаже кофейни, на только что выстеленном каменными плитами полу. Чтобы закончить ремонтные работы до Нового года, бригада трудится день и ночь, и это — почти буквально.

Уже готовы стены и все отделочные работы. Стойку для баристы соберут завтра и потом останется только расставить столы и стулья.

Если не случится никакого форс-мажора — я открою свое маленькое кафе уже второго января и буду изо всех сил надеяться, что эта затея не окажется провальной.

Хотя, она ведь не моя. Это Бармаглот придумал, что кафе на втором этаже кондитерской с видом на старые дворики Москвы — то, что нужно для любителей незатейливых сладостей. Я просто решила, что, если бизнес идет хорошо — лучше, чем я могла надеяться — самое время пойти немного дальше.

То есть забить делами и заботами каждую секунду каждой минуты своего свободного времени. Чтобы не думать ни о чем, кроме саморазвития и штурма новых Олимпов.

Юлиана как-то пошутила, что мне нужно сперва развить бизнес до оптимально высокой точки и только потом думать о личной жизни, потому что мой успех — это явно, как в той песне, из-за затишья в любви.

Я поулыбалась и отшутилась чем-то в духе: «Первым делом булочки, а мальчики — потом!»

— У меня на все Новогодние праздники есть только один план — спать и работать, работать и спать.

— И иногда есть, — ворчит Юлиана, выразительно дергая мой порядком обвисший на плечах свитер.

В последнее время правда похудела. Утром даже испугалась отражения в зеркале. Даже без грима можно быть отличной ходячей калаверой[1] на El Día de Muertos[2].

— Обещаю сожрать коробку конфет и десяток неполезных бургеров, — в шутку скрещиваю пальцы, давая обещание, которое, конечно же, не собираюсь выполнять.

Удивительное дело, но после того, как сладости прочно вошли в мою жизнь, они стали для меня товаром, а не удовольствием для желудка. Так что, так уж получается, сейчас все мои удовольствия лежат исключительно в плоскости работы. Сомнительная радость, конечно, но зато благодаря ей я, наконец, скопила первый взнос на новую квартиру.

Мою собственную квартиру.

Небольшую, конечно, но зато в новостройке, в приличном районе, с личным местом на подземном паркинге и видом на парк.

Если все пройдет хорошо и не случится проволочек с проверками, я смогу въехать в нее уже через пару дней.

И тогда, пожалуй, исполню еще одну свою мечту — заведу пару котов.

Размером с бегемотов, мейнкунов с длинными кисточками на ушах.

И тогда мне будет ради кого возвращаться домой.

— Знаешь, у Миши есть очень милый приятель… — как бы между прочим говорит Юлиана. — Ему, конечно, уже за тридцать, но он очень славный.

— Ты заделалась свахой? — не прячу веселую улыбку. — Я решила выйти замуж за работу. И даже отхватила на распродаже Синие чулки.

— Алиса, так нельзя… — Юлиана отставляет в сторону стаканчик с кофе, и я мысленно прошу все силы Вселенной сделать так, чтобы пытка «тебе нужны отношения» продлилась не дольше минуты. — Уже сколько времени прошло, сколько можно убиваться?

— Да я вроде бодра и весела, на труп пока не похожа. — Опираюсь на отставленные за спину руки и запрокидываю голову, воображая, будто нежусь на солнышке где-то на пляже Сейшел, а не сижу на полу в холодном и снежном русском декабре. — И, прости, но с некоторых пор у меня стойкая аллергия на словосочетание «милый парень».

— Но он правда милый. Послушай! — Юлиана садится на колени, и я нехотя открываю один глаз. — Работает генеральным директором в одной строительной фирме, был женат, но развелся пару лет назад, жене оставил квартиру, но у самого есть жилье почти в центре Москвы.

Она делает характерное движение бровями.

— А еще он готовит блинчики и играет на гитаре, — добавляю без особого интереса.

— Нет, но занимается спортом, не курит и не пьет.

— Он — священник? — не могу удержаться от замечания.

А про себя добавляю: «Не хочу мужика, который изредка не будет дымить и пахнуть табачной горчинкой».

И если без татух — тоже не хочу.

Никого не хочу.

— Он просто хороший достойный мужчина, — не унимается Юлиана. Достает телефон, листает что-то и сует мне под нос открытую в инстаграме страницу. — Оцени сама.

Честно говоря, посмотреть есть на что.

Пресс, руки, длинные ноги, умеренная растительность на всем этом.

Татуировок действительно нет. Зато есть костюмы, рубашки, туфли и, традиционно, все это перемешано фотографиями за рулем, селфи из спортзала, застольными посиделками с друзьями (все очень прилично) и снимками «о буднях».

И сам Костя — очень даже, как принято говорить, «зачет». Улыбка симпатичная, глаза красивые, волосы темные. Наверное, бывшая кусает локти, что потеряла такое сокровище.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Все так идеально, что даже странно.

— Его бывшая была фотографом, — поясняет Юлиана. Улыбается до ушей, определенно довольная моей реакцией на потенциального жениха.

Мне это ни о чем не говорит.

— Мы празднуем в «Лагуне»: я, Миша, пара Мишиных приятелей, Костя, Костина сестра и несколько моих подруг. Сняли на ночь целый зал, так что никто не помешает.

Я прикидываю, что с открытой веранды этого модного и дорого ресторана отличный вид на главную елку страны. И что у меня действительно нет никаких планов.

Так что…

— Ты всегда сможешь уйти, — продолжает искушать подруга и я, в конце концов, соглашаюсь.

— Только чур не сватать мне Костю, хорошо? Я… Ну в общем, ты сама понимаешь…

— Я понимаю, что в твоем возрасте женщина не должна вести монашеский образ жизни только потому, что пару раз оступилась. И еще есть знаки судьбы, которые говорят, что, если ты одинока и у твоей подруги есть на примете одинокий симпатичный мужчина — это не просто так.

Может быть.

Только единственная причина, по которой я соглашаюсь на все это, совсем не в милом Косте и не в его идеально отглаженных рубашках.

Просто, скорее всего, одной дома мне будет еще хуже, чем в компании незнакомых людей.

[1] Калавера (исп. calavera — «череп») — мексиканский символ Дня мертвых. Это слово может означать целый ряд изделий, ассоциированных с праздником

[2] День мёртвых (исп. El Día de Muertos) — праздник, посвящённый памяти умерших, проходящий ежегодно 1 и 2 ноября в Мексике, Гватемале, Никарагуа, Гондурасе, Сальвадоре. По поверью, в эти дни души умерших родственников посещают родной дом



Глава сто вторая: Сумасшедшая

На Новогоднюю вечеринку есть повод нарядиться даже у добровольной монахини.

То есть — мне.

Тем более, что платье, которое я купила не на распродаже, а за очень приличные деньги, как раз соответствует поводу: длинное, из очень мягкой и тонкой шерсти, с открытой до самой талии спиной и длинными рукавами. Длина — максимально в пол, так что не отказываю себе в удовольствии одеть высокий каблук и делаю высокую прическу с красивым гребнем из оленьего рога и перламутра.

Одно жалко — когда покупала, на моих костях было больше на пару кило, и теперь в области бедер все это выглядит… ну не то, чтобы секс, если сравнивать с модными тенденциями на круглую попу, оттопыренную настолько, что можно ставить стакан.

Но хоть выспалась немного и нет кругов под глазами!

Так что, как бы там ни было, а я — красотка. И даже худоба и покатившаяся под откос личная жизнь не изменят этой моей уверенности в себе.

К ресторану приезжаю немного с опозданием — несмотря на подготовку к бою курантов, народ как будто только в десять часов решил выйти из офисов, так что столпотворение на дорогах совсем не по-праздничному большое.

На всякий случай привожу с собой целую коробку имбирного печенья в виде елок, елочных игрушек, сахарных палочек и Дедов Морозов. К празднику решили организовать в продажу вот такие подарочные сеты, и они разлетелись просто как горячие пирожки. Думаю, и моя коробка не будет лишней на богато заказанном столе.

Меня встречает официант, проводит до закрытого зала — и мне даже жаль парня, когда он со вздохом желает хорошо провести время.

Юлиана выбегает мне навстречу, как будто это ее личный ресторан, и она тут хозяйка.

Представляет всех по очереди, и в последний момент — Костю.

Я мысленно обещаю себе при первом же удобном случае сделать ей внушение за это «как бы случайное знакомство двух одиночек».

Даже если у Кости действительно милая улыбка и вживую он куда лучше, чем на фото.

Остается только один гость — все время жутко опаздывающая Костина сестра. Судя по смешкам и злым шуткам, в этой компании о ней уже ходят целые легенды.

— Не возражаешь? — вежливо интересуется Костя, сперва отодвигая стул, чтобы я села, а потом многозначительно указывая на место рядом со мной.

Свободных стульев еще два, и одно — очень далеко от меня, так что я соглашаюсь.

И украдкой показываю кулак довольно улыбающейся Юлиане.

Мы даже успеваем откупорить вино и разлить его по бокалам, когда, наконец, появляется последняя гостья этой вечеринки.

У меня противно шевелятся волосы на затылке, хоть я и сижу спиной ко входу.

Потому что этот знакомый аромат… дымные ирисы и острая приправа табака… слишком хорошо мне знаком.

У судьбы, черт бы ее побрал, на нас с Бармаглотом явно какие-то другие планы, раз она сталкивает нас в тех местах, где, кажется, не столкнулись бы даже два магнита.

— Мы опоздали, простите простите-простите! — громкой скороговоркой извиняется опоздавшая. — Пробки совсем как на пожар! Но! Зато мы привезли много элитной выпивки!

Я распрямляюсь, бросаю взгляд на часы, прикидывая, какую отговорку придумать, чтобы мой внезапный уход не выглядел бегством, а сходил за вменяемую причину.

Например, внезапный приступ аппендицита.

Или острая булимия.

С моими впалыми щеками я — самое лучшее доказательство.

Когда опоздавшие обходят стол и усаживаются на два свободных места как раз перед нами, я нарочно разворачиваю голову в сторону Кости и начинаю нести какую-то чушь о фильмах на новогоднюю тематику. Он охотно поддакивает, тоже что-то говорит…

Но я же чувствую этот взгляд напротив.

Тяжелый, очень недовольный.

Как будто я могла знать, где Его Бармаглотскому Величеству захочется отпраздновать Новый год со своим новым — или старым? — «Солнцем», и нарочно туда заявилась, чтобы вытоптать своими неверными ногами его новое идеальное счастье.

— Юлиана говорила, у вас своя кондитерская? — интересуется Костя, когда разговор о фильмах себя исчерпывает. — Вы не похожи на сладкоежку.

Он осматривает меня с таким неподдельным восхищением, что можно не сомневаться — моя внешность ему очень даже по душе.

— А все владелицы кондитерских должны быть размером со слона? — натянуто улыбаюсь, мысленно прося Вселенную помочь мне не выглядеть такой стервой, какой себя чувствую, поддерживая разговор, который мне совершенно неинтересен. — В последнее время, кажется, вообще разлюбила сладости.

— Вы такая… изящная, — продолжает мысль Костя. — Стройная и тонкая девушка — это…

Он долго тянет с продолжением, и я выразительно жду, пока, наконец, подберет подходящее слово. Я бы сама себя не назвала красоткой с этими впавшими щеками и выпирающими тазовыми костями, но что я знаю о мужском понятии о красоте?

Украдкой, как будто разглядываю пузырьки в бокале, смотрю на девушку, которая сидит рядом с Бармаглотом.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Ну, она определенно старше меня.

Я бы сказала — за тридцать ей точно есть.

С братом у них много общего: те же темные волосы и разрез глаз, те же без видимых изъянов черты лица, такие же привлекательные и располагающие улыбки. Она пришла в красивом платье с открытыми плечами и с модной толстой цепью на шее. Не худышка — я бы даже сказала, из тех, кто осознано держит вес с небольшим плюсом, чтобы фигура смотрелась более округлой.

Она тянется к Марику, что-то говорит ему на ухо.

Я осознанно держу фокус своего зрения в той области, куда лицо Бармаглота не попадет даже случайно. Только рассеянной тенью вижу его фигуру, как наклоняет голову к своей спутнице, тоже что-то ей говорит — и она, никого не стесняясь, заливисто смеется.

Как бы я ни старалась, эта ее шумность — единственный недостаток, который только можно найти. Да и то, недостаток ли? С появлением этой женщины разговоры за столом и общий заряд веселья явно пошли в гору.

— Может, перейдем на «ты»? — предлагаю Косте, когда меня начинает подкручивать от его постоянного «выканья».

Он охотно соглашается.

Расспрашивает меня о работе.

Интересуется моими планами на жизнь.

Что я люблю и как бы хотела провести будущий год.

Он… милый. Слишком милый. Про таких моя бывшая лучшая подруга любила говорить, что они лезут без мыла в любое отверстие. Хочет произвести впечатление? Я ведь не такой уж большой приз, чтобы так распинаться.

Перед самым боем курантов на минуту отлучаюсь в дамскую комнату и краем глаза замечаю, что Юлина быстро идет за мной.

Убедившись, что дверь за нами закрыта, практически набрасывается с извинениями:

— Алиса, я чем хочешь клянусь — я даже не могла подумать!..

Странно, пока она сама об этом не сказала, мне такая мысль даже в голову не приходила. Хотя с «приятным опытом» предательства подруги даже удивительно, что не подумала о подвохе. Но зачем бы Юлиане это надо было? Сводить меня с Бармаглотом? Очень странный способ, учитывая то, что меня подсунули другому холостяку, а Марик пришел с другой женщиной. Да и не были они с Юлианой в тех отношениях, когда будут уместны приглашения на такие торжества.

— Все в порядке, — говорю я, разглядывая свое отражение в зеркале. — Костя очень милый.

— То-то ты на него смотришь, как на кислые щи, — морщится Юлиана. — Правда, Алиса, я даже не…

— Никаких проблем, — пожалуй, слишком резко перебиваю я. Это все нервы. И разговор, который не приносит ни радости, ни удовольствия. — Я побуду еще час и домой, хорошо?

Она, как пригласившая, конечно не будет меня останавливать.

Юлиана согласно кивает и выходит, и, только оставшись одна, я позволяю себе минутную слабость. Изо всех сил цепляюсь за края мраморной стойки раковины, глубоко дышу, пытаясь успокоится.

Я жила эти месяцы так… словно весь огромный мир сосредоточился на отрезке пути между домом и работой: никуда не ходила, нигде не бывала, даже купленные билеты в кино так и остались лежать в прихожей, потому что расхотелось идти одной.

Жила и верила, что когда-нибудь я перестану думать о мужчине, который давно ушел в новую жизнь.

На какой-то цитате в интернете прочла: «Нервная система человека полностью обновляется за семь лет, только представь — через семь лет ни одна твоя клетка не будет помнить боли, которую причинил этот человек…»

Мне осталось еще… шесть?

Глава сто третья: Сумасшедшая

Встречать Новый год вся наша компания выходит на веранду.

По такому поводу нам раздают теплые пледы с логотипом ресторана.

Костя лихо распихивает всех локтями, чтобы занять почти самое лучшее место для обзора елки и салюта. Мужчина Юлианы тащит бутылки с шампанским, кто-то несет бокалы.

— Так лучше? — Костя, видя, как зябко я ежусь под одним пледом, накидывает мне на плечи свой, а сам остается в одной рубашке.

— Спасибо, — улыбаюсь с благодарностью и плотнее подтягиваю теплую ткань на плечи.

Может, не такой уж он и плохой?

Может, не стоит видеть подвох в каждой попытке мужчины быть внимательным?

Может… в моей жизни не появится достойный мужчина, потому что я просто не даю никому ни единого шанса? Не зря же есть поговорка про всевышибающий клин.

Когда начинают бить куранты, я немного подаюсь назад, опираясь плечами на грудь Кости.

Он обхватывает меня рукой, притягивает к себе, сквозь шум шепотом спрашивая, все ли хорошо. Киваю, хоть это и глупо. Протягиваю бокал, когда разливают холодное шипящее шампанское. После того, как шапка пены оседает, в бокале остается всего на пару глотков.

— За то, чтобы провести этот год с теми, с кем мы его встретим, — предлагает Костя, и я охотно салютую.

Не думать о Бармаглоте.

Он где-то за всеми этими головами, на другом краю веранды.

С женщиной, которая знает ему цену. И вряд ли так просто выпустит из своих красивых пальцев с длинными ногтями классического красного цвета.

Если так подумать, никто здесь кроме Юлианы не в курсе, что мы с Миллером знакомы. Нас даже представили как-то мимолетно, если бы это было первое знакомства, я бы вполне могла даже не запомнить его имя.

Зато запомнила, что сестру умницы Кости зовут Марина, что она работает в сфере маркетинга, любит в выходные поспать до обеда и… что Бармаглот подарил ей под елку кольцо с бриллиантом.

Она так активно выпячивала руку с этим кольцом, что увидела даже я, хоть старалась не смотреть.

Не на безымянном — и то хорошо.

Хотя, какая разница.

Они встречаются уже три месяца и… почему, собственно, холостой мужчина не может подарить достойной женщине дорогое украшение.

— О, так свадьба не за горами? — восторженно интересуется какая-то из других гостей. — На Рождество?! Чтобы одним махом!

Я жалею, что не оглохла на весь сегодняшний вечер.

И жалею, что вообще пошла.

Но, как назло, не могу придумать достойную причину чтобы сбежать и не обидеть милого парня Костю, который, кажется, решил расшибиться, но выбить у меня согласие на следующую встречу.

— Это просто кольцо, — улыбается Марина.

Той самой улыбкой, которой улыбалась я, когда «случайно» показывал свое кольцо всем случайно встреченным знакомым. Тогда казалось, что это очень мило. Сейчас, со стороны, я понимаю, что скорее смахивает на сцену с одним актером.

— Алиса, может… — Костя отпивает из своего бокала и наклоняется к моему лицу. Нет, он не пьяный и даже не навеселе. Как раз в той кондиции, которая позволяет нерешительным мужчинам начать подкатывать к женщинам. — Мы на Рождество едем кататься на лыжах: наши с Маринкой друзья, очень узкий круг. И… в общем… ты бы могла…

— Не слишком ли быстро? — не могу удержаться от ироничного замечания.

Что-то привлекает мое внимание у него за плечом.

Пытаюсь не смотреть, не отвлекаться от разговора, потому что мне еще предстоит сказать решительное, но очень вежливое «нет» симпатичному молодому мужчине.

Пытаюсь… но все равно перевожу взгляд.

Марик сидит там, на другом краю стола. Нас разделяет пять человек, но я все равно чувствую неприятное натяжение между нами. Как будто сидим на одном нерве, и кто-то там, в небесах, играет нами очень хардкорную мелодию.

Снова тот же непроницаемый вид.

Серебряный прищур.

Злится, что судьба снова сталкивает нас лбами.

«Так я, Марк Игоревич, за вами не бегала и нарочно встречи не искала. И в вашу с Мариночкой сказку не лезу — куда уж мне, убогой и недалекой, до взрослой разумной женщины. Она знает, что вы любите на завтрак? Заглядывает в рот? Рассказывает всему миру, какое вы бесценное сокровище? Точно не сбежит от такого подарка судьбы?»

— Я понимаю, что очень быстро, — виновато чешет лоб Костя. — Правда. Но… Ты такая красивая… И я растерялся. Не знаю, как еще к тебе подойти, чтобы это не выглядело глупо. И что предложить, чтобы ты согласилась. Раздельные номера, я за все заплачу! И никаких обязательств с твоей стороны. Ты… Извини, черт! Настолько в моем вкусе, что я готов даже…

— Позвать меня замуж? — натянуто и нервно шучу я, но видимо это все никак не отражается на моем лице, потому что Костя вдруг перестает улыбаться.

И все за столом вдруг перестают обсуждать кольцо Марины.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍И Бармаглот, наконец, напряженно поджимает губы.

— Вообще я не против брака, — уверенно говорит Костя. — И готов к серьезным отношениям.

Милый хороший парень.

Совсем не топ, если вспомнить тот мой дурацкий список.

Но сильно ли он мне помог? Вряд ли Марта можно назвать «идеалом».

И, может…

— Горы, снег и раздельные номера? — спрашиваю я.

— И никаких обязательств, — еще раз подчеркивает Костя.

— Хорошо, — улыбаюсь. — Я подумаю.

— Обсудим детали за завтраком… сегодня? — он придвигается, явно осмелев от моего ответа. — Пойдем пить дешевый кофе и пинать новогодний снег в шесть утра?

Я поднимаюсь, не в силах больше терпеть это тяжеленное, как крышка гроба, напряжение.

Смотрю на Костю.

Какого, собственного, хрена?! Он милый, славный, явно без ума от меня, свободен, устроен и по первому впечатлению не очень похож на мужчину с непроработанными детскими психическими травмами. Я не должна отказываться от него только потому, что где-то поблизости может быть Бармаглот. Миллер перетрахал стольких баб, что даже в огромной Москве, наверняка, куда ни ткни — обязательно да отыщется след его любвеобильного члена.

А я одна уже почти год.

И даже не ходила на свидания.

Так что…

— Можно не ждать утра, — киваю в сторону двери. — И я хочу фоточки возле самой большой елки страны!

Когда мы уходим, я чувствую, как злой взгляд сдирает с меня одежду вместе с кожей.



Глава сто четвертая: Сумасшедшая

— Все хорошо? — спрашивает Костя, когда мы выходим из международного аэропорта Сочи.

Наш горнолыжный курорт — в часе езды от Адлера, какой-то большой комплекс, построенный по случаю Олимпиады. Дорого, красиво, очень современно и лучше, чем в Европе. По крайней мере так написано в отзывах и на сайте, и фото туристов просто впечатляют.

А заодно подогревают во мне страх слететь с лыжни и свернуть себе шею.

Потому что в последний раз на лыжах я каталась года три назад, и это был детский лепет в сравнении с крутыми горнолыжными склонами, один вид которых заставляет мои колени дрожать и слипаться.

— Я боюсь, — говорю Косте, когда он помогает мне сесть в такси, загружает наши сумки в багажник и садиться рядом. — Наверное, это была не очень хорошая идея…

На самом деле, я говорю это почти каждый день всю прошедшую неделю.

Ровно столько прошло с нашего знакомства.

Ровно столько мы общаемся, встречаемся и проводим вместе время, как это, наверное, максимально красиво вписывается в стандарт учебника: никуда не торопимся, ничего друг от друга не хотим и на данный момент между нами существует лишь одна договоренность — мы оба просто хотим начать что-то новое.

Он рассказал мне о своей жене, о том, что развод был тяжелым, что он очень сильно разочаровался в женщинах и что какое-то время вел очень «поганый» образ жизни, о котором искренне надеется когда-то забыть. После того его монолога длиною в пару часов мне стало как-то легче. Потому что милый и слишком правильный парень Костя стал живым смертным мужчиной. То есть, достаточно нормальным для того, чтобы на следующий день я рассказала ему свою скорбную повесть.

Думала, что не позвонит на следующий день.

А он позвонил, пригласил в кино и, когда привез вечером домой, сказал, что ему тоже стало значительно легче дышаться, а то слишком уж я казалась странной и отрешенной.

Можно сказать, мы нашли друг друга как те два рака у которых по одной клешне, а вдвоем — как раз полноценная пара. Осталось проверить, достаточно ли работоспособная.

В любом случае, в моей жизни впервые появился мужчина, которого я не измерила линейкой своих стандартов, не попыталась запихнуть в лекало требований и честно сказала, что со мной может быть очень трудно.

Мне понравился его ответ на этот счет: «Если с женщиной слишком легко — значит, это не твоя женщина».

И тему будущего мы на этом тоже закрыли до лучших времен, если им будет сужено случиться.

Может для кого-то это и странное начало отношений, потому что вот сейчас мы, скорее, друзья с флиртом, чем парочка на радуге, но зато так проще, понятнее и, что самое важное — честнее.

— Алиса, ты всегда можешь пойти на горку для учеников, — Костя забрасывает руку мне на плечи, и я уютно жмусь ему под подмышку. — Прикинь, какая будешь ржачная в розовом комбезе и шапке с помпоном!

— Ага, рядом с первоклашками, — нервно посмеиваюсь я.

