Алексей Писарев

Московские стрельцы второй половины XVII – начала XVIII века. «Из самопалов стрелять ловки»

Моим родителям, моей дорогой жене Даше, моим учителям

© Писарев А.Е., 2021

© ООО «Издательство Эксмо», 2021

© ООО «Издательство Яуза», 2021

Введение

Московские стрельцы в работах специалистов дореволюционной и советской исторической науки практически всегда рассматривались в предвзятом сравнении с армией Петра I и получали ярлык «отсталых» войск, «утративших боеспособность». «Отсталость» определялась принадлежностью стрелецкого корпуса к вооруженным силам «старой» России. Армия Петра I считалась «прогрессивной», «передовой» и «боеспособной», потому что относилась к «новой», петровской России. В дореволюционной историографии сложилась традиция, закрепившаяся в дальнейшем и в трудах советских историков, рассматривать Россию XVII в. сквозь призму неоспоримых положительных оценок реформ Петра I. До Петра были дикость и невежество, после – цивилизация и просвещение.

Главной проблемой стрелецкой историографии до настоящего времени остается однобокая и предвзятая «петровская» линия. Простая критика этой точки зрения не в силах изменить создавшееся положение, т. к. смена акцентов с отрицательных на положительные не только не поможет, но и создаст новые историографические трудности.

Петр I создал новое государство и вооруженные силы, т. к. старые органы управления, законы, социальная структура и войска традиционной России были способны побеждать, но не могли выполнить глобальную стратегическую задачу превращения России в передовую морскую державу. Без выхода к морям и создания военных и торговых флотов было невозможно дальнейшее развитие государства. Для достижения этих целей требовались системные изменения. Петр был вынужден претворять их в жизнь в условиях глубокого внутреннего социально-экономического кризиса, внешнего конфликта с сильнейшим государством Северной Европы и жесткого лимита времени. На полях сражений ведущую роль стали играть пехота и артиллерия. Царю требовалась максимально эффективная пехота при минимуме затрат на обучение и вооружение. При создании таких частей был максимально использован опыт и кадры московских стрельцов, но сами стрелецкие полки были заменены на солдатские. Поэтому критика или апологетика московских стрельцов не раскрывают всей глубины проблемы боеспособности московского стрелецкого корпуса как рода войск.

Решение проблемы видится: 1) в поиске значения и критериев термина «боеспособность», принятых в царской администрации во второй половине XVII – начале XVIII в. в отношении московских стрельцов, 2) в выяснении соответствия московских стрельцов указанным критериям боеспособности с помощью анализа участия стрельцов во всех основных сражениях второй половины XVII – начале XVIII в., 3) в необходимости проследить динамику развития московского стрелецкого корпуса во второй половине XVII – начале XVIII в.

Такая постановка рассматриваемой проблемы до настоящего времени не предпринималась и является актуальной.

Степень разработанности проблемы

Историография изучаемой проблемы хронологически делится на дооктябрьскую, советскую и современную.

Дореволюционная историография

До появления работы С. М. Соловьева «История России с древнейших времен» историки не рассматривали вопросы, связанные со стрельцами. Так, книга В. Н. Татищева «История Российская с самых древнейших времен»[1] посвящена исключительно древней истории России. «История государства Российского» Н. М. Карамзина доведена автором до Смуты, вопросы истории России XVII в. не рассмотрены. Единственное упоминание стрельцов, снабженное негативной характеристикой, Н. М. Карамзин привел в своей «Записке о древней и новой России»: «Явился Петр. В его детские лета самовольство вельмож, наглость стрельцов и властолюбие Софьи напоминали России несчастные времена смут боярских…»[2]. Карамзин не занимался историей стрелецкого войска. Своим замечанием историк положил начало сакрализации любых действий Петра I и огульной критике московских стрельцов.

Дальнейшее развитие эта «антистрелецкая» линия историографии получила в работе М. П. Погодина. Историк упомянул о стрельцах в статье о Петре I, в которой обосновывал необходимость реформ по образцу европейских стран, проводил аналогии с развитием древней Руси и норманнами: «Петр преобразовал войско: не посоветуют ли Петру пощадить стрельцов? Я согласен, что в их истории есть несколько пиитических моментов, но оставить их на свободе после бунтов в пользу Софьи и ее любимцев, готовых верить всякой лжи и проливать какую угодно кровь, оставить их с тем, чтоб из них, с первыми удачными опытами, сделались опричники или преторианцы, не подумаю ни на минуту, несмотря на их национальность…»[3].

Погодин не задавался целью исследовать проблематику стрелецкой истории. Его статья является полемическим текстом – перечнем успехов Петра I, прославлением его достижений. Критика стрельцов подана весьма своеобразно. Фраза была построена так, что критика стрельцов кажется естественной, не вызывающей сомнений. Сравнения с опричниками, преторианцами и намек на янычар призваны были вызвать в сознании читателя или слушателя аналогии, доказывающие, что стрельцы – это варварское, анахроничное войско. Эти риторические формулы были приняты его последователями как абсолютная истина, не подлежащая сомнению. Погодинская точка зрения оказала большое