— Ну ты ж училка — знаешь, как успокоить детский неадекватный смех.

Я в шутку делаю вид, что бью его кулаком в живот.

Достаю плеер, даю Косте один наушник и устраиваюсь поудобнее, чтобы поспать хотя бы это время пути. Накануне так тряслась, что не спала целые сутки, а перелеты вообще плохо переношу, так что сейчас меня буквально выключает в сон. Очень кстати, чтобы хотя бы еще целый час не думать, приедет ли сестра Кости со своим «бойфрендом». Сам Костя ничего на эту тему не сказал, я не хотела спрашивать, чтобы не нарываться на возможные вопросы.

Но дала себе обещание, что, если Марина все же приедет с Бармаглотом, я все расскажу Косте и улечу первым же рейсом.

Просто чтобы его Злое Величество не подумало, будто одна ебанутая малолетка нашла законный и официальный способ его преследовать. То, что мы оба хорошо и взаимно сделали вид, будто не знакомы, очень могло бы натолкнуть его на подобные мысли. Хоть раньше он не выдавал настолько неадекватных реакций, но и многих других вещей, которые случились между нами в наши последние встречи, тоже не было.

Наверное, теперь Вселенная довольна и торжествует над справедливостью.

Ну или как-то так.

Я и правда быстро засыпаю, а когда Костя осторожно пытается меня растрясти, чувствую себя совой, которая только минуту назад прикорнула на уютной ветке.

Еле-еле выбираюсь из машины, мечтая только о том, чтобы забраться в первую же попавшуюся кровать и проспать там… долго, очень-очень долго.

Мы идем на ресепшен, заполняем необходимые данные и получаем две ключ-карты.

Костя показывал наши номера на карте отеля, и он действительно говорил правду, что они даже не рядом: мой «полулюкс» на третьем этаже, его — на втором. Но прежде чем заселиться, Костя сначала идет со мной и следит за портье, на которого можно вешать ценник и указывать в перечне услуг как «ВИП для незамужних дам».

Я бессовестно зеваю.

Но все же немного прихожу в себя, когда портье открывает дверь — и моим глазам открывается чудесный светлый номер, в котором первым же делом бросается в глаза вид из огромных окон — прямо на белоснежные горные склоны.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍А еще тут две комнаты, и в спальне — просто безразмерная кровать.

И ванна. Просто невероятная.

Я выхожу в гостиную, прыгаю от радости — и Костя откровенно смеется над моей реакцией.

— Ты видел эту ванну? — хватаю его за руку и тяну за собой. — Я буду в ней лежать каждый день, пока не стану сморщенной, как сушеный инжир!

— Ну-ну, — хмыкает он, потом наклоняется, чтобы чмокнуть меня в кончик носа. — Иди спать, сова, на тебя смотреть больно.

Я снова тычу его в бок и, когда остаюсь одна, закрываю жалюзи — вид от меня никуда не денется — раздеваюсь и ныряю под одеяло, накрывшись им почти до самого носа, и закрываю глаза, обещая себе провести эти четыре дня так, чтобы телефон трещал по швам от количества фотографий и видео, а душа — от приятных впечатлений.

Меня будит сигнал телефона.

Я даже не сразу понимаю, который час, потому что в номере полумрак. Подслеповато таращусь на часы на телефоне — час ночи. Мы приехали в три. Я, конечно, молодец спать, но охотно потискаю подушку еще немного, как раз часов до восьми.

Моргаю, чтобы убедиться, что мне это не приснилось.

Это — это сообщение от Бармаглота.

Даже странно, почему я не удалила его номер после нашего последнего недоразговора.

Сажусь, разгоняю сонливость, пытаясь угадать, что меня ждет — ураган Катрин или ящик Пандоры.

Но прочесть все-таки нужно, я пообещала себе больше не быть страусом — ни вообще, ни, тем более, с ним.

«Я знаю, что ты тоже прилетела»

И?

Я перевариваю буквы, как черствую булочку.

Но пока думаю, что ответить, он присылает еще одно текстовое: «Надо обсудить всю эту хуйню, ты так не считаешь?»

Зеваю.

Проглатываю желание ответить сразу.

Выключаю звук в телефоне.

Сую его под подушку, поворачиваюсь на бок и снова проваливаюсь в сон.

В жопу вас, Марк Игоревич.



Глава сто пятая: Сумасшедшая

Я просыпаюсь около девяти от настойчивого стука в дверь.

Барахтаюсь на мягком матрасе и кубарем валюсь вниз.

Так что к двери скачу практически на одной ноге, потирая ушибленное бедро.

— Ты на пожарника сдаешь? — спрашивает Костя, толкая вперед тележку для завтраков, на которой уже накрыто так, словно я — английская королева. Есть даже миниатюрная ваза с розочкой. — Вообще-то, все уже позавтракали и пошли ломать лыжи!

Он окидывает меня заинтересованным взглядом, задерживается на том месте, где у меня явно намечается красный контур будущего синяка, и, прежде чем успеваю что-то сказать — подхватывает на руки и заботливо относит обратно в постель.

Я немного напрягаюсь, потому что хоть он и одет с ног до головы, на мне только пижама с короткими шортами, и когда Костя бережно кладет меня на скомканное одеяло, я на всякий аккуратно отползаю к спинке кровати.

Он внимательно смотрит на все это, качает головой, не скрывая насмешки, и сам подкладывает мне подушку, чтобы сидела как королевишна на мягком троне.

— Завтракай, — протягивает тарелку с тостами, овсяной кашей и парой кусочков сыра. — И пойдем кататься.

Я набрасываюсь на кашу, как говорила моя бабуля, словно из голодного края, и в ответ на немного удивленное лицо Кости с набитым ртом говорю, что вообще-то люблю овсянку, особенно на молоке, особенно когда она не переварена. В общем, кухонному персоналу отеля можно давать пять звезд Мишлен только за одну овсянку. А это я еще до тостов не добралась, которые прожарены до хрустящей румяной корочки.

— А… мы будем кататься сами? — спрашиваю, как бы невзначай, вдруг вспомнив то сообщение ночью.

— Вообще, — Костя немного придвигается ко мне, но руки держит на том расстоянии, которое даже чопорные английские леди из романов Джейн Остин не сочли бы осудительным, — я рассчитывал провести эти четыре дня с тобой. Но, наверное, пару встреч ради приличия придется сделать. Ты… вроде не была против?

Я вообще общительный и компанейский человек (была такой год назад и самое время возвращаться в форму) и действительно была не против потусить с его друзьями. Даже с Мариной. Но все это было до того, как стало понятно, что во всей этой разношерстной компании все-таки не обойдется без моего бывшего.

Отставляю тарелку на прикроватную тумбу, мысленно делаю глубокий вдох и, собравшись с силам, говорю:

— Костя, наверное, нужно было сразу это сказать, но…

— Марк Миллер — твой бывший? — подсказывает он и при этом выглядит таким довольным, будто ребенок, незаметно стащивший конфету из запечатанной коробки.

Чего?

Хорошо, что я успела прожевать, а то бы вряд ли смогла проглотить хоть пылинку после такого признания.

Откуда он узнал?

Бармаглот сказал? Что-то очень сомневаюсь, что между ними настолько теплые отношения.

Догадался сам? На том вечере мы с Бармаглотом даже словом не обмолвились. С таким же успехом моим бывшим можно было бы назвать любого случайного прохожего.

Значит, остается…

— Марина сказала, — немного опережая меня, говорит Костя.

— А она?.. — оставляю паузу в немом вопросе.

— От него.

— И давно ты знаешь? — Это принципиальный вопрос. Возможно, все вскрылось как раз когда мы паковали вещи перед поездкой.

— Помнишь, мы пошли пить кофе и фотографировать тебя под елкой? Утром Марина позвонила и все рассказала. Типа, чтобы я понимал, кто ты.

Так и подмывает съязвить и уточнить, что же я такое по мнению новой бабы Бармаглота, но, если переждать первый приступ негодования, понимаю, что мне вся эта игра в разоблачение вообще не интересна.

— Ты все знал и все равно не отказался ехать со мной сюда. — Это уже не вопрос, а констатация факта.

— А должен был? — Костя придвигается еще ближе и на этот раз все-таки нарушает наше «платоническое» общение легким прикосновением подушечек пальцев к моей щеке. — Слушай, Алиса, в жизни бывает такое, что иногда нужно просто оставить и забыть. Мы с Маринкой, конечно, родная кровь, но не до такой степени, чтобы устраивать обязательные семейные вечера каждую субботу. Так что, в общем, не вижу проблемы. И тем более не собираюсь отказываться от женщины только потому, что у нее до меня было прошлое.

Как там говорится? «Я искала глину, а нашла золото?»

— Извини, что сразу тебе не сказала. — Я делаю первый шаг навстречу, отвечая на его касание попыткой потереться в ответ щекой.

Вселенная не переворачивается с ног на голову.

Мир не покрывается трещинами.

Геенна огненная не затаскивает меня в специально подогретый котел.

Все ок.

Может, в моей жизни, наконец, появилось что-то нормальное? Человеческое?

— Ты рассказала, только без имен. Так что, если готова двигаться дальше…

Я все же напрягаюсь и неуверенно потираю ноги под одеялом. Костя замечает, посмеивается и встает.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Я фигурально и немного конкретно, если говорить о том, что на самом лучшем лыжном курорте страны лучше хотя бы раз прокатиться по склону. Давай, спящая красавица, приводи себя в порядок и спускайся. Буду ждать тебя в холле.

Наверное, Алиса, это вот такая подсказка судьбы?

Я быстро принимаю душ, сушу и собираю волосы в две косы, переодеваюсь в свой новенький горнолыжный комбинезон и бегу вниз.

— Выглядишь как мисс сладкий леденец, — выдает Костя. — Думаю, детишки примут тебя за свою и не будут обижать, так что можно смело идти в младшую учебную группу.

Он все-таки очень милый.

И прежде чем успеваю придумать какую-то ванильную язвительность в ответ, уверенно берет меня за руку и выводит, обещая найти мне лыжи точно такого же «пончикового» цвета.

Если бы мне дали всего одно слово, чтобы описать весь сегодняшний день, я бы сказала, что он прошел великолепно. И еще потрясающе.

Может, все дело в том, что я просто слишком много времени провела в плену бытовых забот. Может, горный воздух и правда пьянит. Может, просто сложились все звезды или прошел неучтенный парад планет.

Или это Костина заразительная энергетика, которой он поливал меня целый день, словно из душа.

Он и правда записывает меня в группу для младших, а чтобы мне не было так стыдно — и себя заодно. Мелкота, конечно, смеется с нас, но мы как-то все это преодолеваем, и я даже без проблем вспоминаю уже порядком подзабытые навыки.

Потом потихоньку, без экстрима, спускаемся с самого легкого склона.

Пару раз падаю без последствий, но Костя все равно не отпускает меня, пока не ощупывает буквально каждую кость. И деловито говорит, что с детства мечтал быть врачом и безнаказанно щупать симпатичных девочек.

Потом берем склон посложнее и после него, когда на улице уже начинает смеркаться, возвращаемся в отель, пообещав завтра просто погулять по городу и купить подарки и сувениры.

В холе отеля, куда мы заходим в обнимку, сидят Марина и Бармаглот.

Судя по виду — разоделись погулять.

Я зачем-то плотнее прижимаюсь к Косте, и он тут же крепче обхватывает мое плечо.

Пара шагов вперед.

Я знаю, что подойти нужно — не может же брат пройти мимо родной сестры, с которой отдыхает на одном курорте и живет в одной гостинице, и сделать вид, что они вообще не знакомы.

— Привет, — здоровается Костя и спокойно пожимает протянутую Мариком руку. — Куда такие нарядные?

— Это сюрприз, — улыбается Марина.

На меня косится с осторожностью. Я бы сказала, что это взгляд женщины, которая оценивает соперницу и пока не может понять, стоит ли идти в атаку или лучше затаиться в подполье.

Я выдерживаю эти ее оценивающие взгляды.

Спокойно и уверенно, даже с выразительной улыбкой в ответ.

— Лыжи пошли тебе на пользу, — выносит вердикт. — Прости, но, когда мы виделись в прошлый раз, вид у тебя был как будто вот-вот представишься.

Это такая попытка уколоть?

Очень грубо для тридцатилетней уверенной в себе женщины.

— Просто много работы, мало сна, — отвечаю без намека на агрессию. — А еще овсянка на завтрак просто творит чудеса.

— И крепкий здоровый сон, — вклинивается в наш милый обмен плевками простуженный мужской голос.

Что-то натягивается во мне очень медленно и болезненно.

Как колесо на дыбе, на которое намотаны все мои нервы.

Я только сейчас вдруг понимаю.

Вот так странно и даже немного ошалело.

Я впервые за кучу месяцев не проверила телефон.

Еще из аэропорта написала маме, что долетели без проблем. Потом скинула ей пару фото из номера. Потом легла спать. Потом было сообщение от Его Злого Величества.

Я выключила звук.

И с тех пор я просто забыла о существовании телефона.

Впервые со времени нашей «черной свадьбы» я не ждала сообщений.

И не вспоминала о мужчине, который прямо сейчас смотрит на меня так, словно я — что-то очень больное для него.



Глава сто шестая: Сумасшедшая

Было бы лукавством сказать, что ни разу не представляла, какой будет наша встреча — вот так, глаза в глаза, когда нет необходимости делать вид, что мы незнакомы. Мне кажется, каждая женщина, в чьей жизни был хотя бы один болезненный разрыв, тратит энное количество часов своего времени, воображая, как они столкнутся, где, во что она будет одета, как будет на него смотреть и даже какая будет играть музыка и пойдет ли дождь.

Я не думала ни о дожде, ни о музыке.

Мне просто хотелось, чтобы мы посмотрели друг на друга, поняли, что все, что с нами случилось — случилось к лучшему, и, молча пожелав друг другу счастливого пути, пошли каждый по своей стороне, так и не сойдясь на середине улицы.

В моем воображении это было правильно, по-взрослому и очень по-киношному красиво.

Но реальность не похожа на красивое кино, потому что в нем между нами все-таки повисает та самая неприятная колючая пауза, после которой даже посторонние люди начинают чувствовать себя неловко. Хотя в нашей с Бармаглотом неоконченной пьесе вряд ли Марину и Костю можно назвать «посторонними».

— Я всегда была любительницей поспать, — говорю я, намеренно поворачивая голову к Косте, с огромными, почти нечеловеческими усилиями спрыгивая с крючка холодного серебряного взгляда.

— Я заметил, — подмигивает Костя, и мне кажется, что точно так же, как и я, прекрасно осознает, что в этом контексте его ответ приобретает пикантную двусмысленность.

Мне нужно как-то подхватить его попытку обозначить, что я теперь — его территория, но именно сейчас, как назло, моя голова отказывается генерировать нужную мысль. Меня хватает только на глупую улыбку и попытку прижаться к нему еще сильнее, хоть со стороны это наверняка выглядит очень странно.

Пока Марина озадачивает Костю каким-то семейным вопросом, у Бармаглот звонит телефон. Он бросает взгляд на экран, потом на меня. Поднимается, поправляя спортивный пиджак и, взяв Марину под локоть, извиняется, что им пора. Она делает лицо женщины, которую сейчас повезут в Диснейленд с меткой «18+» — не меньше.

Мне ведь все равно?

Даже если немного щиплет внутри, там, где перекачивает кровь моя грохочущая двухсот пятидесятиграммовая мышца.

Я не оборачиваюсь, когда мы с Костей идем к лестнице.

Хоть пару раз мне очень этого хочется. Как в старой песне: оглянуться посмотреть не оглянулся ли он, чтобы посмотреть, не оглянулась ли я. Глупо хихикаю над этой скороговоркой и позволяю Косте заполнить собой наш вечер.

Мы ужинаем в ресторане. Я бы сказала — наедаемся до отвала, потому что кухня в отеле просто превосходная, и точно так же, как они справились с овсянкой — а это могут далеко не все! — им удается и сибас на гриле, и салат с приправленными розмариновым маслом сухариками белого хлеба, и великолепный воздушный бисквит.

Кажется, мы покидаем ресторан одними из самых последних.

Составляем план на завтра.

Договариваемся, что нужно рискнуть и покорить одну из тех вершин, на которые мы еще сегодня днем смотрели с опаской и замиранием сердца.

Решаем, что купить его маме в подарок.

Что понравится моим родителям.

Костя обещает, что как только вернемся — он обязательно познакомит меня с ними.

Потом Костя проводит меня до номера, желает спокойной ночи и ненастойчиво целует.

— Спокойной ночи, — желаю я, осторожно отходя к двери.

Он снова улыбается и, насвистывая что-то себе под нос, идет к лифту.

Это именно то, что я больше всего ценю в наших отношениях — никто никуда не спешит.

Я принимаю душ, переодеваюсь в домашние теплые штаны и мешковатую кофту с глубоким капюшоном.

Забираюсь в кровать.

И, наконец, достаю телефон.

Там три пропущенных от мамы и, конечно, гора ее сообщений. Я желаю себе терпения и сил и набираю ее.

Конечно, она сначала много кричит и только потом, когда срывает голос, дает вставить мне пару слов. Приходится каяться, что я — нерадивая дочь.

Мы болтаем обо всем, но в основном о вещах, которые я не хочу обсуждать глубже, чем поверхностно: погода хорошая, руки-ноги целы, Костя — хороший, лыжи ездили без проблем.

Я не знаю почему, но с тех пор, как расстроилась наша с Миллером свадьба, я стала отдаляться от всего, что было связано с той моей жизнью. И даже от родителей, которых люблю всем сердцем и продолжаю корить себя за то, что не стала великим ученым, чтобы придумать эликсир бессмертия.

Обещаю завтра взять телефон с собой и снять ей пару видео своих спусков.

Обещаю, больше не быть такой невнимательной.

Обещаю быть осторожной.

Желаю спокойной ночи и выключаю связь.

Есть еще пара сообщений от Юлианы — на них отвечу завтра: мы не из тех подруг, которые отсутствие немедленного ответа считают за разрыв дружбы.

И сообщение от Бармаглота.

«Марина знает о нас — я сказал, чтобы не было недвусмысленностей. Хотел обсудить это»

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Она так дорога вам, что вы, Марк Игоревич, испугались, что правда может всплыть наружу в неугодном для вас свете?

Я проглатываю желание тут же настроить ему это же в ответ.

Это просто злость на себя за то, что до сих пор немного злюсь на всю эту ситуацию.

Может, все-таки стоит уехать?

Я валяюсь в кровати до поздней ночи. Перебираю кучу спутниковых каналов, но не могу заставить себя сосредоточиться хоть на чем-то. Просто позволяю обрывочной информации и картинкам заполнить мою голову максимально полно, чтобы в ней не осталось места мыслям о том, куда это Его Злое Величество повез свою королевишну.

Я ревную — мне не стыдно это признать. Здесь, в сумерках души, только я — было бы смешно стесняться самой себя.

Эта ситуация душит меня, словно удавка.

И в конце концов, чтобы не сойти с ума, я потихоньку выбираюсь из номера, чтобы спуститься в ночной бар. Возможно, коктейль с каплей алкоголя…

Я останавливаюсь в дверях, потому что за стойкой сидит знакомая мне крепкая мужская фигура.

Мне все-таки стоит уехать.

Пока эти встречи не кончились чем-то плохим и непоправимым.

Но сбегать уже поздно, потому что он, как намагниченный, поворачивает голову в мою сторону. Замечает. Салютует мне бокалом, на дне которого плещется прозрачная жидкость с парой кубиков льда и горстью листьев мяты.

Если уйду — это будет слишком очевидное бегство.

Как раньше, когда я дразнила его и думала, что это совсем ничего не значит.

Поэтому, набравшись смелости, иду к стойке и вскарабкиваюсь на высокий барный стул, радуясь, что они хотя бы стоят не «в обнимку».

Кроме нас в баре занят всего один стол — и там, судя по обстановке, проводит время парочка молодоженов. Ну или вроде того.

Господи. Дай мне терпения выпить проклятый коктейль и не упасть в грязь лицом, и я клянусь, что закажу билет домой первым же рейсом.



Глава сто седьмая: Сумасшедшая

— Правда собираешься пить это? — первым нарушает молчание Бармаглот, когда заказываю официанту «Текилу Санрайз».

— Что тебя удивляет? — смотрю на мраморную стойку с видом человека, увлеченно ищущего истину в черно-белых разводах.

— Слишком крепко для тебя.

Я молчу, чтобы не сказать, что уже давно достигла возраста, когда мне можно пить спиртное без разрешения. Хоть льстит, что у меня до сих пор иногда просят показать документы, чтобы убедиться, что мне уже можно употреблять спиртное.

На самом деле, я бы взяла что-то помягче, но если срочно не волью в себя порцию «расслабляющего» — точно позорно сбегу.

Официант ставит бокал, и я с жадностью делаю первый глоток.

Действительно крепко, так что, когда морщусь и подавляю оскомину, Бармаглот выразительно хмыкает.

— Разве ты не должна быть сейчас в постели и наслаждаться крепким сном? — его следующий вопрос.

— Разве ты не должен быть сейчас в постели и наслаждаться Мариной? — мой на него ответ.

Все же, как бы я не пыталась оттянуть этот момент — он случается.

Нам приходится посмотреть друг на друга. Вот так — на расстоянии чуть больше, чем касание вытянутой рукой. Без надежного укрытия наших «вторых половинок». В сопровождении алкоголя и легкого джаза, от которого густеют кровь и мысли.

— Хочешь поговорить об этом? — переспрашивает Бармаглот, и я замечаю, что его пальцы сжимаются вокруг стакана немного сильнее. — О моей постели?

— Вообще не интересует, — говорю я, подавляя желание прикрыть ладонями уши. Кажется, грохот в моих барабанных перепонках скоро начнут транслировать по всем спутниковым каналам.

Делаю слишком жадный и глубокий глоток.

Алкоголь обжигает горло. Закашливаюсь, но, когда Бармаглот подается вперед, протягивая руку как будто чтобы похлопать меня по спине, отодвигаюсь, вдобавок чуть не падая со стула.

Господи, сегодня точно не мой день, но я хотя бы приговорю эту чертову текилу в кислом соке.

Еще два глотка — и мой стакан пуст. Прошу бармена повторить.

Пусть уже, наконец, алкоголь ударит в голову — и может хоть тогда я выскажу все, что наболело и накипело. Закрою этот гештальт с серебряными глазами, упакую его в старую газету и спрячу подальше. В тот черный сырой угол, куда будет лень лезть даже мне самой. А через пару-тройку лет просто сгребу как мусор, даже не разбирая, и вынесу на свалку памяти.

И забуду.

Зажив счастливой здоровой жизнью.

— Лучше просто молчи, — предлагаю я, когда Миллер пытается открыть рот. — Буду я пьяной или нет — уже не твоя проблема.

— Вообще-то, я просто хотел сказать, что ты хуево выглядишь, — пожимает плечами он.

Громко и нервно смеюсь. Позерно, нарочно запрокинув назад голову. Пытаюсь казаться более пьяной, чем есть на самом деле. Проклятый алкоголь как нарочно не хочет бить в голову, хоть обычно меня развозит и от пары бокалов шампанского.

— Извини, что я стала не в твоем вкусе. — А что еще мне на это ответить? — У твоей новой женщины идеальные формы.

— В моем вкусе сытые женщины со здоровым цветом лица, отсутствием следов недосыпа под глазами и без выпирающих из-под одежды костей, — спокойно таранит Миллер.

Никогда не пойму, как ему это удается — знать, что ответить, чтобы и не унизить, и пройтись по самому больному.

— Спасибо, Свет мой зеркальце, — отпускаю едкую ремарку, и мы снова дуэлимся колючими взглядами. — Но, знаешь, это вроде уже не твоя проблема? Забудь обо мне, помнишь?

Он открывает… и закрывает рот.

Утыкается взглядом в стакан с алкоголем.

Сколько тут сидим — а не сделал и глотка.

— Алиса, я…

— Может, теперь буду говорить я? — Опрокидываю в себя еще одну порцию почти целиком, и даже бармен начинает коситься на меня с видом человека, готового принимать ставки, на какой минуте эта ненормальная устроит танцы на барной стойке. — Просто ради разнообразия, потому что ты уже сказал все, что хотел — мне до сих пор икается.

Он еще сильнее сжимает стакан в пальцах, и на этот раз даже моим уже немного рассеянным зрением замечаю, что костяшки все-таки светлеют.

Разворачивается всем корпусом.

Делает жест рукой — как будто клянется в пол.

— Жги, Зай, — с улыбкой, но злыми, как у дьявола глазами. И на секунду, уже к бармену: — Все, что она разобьет, включите в счет за номер.

— Я сама в состоянии…

— Да я в курсе, что ты крутой и дерзкий оголодалый Заяц. Никаких покушений на твою финансовую независимость, это просто чтобы ты не отвлекалась на просчёт медяков.

— Я тебя ненавижу! — все-таки выводит. Как-то резко и сразу, всю целиком и полностью вышибает из равновесия. — За это твое вечное: я старше, я знаю, я все могу и все умею, сиди тут возле моей ноги и не высовывайся, потому что я решил, что ты хорошо смотришься на этом коврике и с газеткой в руках. Я так решил, я же Марк Миллер — до хуя крутой мужик с вооооот такими Фаберже, с кучей бабла, сраный ёбарь-террорист!

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Делаю жадный глоток воздуха, вдруг чувствуя себя так, словно с плеч свалилась огромная тяжеленная глыба.

Мне становится немного легче.

Еще и потому, что Бармаглоту, судя по его виду, это вступление в выяснение отношений ой как не понравилось.

— Уверена, что хотела сказать именно это? — прищуривается он.

— Уверена, что все это надо было сказать в тот же день, когда ты попытался всучить мне твой спитч про отношения за бабло. Правда думали, Марк Игоревич, что я поведусь на эту невообразимую щедрость и понесусь вприпрыжку занимать пригретое местечко? Прекращайте спать с дурами, Бармаглотище — вы от этого тупеете.

— Снова на «вы»? — не удерживается от замечания.

— Как обычно. Со всем уважением к вашим священным сединам.

— Польщен. Это уже все? Или продолжение следует?

— Это был пролог, Марк Игоревич, не обольщайтесь.

— А может я тогда попкорн возьму?

Я собираюсь вылить на него поток очень неженственных матов, но потом замечаю, что все это — просто бравада. Игра. Точно так же, как я тут напивалась, чтобы казаться смелее, чем есть на самом деле, так и Бармаглотище напялил маску «Мистер Мне все по хуй», но глаза выдают его с головой. Совсем немного и только потому, что я всматривалась в эти глаза так долго и часто, что научилась считывать его настроение по ширине зрачков.

И как-то сразу отпускает, словно резкое понижение температуры тела после термоядерной пилюли.

Я же правда всматривалась в эти глаза.

Могла часами водить пальцем по контурам татуировок.

Придумала прозвища всем его чернильным черепам и воронью.

Не могла уснуть, пока он не укладывался рядом.

Ночью стягивала на себя одеяло, чтобы прижимался сильнее.

Нарочно укладывалась так, чтобы закидывал на меня руку и ногу.

Помнила наизусть все его рубашки и галстуки, но больше всего любила, когда он в простых домашних штанах и футболке с растянутым горлом.

Сходила с ума от его запаха.

Зарывалась носом в волосы, когда садились смотреть какой-то фильм, и мне обязательно было нужно взобраться Бармаглоту за спину, чтобы обнять руками и ногами.

Я берегла свое сокровище ревностно и эгоистично.

Я же…

Всегда…

— Я любила тебя, — говорю уже спокойно и возвращаю стакан с коктейлем обратно на стойку. Мне больше не нужен допинг, чтобы выплеснуть всю эту чертову боль. — Я всегда-всегда тебя любила. Еще когда впервые увидела. Помнишь? Ты пришел на мой День рождения: в костюме, модных туфлях, с букетом цветов и подарком в бархатной коробочке?

Кивает.

Перестает улыбаться.

И, словно перехватив эстафетную палочку, пьет.

— Ты был такой… Ну как солнце, только мужик. Я смотрела на тебя во все глаза и не могла поверить, что такие, как ты, вообще существуют за пределами голливудских блокбастеров и инстаграма. Я еще тогда в тебя влюбилась.

Может быть, кто-то бы покрутил пальцем у виска.

Как можно любить человека и не знать, что любишь?

Можно.

Если вслед за ним приходит его разодетая красивая жена. И жмется к нему, крепко держа под локоть двумя руками, помечая свою законную территорию шлейфом винтажного парфюма.

Можно, если ты — хорошая карамельная девочка, надежда семьи и все смотрят на тебя как на человека, который скорее умрет, чем свяжется с женатым мужиком. Как можно вообще, ты же лапочка-умница, у тебя вообще мозги инопланетянки, на генном уровне записано, что женатые папины друзья — табу.

И Сумасшедшая Алиса не побежала за Белым кроликом.

Она решила, что не будет огорчением ни для мамы с папой, ни для красивой жены Бармаглота, и как полюбила — так и разлюбит.

Потому что карамельной девочке с крепкой моралью ничего не стоит покомандовать собственному сердцу, кого ему можно любить, а кого — нельзя.

Вот так у Сумасшедшей Алисы и появился список.

Топ.

С идиотскими требованиями.

За которыми торчали уши… нет, не Белого кролика.

А злой оскал Бармаглота.

Мужчина постарше — обязательно. Младше тридцати — даже не вариант.

Спортивный, с крутыми плечами.

С татуировками.

С щетиной — и не обсуждается.

Устроенный и самодостаточный.

Алиса не побежала в Волшебную страну. Алиса повернула на перекрестке с указателем «Самообман» и пробыла там долгих семь лет, пытаясь найти хотя бы кого-то отдаленно похожего. Но свободного. Только ее.

— Андрей был просто очень плохой подделкой тебя, — грустно улыбаюсь, смахивая слезы с глаз. Нет, не потому что стыжусь — просто глаза очень щиплет. — Он даже был таким же любителем иметь все, что движется. Я, Бармаглотище, даже все твои пороки скопировала, представляешь? Пора патентовать свое подсознание как уникальный копировальный аппарат будущего.



Миллер снова пьет, и когда его стакан пустеет, бармен тут же меняет его на полный.

— Я так боялась признаться себе, что могу влюбиться в женатого, в слишком взрослого, в проклятого бабника, что «придумала» любовь к Андрею. Потому что, когда он исчезал с горизонта моей жизни — это хотя бы не было так больно, как было бы с тобой. Тренировалась, проходила курс молодого бойца под названиваем: «Когда тебе уже сделали больно, потом уже все равно». Да, конечно, глупо. Но откуда у дерзкого зайца мозги?

— Алиса…

— Нет! Не смей, слышишь, Миллер? Не смей меня перебивать! Ты дважды не дал мне сказать, решил за нас по-взрослому. Но, знаешь, я уже не маленькая папина дочка и могу сама решить, где у меня болит!

Горло жжет от слишком горьких слов.

Но на этот раз я не отступлю и не спрячу голову в песок.

— Знаешь, почему я вытребовала развод и замуж? Потому что стала превращаться в Милу. Я тоже начала слишком сильно в тебя вляпываться, Миллер. Я тоже начала становиться зависимой от твоего взгляда, запаха, твоей улыбки, сообщений и звонков. Бежала от этого так сильно и быстро, что не заметила беготню по кругу и в конце концов со всего размаху расшибла лоб об свой самый страшный страх — зависимость от тебя. И когда Андрей… подвернулся, это был слишком сильный соблазн отмотать назад, чтобы я им не воспользовалась.

В тот день, когда Март рассказывал мне, как любит и не может без меня жить…

Если бы Бармаглот не рубанул и не решил за нас обоих…

Я бы…

— Я тебя до сих пор люблю, Бармаглот. Это слишком глубоко во мне. Так глубоко, что отложилось в хромосомах. Но я… Понимаешь, Сумасшедшая Алиса наломала дров. Со всех сторон — куда ни посмотри. И щепок тоже. И даже разрушила красивый Барби-домик, который ты для нее построил. Но, знаешь… Сумасшедшей Алисе хотелось, чтобы ты хотя бы раз… Хоть бы один чертов раз в своей жизни свернул со своих накатанных рельс и не бежал утешаться к другой так быстро, будто от этого зависела судьба человечества. Я, может, и не заслужила прощения. Я его уже и не прошу. Но я заслужила хотя бы каплю твоей душевной боли по мне. Чтобы знать, что «мы» были по-настоящему пусть даже всего на одну минуту.

Он снова молча пьет.

Я сползаю со своего стула, чувствую себя израненной собственными душевными страданиями. Как те люди, которым так больно внутри, что они намеренно наносят себе увечья, лишь бы хоть чуть-чуть облегчить агонию души.

— Я всегда была для тебя просто трофеем, Бармаглот. Куколкой, игрушкой, Заей, которая успевала сбежать быстрее, чем ты набрасывался из засады. И я сама виновата. Потому что мне хотелось тебя провоцировать. По той дурной глупости, которая торчит в головах всех милых хороших девочек, мечтающих о рычащих брутальных мужиках и принимающих простую похоть за настоящую страсть, а заботу — за любовь. Ты заботился обо всех своих «Заях»: каждой снимал квартиру. Дарил шмотки, давал деньги. Рестораны, меха, кольца с брюликами под елку для бабы, которую ты знаешь несколько месяцев — ты всегда был щедрым мужиком. Это твое «прости, Зай, но я не разведусь и могу предложить тебе только это». Вернее, теперь уже — не женюсь?

Миллер прикрывает глаза всего на секунду, но мне этого достаточно, чтобы пересилить себя, подойти к нему уже без страха и даже без дрожащих коленей.

Кладу руку ему на плечо.

Прижимаюсь губами к его колючей щеке.

Слезы градом, но они уже не душат.

Мне почти легко.

Знакомое покалывание любимых колючек на тонкой коже немного обветренных губ.

Бармаглот даже не пытается повернуть голову в мою сторону.

Не предпринимает попыток дотронуться.

— Спасибо, что вы у меня были, Марк Игоревич, — искренне благодарю я.

И сейчас это намного больше, чем все те «люблю», которые я сказала раньше.



Глава сто восьмая: Сумасшедшая

Я знаю, что на этот раз он не будет меня останавливать.

Не скажет ни единого слова. Не протянет руку. Не посмотрит вслед.

Маленькой мечтательной Алисе очень хочется, чтобы этот уютный мир Самообмана, к которому она так привыкла, не рассыпался как карточный домик. Но он все равно ломается. С каждым шагом вперед — мост позади сгорает.

Это — правильно.

Но все, что правильно, почти всегда причиняет боль.

Я возвращаюсь в номер уже без намека на туман в голове. Только странно легко. Даже трясу руками, чтобы убедиться, что на них теперь нет невидимых цепей, которые я сама же на себя и одела.

Сажусь за ноутбук и заказываю билет на самолет.

Собираю вещи.

Бережно упаковываю все свои воспоминания об этом странном отдыхе длинною всего в два дня, а как будто — в целую полярную ночь.

Когда-нибудь, когда у меня будет другая жизнь, я обязательно вернусь в эти горы, вдохну морозный воздух и подумаю, что я просто пыталась жить. Как умела и как могла. По крайней мере, никогда не пряталась от совершенных ошибок.

Я даже не сплю — не хочется.

Успокаиваю себя тем, что пока доберусь до самолета, вымотаюсь настолько, что по крайней мере усну в полете и, если вдруг мы разобьемся, какой-то спасатель найдет меня с безмятежным лицом. Ну, или то, что от меня останется.

В восемь раздается стук в дверь.

Это Костя, и я встречаю его улыбкой и предложением поговорить.

Он быстро оценивает взглядом мой совсем не подходящий для лыжной прогулки вид и как будто уже понимает, что разговор будет не о том, в силе ли наши планы погулять и взять те самые вершины.

— Что-то случилось? — Он присаживается на диван, и я устраиваюсь рядом. — Ты меня немного… беспокоишь.

— Все хорошо, мои руки и ноги в порядке, — пытаюсь добавить хоть каплю мягкости, потому что даже не представляю, хватит ли мне сил закончить еще один серьезный разговор. — Просто… Я взяла билет домой. Через час нужно выезжать в аэропорт.

Он минуту просто молча смотрит на мои руки, которые от нервов не знаю куда и деть.

И со стороны наверняка выгляжу какой-то неуравновешенной.

— Это из-за Миллера? — догадывается Костя.

Что ж, он никогда не был ни глупым, ни слепым.

У судьбы очень неприятное чувствую юмора, раз она решил подсунуть мне, возможно, первого нормального мужчину, а я не могу взять этот подарок. Потому что руки заняты совсем другими вещами.

Ох, Алиса, что-то в твоей голове слишком много метафор. Русские классики тобой бы гордились.

— Это из-за меня, — отвечаю я. И это честно. — Я не могу находится с ним рядом. Потому что… Между нами столько всего намешано и сварено, что я пока не представляю, что со всем этим добром делать и в какую тару разливать. И будет очень неправильно давать тебе надежду… если я сама не знаю, когда, куда и к чему приду. Прости, что я…

Костя молча берет меня за руки.

Несильно, но уверенно сжимает пальцы.

У него теплые и крепкие ладони. Не такие жилистые пальцы, как у того, другого, и на них нет татуировок, но именно сейчас мне приятно чувствовать это касание. Настолько приятно, что с нежностью сжимаю их в ответ.

Пожалуй, мы с ним не о любви.

О дружбе, быть может? О той, которая подразумевает долгие посиделки ночами за просмотром любимого сериала, напиваться в дым, творить дичь и договориться, что если мы через пять лет никого себе не найдем, то обязательно поженимся и будем творить ту же хрень, но уже с одинаковыми фамилиями.

— Я поеду с тобой в аэропорт. Ты же самолет увидишь — трястись начнешь, регистрацию не сможешь пройти.

Киваю.

Улыбаюсь не губами — душой.

Все хорошо.

Теперь все будет хорошо.

Уже в шумном и заполненном людьми здании аэропорта Костя приобнимает меня за плечи и притягивает к себе.

— Напиши, когда приземлишься, хорошо?

— Обязательно, тебе — второму, сразу после родителей.

— И давай не ставить точку, хорошо?

— Многоточия — это очень опасно, — не могу не сказать я.

— Зато, когда есть многоточия, можно не искать повод пригласить на кофе симпатичную девушку.

Он все-таки очень милый.

Теплый. Уютный. Надежный, хоть мы знакомы всего ничего.

— Хорошо, Мистер Теплая подушка, пусть будут многоточия.

Может быть… Когда-нибудь…

Глава сто девятая: Бармаглот

Январь тяжелый и холодный.

А февраль — жесткий, как удар битой по затылку.

Март — сырой, заставляет очень четко ощущать каждый из своих сорока одного года.

Апрель провожу под девизом: «Нельзя заработать все деньги мира, но можно хотя бы попытаться».

А в мае, когда я официально праздную четыре месяца без баб, жизнь преподносит еще один «сюрприз».

После очередной сделки, когда выхожу из ресторана и хватаюсь за сигарету, потому что немцы буквально намотали нервы на колючую проволоку, кто-то подходит ко мне слева и вместо приветствия прикасается к локтю.

— Обещал, что бросишь курить, когда отпразднуешь День рождения.

Не знаю, почему голос Милы вдруг так странно и тепло резонирует в душе.

Расстались мы с ней на таких нотах, что в пору отгораживаться друг от друга не то, что разными сторонами улицы, но и разными планетами. В разных галактиках.

И после развода ни разу даже не виделись, не писали друг другу.

От общих знакомых слышал, что она вроде как начала отходить и даже нашла себе какого-то мужика, но потом жизнь развела и эти последние мосты. Так часто случается, когда люди расходятся, то приходится делить и бывших общих друзей. И обычно они — на стороне пострадавшего.

— Привет, Мил.

Мне хочется ей улыбнуться.

Впервые после того разговора с Алисой мне хочется улыбнуться живому существу со свей искренностью.

Но стоит взглянуть на нее — и зубы сводит от противной оскомины.

Нет, не потому что снова накатывает прошлое.

Потому что она чертовски отлично выглядит. Может, и набрала пару кило, перестала маниакально закачивать под кожу «уколы красоты», и у нее проявились маленькие морщинки, но все это вообще ни хуя не значит в сравнении с тем, как она улыбается.

Тут впору вешать инсталляцию: «Когда женщина светится от счастья — это выглядит вот так».

Я ее такой помню только в молодости.

Когда у нас еще был счастливый брак, и когда мы жили в маленькой «двушке», строя планы на сытое будущее.

— Да не смотри ты на меня как на привидение, — тихонько смеется Мила. Не пытается поправить волосы, не строит глазки. Если она до сих пор и таит на меня обиду, то за этот почти год расставания стала прекрасной актрисой, чтобы настолько умело это скрывать. — Ты тут… с новой судьбой?

Ее кивок в сторону ресторана.

Отрицательно мотаю головой, затягиваюсь, выпускаю дым, и Мила, разгоняя его рукой, делает пару шагов назад.

Что-то есть в этом движении, что заставляет пристальнее окинуть взглядом ее фигуру.

Она всегда следила за собой, поддерживала стройность и страшно бесилась, даже когда пара лишних кило были всего лишь физиологическим процессом во время женских дней.

Под тонким меховым пиджаком уже хорошо угадывается небольшая округлость.

— Сколько уже? — Показываю взглядом на причину вопроса.

Мила, смущаясь, мимолетно проводить рукой по животу.

— Четыре месяца. Но меня так разносит, что я не знаю, какие вопросы ненавижу сильнее: что срок больше или жду ли я двойню.

— Не придумывай, ты отлично выглядишь.

— Это потому что ты не видишь меня по утрам, зеленую и опухшую, как царевна-лягушка в свои не самые лучшие дни.

Мила, которая шутит просто так — это что-то, что я забыл и оставил в молодости точно так же, как и дешевый кофе и автомобили от отечественного автопрома.

— Это потому что у тебя нормальный мужик, — не собираюсь юлить я.

— Ну, и это тоже, — тоже не отказывается она. — Как ты? Раз сто хотела тебе позвонить, но все как-то… Сам понимаешь.

— Понимаю, Мил. Честное слово. Я в порядке.

— Слышала, поднялся на пару строчек выше, — намекает на всем известный список ТОПового финансового журнала.

— Всего-то на две, и только потому, что у конкурентов дела идут неважно.

— Боже, Миллер, когда ты вдруг стал скромником! — Снова легонько касается моего локтя. — Ты же трудоголик, так что все закономерно. Через пару лет придется заказывать билеты за месяц вперед, чтобы обмолвиться с тобой парой слов.

— Как только эта хуйня случится, обещаю выписать безвременный абонемент тебе первой.

— Кончай ругаться — тебе это не идет.

— Дурная привычка — куда уж в мои годы от них избавляться. Пытаюсь превратить ее в достоинство, но пока хреново получается. Ну, и кто он?

Краем уха слышал, что ее новый муж работает в сфере финансов, но справки не наводил.

Мила увлеченно рассказывает, что он работает финансовым аналитиком в крупной банковской структуре, что, конечно, его имя никогда не попадет в тот самый список, но у них есть все и даже детская, которую она как раз обустраивает. Что они ездят отдыхать в теплые страны просто так, без повода. Что у нее два мопса, которые достались им от его нерадивой сестры, и хоть эти собаки жутко храпят и портят воздух, она без них жить не может. Достает телефон, листает и показывает фотки, а еще все время смеется.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

А меня от ее смеха выкручивает и выворачивает, как железный хлам под прессом.

Это все — совсем не напускное.

Не как в те дни, когда мы сходились после очередной ссоры — и она пыталась доказать, что поработала над собой, стала позитивной смотрящей на мир идеальной женой.

Она тогда ни хрена не была такой счастливой, как сейчас.

И все это — вот прямо у меня под носом — это как живое свидетельство тому, что мой Заяц была права.

Когда-то давно я взял счастливую молодую женщину, а потом забил на нее хуй, потому что приелось, опостылело и появились доступные «давалки». И покатилось, понеслось.

Жизнь, кажется, еще никогда не выписывала мне таких жесткий пиздюлей.

— Извини, я тебя совсем заболтала, — вдруг спохватывается Мила и украдкой бросает взгляд на наручные часы.

— Все нормально, я просто проветриваю башку.

Мне хочется продолжить разговор, но правда в том, что мне и рассказать-то особо не о чем. Все в моей жизни движется по тем же рельсам, работает по тем же схемам. Ничего нового и интересного я ей не расскажу. Снова говорить, что у меня работа, работа и работа? Что есть новая удачная сделка, которая выжала из меня все соки, но добавила красивую сумму? Все это Мила и так знает. И всем этим она сыта по горло.

— Надеюсь, у тебя все хорошо, — понимающе кивает Мила. Знает причину моего молчания. — Береги себя, Марк.

На прощанье она еще раз поглаживает меня по локтю и скрывается за дверью ресторана.

Это правда был хороший урок.

Увидеть себя со стороны.

Хорошо, что по крайней мере на сегодня я ничего и никому не должен: никто не ждет с ужином, некому покупать цветы. Свободен, как ветер — живи не хочу. Можно вернуться домой, завалиться на диван и провести выходные в виртуальном мире, выпуская кишки фэнтезийным монстрам.

Но домой все равно не еду.

Сворачиваю в противоположную сторону.

Сколько времени прошло, а я все равно раз в неделю езжу этой дорогой, в одно и то же место. Раньше даже обещал себе завязать, а потом стало как-то вообще по хуй.

Я притормаживаю в квартале от того места, куда собираюсь пойти.

Выхожу, закуриваю и медленно, стараясь держаться почти впритык к домам, иду вперед, к повороту. За которым — «Пряник».

Теперь это место и не узнать.

От разваленного старинного здания, нуждающегося в ремонте, не осталось и намека. А вся прилегающая территория красиво обустроена и даже огорожена симпатичным забором. Есть несколько столиков и стульев с красивой ковкой и полосатыми подушками, маленькие горшки с аптекарской зеленью вместо стандартных ваз с цветами. Мой Заяц очень хотела, чтобы все было уютно, по-домашнему, но со вкусом. «Чтобы прошли — и не могли не зайти», — вспоминаю ее слова так отчетливо, словно прямо сейчас шепчет мне на ухо.

Теперь тут кафе на втором этаже, и народа всегда полно.

Я люблю садиться на скамейку с противоположной стороны улицы, чуть правее. Как раз за деревом, и, если нарочно не всматриваться — заметить знакомого человека очень сложно, тем более, что мой Заяц всегда ходит в другую сторону, потому что машину паркует около магазина домашних растений, куда изредка заходит, чтобы купить новый суккулент, кактус или просто утащить домой полумертвую орхидею. Наверное, у нее дома уже целая оранжерея.

Я пару раз пересекался с Вовкой, он обмолвился, что Алиса переехала.

Куда — я до сих пор не знаю. Нарочно бью себя по рукам, чтобы больше не совать нос в ее жизнь. Первый раз за все время, что ее знаю, Заяц превратилась в огромный знак вопроса — могу только догадываться, чем живет и что делает.

Сегодня уже достаточно поздно, но Алиса, как всегда, уходит последняя.

Иногда хочется на все плюнуть, выйти и дать ей по заднице за то, что не думает о безопасности, но потом в башке всплывает какая-то ее фраза из того жесткого монолога и… В общем, я пообещал себе не вмешиваться и позволить ей набивать шишки самостоятельно.

Она у меня уже совсем взрослая.

Раз смогла нокаутировать здорового мужика двумя десятками предложений.

Я усаживаюсь на скамейку, потираю переносицу, чтобы немного рассеять туман в глазах — усталость и недосып последних дней все-таки дают о себе знать. И еще перенесенная на ногах тяжелая простуда, которая перекачала половину моего офиса, и в итоге вся работа свалилась на оставшихся в поле воинов.

Бросаю взгляд на часы — уже самое время закрываться.

Это невозможно, но иногда кажется, что вижу ее фигуру за окнами.

Через пару минут около двери притормаживает «Порше».

Знаю, что вполне оправданная хрень не зря лезет в голову.

Жадно затягиваюсь дымом. Если из ушей валить начнет — ни хрена не удивлюсь.

Я ни разу не видел возле моего Зайца каких-то мужиков. Она все время одна: на работу, с работы, иногда к ней приходит Юлиана, и они вместе куда-то едут. Наверное, эти месяцы меня потому так жестко и не раскачивало — верил, что территория свободна. И хоть это уже не мой прайд, никаких других хищников тут все равно нет.

Заяц выходит из магазина, и мои губы непроизвольно растягиваются в улыбку. Она полюбила розовый. Почти всегда в нем. И сегодня на ней милое короткое пальто того же цвета, а под ним что-то предательски короткое и облегающее. Платье, могу поспорить.

Водитель «Порше» уже спешит ей навстречу — молодой, темноволосый очкарик. Одет только стремно: рваные джинсы, толстовка с капюшоном. Хотя, хули там, я сам люблю ходить как недобитый рэпер, но этому хоть точно на десяток лет меньше, чем мне.

Мой Заяц останавливается, открывает сумку и со смехом достает оттуда пару туфель.

Парень протягивает руку.

Она вкладывает в его пальцы свою ладонь.

Я выбрасываю сигарету в урну.

Пока Заяц переобувается, ее спутник внимательно за не наблюдает. Думает, что раз она его не видит, то можно без стыда пялиться ей на грудь.

Мысленно я отрываю ему пальцы, локти, выкручиваю все суставы, как жуку, которого официально отдали на садистские опыты.

Алиса становится выше в белых туфлях на высоких тонких каблуках.

Садиться на сиденье рядом с водителем — и «Порше» отчаливает.

Молодец, Миллер, теперь это точно полный проеб.

Глава сто десятая: Бармаглот

Спустя пару недель, в субботу, мы с Зайцем все-таки сталкиваемся.

В магазине, где я битый час перемеряю рубашки и костюмы, пытаясь влезть в то, что шьется либо на подростков, либо на бестелесные манекены, а у меня не влезают в этот пиздец ни руки, ни ноги.

— Может, вот эта? — Консультант Алена — так написано на бейджике у нее на груди — приносит еще одну белую рубашку и прикладывает ее к моей груди.

По-моему, только слепой не понял бы, что мне это точно мало.

Она тут же отступает, бросается к стойке и пытается найти еще что-то.

И примерно где-то между тем, как в ее руках оказывается розовая рубашка со странным воротником, и я даю понять, что точно даже не хочу это мерить, магазин наполняется знакомым ароматом духов.

Пахнет медовой дыней, летом и солнцем.

— Может, эту? — Перепуганная Алена тянется к синей рубашке, но на этот раз ее останавливаю даже не я.

Мой Заяц.

— Он это точно не наденет, — говорит с задорным весельем в голосе. — И лучше даже не пытаться.

Консультант удивленно приподнимает брови, я немного поворачиваю голову, следя за моим Зайцем пристальным взглядом, и пытаюсь не думать о том, что она делает в субботу днем в фирменном мужском бутике «Армани».

Точно не зашла сюда за сумочкой.

Алиса обходить меня по широкой дуге, становится за стойкой с пиджаками, которая отгораживает нас друг от друга, словно тот меч, который по легендам рыцарь клал между собой и благородной дамой, чтобы не возникало недоразумений.

На моем Зайце — мужская рубашка под джинсы и какой-то невообразимый пояс.

Ноль косметики на лице.

Но сияет просто, как только что из сказки.

— Тебе же здесь ничего не понравилось еще в прошлый раз, — говорит она, без особого интереса перебирая пиджаки. — Сказал, больше не придешь.

— Я так сказал? — Честное слово, не помню. Для меня вообще проблема найти что-то, что будет в размер и не станет трещать по швам, если мне захочется почесать плечо. — Не помню.

— Тебе здесь по размеру разве что галстуки, Бармаглот.

— Предлагаешь носить только их?

— Ну, не самая плохая форма одежды. — Заяц прикрывает рот ладонью, пряча улыбку. Потом отворачивается, берет, как мне кажется, наугад галстук со стойки и передает его продавцу, чтобы пробили чек. — Ты один?

Развожу руками, предлагая ей самой оценить пустое пространство вокруг.

Она купила галстук. Тому хрену на «Порше»?

Пока я натягиваю пиджак, Алиса расплачивается за покупку и так получается, что мы вместе двигаем к двери. Она все-таки успевает рвануть вперед, сама открывает дверь и идет впереди как-то слишком быстро, как будто ей не нравится слишком малое расстояние между нами.

На улице успеваю заметить, что идет к припаркованному «Роверу».

Отлично, даже без «пока»?

Хочется, как раньше, сказать ей вслед какую-то злую хуйню, чтобы повернулась, огрызнулась, чтобы я тоже огрызнулся в ответ. Протянуть эту ниточку между нами и потянуть ее на себя.

Но там же уже есть какой-то хуй на «Порше».

Или?..

Мой Заяц вдруг резко поворачивается.

Прищуривается, как делает всегда, если в голове появилась какая-то сумасшедшая мысль.

— Голодный? — спрашивает с таким видом, словно я могу быть единственным человеком на свете, которому именно в эту минуту есть совсем не хочется.

— Хочешь пригласить меня в ресторан? — не могу не поддернуть.

— Хочу, — не тушуется Заяц. — На большой кусок мяса с кровью и красное вино.

— Ты прямо по живому режешь, Зай.

Она немного поджимает губы, но все-таки идет обратно.

Открываю переднюю дверь, помогаю ей сесть.

Когда сам занимаю место за рулем, вижу, что Заяц с самым умным и сосредоточенным видом уже пристегивается. Научилась быть осторожной? Или просто не хочет, чтобы у меня был повод потянуть грабли в ее сторону?

— Только, Бармаглот Игоревич, — у нее и правда очень серьезный вид сейчас, — плачу я.

— Хочешь лишить меня остатков мужественности? — завожу мотор, выруливаю «Гелик».

— Нет, — она откидывает голову на спинку — и на ее лице появляется совершенно незнакомая мне умиротворенность. — Хочу просто с тобой пообедать. На своих условиях. Ты не против?

— Никаких проблем, Зай. Пусть будет на твоих.

— И даже не будешь рычать? — прищуривается она.

— Да ну какой рычать, Зай. Старый я уже. Но если очень хочешь — могу изобразить.

— Я подумаю, — соглашается она и сама называет ресторан.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Глава сто одиннадцатая: Бармаглот

— Между прочим, было очень страшно, когда эта ненормальная вломилась в магазин и начала тянуть руки к моей кассирше с криками: «Я тебе матку по кускам вырежу!»

Алиса рассказывает так эмоционально, что в маленьком зале всего на шесть столов, кажется, эту историю слышат все посетители. Мы сидим тут уже часа два, а у моего Зайца просто не закрывается рот. При этом она успевает слопать стейк, попросить еще тартар и выпивает бокал вина. Давно не видел, чтобы женщина ела с таким аппетитом и вообще не комплексовала по поводу того, что мужик о ней подумает.

— И чем дело кончилось? — интересуюсь продолжением истории, делая глоток вина.

Алиса проглатывает последнюю порцию тартара, откашливается и голосом диктора с телевиденья говорит:

— В этой истории ни одна матка не пострадала!

Бля, губы сами собой растягиваются в улыбку. Наверное, как у идиота, потому что смотреть на нее вот такую и не заразиться этим ходячим позитивом просто нереально. Особенно когда сидит тут вся такая, невинная мелкая Лолита в мужской рубашке и рассказывает о жизни, в которой меня нет уже целый год.

— А если серьезно, пришлось вызывать полицию, — продолжает Заяц, — а всем клиентам в качестве компенсации выдать по прянику.

— Охрану наняла? — мой следующий вопрос.

Неприятное чувство беспокойства бултыхается где-то в животе, словно проглоченный целиком камень. Смех смехом, а в жизни столько дерьма случается, что даже ревнивая баба может устроить несчастный случай с летальным исходом, и даже если мой Заяц будет не при делах, но случайно попадется под руку…

Алиса кивает, показывает два пальца и зовет официанта, чтобы перейти к десерту.

Она снова вернулась в свой человеческий вес.

Синяков под глазами нет.

Улыбка просто хоть закрывайся как от солнышка.

Пиздец для моих нервов, в общем, потому что тот парень справа сидит и таращиться на ее ноги с видом бессмертного гуманоида без мозгов, даже не пытаясь как-то замаскироваться. Я так сильно старше Зайца, что не произвожу впечатление мужика, который может ее трахать? Или мы в принципе не похожи на парочку?

— Прости, мне нужно ответить, — извиняется Алиса, когда у нее звонит телефон — и после взгляда на экран на ее лице мелькает теплая улыбка.

Именно теплая, а не просто дружеская.

Подкатил товарищ на «Порше»?

Ее долго нет — успевают принести десерт и кофе к нему, но, когда Алиса возвращается и делает глоток, заметно морщит нос — уже почти остыл.

— Извини, пожалуйста, — извиняется совершенно искренне.

Даже не предпринимает попытку сказать, что это был за разговор и с кем.

По работе? Она бы сказала, наверное. Или если бы это были родители.

Внезапным звонкам подруг она раньше так тепло не улыбалась.

— Ты переехала, я слышал? — поднимаю безопасную для разговора тему, в большей степени для того, чтобы не дать себе снова вломиться на ее территорию.

— Ага, — еще одна довольная заячья улыбка. — До сих пор живу жизнью человека в вечном ремонте. Все время хочется что-то поменять, стены перекрасить, цветы переставить.

— Кота уже завела? — вспоминаю ее давнишнюю мечту о двух мейнкунах, черного и белого цвета, чтобы были как парочка инь и янь.

Она немного тушуется и почему-то уходит от ответа, сворачивая тему в сторону орхидей, которых ей пока хватает с головой, потому что каждой нужен уход, забота и колыбельная.

— Ты о себе почти ничего не рассказываешь, — переходит на меня. — Видела твое имя на пару строчек выше. Где твой орден за налоговые заслуги перед Родиной?

Я пиздец, как отвык от всего этого.

Ее интересных фраз о самых банальных вещах.

Ее способности сделать из простого и скучного — забавное и смешное.

Я так отвык, что теперь жопой чувствую — меня укроет с первой дозы. И что я буду делать со всей этой хуйней теперь — вообще не понятно.

— Не поверишь, Зай, каждый день бью себя по рукам, чтобы не надеть эту почетную хуйню. Жду, когда стукнет пятьдесят и тогда уже будет можно выкатывать грудь колесом.

Она посмеивается и краем глаза смотрит на мой десерт — что-то с орехами, клюквой и горьким черным шоколадом. Типа, для спортсменов.

— Хочешь? — выразительно подталкиваю вперед тарелку.

Раньше она без проблем просто совала свою ложку или вилку в мои тарелки и брала без спроса все, что хотела. Никогда этому не раздражался, даже кайфовал, что у моего Зайца нет этих бабских ужимок и игры в «невинную целку».

Но сейчас она отрицательно качает головой, ссылаясь на то, что у нее уже и так вес выше нормы и такими темпами придется менять «Ровер» на КамАЗ.

Когда приходит время расплачиваться, и я на автомате тянусь к карману, грозит мне кулаком.

Мне не хватает мозгов придумать повод не заканчивать эту встречу. Пытаюсь, но все, что раньше с ней работало, теперь можно смело выбрасывать на мусорку.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Мой Заяц больше не дергает тигра за усы,

Я подвожу ее обратно до магазина, где остался припаркованный «Ровер».

Алиса не ждет, пока помогу ей выйти — выпрыгивает сама.

Я открываю дверцу, выставляю вперед ногу и тут же торможу порыв ломануться за ней, сгрести в охапку и трясти до тех пор, пока не скажет, что там у нее за хер на «Порше».

— Зай! — окрикиваю на одних рефлексах. Хуй знает, что сказать.

Она останавливается — и мне не по себе, что за огромными солнцезащитными очками ни хрена не разбирать выражение ее лица.

— Давай на футбол сходим?

Улыбается.

Футбол — это не кино, там безопасно, ни один Бармаглот не протянет лапы, когда погасят свет.

— Когда? — спрашивает Заяц.

— А хуй его знает, я еще не купил билеты, — пожимаю плечами.

— Марк Игоревич, ваши маты — это то, чего мне очень не хватало в моей скучной жизни.

— Ой, да не пизди, — не могу не сказать в ответ.

Она хохочет.

Просто смеется, а у меня встает, как у школьника, которому обломилась свиданка.

— Позвоните мне, Бармаглотище, я с удовольствием.

Я еще слежу за ней: как садится за руль, как начинает рычать ее «Ровер». Убиваю в себе желание проверить, пристегнулась ли, хоть и знаю, что это машина — одна из самых безопасных и защищенных. Иначе я бы ее не выбрал.

Мне не хочется ее отпускать.

Была бы моя воля — закинул на плечо, утащил бы в свою берлогу и не выпускал, пока мы не разберемся со всеми нашими нерешенными вопросами.

А потом как-то отпускает, потому что нерешенных вопросов у нас не осталось.

Сначала я натворил хуйни, потом мой Заяц высказалась о наболевшем.

И при всем этом мы расстались почти цивилизованно.

Когда ярко-желтый «Ровер» Зайца исчезает за поворотом, набираю номер своей помощницы и даю задание найти билеты на футбол. Она переспрашивает, потому что меня трудно назвать человеком, которому может быть интересно смотреть, как двадцать два взрослых мужика пинают мяч. Прошу устроить это на следующую пятницу, потому что, даже если мне хочется увидеть Зайца пораньше, во вторник, среду и четверг у меня полный завал на работе. Да и она, конечно же, сошлется на свои дела.

А так, если я позвоню ей во вторник или среду, повода отказать у нее не будет.

Хочется посмеяться от души над всем этим дерьмом, но смех застревает где-то в горле.

Мы с Зайцем натворили дел.

Знать бы, куда теперь выгребать.

Уже когда подъезжаю к дому, начинает трезвонить телефон — и на экране всплывает имя «Марина».

Расстались мы с ней… на повышенных нотах, если говорить обо всем этом языком цивилизованных людей. А если по-простому — расстались хуево, со скандалом, истерикой и длинной отповедью на тему того, что я — говно, мудак и просто использовал ее для секса. А все потому, что женский мозг очень склонен додумывать какую-то розовую хуйню в простых для мужика вещах: я просто подарил ей ювелирную безделушку, которую даже выбрала моя помощница, а Марина придумала всему этому целое молчаливое предложение о серьезных отношениях и обещание жениться.

Обычно мне как-то везло на женщин: даже те, что уходили со скандалом, или от которых уходил я, не названивали сутками и обычно прекращали попытки вывести меня на серьезный разговор уже через пару дней. Так что, как ни смешно это звучит, единственная женщина, чей номер я наглухо заблокировал — это Заяц. И то сделал это в большей степени для того, чтобы не сорваться и не нагородить огород, после которого бы не отмылись мы оба. Все другие мои бабы просто исчезали с горизонта, и я преспокойно удалял номера их телефонов, потому что не имею привычки отвечать на незнакомые цифры, если звонят на мой личный.

Номер Марины не удалил просто потому, что тупо на все это забил сразу после нашего расставания. Она пару раз приезжала ко мне в офис — приходило сообщение от моего начальника СБ — но в итоге потом как-то все затихло.

Я пару секунд смотрю на экран, прикидывая, стоит ли отвечать.

Но было бы как-то не по-мужски тупо прятаться.

Кроме того, у меня в квартире осталось немного ее вещей. Я пару раз давал понять, что не люблю, когда на моей территории есть женские вещи, но у Марины на этот счет были свои планы. Притащила какие-то статуэтки, косметику, зачем-то купила посуду.

— Я хочу забрать свои вещи, — говорит Марина без вступления. — И вернуть тебе кольцо.

Мысленно громко матерюсь.

Эта история с «Я верну тебе все, мудак!» — стара как как мир.

Не знаю, что должно быть у мужика в голове, чтобы он забрал назад подарки. Ну пиздец головного мозга — как минимум.

— С кольцом делай что хочешь, я уже говорил. Вещи можешь забрать завтра утром.

— Мне от тебя ничего не нужно, — высокомерно огрызается Марина.



— Ну так не храни — выброси, передари, продай. Скорми собаке. Мне вообще по хуй.

И, когда начинает что-то орать в ответ, просто заканчиваю разговор.

Глава сто двенадцатая: Бармаглот

За вещами, ожидаемо, Марина так и не приехала. У меня уже были женщины, которые любили использовать какой-то предлог, чтобы выйти на контакт, причем делали это регулярно. Потому что если в доме мужика, с которым ты рассталась, остался хотя бы носовой платок — этой темой можно спекулировать вечно. Поэтому я отвез коробку с ее вещами в ячейку хранения, прислал ей сообщением код и на этом мысленно поставил точку на всех возможных контактах.

В пятницу, как я и рассчитывал, мы с Зайцем идем на футбол.

Я позвонил ей во вторник вечера, когда билеты уже были у меня. Алиса сказала «Тогда, забери меня из кафе», сослалась, что сейчас у нее много дел и убежала, пожелав мне за эту неделю взобраться еще на одну строчку выше.

В пятницу в пять я подъезжаю к «Прянику» и сразу замечаю припаркованный рядом «Порше». Даю себе минуту, чтобы не пороть горячку, прикидывая, что бы это могло значить.

Если она встречается с кем-то — на хуя было назначать время мне?

Или это незапланированный визит с охапкой цветов? Или поцелуем? Или принц-очкарик уже бухнулся на колени и пытается окольцевать моего Зайца?

Или Алиса все продумала? Хочет показать мне, что занята?

Пока вся эта хрень бродит в моей башке, и я выхожу, чтобы покурить, очкарик выруливает из «Пряника», довольно что-то насвистывая себе под нос. На этот раз в какой-то позерской драной футболке, еще более драных джинсах и небрежно зашнурованных кедах. Если бы меня спросили, как выглядит классический пидар, я бы ткнул пальцем вот в этого «вьюношу».

Бля, что она в нем нашла?

Может… сходство с тем, другим?

Дожидаюсь, пока хрен отчалит, выбрасываю сигарету в урну и иду в сторону кондитерской.

Алиса успевает выйти раньше. Замечает меня, приветливо машет рукой и ставит кафе на сигнализацию.

На ней простая белая футболка, свободные джинсы, кроссовки.

Никакой косметики на лице, волосы собраны заколкой на затылке.

Меня снова скручивает внутри от воспоминаний, когда она вот такая же, домашняя, ходила по моей квартире и изображала маленькую хозяйку.

На мгновение внутри закипает злость: взять бы Зайца, встряхнуть и узнать, наконец, что чего ей не хватало тогда, что лила слезы по своему задроту.

Отпускает быстро — стоит Алисе подойти ближе и, заложив руки за спину, поздороваться:

— Привет, Бармаглот Игоревич, вы пунктуальны, как всегда.

Меня прямо прет от этого ее «выканья».

Сунул бы в машину и отодрал как сидорову козу.

И пусть эти двадцать два мужика попинают мяч без нас.

Но, как она там сказала? Это опять будет тот же сценарий, так что изображаю телеграфный стол и извиняюсь, что без цветов. Заяц на мгновение становится серьезной, немного нервно проводит рукой по волосам, а потом сама берет меня за руку и тащит к машине, приговаривая, как маленькая старушка, что мы опоздаем, а это некрасиво и вообще — она не просто так разучивала футбольные кричалки.

Я немного сильнее сжимаю ее пальцы.

Ладонь такая узкая, что даже страшно.

У меня никогда не было таких мелких женщин, как эта — до плеча еле-еле, худая, даже несмотря на то, что вернулась в форму. Сейчас вообще дико, что я мог запросто трахать ее жестко и сильно, и она как-то выживала.

Спокойно, мужик.

Спокойно, твою мать!

Заяц усаживается рядом, снова включает свой плеер — на этот раз без разрешения — и выбирает тяжелый рок от скандинавов. Я подмахиваю головой, изображаю гроулинг[1], а Заяц хохочет и подпевает во все горло.

Я нарочно еду по длинному пути, но Алиса все замечает и, когда между композициями наступает пауза, говорит:

— Между прочим, этой дорогой будет дольше.

Мы смотрим друг на друга всего секунду, потому что в потоке машин даже я, со своим стажем вождения в двадцать лет, не рискую отвлекаться от дороги.

У нее такие огромные глаза сейчас, что хоть умри.

И губы, с которых медленно уходит улыбка.

Приоткрытые, немного припухшие, с парой крохотных ранок. Всегда их кусает, когда нервничает, и безрезультатно пытается бороться с этим.

Я держу руль одной рукой.

Второй успеваю сделать рывок, сгрести ее за футболку на груди, потянуть на себя, хоть Заяц и не сопротивляется.

И все это — на скорости, в потоке машин, перед поворотом.

Кровь ебашит в голову частыми тяжелыми ударами.

— Зай, блядь, что это за пидор на «Порше»? — не выдерживаю.

Пусть только скажет, что ее мужик — на хер в башню заточу эту принцесску, и пусть сидит, пока не одумается. Ну или пока не сдохнет все другое яйценосное население человечества.

Все-таки, если мы хотим добраться на футбол и желательно с тем же количеством конечностей, что и сейчас, приходится отпустить Зайца и тут же мысленно натолкать себе хуев за то, что не сдержался.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Обещал же не лезть к ней.

Давал зарок не вламываться в ее жизнь, раз все получилось так, как получилось.

— Бармаглот Игоревич, мне кажется, это вообще не ваше дело, кто там у меня на «Порше», — говорит мой Заяц тоном деловой мартышки.

Кошусь на нее — смотрит вперед и даже не моргает.

— Но раз уж вы подняли вопрос, — она поворачивает голову в мою сторону, простреливает взглядом навылет, — то этот «пидор» — модный фотограф! Я готовила фотоссесию для рекламной кампании и… — немного смущенно краснеет, — заказала пару фотоссесий для себя. Лично.

Стала бы она корчить из себя скромницу, если бы эти «фото для себя» были в духе «девочка-припевочка в платьице розовом»? Хрен там плавал.

— Ну и на хрена тебе голые фотки? — Не могу не спросить. Это уже даже не привычка и не потребность. Это просто все равно что забить на боль в правой руке только потому, что она правая, а не левая.

— Буду покорять «Плейбой», — язвит Заяц.

— Через мой, блядь, труп, — абсолютно не язвлю я.

Она если и слышит, то не подает виду.

Достает телефон с видом человека, задумавшего каверзу, что-то там ищет.

Мой телефон вибрирует входящим.

Как раз притормаживаю на светофоре.

На экране — входящее от Зайца.

Фотка.

Я сглатываю, потому что на ее белом тоненьком теле нет ничего, кроме… красных шелковых веревок.

Читал, что это такое искусство эротического завязывания веревки[2]. Что мастера учатся ему по нескольку лет, чтобы довести каждый узел до идеальной формы, чтобы не причинить вред модели, и чтобы все это в конечном итоге выглядело так, как выглядит — сексуально и возбуждающе.

Алиса сидит спиной, чуть склонив голову назад, ее руки связаны за спиной, тело опутано веревкой так изящно, что прямо сейчас моему пальцу тупо нравится поглаживать тот узел, который находится чуть ниже копчика.

«Просыпаюсь» только когда начинают сигналить в зад.

Мой Заяц выразительно стреляет взглядом в мою сторону.

На руки, которыми я бы с радостью порвал все эти сраные веревки еще там, в студии.

— Рада, что вам понравилось, Бармаглотище, — говорит она и дает понять, что это бессмысленно скрывать хотя бы потому, что сегодня я в джинсах, и вся эта хуйня буквально на виду.

Но когда это я стеснялся стояка, тем более — на нее?

— Рад, что ты рада, что рад я, — чтобы разбавить напряжение, потому что ехать нам еще минут двадцать, а если я не верну на место мозги, все может кончиться чем угодно, но вряд ли на стадионе.

Хотя, если бы меня спросили, хочу я на футбол или зайца в берлоге, я бы просто громко поржал от слишком очевидного выбора.

[1] Гро́улинг, или гро́ул (от англ. growling «рычание») — приём экстремального вокала, суть которого заключается в звукоизвлечении за счёт резонирующей гортани

[2] Имеется ввиду искусство «шибари» — японское искусство ограничения подвижности тела человека (бондажа) при помощи верёвок, которое определено техническими и эстетическими принципами. Практика требует соблюдения техники безопасности, мастерства и доверия, умения расслабляться от модели. Помимо технического аспекта шибари обладает чувственной, эстетической и эротической составляющими



Глава сто тринадцатая: Бармаглот

— Гооооол! — орет мой Заяц, когда команда в синем вкатывает в ворота противника штрафной.

Она так искренне радуется, что я начинаю подозревать в ней скрытого футбольного фаната, который все это время очень удачно маскировался под маленькую Лолиту.

Лично меня вся эта катавасия на поле не вставляет от слова совсем, так что Заяц отрывается за обоих, и я буду очень удивлен, если после финального свистка выйдет со стадиона с нормально работающим горлом.

Я снова запрещаю своим мыслям уползать на запрещенную территорию.

У нас же вроде как почти_приличное свидание, без намеков, если не считать ту ее фотку, которая до сих пор стоит у меня перед глазами, и на которую я, вполне возможно, буду дрочить сегодня ночью, хоть мне уже и сорок с крючком и это ну как-то вообще не серьезно.

Да и не по хуй ли?

Когда команды снова разбредаются по полю и судья вбрасывает мяч, Алиса занимает место на скамейке рядом со мной и жадно тянется за стаканчиком с «Пепси». Обхватывает губы трубочкой, делая пару глотков.

Замечает мой пристальный взгляд.

Пробегает языком по губам.

— Зай, серьезно, не надо так — выебу же в машине, — смеюсь и упрашиваю одновременно. — Не трави душу.

— Мы это уже проходили, Бармаглот Игоревич, — сверкает зелеными глазищами.

— В «Гелике» не трахались, не пизди.

— Для сквернословов в аду приготовлен особый котел, в котором сидят лингвисты в несгораемых костюмах и читают Толстого и Достоевского, — продолжает накалять градус она.

— Да вообще по хуй, — даю ей повод упражняться в остроумии дальше.

— Вы уже испытали его на прочность? Заднее сиденье? Переднее? — Заяц продолжает улыбаться, но взгляд становится напряженным.

Мы можем сколько угодно от этого бегать.

Можем нести друг другу всякую херню, но факт остается фактом — я реально не чувствовал себя живым все эти месяцы. Особенно после тех ее слов про мою кобелиную натуру.

Потому что, когда из жизни вдруг исчез Заяц, вместе с ней в груди появилась огромная дыра, которую просто не хотелось ничем заполнять. Потому что не было ничего равноценного взамен.

На этот раз я намеренно медленно протягиваю руку, даю Зайцу возможность самой решить — хочет она этого прикосновения или лучше послать меня на хер, и ничего не менять на нашем разводном мосту.

Она даже не думает отодвигаться.

Притрагиваюсь к ее подбородку, сжимаю его двумя пальцами, подушечкой большого поглаживая едва-едва заметную ямочку на подбородке.

— Зай, последний раз я трахался еще до твоего январского монолога.

Ее глаза становятся больше.

Меня туда втягивает, как в проклятую черную дыру.

Нырнуть бы с головой — и пошло оно все…

— Ни в «гелике», ни в койке. Нигде. Веду, блядь, монашеский образ жизни, удрачиваюсь, как пацан, но, насколько я помню, тебе это даже нравилось.

— Я даже видео не смогла удалить, — отвечает она, хоть я читаю ее практически по губам, потому что там опять кто-то кому-то забил, и зрители затянули радостную кричалку.

— Смотришь? — провожу пальцем по ее нижней губе.

— Не скажу. — Осторожно, едва касаясь, зажимает мою костяшку губами.

— Значит, до дыр затерла, — разрешаю себе самодовольство. Я же знаю этот взгляд. И что скрывается за этим прищуром, и улыбкой в уголке рта — тоже. — Мелкая извращенка.

— Большой шланг, — тут же пасует она.

— Хочешь досмотреть футбол? Уверена?

На мгновение мне кажется, что она прямо сейчас сама схватит меня за руку и утащит со стадиона.

Но.

Мой Заяц снова берет стаканчик, снова жадно из него затягивается и, поднимаясь, чтобы лучше видеть, заявляет:

— Уверена, что сегодня я хочу только футбол и спатки. Одна. В своей постели. Так что, если вдруг вам скучно, Бармаглот Игоревич, поднимайте свою задницу и помогайте синим выиграть.

— С какого это хуя синим, а не красным? — корчу обреченного на смерть, но все-таки встаю.

— Чтобы довести меня до морального оргазма, — прикидываясь томной девой, говорит она. — Начнем, пожалуй, пока с этого.

Зараза мелкая.

Но, бля, я реально первый раз за кучу месяцев просто тупо отрываюсь и с удовольствием.

После матча Заяц выглядит довольной и раскрасневшейся.

Пока я расталкиваю народ локтями, не давая ее пинать, держится так близко, что свободная рука сама собой тянется приобнять ее за плечи. Алиса не отстраняется, но и не пытается как-то сократить дистанцию. Она просто идет рядом, и ее плечо касается моей груди, совсем как в те дни, когда мы были просто Папиной дочкой и Папиным другом, и я иногда подвозил ее домой с парочки концертов.

Какие-то странные и почти забытые ощущения, но от них хочется сильнее стиснуть в пальцах ее воробьиное плечо.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Выходим на улицу, и Заяц довольно расставляет руки накрапывающему теплому дождю.

— Заболеть не боишься? — ворчу я, почему-то именно в эту минуту остро, как никогда, чувствуя нашу разницу в возрасте. У нее веселье в голове, а у меня — ее сопливый нос.

— Неа, — улыбается она, даже не замечая, что проходящая мимо парни буквально прилипают к ней взглядами. — Июнь, Бармаглотище, кто боится летнего дождя — тот вы.

Я и правда стою под навесом, но не потому, что мне не посрать, сколько потоков воды в итоге прольётся мне на голову. Просто чтобы посмотреть, как изображает из себя Капитошку.

Ни хрена не верится, что все это происходит прямо сейчас, а не в моей перегруженной от работы и дурных мыслей башке.

Я ведь почти смирился с тем, что все, конец.

Что она уже ушла слишком далеко — хрен догонишь.

Достаю сигарету и закуриваю, вышагивая к ней, чтобы все-таки встать рядом.

Пахнет — сдуреть.

Или это у меня самец врубился и гон в полную силу?

— Бросайте курить, Бармаглотище, а то я начну — и вам будет стыдно, что научили ребенка плохому.

Она твердой рукой решительно отбирает у меня сигарету, затягивается сама — и мне приходиться отобрать у нее эту дрянь. Никакого влияния вообще — творит, что хочет, а ты, Миллер, смотри, крути пальцем у виска, охреневай, как тебя вообще сюда занесло. И радуйся.

— Между прочим, Бармаглот, вы первый раз по-человечески сводили меня на свидание, — заявляет, глядя мне в глаза. — Вы не женат, я — свободна. Чувствуете этот приятный флер нормальности?

Я нарочно прислоняюсь носом к ее макушке, затягиваюсь запахом волос.

Она их чем-то таким моет — как будто, вообще для детей, если память мне не изменяет на ту бутылку с утками, но от нее не пахнет пухлыми младенцами. От нее одуренный аромат желанной женщины.

— Вкусно пахнешь, нормальность, — ухмыляюсь. — Может, кофе выпьем?

Уже почти девять вечера, но время совсем не сонное, кроме того, впереди выходные, и если уж Алиса решила «спатки» одна, то хоть кофе выпить-то точно можем?

Я не вижу ни одной причины для ее отказа, поэтому немного охреневаю, когда отрицательно качает головой.

— Я договорилась с Юлианой и девочками поехать в СПА-отель, завтра в пять утра подъем, если не высплюсь — все веселье коту под хвост. Может, заберешь меня после работы в… понедельник?

— В понедельник к немцам вылетаю, — говорю очень нехотя, потому что собирался оттянуть эту новость на позже.

— Надолго? — как будто расстраивается Заяц.

— Конференция и выставка, на неделю — в лучшем случае.

Она кивает, и мы молча усаживаемся в машину.

Подвожу ее до дома. Кстати, первый раз, потому что не знал, где живет.

Оказывается, у нее квартира в новостройке на защищенной охраняемой территории.

— Да ты стала олигархом, Зая, — посмеиваюсь я, чтобы как-то разрядить неприятный момент прощания.

Она откидывает голову на спинку кресла, поворачивается ко мне и говорит совсем не о том:

— Бармаглотище, попробуйте только мне не писать и не звонить.

— Будешь злым Зайцем?

— Ага, морковку вам отгрызу под самый корень, — клацает зубами и быстро, пока ничего не успел ответить, выходит.

Захлопывает дверцу.

Но все же, прежде чем уйти, заглядывает в открытое окно.

— Придется вам обновить галерею моих любимых порно-видео с вами в главной роли.

— Ты все же мелкая извращенка, — подмигиваю ей, выразительно поправляя ширинку на джинсах.

Она показывает мне язык — и убегает.



Глава сто четырнадцатая: Бармаглот

Работа всегда приносила мне удовольствие.

Сколько себя помню — любил не просто работать, а именно впахивать, хоть сутками, хоть на энергетиках, хоть в ущерб всему, лишь бы достигнуть результата. Возможно, поэтому в какой-то момент не заметил, как ради этого «быстрее, выше, сильнее» пустил под нож семью.

Начались скандалы с Милой: она требовала внимания, я взамен давал деньги.

В какой момент все это превратилось в бартер: «На тебе все, только не имей мне мозги».

В любом случае, эту ошибку повторять я не собираюсь, поэтому с самого приземления в Берлине сразу пишу Зайцу сообщение «Прилетел, все ок, даже почти не трясло» и стараюсь сделать ей пару селфи, хоть рожа у меня слегка помятая.

Меня уже ждет корпоративный автомобиль, вылет задержали, так что на все про все — заехать в гостиницу, принять душ, привести себя в порядок и переодеться — час с небольшим. Хорошо, что водитель расторопный и как-то ухитряется выруливать даже там, где бы мы стопроцентно застряли в пробке.

Пока сушу волосы, приходит входящее от зайца: куча гневных смайликов и требование прислать фото доказательство того, что я жив-здоров, и на мне нет ничего и близко пахнущего, как гипс.

Хмм…

Она со своего курорта прислала мне ровно две фотографии: на одной завернутая в неприлично пушистое банное полотенце, на другой — вся измазанная в серой грязи. Я даже не сразу понял, что под слоем этого чего-то явно лечебного и полезного есть купальник, и поинтересовался, не тот ли чувак приложил к этому руку, что и связал ее веревками. Заранее пообещал открутить ему голову.

В общем, поддаюсь импульсу, сбрасываю полотенце, делаю фото в зеркале — задницей к ней, в пол оборота. Член не видно. Ну, почти, если только засранка не захочет рассмотреть детали.

Ловлю себя на мысли, что только ей и слал голые фото. Мне как-то раньше тупо в голову не приходило.

Отправляю.

Прокручиваю в воображении ее возможную реакцию.

В это время она уже в кондитерской, явно занята своими делами, уже даже в передник нарядилась, так что можно и не рассчитывать на «сладкое».

Но, черт…

Заяц прислала селфи.

В зеркале, явно в магазинчике.

Уже в форменном платье, но с расстегнутыми на груди пуговицами. То есть — гораздо ниже груди. В общем — расстегнутыми до пояса.

На ней абсолютно прозрачный бюстгальтер под цвет кожи, с легким намеком на кружево по верхнему краю.

Грудь стоит и даже на фото хорошо видна россыпь мурашек.

Соски тоже стоят, и ткань на них натянута просто как чертов флаг на мачте в сильный ветер.

Непроизвольно сжимаю зубы.

«Зай, у меня теперь вообще не рабочее настроение» — пишу ей, лихорадочно соображая, что делать со стояком.

«Такой и была задумка, Бармаглот Игоревич», — тут же отвечает она.

«Признавайся — писала это с охуенно довольной улыбкой?» — строчу в ответ.

«Пушкина на вас нет!» — отвечает Заяц, и я тут же надиктовываю ей короткое четверостишие, вышедшее из-под пера Александра Сергеевича. Само собой — с великими и могучими русскими матами.

Она в ответ присылает голосовое сообщение, где с выражением декламирует «Лукоморье».

«Бармаглот Игоревич, кстати говоря…»

Я весь напрягаюсь, заранее зная, что чтобы она сейчас не написала — ржать я буду долго. Возможно даже в конференц-зале, среди приторных немцев с их деловыми лицами.

«Булочки зачетные — я бы вдула!»

Я икаю.

И первый раз за туеву хучу лет слегонца так краснею.

Приходится вспомнить молодость, пойти еще раз в холодный душ.

Заодно вспомнить, что от жесткого стояка это никогда ни хрена не помогало.

Но кое-как все же решаю свою «маленькую проблему», одеваюсь и лечу на конференцию.

И вот там начинается жара.

А том смысле этого слова, от которого я никогда бы не отказался, даже если бы сидел посреди Сахары, умирал от жажды и у меня не было бы даже капли воды.

Потому что черти Зайца явно вышли на охоту за моей шкурой.

Для разогрева она сперва интересуется, где я.

Пишу, что как раз сижу на скучной конференции, слушаю немцев в пол уха, потому что протираю дыры в ее утреннем фото.

Заяц ненадолго пропадает со связи, а потом присылает мне целое видео, пусть и короткое, на котором сидит за рулем «Ровера», слушает какой-то дикий тяжелый рок и медленно стаскивает через голову футболку.

Я громко откашливаюсь, чтобы проглотить тот странный звук в глотке, который рождается из дикого желания валить отсюда на хуй прямо в аэропорт.

Улучаю минуту и быстро набиваю: «Ты охуенная, Зая. Лифчик снимешь?»

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Да, я тупой. Ничего остроумнее придумать не могу, потому что кровь уже давно отлила от верхней части тела, и голова точно не участвует в мыслительном процессе.

«Только если в ответ пришлешь палевную фотку», — отвечает Заяц и вдогонку присылает кучу озорных смайликов.

Не до такой степени я все же отупел, чтобы не понять, какое фото она имеет ввиду.

Пишу, что согласен.

Она переспрашивает, соглашаюсь еще раз, пишу: «Мамой клянусь!»

Через пару минут мне прилетает еще одно видео.

Никаких наигранных недостриптизов: Заяц просто заводит руки за спину, расстегивает бюстгальтер, снимает бретели с плеч и медленно наклоняется грудью к камере. Ведет плечами — ее офигенные сиськи колышутся, взрывая мне мозг.

Я снова откашливаюсь, перекладываю ногу на ногу, благодарю боженьку, что надел пиджак и, извиняясь, выхожу.

Туалет тут был справа или слева?

Справа — угадал.

Захожу, закрываюсь, достаю телефон и на камеру снимаю, как расстёгиваю брюки, спускаю трусы и поглаживаю вставший к херам как болт член.

Пишу: «Это достаточно палевно»? — и отправляю.

Она отвечает мгновенно: «Это достаточно классно, чтобы я засунула руку себе в трусики прямо сейчас…»

Мне рвет крышу, потому что в ответ на это ее признание начинаю энергично подрачивать член, изредка сжимая тяжеленые тугие яйца. Снимаю ей короткое видео, отправляю, уговариваю себя, что даже отбитому мне все же должно быть стыдно кончать в раковину общественного туалета.

Заяц присылает видео… и идея кончить хоть как-то уже не кажется такой дикой.

Потому что на этом видео ее трусики отодвинуты в сторону, ноги раздвинуты, и она медленно поглаживает себя двумя пальцам между розовыми влажными складками.

— Зай, я тебя вылизать хочу, как дурной, — отправляю ей голосовое. Голос к херам сухой, трещит по швам вместе с моим терпением. — А потом отодрать в задницу.

Она присылает еще одно видео, и я с досады чуть не раздавливаю кулаком мраморную раковину. Потому что на этом видео мой Заяц степенно поправляет белье, натягивает джинсы и сводит ноги, как святая невинность. Переводит камеру к лицу, поправляет волосы и подмигивает мне как какая-то ведьма перед тем, как вколоть бедолаге-принцу двадцать кубиков любовного зелья.

— У вас там работа кажется, Бармаглот Игоревич? Не смею вас отвлекать. Но вечером вы должны погулять со мной по Берлину, с камерой, и все мне показать. Особенно музей «Порше».

Я поправляю одежду, жду, пока хоть чуть-чуть ослабнет эрекция и, выдыхая, пишу ей: «Хоть черта лысого, Зай».

Ухмыляюсь, заранее зная, что вот так у нас вся эта неделя и пройдет: будем играть в кошки-мышки.

Даже предвкушаю, как в итоге будут болеть яйца.

Но мне нравится наше «обнуление».

Настолько сильно, что в голове все равно зудит мысль о том, что рано или поздно нам придется поговорить о том, куда мы движемся на этот раз.



Глава сто пятнадцатая: Сумасшедшая

«Скажи пилоту, если он будет плохо и неаккуратно лететь, то после прилета я лично встречу его в аэропорту и натяну ему известно что — известно куда!» — пишу Бармаглоту, когда он присылает фото из аэропорта и сообщение, что пошел на регистрацию.

На самом деле, меня порядочно трясет.

Я боюсь летать одна, но еще больше боюсь, когда летит дорогой мне человек. Потому что самолет — он высоко и в небе, и я никак не могу повлиять на его безопасность.

Но это всего каких-то три часа.

Хоть я заранее выпила успокоительных, чтобы пережить их и не стать седой.

Вылет у Бармаглота в восемь тридцать вечера, так что я завариваю себе кофе покрепче и заранее одеваюсь, чтобы ехать в аэропорт. Ночью с этим не должно быть проблем, но все равно буду выруливать уже через час.

На всякий случай завариваю Марику чай с бергамотом — дорогой, привозной, как он любит. Купила по случаю большой пакет на пятьсот грамм.

И еще — пару рубашек. Оббегала весь город, пока нашла те, которые подошли по размеру к той его единственной, которая так и осталась среди моих вещей. Носила ее дома и случайно посадила пятно от кофе, которое так и не отстиралось. Сказала, что так и было задумано, чтобы был повод отжать.

И еще три галстука в цвет к обновкам.

Запонки из серебра с агатами.

Новый чехол на его «трехглазого» взамен того, который уже порядком поцарапался от ключей.

Все, кроме чая, аккуратно сложено в большом бумажном пакете.

Прикусываю ноготь, размышляя над тем, как лучше сделать — взять с собой и передать в аэропорту или, может, все-таки…

Думать о будущем даже страшнее, чем о падающих самолетах.

Ведь на этот раз мы оба понимаем, что третьего шанса для нас уже не будет.

Я все-таки выношу пакет в прихожую, рядом с термокружкой, куда уже залила чай. Как раз к прилету будет приятно-горячий.

Когда через пару минут звонит телефон — и на экране появляется незнакомый номер, я чувствую противную колючую дрожь по всему телу и, отвечая и прикладывая телефон к уху, на автомате бегу в гостиную. Включаю телевизор, начинаю лихорадочно листать каналы новостей.

Я дура, дура!

Все же хорошо, это просто…

— Алло? — не могу дождаться ответа. — Говорите, я слушаю.

Всхлип.

Ноги подкашиваются, тяжело, как куль, сажусь на диван.

— Алло! — прижимаю телефон так сильно, что чувствую хруст ушной раковины.

— Алиса? — спрашивает плачущий женский голос.

Что-то до моего подсознания явно доходит быстрее, потому что, хоть меня до сих пор трясет, я перестаю листать каналы.

Голова медленно, но остывает.

— Танян? — озвучиваю что-то из прошлого.

— Привет, Алиса, — отзывается она, громко шмыгая носом.

У меня немного сдавливает горло.

Это правда Танян?

Пытаюсь отыскать в памяти какие-то важные события, которые могли выпасть на сегодняшнее число, чтобы объяснить этот внезапный звонок из прошлого, но ничего не получается.

Она плачет как будто?

— Он у тебя, да? — Она всхлипывает, пытается придать голосу бодрости, но это звучит так жалко, что я чуть не скриплю зубами от неприятной оскомины.

— Кто? — не понимаю.

— Алиса, не притворяйся.

Если попытаться вспомнить наш с ней последний разговор — даже немного странно, что он практически стерся из памяти, кроме тех слов, где моя лучшая подруга объяснялась в любви человеку, которого, как я думала, я люблю. Все остальные детали стали размытыми и нечеткими, как след на песке после прилива.

Но вряд ли бы Танян стала бы спрашивать меня о Семочке Виноградовом. Во всяком случае, кажется, я была единственным человеком в ее окружении, кто не скрывал, что откровенно им брезгует.

Значит…

Март.

Почему-то это дурацкое прозвище всплывает так внезапно, что приходится опуститься на край дивана.

Сколько времени прошло.

Я вряд ли вообще о нем вспоминала как-то нарочно или осознанно.

После той нашей с Бармаглотом «черной свадьбы» я просто заблокировала его номер, удалила все фотографии и переписки, избавилась абсолютно от всего. Без сожаления, без попыток сохранить хоть что-то, потому что этот мужчина больше не имел для меня никого значения.

— Андрей — он у тебя? — немного нетерпеливо и резко повторяет вопрос Танян.

— Его уже давно нет в моей жизни, — отвечаю спокойствием на ее явно зарождающуюся истерику.

— Вы вместе сейчас? — как будто не слышит она. Снова всхлипывает, я слышу стук поставленного на тумбу стакана.

— В последний раз я разговаривала с ним лицом к лицу в тот же день, что и с тобой, — продолжаю говорить спокойно и взвешенно. — Я — последняя женщина на земле, у которой тебе стоило бы его искать, поэтому…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Танян перебивает нервным смехом, очередной порцией натужного плача и продолжает:

— Дай ему, пожалуйста, трубку. Обрадую его приятной новостью.

И в этот момент я слышу тонкий плач младенца где-то на заднем фоне нашего разговора.

Глава сто шестнадцатая: Сумасшедшая

Роддом, в котором лежит Танян, почти мне по пути.

Придется сделать небольшой крюк, но мне адски везет не влипнуть ни в какой затор, так что я даже успеваю заскочить по пути в супермаркет, купить фрукты и сок, и у меня в запасе еще достаточно времени для разговора, прежде чем ехать встречать Бармаглота.

Медсестра придирчиво осматривает меня с ног до головы, менторским тоном говорит, что часы приема с четырех до семи, а уже начало девятого, и у меня нет пропуска.

Я была готова к чему-то подобному.

Но Танян почему-то лежит в самой обычной больнице, причем не с самой лучшей репутацией в городе, поэтому я, собирая нервы в кулак, объясняю, что мне очень нужно встретится с подругой, тем более, что сама она знает о моем визите и не против.

— Я буду очень вам благодарна, — протягиваю ей презент, под который кладу эннуюю сумму денег.

Она быстро сует все это в карман, ворчит, что на этаж меня все равно не пустит, но позовет роженицу.

На маленьком пролете между этажами довольно холодно даже в июне, и безжалостно свистят сквозняки, так что я становлюсь поближе к закрытому окну, разглядывая темно-индиговое небо перед самым закатом.

Даже не хочу строить какие-то предположения.

После детского крика я просто спросила Танян, где она. Услышала адрес и сказала, что приеду.

Разговаривать по телефону о чем-то важном — это детский сад.

Тем более — разговаривать об этом с человеком, которого я когда-то называла своей потерянной сестрой, который знал обо мне все, которому я доверяла больше тайн и секретов, чем родной матери.

А сейчас у меня даже злости на нее нет.

Вообще ничего, кроме желания узнать, как она и что вообще с ней произошло за этот год.

Но, когда слышу медленные шаркающие шаги на лестнице и поворачиваюсь, часть вопросов пропадает сама собой. По крайней мере тех, которые о ее прошлом и о тех месяцах, которые мы провели, не разговаривая и никак не пересекаясь.

Она выглядит просто ужасно.

Лицо опухло, глаза красные, как будто она плакала, не переставая, весь этот год.

Она снова заметно прибавила в весе.

Икры располнели, щиколотки тяжелые, как будто этот год Танян прожила за целую жизнь наперед.

Волосы грязно-розового цвета, губы раза в два больше, чем я помню. Явно не обошлось без «наполнителя».

Но на ней какой-то дешевый халат и ни намека на украшения.

Почему-то первым делом бросаю взгляд на безымянный палец правой руки — кольца нет.

Танян замечает это и нервно сует руку в карман, свободной плотнее запахивает полы халата на груди.

Она тоже меня изучает.

И ее большие губы поджимаются, а по щекам снова бегут слезы.

— Это тебе, — показываю стоящий на подоконнике бумажный пакет. — Там яблоки, бананы, яблочный сок. Вроде все, что можно роженицам.

Она неуклюже спускается с последней ступени и становится так, чтобы держаться от меня на расстоянии.

— Не нужно было, — говорит тем же надрывным голосом.

— Отдашь кому-нибудь, — пожимаю плечами. Честно говоря, мне вообще все равно, что она в итоге со всем этим сделает. Я просто поступила так, как считала правильным и нужным, и никакие проявления благодарности в ответ мне не нужны. — Когда?

— Вчера ночью, — после паузы говорит Танян. — Девочка, два девятьсот.

— Поздравляю. — Это, пожалуй, даже искренне. — Как назвала?

Она так на меня смотрит, будто я спросила, с чем она собирается ее готовить.

Снова подвисает тяжелая пауза.

— Андрей… — Танян сглатывает. — Он правда не у тебя?

— Я же здесь — как он может быть у меня? — Понимаю, что, наверное, нужно как-то сразу в лоб все высказать, обозначить свое отношение ко всему этому малобюджетному мексиканскому сериалу, но просто не хочется. Ради кого и чего? — Что случилось, Танян? Я могу чем-то помочь?

Моя бывшая лучшая подруга вздрагивает словно от крепкой пощечины.

Открывает рот, и я даже мысленно готовлюсь встретить волну ненависти, но вместо этого она тянется к другому карману халата, достает оттуда сигареты, зажигалку — и закуривает.

Она точно не курила и даже успешно отучила от этой дурной привычки Виноградова.

А сейчас затягивается как курильщик с двадцатилетним стажем.

— Он сказал, что не хочет ребенка, — говорит Танян, глядя куда-то вниз на лестницу, как будто там стоит призрак человека, который превратил живую веселую девчонку в обрюзгшую несчастную женщину, за год постаревшую лет на сто. — Когда я забеременела — сказал, чтобы я не смела оставлять ребенка. Что он не готов к детям и тем более не хочет ребенка от меня.

Почему я не удивлена?

— Я хотела сделать аборт, — продолжает свою исповедь эта уже почти незнакомая мне женщина. — Два раза приходила, записывалась — и уходила. Потому что, если бы я избавилась от ребенка, тогда бы Андрей просто исчез из моей жизни.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Она выпускает серую струйку дыма и роняет взгляд в мою сторону, как будто ждет, когда же я начну истерить и обвинять ее во всех смертных грехах.

Но, мне кажется, это вообще бессмысленно.

— Даже ничего не скажешь? — в ее голосе горечь борется с иронией. — Будешь святой хорошей Алисой?

— Ты же знаешь, что ни святой, ни хорошей я никогда не была.

— Я с ним трахалась, Алиса.

— Ну логично, что ты не забеременела по сотой связи, — не могу удержаться от колкости.

— Он мне всегда нравился, — Танян идет ко мне, как будто хочет раздавить аурой своей злости на весь мир, а меня — в особенности. — Когда ты привела его в клуб, помнишь? Я уже тогда поняла, что мне нравится этот мужик и что я его хочу. Что он должен быть моим, потому что он был таким…

Она делает жест рукой, как будто рисует что-то на невидимом холсте.

— Мудаком? — подсказываю подходящее слово.

— Какого никогда бы не смогла себе позволить такая убогая серая мышь как я, — кривит губы. — Потому что всегда, всю свою жизнь, жила в тени красивой обаятельной Алисы и подбирала объедки с ее стола. Я знала, что если мне и обломится нормальный мужик, то это будет кто-то из твоих бывших или кого не захочешь ты. А то что Андрей тебе не нужен, у тебя на лбу было написано. Вот такими, — отмеривает высоту в свой рост, — красными буквами. Ты бы все равно его бросила — и тогда я могла бы забрать его себе. Мне нужно было время, чтобы появился повод с ним встретиться.

Теперь понятно, почему она так старалась не дать мне от него уйти.

Не из большой заботы о подруге.

А потому что ловила свою счастливую звезду.

— Он говорил тебе, что у нас просто дружеская договоренность? — с каким-то легким превосходством спрашивает Танян. — Когда приглашал в кафе? Что у нас просто план по возвращению тебя ему?

Киваю, уже догадываясь, что услышу в ответ.

— Мы с ним трахались, Алиса. Просто так, без обязательств. Это я придумала. Был хороший повод.

— Мне все равно. — Правда все равно.

Я не знаю ни эту женщину, ни того человека, о котором она говорит.

— Он изменял тебе все время. — Она продолжает свой акт унижения. — Спал с Диной, спал еще с какой-то своей бывшей. Спал даже со своей сводной сестрой!

— Господи. — Хочется выблевать всю эту мерзость.

— Наверное, забыл упомянуть, что они не кровные, да? Я тоже не сразу узнала, верила, что ездит помогать трудной сестренке устраивать свою жизнь. А он ее трахал. Просто потому что у них тоже «свободный секс без обязательств» уже много лет. И когда он встречался с тобой — все было так же. Утром он мог спать с тобой, а вечером — с ней. А потом опять с тобой. И иногда — вообще с кем захочет.

Мне гадко от всего этого.

Но еще гаже от того, что Танян говорит все это в надежде причинить мне боль.

Унизить.

Поставить на один уровень с собой.

Только это — не так. И никогда так же не было.

Я забираю у нее сигарету, тушу об низ подоконника и бросаю в урну.

— Хватит дымить, — говорю жестко и даже грубо. — И так хуево выглядишь.

Минуту Танян смотрит на меня пустым и безразличным рыбьим взглядом, потом тянется к карману за новой сигаретой. Демонстративно, как будто этими идиотскими выходками причиняет вред и боль мне, а не гробит свое здоровье.

Жду, пока закурит, затянется.

Отбираю сигарету, тушу и отправляю в мусорное ведро.

А когда снова пытается запустить руку в карман, успеваю ее опередить — достаю сама, зажигалку выбрасываю сразу, а сигареты у нее на глаза переламываю и сминаю.

— Да пожалуйста, — пожимает плечами Танян, но видно, что ее это очень злит. — Ты больше никак не влияешь на мою жизнь, умница и папина доченька, которая думает, что, сделав что-то хорошее, хоть когда-нибудь отмоется от клейма любовницы женатого мужика.

— Конкретно ты можешь думать обо мне все, что хочешь, — не даю ей повод ликовать. Мне действительно уже давно все равно, что и кто обо мне думает. Тем более люди, которых я добровольно и осознанно оставила в своей прошлой жизни. — Но дымить как паровоз матери новорожденной не стоит. Если ты сама настолько опустилась, что не в состоянии это понять — я тебе помогу.

Бросаю взгляд на часы.

Пора бежать, потому что нужно оставить в запасе время на случай пробок.

Танян пытается что-то сказать, но я останавливаю ее, отрицательно качая головой.

— Заеду завтра — поговорю с твоим врачом.

— Что? — не понимает Танян.

Я уже стою внизу лестницы, но все-таки задерживаюсь и поворачиваюсь для ответа.

— Думаешь, Андрей сюда заявится? Хочешь перед ним хвостом покрутить? — Ее снова несет куда-то не туда, но распаляться и тратить на это свои нервы, пожалуй, точно не стоит.



— Хочу поговорить с педиатром, который принимал малышку — у ребенка маленький вес, ей наверняка нужны какие-то особенные условия и уход. Точно не в этом месте.

— Это — мой ребенок! Не лезь к нам! — Она краснеет от бешенства. Странно и неприятно смотреть, как по перекошенному от бессильной злобы лицу текут слезы. — Тебя кто-то просил?!

— Нет, — спокойно отвечаю ей. — Но, если у малышки нет отца и почти нет матери, кто-то должен подумать о ее здоровье и благополучии. Просто потому, что может и хочет это сделать. А что будет с тобой, мне, если совсем честно, вообще насрать.

Грубо, да. Но за год в этом бизнесе и мире людей, которым все равно, чья ты дочь и что еще «зеленая» и на тебе легко можно нагреть руки, учишься понимать, что вежливость, как и любовь, нужно давать лишь тем, кто этого действительно заслуживает.

Точно не бывшим подругам, не уважающим себя настолько, чтобы превратиться в такое…

— Он все время меня твоим именем называет! — снова вдогонку орет Танян. — Чтоб ты…

Я не слышу, потому что уже выхожу за дверь и иду на пост дежурной медсестры.

— Кто-то приносит ей сигареты. Думаю, это запрещено?

Видимо, пока я общалась со своим прошлым, она успела пересчитать сумму моей «благодарности за хлопоты» и явно не собирается шипеть. Улыбается почти заискивающе.

— Это, конечно же, запрещено, — уверяет с видом человека, который знает правила назубок.

— Пожалуйста, если вам не сложно, проследите за тем, чтобы этой роженице больше ничего не передавали. Хотя бы до завтрашнего дня.

— Обязательно, — энергично и усердно кивает медсестра.

— Я могу поговорить с врачом, который наблюдает новорожденную?

Через минуту она протягивает мне листок с именем и фамилией врача, часами посещения и даже его личным номером. Я говорю, что заеду завтра к часу и, если это возможно, прошу передать мою просьбу встретиться с ним.

Ребенок не виноват в том, что его родители — моральные уроды.



Глава сто семнадцатая: Сумасшедшая

Самолет задерживают, и я нервно хожу по залу ожидания, то и дело мысленно давая себе по рукам, чтобы не гуглить новости и не накручивать себя всякими ужасами.

Бармаглот не писал, что вылетает позже, но, может, что-то случилось?

Рядом так же нервно топчется женщина в возрасте и, когда мы понимающе переглядываемся, говорит, что ждет дочь и тоже очень беспокоится.

— Я… — Запинаюсь.

Нужно хотя бы из вежливости ответить, кто должен прилететь ко мне, но я даже не знаю, как это сформулировать. Мой мужчина? Мой молодой человек? Мой взрослый «молодой человек» — это очень даже ничего, но все равно не то.

Мой любимый?

Да, конечно — уже давно так и так всегда будет.

— Я мужа жду, — наконец, нахожу подходящее слово. — Вы не знаете, из-за чего может быть…

Но вопрос теряет свою актуальность, потому что самолет уже приземляется.

Я что есть силы сжимаю пальцы вокруг термокружки в смешном вязаном чехле.

Бармаглотище точно отпустит пару колких шуток по этому поводу, но что поделать, если я хочу привезти своему мужчине его любимый горячий чай не в суровой стальной кружке, а в милоте персикового цвета с приклеенными глазами и кроличьими ушами?

Бармаглот идет где-то почти в самом конце вереницы пассажиров.

С сумкой на плече, в деловом костюме, но, традиционно, без галстука.

Наверное, спал в самолете, потому что прикрывает зевок кулаком и пытается пригладить растрепанные волосы.

Но все равно идет уверенно, пружинистым шагом.

Такой… черт, слишком тяжеловес, чтобы не обращать на него внимания и не пускать слюни. Краем глаза замечаю, что какая-то молоденькая девчонка — явно даже младше меня — пытается щелкнуть его телефоном, очень неумело маскируя это под селфи. А когда замечает мой выразительный взгляд, тут же прячет телефон в сумку, густо краснея.

Бармаглотище прет ко мне, как ледокол — через вековые льды Севера.

Бросает сумку на пол.

Обнимает крепко — до хруста позвоночника.

Отрывает от земли.

Голова так приятно кружится, что хочется вылететь из этой Вселенной туда, где играет чилаут[1], трещит огонь в камине, а за окнами шумит снег.

Девчонка за его спиной, та, что пыталась сделать фото, поджимает губы.

От всей души показываю ей средний палец: отвали, сучка, это мой мужик!

— Зай, соскучился, — лыбится мой Брамаглотище и держит меня так высоко, что смотрю на него сверху вниз. Редкое явление. — Привез тебе подарки — только попробуй не взять.

— Маленький «Порше»? — делаю круглые удивленные глаза и сую ему под нос термокружку. — Простите, мужчина, что я к вам с приземленным и нищебродским чайком. Ничего?

Ставит меня на пол, берет кружку, долго вертит в руках.

Корчит плюшевому зверю на чехле страшную рожу.

Ржет во весь голос, немного запрокинув голову.

Шея у него — умереть не встать: крепкая, смуглая, под воротом — широкое кольцо грубой серебряной цепочки без намека на кулон.

— Типа, я должен идти вот с этим? — подавляет смех, но, когда киваю, снова хохочет. — Смерти моей хочешь?

— Там чай, Бармаглот Игоревич, не надо так плохо обо мне думать!

— Зай, ты — прибитая на всю голову.

— Ага! — снова довольно киваю.

Он смотрит на меня пристально, потом с деловым видом открывает «носик» кружки, делает глоток и довольно жмурится.

— Зай, я же такой чай люблю, — почему-то выглядит слегка сбитым с толку.

— Я помню, — продолжаю довольно улыбаться.

— И теплый как раз чтобы пить.

— Да, — улыбаюсь еще шире, хотя, куда уж больше.

— Так хочешь «Порше»? — интересуется вкрадчиво, рассматривая меня чуть пристальнее, чем секунду назад.

— Дурак вы, Бармаглот Игоревич. — Обнимаю его, практически повиснув на шее, как довольная ручная белка-летяга. — Соскучилась по вам. Очень-очень. Ужин приготовила. Освободила вам целую полочку под мужские принадлежности. Выходные — у меня: спите, отдыхаете, рубитесь со мной в приставку, трескаете мою божественную еду и ведете тюлений образ жизни.

— Да какая в жопу полочка, Зай? У меня пена для бриться и шампунь. — Наклоняется, к самым губам, обжигая их уже едва слышным шепотом. — Я же тебя в «Mortal Combat»[2] со свистом натяну.

— Обещания все какие-то, — тоже шепчу, глотая каждый его выдох. — Угрозы…

И мы, конечно же, совсем не про игру.

Разве что чуть-чуть.

Возле машины, когда Бармаглот направляется к водительской стороне, приходится немного забежать вперед, чтобы его опередить. Он удивленно приподнимает бровь.

— Молчите, мужчина, сегодня ваш удел — пассажирское сиденье, — киваю на соседнее с водительским место, но, подумав, добавляю: — ну или можешь на заднем задрыхнуть, если очень устал.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— У меня такой помятый вид, что выгляжу как мужик, неспособный справиться с «Ровером»? — Бармаглотище снова приглаживает волосы, но я успеваю его остановить, повиснув на локте.

Провожу по его волосам своей пятерней.

Они у него по-мужски густые и немного жесткие, но лежат, кажется, идеальнее некуда, даже если это выглядит как «спал мордой в подушку».

— Я просто хочу, чтобы сегодня и все выходные вы отдыхали и дали мне о вас позаботиться, — озвучиваю свой не слишком хитрый и почти прозрачный план.

Бармаглот осторожно, но уверенно подталкивает меня назад, всем своим телом прижимая к дверце машины. Между нами почти нет свободного пространства, и то, как сильно мне приходится запрокидывать голову, чтобы посмотреть ему в лицо — само по себе сексуально и невероятно заводит.

— Зай, я, конечно, не вьюноша бледный со взором горящим и не страдающий Вертер, — ухмылка в придачу, — но и в старые валенки меня тоже лучше не записывай, а то начну звереть и творить всякую пошлую самцовую дичь.

Я снова завожу руки ему на шею, притягиваясь максимально тесно.

Это совсем не сложно — мое тело тянется к нему само по себе, словно намагниченное.

Игриво приподнимаюсь на цыпочки, притрагиваюсь губами к уголку этой его жутко сексуальной ухмылки. Это не то, чтобы поцелуй — скорее слишком очевидный выдох на кожу, в ответ на который Бармаглот крепче сжимает пальцы на моем теле, держа их почти прилично чуть ниже талии.

Но сила, с которой я чувствую этот нажим — это чистый секс.

И, может, после того, что мы творили в постели — и не только в постели — все эти намеки на поцелуи могут выглядеть дико, но я чувствую — сейчас все правильно, сейчас все так, как должно быть.

Потому что мы как-то сразу перешли в «высшую лигу», и у нас не было ни нормальных свиданий, ни нормального развития отношений. А любой девочке, даже если ей девяносто, хочется ванильной романтики с Тем Самым Мужчиной: вздыхать, предчувствуя поцелуи, дрожать от мурашек на коже в ответ на его прикосновения, держаться за руки, и по фигу, что это для кого-то слишком по-детски, долго-долго разговаривать, гуляя по теплой ночной Москве.

— Бармаглот Игоревич, — я заглядываю в серебряные глаза, наслаждаясь тем, как в ответ на мои действия его зрачки расширяются, «съедая» радужку до тонкого стального круга, словно в этом взгляде случилось настоящее лунное затмение, — я думаю, что вы самый красивый, самый сексуальный, самый классный мужчина в этой Галактике, и останетесь таким даже через миллион лет, если вдруг цивилизация разовьется — и из наших косточек начнут клонировать людей. Ваши клоны будут лучшими! И еще я думаю, что мои вкусовые рецепторы сходят с ума от ваших морщинок, от вашей уставшей улыбки, от ваших рук…

В ответ на это признание его пальцы на моем теле сжимаются сильнее.

Он держит руку почти прилично — чуть ниже талии, но я на мгновение жмурюсь от того, сколько обещаний в этой сильной собственнической хватке.

— И еще я думаю, — сую нос ему в шею, не стесняясь, громко втягиваю аромат, — что ни один мужчина в этой Галактике не пахнет так же вкусно, как вы. И только желание оставить предкам ваши идеальные косточки «для размножения клонами» удерживает меня от желания вас сожрать.

Ох ты ж божечки мои!

Поверить не могу, что в ответ на это мое радужное девчоночье признание он пару раз моргает, а дьявольская ухмылка становится чуть мягче, наполняясь чем-то таким…

Ну в общем, я этого точно раньше не видела.

Хочется тут же заморозить момент, достать телефон и сделать снимок на память, потому что вряд ли мой большой злой татуированный мужик будет очень часто баловать меня вот такими всплесками легкого… смущения что ли? Но сомневаюсь, что он даст мне это сделать.

— Так что, Бармаглотище, сегодня рулю я, — заканчиваю свою пламенную речь и, юркнув у него под рукой, хватаю его с обратной стороны за полу пиджака, утаскивая на другую сторону «Ровера».

Мы садимся.

Я мысленно считаю до пяти и потом тянусь, чтобы пристегнуть Бармаглот ремнем безопасности. Проверяю, надежно ли.

Вот это, конечно, уже больше игра, но мне хочется показать ему, что все те вещи, которые он когда-то делал для меня — я помню. Что для меня они были важны тогда и сейчас одинаково сильно.

И, самое главное.

Я хочу, чтобы он знал, что теперь ему есть на кого положиться.

Во всем и всегда.

Он запрокидывает голову на спинку, с блаженной физиономией отхлебывает чай из термокружки, но остается верен себе, своим хриплым мачо-голосом интересуясь:

— А спину мне в душе потрешь? Голыми сиськами.

Скучно там точно не будет.

Уже дома, пока он плещется в душе, разбираю его сумку: все постирано, и не скажешь, что мужчина был в командировке целую неделю. Он всегда был сам себе автономной единицей.

И мне даже немного обидно, что я не могу позаботиться о нем как-то еще, кроме того, что уже сделала.

Из душа Бармаглотина выходит в полотенце, изо всех сил стараясь делать вид, что не зевает.



Пинками в спину заталкиваю его в спальню, говоря, что экскурсию по дому я устрою ему в следующий раз, а сейчас ему нужно в постель, тюлениться и наслаждаться заботой одной мелкой засранки.

Даже почти не сопротивляется.

Но когда через десять минут почти торжественно вношу в комнату кроватный столик с тарелками, на которых красиво разложен ужин, мой большой злой татуированный мужик… спит, слегка посапывая во сне.

Как простой смертный мужчина.

Достаю еще одно тонкое одеяло, набрасываю на него, укрывая плечи.

Спящий, елки зеленые, красавец.

Мой.

[1] Чилаут (также чиллаут, от англ. to chill out — «успокаиваться», «расслабляться») — в англоязычном мире метафорическое обозначение лёгкой (также простой для восприятия) академической музыки, призванной способствовать снятию психического напряжения, релаксации; в России в таком же смысле иногда употребляется словосочетание «музыка отдыха». В узком смысле чилаут — направление неакадемической, главным образом электронной, музыки

[2] Mortal Kombat (от англ. Mortal Combat — Смертельная Битва) — серия видеоигр в жанре файтинг



Глава сто восемнадцатая: Сумасшедшая

На следующий день меня будит звонок телефона.

Бросаю взгляд на часы — начало десятого, и я так сладко уснула в охапке своего Бармаглота, что даже не услышала будильников, один из которых срабатывает в семь тридцать, а другой — в восемь.

Профилонила свой сеанс утренней пробежки, но буду считать, что причина была уважительной: меня придавило огромной звериной тушей, которая даже сквозь сон недовольно рыкала, стоило попытаться высвободить хоть мизинец.

Но на этот раз номер незнакомый, и что-то подсказывает, что звонит та медсестра из больницы. Не знаю почему. Возможно, просто из-за того, что в последнее время утром субботы мне никто и никогда не звонил.

Кое-как шепотом уговаривая свою альфа-зверюгу не ворчать, выбираюсь из кровати, накидываю халат и, выскользнув из спальни, плотно прикрываю дверь.

— Алиса Владимировна? — слышу встревоженный женский голос. — Это медсестра, вы оставили свой номер…

— Доброе утро, — здороваюсь, босыми ступнями шлепая на кухню за порцией кофе. — Когда я могу приехать к врачу? Вы говорили, что я хотела с ним встретиться?

— Да, но тут… — Она вздыхает. — Я подумала, нужно позвонить вам.

— Что случилось?

— Приехал отец ребенка и… Как бы они бед не наделали.

Значит, Андрей «Март» Мартынов все-таки появился на горизонте.

И вряд ли эта встреча наполнена раскаянием, осознанием и всепрощением. Стала бы тогда медсестра мне названивать в такую рань?

— Спасибо, что позвонили. Уже еду.

Похоже, пришло время открыть — и окончательно закрыть еще одну, последнюю дверь в мое прошлое.

Я быстро принимаю душ, одеваюсь, наспех собирая волосы в простой пучок.

Наряжаться мне не к кому, производить дешевое впечатление в духе «увидь, что ты потерял» — тоже смешно.

Может, это и странно, но единственный человек, ради которого я вообще туда еду — это маленькая девочка. Ну и немного наивное желание, возможно, вложить хоть чуть-чуть ума в головы ее родителей.

Заглядываю в спальню — мой большой зверюга все так же спит без задних лап.

Я знаю, что он много работал: рано вставал, поздно ложился, пытался выжать весь возможный максимум из поездки. И еще находил время погулять «со мной» по Берлину, снимая мне видео и присылая пачки фотографий.

Ужасно хочется на прощанье потереться носом об его щетинистую щеку, но тогда он может снова затащить меня в постель, а мне не хочется тратить время и объяснять, в какое болото собираюсь сунуть нос и ради чего.

К счастью, в субботу на дорогах почти красота, я доезжаю даже быстрее, чем планировала.

Забегаю в больницу, уже не глядя сую знакомой медсестре «знак внимания» — специально дожидалась тут меня, сразу видно — и она проводит меня в палату. По пути говорит, что вообще-то там должны лежать двое, но пока так получилось, что лежит только одна.

Открываю дверь.

И как-то сразу столбенею на пороге, потому что эти двое застыли в той позе, которая наверняка входит в ТОП-пять постановочных сцен убийства.

Медсестра прикладывает ладони ко рту.

Андрей держит Танян за грудки одной рукой, вторую занеся как будто… для пощечины или чего-то пожестче?

Она тоже пытается его ударить.

Но все это действо замирает, стоит двери, распахнувшись до упора, стукнуться о стену.

— Да что ж вы!.. — возмущается медсестра, потому что первая приходит в себя после увиденного. Кто знает, может быть, подобные «теплые встречи» молодых родителей для нее далеко не в диковинку. — Совсем что ли!..

Ребенок в простом больничном лотке а-ля кроватк, начинает кряхтеть и пищать, и заводится еще больше, когда медсестра берет его на руки. Такой крохотный сверток, что где-то за ребрами щемит сердце.

— Отнесите, пожалуйста, ребенка, — прошу я, стараясь не смотреть на личико младенца, когда медсестра проходит мимо. — Я подойду позже, хорошо?

Она кивает и быстро уходит, напоследок не удержавшись от пары крепких выражений в адрес «родителей».

И только когда мы остаемся втроем, я делаю шаг внутрь палаты и негромко, но выразительно приказываю:

— Ну-ка на хуй отошли друг от друга.

Танян непроизвольно вздрагивает.

Андрей, даже не скрывая брезгливости, стряхивает ее с рук, словно какую-то прилипчивую гадость. «Сладкая парочка» расходится на пару метров. Танян нервно пытается запахнуть растрепанный на груди халат, приглаживает волосы.

На Андрея сейчас даже смотреть не хочется.

Просто… воротит что ли.

— Лисица? — слышу его немного сорванный голос.

— Пошел вон отсюда, — показываю в сторону все еще настежь открытой двери. — И жди меня на улице.

Эти двое пересматриваются.

Танян сглатывает, ее лицо медленно сползает, превращаясь в какую-то уставшую потасканную маску. Она как будто ждет, что Андрей что-то возразит мне, сделает или скажет какую-то хрень, которая бы дала понять, что я больше ничего для него не значу.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Но когда он шагает к двери, нарочно пытаясь зацепить меня плечом, она с шумом втягивает губы в рот, плохо подавляя рыдания.

— Если ты меня не дождешься, Мартынов, — говорю ему вслед, даже не трудясь повернуть голову, — я тебя из-под земли достану. И выслушать меня тебе все равно придется.

— Дождусь, — сквозь зубы цедит он, нарочно громко захлопывая за собой дверь.

Танян пятится, падает на смятую койку, застеленную порядком застиранными больничными простынями. Не понимаю: она же не то, чтобы нищенствовала. У нее была неплохая работа с перспективой карьерного роста, и Танян перла вперед, гордо рассказывая, как лихо распихивает конкурентов. И ее родители тоже могли бы помочь — им есть чем. Ну уж точно не оставлять дочь в больничной палате словно она сирота неприкаянная.

— Появилась Святая Алиса — и мужики уложись в штабеля у ее ног, — не скрывает иронии Танян.

— Вас переведут в хорошую больницу — я все устрою. — Даже не хочу реагировать на ее уколы. Они меня не то, что не трогают — просто не достают. — Еще не говорила с врачом, но уверена, проблем не будет. Малышке нужен хороший уход. И тебе.

Она замечает мой многозначительный взгляд.

Презрительно кривит губы.

Лезет в карман халата, с опозданием понимая, что на этот раз в нем нет дозы никотина, и рывком поднимается с постели, чтобы пройтись по палате с видом бравого, но в хлам пьяного генерала.

— Мне твои подачки не нужны, — наконец, выдает.

— Да мне плевать на тебя и что ты думаешь, — тут же отвечаю я. Была готова к чему-то подобному. — Меня интересует только ребенок.

— С каких пор ты стала такой сердобольной?

— Всегда такой была. Если неразделенная больная любовь еще не окончательно превратила твои мозги в кашу, то ты вспомнишь, что я работала в школе, и детей рядом было много.

— А я думала потому что своих никогда не будет, — ехидно бросает Танян. — За все в этой жизни приходится платить: за богатого мужика — пустой маткой.

Я морщу нос — так мерзко это звучит.

И, если честно, только сейчас впервые за все время вообще задумываюсь о том, что в будущем с Бармаглотом не будет детей. Даже как-то не придавала этому значения — ну нет и нет, счастье в детях, но отсутствие детей — не повод быть несчастными, так ведь?

— Я тебя не звала, но ты снова прибежала, — не может остановиться Танян. — Рассчитывала увидеть Андрея? Хотела меня унизить? Показать, кто главная?

Это — последняя капля в чашу моих попыток быть хоть немного терпимой и сдержанной.

Наверное, то, что я собираюсь сказать — это не меньшая мерзость, чем ее попытка уколоть меня «пустой маткой». Но это необходимо сделать, иначе Танян и дальше будет катиться в пропасть, теряя себя. Хотя, куда уж больше? Я едва ли узнаю в ней ту девушку, с которой бегала по магазинам и на пару лыбилась на дурацких селфи.

— Знаешь, — я скрещиваю руки на груди, опираясь бедрами на лоток, где лежал ребенок, — если бы я хотела этого долбоеба — он был бы моим. Тогда и сейчас.

Она таращит глаза, становясь похожей на рыбину без воды.

Очевидные вещи, она сама орала их в трубку, но, видимо, предполагать самой и услышать это от «соперницы» — очень разные по тональности вещи.

— Если бы я хотела поймать из проруби это говно — я бы сделала это вот так, — щелкаю пальцами. — И ни ты, ни любая другая женщина этому бы не помешала. Но, знаешь, в чем дело? Говно можно выловить, можно прицепить на него красивый бантик, можно целовать его вонючую жопу и даже искренне верить, что у этого мудака была просто слишком тяжелая судьба, но именно мне, хорошей женщине, удастся его перевоспитать. Но говно всегда останется говном, потому что сложная судьба к его дерьмовой сущности не имеет никакого отношения.

Танян трясет.

Надо бы остановиться, но кто-то должен сказать наркоману, что игры в «потом как-нибудь» уже кончились. Все, это — крайняя черта. Следующая доза его убьет.

— Разница между мной и тобой, Таня, — нарочно называю ее «родным» именем, чтобы подчеркнуть, что она уже давно мне не подруга и как раньше не будет, потому что в моей жизни больше нет места ни ей, ни, тем более, Марту, — в том, что у меня всегда вовремя включались тормоза, а ты слилась. Да, он изменял мне, но я не знала этого, а когда подозревала — слала на хуй, и это ко мне он в итоге прибегал, меня он хотел. А ты все знала, прощала и катилась с этой горки абсолютно осознанно и добровольно.

— Да что ты знаешь обо мне! — срывая глотку, прокуренным голосом орет она. — Я люблю его, понимаешь?! Света белого без него не вижу!

— Любовь должна делать человека лучше, сильнее и увереннее. Когда мужчина любит — женщине не нужно превращать свои губы в филиал геморройной жопы, потому что она уверена, что ее любят хоть больную, хоть кривую, хоть заплаканную, хоть с отросшими корнями, сединой и морщинами.

По ее глазам вижу, что собирается полить меня очередной щедрой порцией своей «настоящей правды жизни», но наркоманов нельзя жалеть.

Их нужно бить по роже, пока не дойдет.

Что я и делаю, шагнув к Танян и залепив ей звонкую отрезвляющую пощечину, от которой гудит ладонь.



Она ошалело таращится на меня, но я влепляю ей еще раз, теперь уже по другой щеке.

Для равновесия.

Еще и еще, пока в затуманенных злобой глазах не появляется проблеск разума.

— У тебя есть дочь, Таня, — говорю максимально спокойно и жестко. — И либо ты станешь хорошей матерью, либо превратишь в дно, которое рано или поздно бухое и на хер никому не нужное замерзнет где-то под забором. Поверь, Андрей будет последним человеком на земле, который вспомнит о тебе с грустью. Потому что если мужчине нужна женщина — он, в конечном итоге, завяжет яйца узелком, откажется от траха всех остальных баб и будет с той, которая для него — номер один. И хватит винить весь мир в своих бедах: если в жизни женщины есть мужик, который довел ее до такого состояния — это целиком и полностью ее вина. Потому что всегда есть выбор — быть с человеком, который вытирает о тебя ноги, или уйти от него и остаться собой.

Она обессиленно садится на кровать.

Закрывает ладонями красное от моих пощечин лицо и громко, как-то по-звериному отчаянно воет, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Бери себя в руки, Таня. — Не пытаюсь ее успокоить. Это было бы чистым лицемерием с моей стороны. Мне не жаль ее в том смысле, в котором жаль близких и дорогих людей. Мне скорее горько за всех женщин, которые вот так же скатываются вниз, всю жизнь целуя в задницу кусок дерьма с членом и яйцами. — И дай девочке имя.

Это все, что я могу для нее сделать.

И надеюсь, этого будет достаточно, иначе маленькую ни в чем не повинную девочку ждет незавидная судьба.

Хотя, впрочем, побуду злой «доброй» феей-крестной еще раз.

Оторву яйца Андрейке.

Глава сто девятнадцатая: Сумасшедшая

Прежде чем выйти разбираться с Мартыновым, захожу к врачу, который принимал роды и следит за состоянием малышки. Обычный мужчина средних лет, достаточно помятый, как на мой взгляд, и это — еще до полудня, но весьма приветливый и явно любитель поговорить. Так же, как и медсестра, сразу схватывает, что я пришла договариваться, поэтому долго не юлит и сразу выкладывает карты на стол: рассказывает, что ребенок родился без патологий, но недобирает вес, что грудного вскармливания не будет по понятным причинам, что девочке, конечно же, было бы лучше если бы было вот то, то и это.

Я слушаю, киваю, уже зная, чем закончится этот монолог.

— Совершенно с вами согласна, — говорю, как только образуется первая паузу. — Поэтому мама и ребенок переедут в другую больницу. Я навела справки — есть несколько подходящих медицинских центров, где о них позаботятся.

Мужчина выглядит озадаченным.

— Надеюсь, вы понимаете, что они не могут находится… здесь, — обвожу взглядом немного потрепанный кабинет, но куда более прилично выглядящий, чем палаты. — Не примите на свой счет — я прекрасно понимаю, что государство так себе заботится о своем имуществе.

Его возражения перекрываю вежливой просьбой подготовить все документы на выписку и маленьким «презентом», который без стыда кладу прямо на стол в открытке.

Пришлось научиться решать вопросы «не красиво, но быстро».

Когда выхожу, взглядом ищу кофейный автомат — кажется, здесь был такой.

Кофе из него — паршивый, но утром я толком не сделала и глотка, а после всех этих разговоров мне не помешает немного «взбодриться». Даже поганый кофе справится с этой задачей.

Я нарочно не кладу сахар, хоть несладкий кофе, на мой личный вкус, это одна горькота.

Но сейчас именно это и нужно.

Прежде чем пройти последний разговор, который — можно не сомневаться — приятным не будет.

По коридору иду медленно, глотая невкусную, но крепко бьющую по мозгам лабуду.

Нарочно притормаживаю у самого выхода.

Мартынов никуда не денется — будет ждать хоть до второго пришествия.

И пусть ждет.

Я честно, ради себя, пытаюсь понять, что именно почувствовала в тот момент, когда увидела мужчину, в иллюзорной любви к которому провела немало месяцев. По которому даже лила слезы, которого представляла своим спутником на всю жизнь.

Пытаюсь вспомнить те чувства… и ничего.

Вообще.

Так что, когда выхожу на улицу и иду к нему, стоящему внизу крыльца с таким же стаканчиком кофе, что и у меня, улыбаюсь от души.

Не ему, самой собой — огромному облегчению внутри себя.

Андрей резво поворачивается, когда слышит шаги. Еще пара метров между нами, а он уже пристально изучает меня сверху-вниз и снизу-вверх, сканируя взглядом, будто штрих-код. Что он там пытается высмотреть? Чувства к нему?

Нарочно чуть-чуть замедляю шаг, даю ему в полной мере «насладиться» зрелищем моего тотального и абсолютного безразличия.

— Надеюсь, если тебе не хватило совести и порядочности самому оставить женщину, к которой у тебя явно больная тяга, то точно хватит ума сделать это сейчас, — начинаю без вступления. — Потому что, если ты этого не сделаешь, я лично суну твои яйца в морозилку, а потом превращу их в стружку для собачьего корма.

Андрей сосредоточенно выплевывает обратно в стаканчик глоток кофе, который так и не смог сделать, а потом выливает все это под ближайшее дерево. Комкает картонную тару до состояния маленького бумажного шарика, швыряет в урну.

— Привет, Лисица, — говорит с натянутой вежливой улыбкой. — Хорошо выглядишь.

— Я не собираюсь вести с тобой разговоры о моем внешнем виде, трепаться «за жизнь» и мило болтать, как будто мы старые добрые друзья. Серьезно, Мартынов, не трать время.

— Я говорил ей, что мне этот ребенок на хер не нужен, — выдает с неожиданной злостью. — Что я не хочу становится отцом, что мне не нужен ребенок от женщины, которой… никогда не должно было случиться в моей жизни! Я предлагал ей сделать аборт. Давал денег. Но она тупо меня наебала! Сказала, что сделала, а потом, когда срок был слишком большим, высказала всю правду: теперь, Андрей, ты никуда от меня не денешься, будем мы счастливой семьей, воспитаем дитятко — и пиздец.

Я вполне искренне киваю — это действительно хрень.

Никогда не понимала женщин, пытающихся удержать мужчину ребенком.

Общие дети — они ведь должны быть от взаимной любви, а не гирей на глотке.

Женщина, которая использует ребенка, никогда не станет хорошей матерью. А мужчина, которого она вот такими махинациями посадить на цепь семейной жизни, тем более никогда не станет ни хорошим отцом, ни, тем более, мужем.

— Лисица, я клянусь, что никогда даже в мыслях не собирался ввязываться в это дерьмо надолго! — губы Андрея слегка бледнеют. — Просто… как-то все…

Он нервно проводит пятерней по волосам.

Проглатываю приступ отвращения.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Ума не приложу, что я вообще в нем нашла?

— Мартынов, мне…

— Уже не Март? — с горечью перебивает он.

— Уже давно не Март, а Мартовский заяц.

— Не знал, что ты можешь быть такой бессердечной.

Я с улыбкой пожимаю плечами.

— Алиса, ты была нужна мне, — продолжает гнуть Мартынов. — Только поэтому я творил всю эту дичь. Поэтому был с ней — тогда бы был хоть какой-то шанс с тобой увидеться даже случайно, даже на минуту.

— У нее есть имя — Таня.

— Да мне насрать!

— Никто не сомневался, что Андрею Мартынову насрать на всех, в особенности, на отработанный материал, — все же не могу удержаться от злой иронии.

— Лисица…

Он делает шаг ко мне, и я синхронно отодвигаюсь назад.

— Не надо, Мартынов. Стой, где стоишь. Не хочу даже дышать с тобой одним воздухом. И, если тебе не сложно, постарайся перестать думать яичками и включи голову. Хотя бы ту ее часть, которая отвечает за слух.

Мартынов тяжело вздыхает, снова лезет ладонью в волосы, с каким-то нервным остервенением ерошит их пятерней.

— Оставь Таню в покое.

— Я ее и не трогал!

— Наличие у нее ребенка от тебя как бы намекает, что ты, Мартынов, как всегда… гммм… — проглатываю крепкое словечко и улыбку, потому что вдруг доходит, как много всего я «нахваталась» от своего злого татуированного зверюги. — В общем, ты просто снова врешь. Ты вообще хоть раз, хоть одной своей женщине говорил правду? Хотя бы пытался? Хотя бы месяц хранил верность хоть одной из нас.

Мне противно и горько, что какое-то время я тоже была частью этого безликого «мы». Причем абсолютно добровольно.

— Я всегда тебя любил, Лисица, — уже как-то обреченно говорит Андрей. — Сначала думал, что ты так — просто транзит: с тобой было весело, интересно, ты всегда привлекала внимание, была умной и ничего от меня не хотела. Я подумал, что эти встречи могут скрасить досуг — и твой, и мой.

— Жаль, что прежде чем сделать меня частью своего досуга, ты не посвятил в эти планы меня, — не могу промолчать в ответ.

— Ты мне!..

Я вижу, что он, ожидаемо, как и год назад, собирается ткнуть меня в измену.

Но замолкает, потому что я щурюсь, всем видом давая понять, что, если он только попробует заикнуться на эту тему — будет очень-очень больно. Не мне — ему.

— Она сама ко мне лезет, — снова бубнит Мартынов.

— Господи, детский сад! — Зла уже на эту хрень не хватает. — Маленькая женщина затерроризировала взрослого мужика, прямо навела на него порчу, отказать ей не может, дверь не открыть не получается, номер заблокировать вера не велит.

— Она приезжала ко мне на работу, караулила под офисом, под домом, вышла на всех моих… — Андрей трясет головой и потом как-то затравленно поднимает взгляд в сторону красного кирпичного здания роддома. — Ты не представляешь, что она мне устроила, Лисица.

Ну почему же, представить я как раз могу. За Виноградовым Танян тоже любила «последить», и иногда мне приходилось ее притормаживать. Хотя тогда я особо не обращала внимания на эту блажь.

Видимо, появление Андрея только усугубило ее, как это любят говорить психологи, неправильные паттерны поведения.

Но говорить об этом сейчас вообще не стоит.

— Мартынов, тогда завяжи яйца в узелок и исчезни со всех радаров. Вы, мужчины, очень хорошо это умеете, когда действительно хотите бросить женщину. И не надо мне рассказывать про тирана в юбке — я и так думаю, что ты бесхребетное, идущее на поводу у головки существо. Ну серьезно.

Он снова слишком очевидно проглатывает желание огрызнуться.

Кивает.

— Вот и хорошо.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но Андрей тормозит меня, пытаясь удержать за плечо.

Стряхиваю его пальцы, отхожу и брезгливо окидываю взглядом с ног до головы.

— Лисица, я правда тебя люблю, — уже почти обреченно шепчет он. — Я смогу завязать, если ты…

— Пошел на хуй, Мартынов, — от всего сердца, не стесняясь крепких слов. — Не имею привычки менять «Гелендваген» на велосипед «Орленок».



Глава сто двадцатая: Сумасшедшая

Прежде чем вернуться домой, заезжаю в кондитерскую, проверяю, все ли в порядке и беру пару морковных мини-кексов с дропсами из черного шоколада. Бармаглотина сладкое не очень жалует и следит за тем, чтобы в его строгом ЗОЖном питании все было рассчитано и пересчитано. Но иногда на завтрак любит схомячить какую-то «почти_здоровую вкусную хрень», так что этот десерт — прямо для него.

Заворачиваю все в несколько слоев бумаги, чтобы довезти еще теплыми, и рву домой, надеясь застать своего зверюгу еще в постели.

Но, стоит открыть дверь, и в ноздри ударяет запах поджаривающегося омлета.

Точнее, омлета, который не успел вовремя сбежать со сковородки.

Скидываю кеды и потихоньку крадусь на кухню, прижимая сверток к груди, чтобы бумага не шелестела.

Бармаглотина стоит около плиты и усердно пытается соскрести со сковородки остатки пригоревшего омлета. То, что лежит рядом на паре тарелок, выглядит вполне съедобно, но больше напоминает гору яичных ошметков, если бы какой-то шутник сунул в омлет петарду.

Бармаглотина озадаченно скребет бритый затылок.

Тяжело вздыхает, лезет в телефон. Что он там собирается гуглить? Как отдраить сковородку за пять минут?

Я и хотела бы постоять так еще немного, понаблюдать за зверюгой в его естественной среде обитания — хотя, скорее уж неестественной — но плохо спрятанный смешок выдает меня с головой.

Миллер поворачивается.

Прищуривается, когда понимает, что его спалили как зеленого.

— Зай, хватит ржать, — ворчит своим еще немного сонным и охрипшим басом. — Я тут для тебя стараюсь, между прочим.

В одних трусах, босой и с растрёпанными волосами он выглядит просто как ходячий секс.

Правда бы сожрала, чтобы больше никому не достался.

Но ничего не сказать в ответ было бы слишком просто, так что я, делая серьезную мину, прохожу в кухню, вручаю ему сверток с кексами, потом внимательно разглядываю сковородку — между прочим, мою любимую, с керамическим покрытием, и это надо было еще постараться, чтобы что-то к ней пригорело! — и говорю:

— Знаешь, любовничек, еще никто и никогда не готовил мне на завтрак германскую керамику под омлетом. Ты просто идеален.

Бармаглотище сначала пару секунд переваривает мои слова, а потом свободной лапой отвешивает оплеуху моей заднице. Да так крепко прикладывается, что мой вскрик — он почти настоящий и не приукрашенный.

— Бармаглот Игоревич, да что вы себе позволяете! — зыркаю на него рассерженным взглядом, потирая пятую точку. — Что за самцовые замашки?

Ох, по серебряному взгляду видно, что с самцовыми замашками он еще даже и не начинал.

Но все-таки обреченно берет тарелку, на которой горка того, что должно было быть омлетом, и намеревается выбросить все в мусор. Еле успеваю его остановить.

— Эй, Бармаглотище, я вообще-то все съем, и даже с удовольствием.

Мы усаживаемся за стол, я подтягиваю к себе чашку с кофе и делаю первый глоток, наконец, избавляясь от вкуса дешевого пережаренного и кислого кофе из автомата. Хорошо бы и от послевкусия разговора с Андреем избавиться, но Бармаглот, наконец, интересуется:

— Все в порядке? Куда это ты ускакала в такую рань?

Какой-то части меня, очень крохотной и трусливой, хочется сказать, что просто по привычке заехала в кондитерскую, и даже не упоминать ни Танян, ни, тем более, Андрея. Потому что Мартынов точно не добавит милоты нашему утру, а мне так не хочется усложнять…

Но так бы поступила та, прежняя Алиса, которая любила прятать голову в песок и думала, что ложь бывает во спасение, а неведение — вообще лучшая защита от любых неприятностей.

А сейчас я должна сказать правду, даже если она неприятно пахнет.

— Помнишь, Танян? — Я откладываю вилку в сторону и делаю еще глоток кофе.

— Твоя странная болтливая подруга?

— Почему странная?

— Потому что слишком не такая, как ты. — Бармаглот пожимает плечами. — Не спрашивай, не могу объяснить. Ну так что с ней?

— Она родила пару дней назад. Девочку.

Миллер напрягается — и я замечаю, что ему требуется время, чтобы справиться с неприятными мыслями и поставить чашку на стол. Без стука, спокойно.

Вопрос детей мы не обсуждали никогда, но его позицию по этому поводу я знаю уже давно.

— Ездила навещать? — интересуется, сделав лицо-кирпичом.

— Да, девочка родилась с маленьким весом, Таня курила и, кажется, еще и выпивала. И нервы вдобавок. В общем, я поговорила с врачом, хочу ее устроить в хороший центр матери и ребенка. Как раз хотела этим сегодня заняться.

Бармаглот секунду или две молчит, потом достает телефон, ищет что-то, набирает звонок.

Я, пользуясь паузой, заталкиваю в рот еще кусок омлета. Ну и все равно, что подгорел, зато приятный подкопченный вкус и, опять же, мужчина, который хотя бы попытался, априори молодец и заслуживает, чтобы его стряпню слопали всю до последней крошки.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Судя по обрывкам фраз, Миллер говорит с каким-то врачом. Буквально десяток предложений, потом смотрит на меня и спрашивает, подойдет ли по времени, если мы подъедем сегодня к часу. Я энергично счастливо киваю. Бармаглот еще раз согласовывает время с каким-то Иваном Петровичем и кладет трубку.

— То есть… ты уже все решил? — не могу поверить, что все случилось вот так, быстро и легко.

— Это медицинский центр, куда я когда-то делал пару благотворительных вливаний. — Миллер говорит это с таким видом, будто ничего такого не сделал. Всего-то один звонок, две минуты разговора. — Думаю, твоей подруге будет там хорошо.

— Она больше не моя подруга. Уже, собственно, давно. — Машу рукой в ответ на вопросительный взгляд, даю понять, что эта тема не стоит углубления и обсуждения. Самое время перейти ко второй части Марлезонского балета. — У нее ребенок… от Андрея Мартынова.

Выждав паузу, украдкой поглядываю на Бармаглота.

Снова тот же ничего не выражающий взгляд, вопрос, поэтому ли мы с Таней теперь не подруги. Спокойно, с легким намеком на любопытство.

— Это долгая история, — не лукавлю я, — и с самого начала — да, мы перестали общаться именно из-за их романа. Но сейчас это правда не имеет значения.

Немного приподнятая бровь, немое: «Ой ли?»

— Я бы никогда не взглянула на этого мужчину, Бармаглот Игоревич, если бы не пыталась слишком уж старательно и усердно избавиться от любых мыслей о вас, — улыбаюсь и тянусь, чтобы занять место у него на руках. Не хочется начинать эту тему сейчас, но, кажется, сегодня у нас день серьезных разговоров и вскрытия болезненных нарывов. — Я знаю, что в глубине души ты меня никогда до конца не простишь.

Он немного озадачено хмурится, одной рукой плотнее притягивая к себе, а второй убирая с моего лица некстати упавшие волосы.

— Будем отрывать старых покойников, Зай? — спрашивает вполне серьезно. — Хочешь?

Энергично отрицательно мотаю головой, и тут же вздыхаю:

— Ты себе даже не представляешь, насколько не хочу, но рано или поздно…

— Зай, давай ты не будешь танцевать джигу на моих яйцах и отбирать у меня мои мужицкие обязанности, ок?

— О, узнаю Миллера! — делано изображаю обморок.

— Я реально не хочу вспоминать о прошлом, Зай. — Он все-таки остается спокойным и даже немного суховатым. — Мне все это дерьмо снова наружу поднимать, поверь, на хуй не нужно. Ты натворила дел, я был тем еще мудаком. Оба молодцы и постарались. Поэтому просто имей ввиду: если это двуногое существо, зовущееся Андреем, когда-то по своей инициативе появится на горизонте нашей жизни, я сверну ему шею, получу от этого глубокое моральное удовольствие — и меня не будет мучить совесть. Все остальное — проехали, забыли.

— Нашей… жизни? — боясь заглядывать так далеко, переспрашиваю я.

Бармаглот демонстративно вздыхает, как будто я переспросила какую-то глупость, но я все равно жду, когда сам все объяснит.

Это «нашей жизни» не дает мне покоя всего минуту, но от нетерпения уже хочется разбить что-то, что подвернется под руку. Почему мужчины любят говорить важные вещи вот так, между делом, как будто это какая-то ерунда? «Дорогая, я тут поменял резину на зимнюю, а еще купил нам дом, и еще залил свежее масло».

— Зай, ты вообще услышала, что я сказал? — Бармаглот усаживает меня поудобнее, нарочно обвивая руку вокруг моей талии так, чтобы не могла пошевелиться.

— Бармаглот Игоревич, помня наш прошлый горький опыт и вашу «прекрасную привычку» говорить важное между делом, я сейчас включу неадекватную женщину и не дам увести себя от интересного.

— Ууу, Заяц вышла на тропу войны, — не может не поддеть он.

Не сильно, но все-таки бью его кулаком в плечо.

Точнее, пытаюсь, потому что Миилер легко перехватывает мою руку, заводит ее мне за спину, практически полностью обездвиживая.

Пытаюсь выкрутиться, но, кажется, даже Гарри Гудини было проще разорвать стальные цепи, чем мне сейчас освободиться. Тем более, когда Бармаглотище в ответ на каждую попытку только сильнее тянет меня на себя.

— А серьезным вы хоть иногда бываете? — пытаясь храбриться, интересуюсь я.

Мозги начинают предательски отказывать, когда он так вкусно пахнет и сидит тут практически голый. Точнее, вообще в одних трусах, и стоит пошевелить задницей…

— Бармаглот Игоревич, не хочу вас смущать, но ваши «мысли и намерения» вот-вот продырявят мне копчик.

Он очень старается не смеяться.

Потому что еще секунду назад момент был очень интимный.

Но все-таки, не выдержав, заливисто хохочет.

Громко, от души, и я подскакиваю на нем, словно ковбой на строптивом быке.

Я бы тоже посмеялась от души, но не могу, потому что пока Бармаглот наслаждается моей шуткой, я наслаждаюсь видом этого мужика.

Есть только одна логичная причина, почему раньше я не пускала на него слюни так откровенно.

Я просто очень сильно боялась.



Глава сто двадцать первая: Сумасшедшая

— Спасибо, что договорился с врачом, — все-таки говорю я. Мне не хочется уходить в тяжелую тему, но кое-что мы должны сказать друг другу вслух. — Ты всегда был единственным мужчиной в моей жизни, который заботился обо мне просто так. Извини, что я была такой сукой.

Миллер перестает смеяться, смотрит мне в глаза и уже знакомым мне жестом поглаживает пальцем нижнюю губу, из-за чего все мои чувствительные рецепторы превращаются в маленькие несгораемые искры, и кожа приятно горит от предвкушения более смелых и откровенных ласк.

— Хорошо, Зай, пять минут болезненных разговоров ты себе все-таки выторговала. И раз уж я сам заговорил о «нас»… Я старше, Алиса.

— Я в курсе, — улыбаюсь в ответ.

— Я старше тебя на шестнадцать лет, и в этом году мне исполнится сорок два, а тебе — двадцать шесть.

— Бармаглот Игоревич, — я скрещиваю пальцы, давая обещание, — обещаю, что как только вам исполнится пятьдесят, я отнесусь с пониманием к вашим сединам, поумерю свой сексуальный аппетит и не буду приставать к вам с сексом чаще двух раз в день.

— Благодарю за ваше участие и бережное отношение к Миллеру-младшему, Алиса Владимировна.

— Надеюсь, так о своем члене ты говоришь в последний раз, — делаю вид, что икаю.

— Я подумаю, готов ли пойти на такие жертвы ради нашего общего будущего, — делает вид, что для него это будет невосполнимая утрата. И снова становится серьезным, на этот раз обнимая меня за талию, как будто все же допускает мысль о моем побеге. — Зай, у меня не будет детей. И если ты будешь со мной — их не будет и у тебя.

Киваю.

Наверное, это будет самая тяжелая часть нашего «о личном».

Тяжелая для него, потому что я давным-давно все для себя решила.

— Я готова к этому, Бармаглот, — говорю уверенно и спокойно.

Он мотает головой и выдает свое волнением слишком не к месту энергичным почесыванием кончика носа. Он делает так лишь изредка, и обычно, когда нервничает, а нервничает он крайне редко. А если ему хорошо — улыбается взглядом, и тогда у него три морщинки у правого глаза, и две — у левого. Я помню их размер и форму, помню, что одна короче другой, и даже помню насколько. Помню, как он сопит, если простужен. Помню, как чистит зубы, зачем-то обязательно смачивая зубную щетку теплой водой, прежде чем выдавить зубную пасту. Помню, что всегда носит в кармане запечатанную в индивидуальный пакетик влажную салфетку, потому что терпеть не может грязь на обуви. Помню, что по понедельникам у него тренировка рук, а в субботу — делает ноги и всегда смеется, что уже старенький и умирает после этого адского издевательства.

Я… Все эти годы моя память заботливо и ревностно берегла о нем все эти маленькие детали. Все то, что я пыталась не замечать, чтобы в один «прекрасный» день вдруг не понять, как сильно застрял во мне этот большой татуированный мужик.

Как сильно и безнадежно я в него втрескалась.

— Зай, ты готова к этому сейчас, а лет через пять, когда все твои подружки будут нянчить младенцев, обсуждать их первые зубы и выкладывать в социальные сети милые фотки «папа завязывать дочке банты» ты поймешь, что тоже этого хочешь. А рядом будет мужик, который не может дать тебе это.

— Зато он дает мне все остальное, — не могу молчать.

— Это «остальное» рано или поздно перестанет тебя радовать.

— Что точно уже перестает меня радовать, так это твое желание расписываться и решать за меня, — на всякий случай напоминаю, что на эту тему мы с ним уже говорили. — Может, ты и думаешь, что знаешь жизнь лучше всех, и что у тебя офигенный опыт, но я — это я. Смирись, что тебе досталась прибацанная женщина, которая, представь себе, может обойтись без детей. И даже без собачки. Хотя кота я хочу, а лучше — двух.

— Я — эгоист, Зай. И мне не нужен ребенок от спермы другого мужика. И из детского дома я тоже никого не хочу. Не уверен, что смогу полюбить и принять, а ребенок — это не игрушка, на которой можно проверять пределы своего допустимого.

— По-моему, это не эгоизм, а здоровый и трезвый взгляд на вещи.

— Ты меня идеализируешь.

— Нет, Бармаглотище, я просто вас люблю очень-очень, и мне будет достаточно того, что в моей жизни есть вы, есть наш дом, есть наши неограниченные возможности, есть наши мечты и… пара мейнкунов размером с немецких овчарок.

Я довольно морщу нос.

Мне действительно нравится картина такого будущего.

И я не собираюсь ничего в ней менять.

— Зай, если ты захочешь…

— Нет, Миллер, — обрываю его на полуслове, мягко, но уверенно. — Я все понимаю, я взрослая — и паспорт гражданина Российской Федерации дает мне право самостоятельно принимать решения, так что, пожалуйста, прими как аксиому — мне нужен только ты. Такой, как есть: сейчас, через месяц и через двадцать лет. Моя любовь к тебе не станет меньше, если мы не заведем ребенка, и я никогда не причиню тебе боль попыткой навязать то, что ты не хочешь. Невозможно любить человека, а потом разлюбить его только потому, что природа решила оставить его бездетным. Я бешенством матки страдать не собираюсь, у меня и так насыщенная жизнь, а вместе с тобой будет абсолютно полной. Идеальной.

Он смотрит на меня так, будто впервые видит.

И я, пусть совсем немного, но краснею от удовольствия, потому что так он на меня еще никогда не смотрел.

Словно важнее меня нет никого на свете.

— Зай, я пиздец как не хочу ошибиться и сделать тебя несчастной.

Подозреваю, что в нем говорит прошлое с Милой. Прошлое, в котором уже была женщина, которая обещала принимать его как есть, а в итоге из года в год «проходилась наждачкой» по его болевым точкам.

Только я — не Мила.

И мы тоже другие.

Хотя бы для чего-то в этой жизни пригодился негативный опыт всех сделанных ошибок — мы знаем, что нужны друг другу такими, как есть.

Он — взрослым, иногда заходящим на мою территорию со своим рычанием и замашками все решать по праву сильного и старшего.

Я — иногда творящей глупости и перенимающей все его дурные привычки, любящей «заигрываться» в капризную маленькую девочку.

— Ты можешь сделать меня несчастной только в одном случае, — обнимаю его крепко-крепко, с удовольствием потираясь носом о колючую щеку, — если разлюбишь.

— Хрен дождешься, Зая, — и снова прикладывается пятерней к моей пятой точке. И снова потирает нос. — Я же, блин, сдурею снова просить у Вовки твоей руки.

— И не надо. В понедельник отнесем заявление, врубишь свое адское обаянием — и через пару дней нас распишут. А маме и папе скажем постфактум. Здорово я придумала?

— А как же три платья, туфли как у принцессы, фотосессия и вот эти вот девичьи мечты?

У меня уже были и платья, и туфли.

И ничего из этого не принесло счастья.

Так что…

— Моя единственная девичья мечта — стать Алисой Миллер, и если вы, Бармаглот Игоревич, откажетесь распространять на меня свою фамилию, то узнаете, что даже папины дочки и мамины принцесски могут превращаться в мегер.

— В понедельник? — переспрашивает он. — Мне кажется, Алиса Владимировна, вы спешите и подавляете мое право на «подумать».

Приходится встать и сделать вид, что собираюсь взвалить его на плечо, как он сам часто таскал меня.

Мы снова ржем.

Не смеемся, а именно ржем, потому что нам уже давно не нужно притворяться друг перед другом и казаться лучше, чище и красивее.

Потому что если как-то иначе — это уже точно не про нас.



Эпилог: Бармаглот

Полгода спустя

— Я не шучу, Бармаглот Игоревич. — Алиса выразительным взглядом показывает вниз. — Иначе наша елка так и останется без вот этого красивого шара, за который ваша законная жена, между прочим, почти что продала душу дьяволу.

У нее в руках и правда красивый белый прозрачный шар, покрытый сверху какой-то ажурной краской в стиле кружева. И внутри, когда мой Заяц раскачивает его из стороны в сторону, как будто даже бултыхается снег.

— Зай, ты в курсе, что просишь сорокалетнего мужика сесть на корточки? — Сую руки в карманы домашних потертых джинсов и слегка поигрываю грудными мышцами, прекрасно зная, как это на нее действует.

— Я прошу мужа, — поправляет она.

Уже полгода прошло — а она до сих пор как в первый раз.

Я — Марк Миллер, законный муж вот этого Сумасшедшего Зайца, который опять покрасил волосы в розовый цвет, сделал кудряхи, нацепила очки в духе Гарри Поттера, домашний комбинезон с ушами, и думает, что этого достаточно, чтобы прогнуть меня под свои хотелки.

На шею ей, видите ли, хочется сесть, чтобы я ее поднял.

Стремянка — это, видите ли, скучно.

— Бармаглотище, елка сама себя не нарядит. — Заяц типа_рассерженно постукивает носком ноги.

— Стремянка чем тебе не угодила? — Чуть-чуть напрягаю руки, чтобы вены налились кровью и выразительнее проступили под кожей. — Я два часа как с самолета, имею законное право развалиться на диване с пивом и чипсами и смотреть НХЛ.

Алиса разглядывает мои руки, на минуту явно выпада из реальности, где у нас за сутки до Нового года еще толком не украшена елка, новенькие гирлянды лежат на полу хаотичной кучей, и я пока смутно представляю, куда нам столько.

Разве что украсить заодно и двух наших бегемотов.

То есть — мейнкунов, но одно другому не противоречит.

У нас дома правило — я хожу без футболки.

А Заяц… ну она принцесса, на нее законы простых смертных не действуют, так что как бы мне не нравился вид ее задницы — приходится визуализировать все это, глядя на бездонные объемы пушистого домашнего комбинезона.

Алиса мотает головой, рассерженно стучит пяткой по полу.

Ну вот, даже моя, без ложной скромности, шикарная бицуха дело не спасла.

— Муж мой, — Заяц надавливает мне на плечо, и я, слегка и недолго сопротивляясь, все-таки присаживаюсь, помогая ей взобраться мне на шею, — в доме, где есть мужик ростом сто девяносто два сантиметра стремянки запрещены на законодательном уровне.

— Уверена? — Встаю, придерживая ее за колени.

— Точно тебе говорю, — убеждает она и торжественно вешает шар на елку.

Коты тут как тут — белый и черный, наши инь и янь.

Бегемот и Медведь.

Хотя по паспорту там у них что-то странное и заковыристое, но они были Бегемотом и Медведем еще когда мы только их увидели — мелких и новорожденных.

Алиса любит говорить, что так сложились звезды, что в двух разных питомниках с разницей в две недели родились котята нужных окрасов. Правда, за одним пришлось кататься в Новосибирск, раза три, кажется, сначала — чтобы посмотреть, потом — чтобы проведать, потом — чтобы забрать Медведя.

— Бармаглот Игоревич, прекратите, — делано ворчит мой Заяц, пока я поглаживаю ее колени, предвкушая, что сделаю с этим мелким вредным телом, когда, наконец, мы украсим дурацкую елку.

— Проявляю внимание и заботу, — копирую когда-то сказанные ею же слова.

— Не раньше, чем мы нарядим елку, — предупреждает Заяц и командует нести ее к столу, где разложена еще горка шаров.

— Зай, это трехметровая елка, — ворчу я. Где только Заяц ее откопала?

— Три двадцать, — поправляет она. С гордостью. — Между прочим, она просто идеальная, смотри, какая пушистая?! Я и искусственный снег купила.

— А мы точно справимся до конца этого столетия? — изображаю разочарованный стон и марширую за новой игрушкой.

— Я очень постараюсь.

Пока мы занимаемся елкой, приносятся наши лохматые товарищи.

По полгода каждому — а мне как-то не по себе, что будет, когда мы оставим нашу зеленую красотку без присмотра, и эти хулиганы решат покорить новый Эверест.

— Так! — Алиса свисает с меня, грозя котам пальцем, и я даже не удивляюсь, когда обе морды смирно усаживаются на задницы. — Только посмейте свои носы сюда сунуть — останетесь без вкусного на неделю. Нет — на две недели!

Все же бывшая училка в ней дает о себе знать.

С елкой, к счастью, мы заканчиваем «всего-то» через три часа.

Потом еще час развешиваем гирлянды.

Потом, когда я, наконец, рассчитываю затащить свою жену в спальню, Алиса тянет меня в свою рабочую комнату — так она называет свой маленький кабинет — в центре которой лежат красиво запечатанные коробки с бантами.

— Нужно всем подписать открытки, — говорит она, вручая мне пару тонких маркеров и пачку красивых разнокалиберных открыток. В ответ на мое «А чего я-то?» заявляет: — У тебя почерк красивее.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— А до завтра?..

— Нет, — перебивает она, игриво хлопая глазами. — У меня муж был в двухнедельной командировке, так что, думаю, как только он дорвется до комиссарского тела, завтра я вряд ли буду способна выбраться из кровати раньше двенадцати и точно не захочу подписывать подарки. Так что, Бармаглотище — вам и маркеры в руки.

А ведь права.

Вот же засранка.

Подарки приготовила для всех: для родителей, для Юлианы, для мужа Юлианы, для еще пары наших общих друзей и их детей.

Есть подарок для Милы и ее сына.

Мы не то, чтобы подружились и общаемся, но контакт поддерживаем.

Особняком лежат маленькие коробочки для сотрудников кондитерской — их Алиса тоже не забыла.

Она вообще уверенно рулит всеми нашими домашними делами. Теми, которые я, если честно, охотно на нее «скинул». Моя задача — стеречь берлогу и приносить в нее туши мамонтов, иногда еще и «теплые шкуры», и «гранитные камни».

Когда откладываю в сторону последнюю открытку, и Алиса заботливо сует ее под ленту, убирая подарок на кучу, пару мгновений мы просто сидим друг напротив друга.

— Знаете, Бармаглот Игоревич, — она откидывается назад, опираясь на руки, — по-моему мы с вами родили прекрасную семью и стали отличными родителями.

Я встаю, тяну ее за шиворот, хоть она в шутку пищит и брыкается.

Наматываю на кулак пару длинных заячьих ушей на ее капюшоне и «тащу» в спальню.

— Хватит мне морочить голову своей ванильной херней, женщина — хочу супружеский долг на первое, второе и третье!

Но семья у нас и правда получилась отличная.



Content

Субботина Айя Забудь обо мне

Забудь обо мне Айя Субботина Цикл: Одинокие сердца

Пролог

Глава первая: Бармаглот

Глава вторая: Сумасшедшая

Глава третья: Сумасшедшая

Глава четвертая: Сумасшедшая

Глава пятая: Бармаглот

Глава шестая: Март

Глава седьмая: Март

Глава седьмая: Сумасшедшая

Глава восьмая: Бармаглот

Глава девятая: Сумасшедшая

Глава десятая: Март

Глава одиннадцатая: Март

Глава двенадцатая: Сумасшедшая

Глава тринадцатая: Сумасшедшая

Глава четырнадцатая: Сумасшедшая

Глава пятнадцатая: Сумасшедшая

Глава шестнадцатая: Март

Макарон — французское кондитерское изделие из яичных белков, сахара и молотого миндаля. Обычно делается в форме печенья; между двумя слоями кладут крем или варенье (вики) Глава семнадцатая: Бармаглот

Глава восемнадцатая: Бармаглот

Глава девятнадцатая: Сумасшедшая

Глава двадцатая: Март

Глава двадцать первая: Сумасшедшая

Глава двадцать вторая: Март

Глава двадцать третья: Сумасшедшая

Глава двадцать четвертая: Сумасшедшая

Глава двадцать пятая: Сумасшедшая

Глава двадцать шестая: Бармаглот

Глава двадцать седьмая: Бармаглот

Глава двадцать восьмая: Март

Глава двадцать девятая: Сумасшедшая

Глава тридцатая: Март

Глава тридцать первая: Март

Глава тридцать вторая: Сумасшедшая

Глава тридцать третья: Бармаглот

Глава тридцать четвертая: Сумасшедшая

Глава тридцать пятая: Сумасшедшая

Глава тридцать шестая: Сумасшедшая

Глава тридцать седьмая: Сумасшедшая

Глава тридцать восьмая: Сумасшедшая

Глава тридцать девятая: Сумасшедшая

Глава сороковая: Бармаглот

Глава сорок первая: Сумасшедшая

Глава сорок вторая: Сумасшедшая

Глава сорок третья: Март

Глава сорок четвертая: Сумасшедшая

Глава сорок пятая: Март

Глава сорок шестая: Март

Глава сорок седьмая: Сумасшедшая

Глава сорок восьмая: Сумасшедшая

Глава сорок девятая: Сумасшедшая

Глава пятидесятая: Сумасшедшая

Глава пятьдесят первая: Сумасшедшая

Глава пятьдесят вторая: Сумасшедшая

Глава пятьдесят третья: Бармаглот

Глава пятьдесят четвертая: Бармаглот

Глава пятьдесят пятая: Сумасшедшая

Глава пятьдесят шестая: Сумасшедшая

Глава пятьдесят седьмая: Бармаглот

Глава пятьдесят восьмая: Сумасшедшая

Глава пятьдесят девятая: Сумасшедшая

Глава шестидесятая: Сумасшедшая

Глава шестьдесят первая: Март

Глава шестьдесят вторая: Сумасшедшая

Глава шестьдесят третья: Сумасшедшая

Глава шестьдесят четвертая: Сумасшедшая

Глава шестьдесят пятая: Сумасшедшая

Глава шестьдесят шестая: Бармаглот

Глава шестьдесят седьмая: Сумасшедшая

Глава шестьдесят восьмая: Март

Глава шестьдесят девятая: Сумасшедшая

Глава семидесятая: Сумасшедшая

Глава семьдесят первая: Сумасшедшая

Глава семьдесят вторая: Сумасшедшая

Глава семьдесят третья: Бармаглот

Глава семьдесят четвертая: Бармаглот

Глава семьдесят пятая: Сумасшедшая

Глава семьдесят шестая: Март

Глава семьдесят седьмая: Сумасшедшая

Глава семьдесят восьмая: Сумасшедшая

Глава семьдесят девятая: Сумасшедшая

Глава восьмидесятая: Март

Глава восемьдесят первая: Сумасшедшая

Глава восемьдесят вторая: Сумасшедшая

Глава восемьдесят третья: Сумасшедшая

Глава восемьдесят четвертая: Сумасшедшая

Глава восемьдесят пятая: Сумасшедшая

Глава восемьдесят шестая: Сумасшедшая

Глава восемьдесят седьмая: Сумасшедшая

Глава восемьдесят восьмая: Сумасшедшая

Глава восемьдесят девятая: Сумасшедшая

Глава девяностая: Сумасшедшая

Глава девяносто первая: Сумасшедшая

Глава девяносто вторая: Сумасшедшая

Билли Миллиган — американский гражданин, один из самых известных людей с диагнозом «множественная личность» в истории психиатрии. Расщепления личности Миллигана насчитывали 24 полноценных личностиГлава девяносто третья: Сумасшедшая

Глава девяносто четвертая: Сумасшедшая

Глава девяносто пятая: Сумасшедшая

Глава девяносто шестая: Сумасшедшая

Глава девяносто седьмая: Сумасшедшая

Глава девяносто восьмая: Сумасшедшая

Глава девяносто девятая: Сумасшедшая

Глава сотая: Сумасшедшая

Глава сто первая: Сумасшедшая

Глава сто вторая: Сумасшедшая

Глава сто третья: Сумасшедшая

Глава сто четвертая: Сумасшедшая

Глава сто пятая: Сумасшедшая

Глава сто шестая: Сумасшедшая

Глава сто седьмая: Сумасшедшая

Глава сто восьмая: Сумасшедшая

Глава сто девятая: Бармаглот

Глава сто десятая: Бармаглот

Глава сто одиннадцатая: Бармаглот

Глава сто двенадцатая: Бармаглот

Глава сто тринадцатая: Бармаглот

Глава сто четырнадцатая: Бармаглот

Глава сто пятнадцатая: Сумасшедшая

Глава сто шестнадцатая: Сумасшедшая

Глава сто семнадцатая: Сумасшедшая

Глава сто восемнадцатая: Сумасшедшая

Глава сто девятнадцатая: Сумасшедшая

Глава сто двадцатая: Сумасшедшая

Глава сто двадцать первая: Сумасшедшая

Эпилог: Бармаглот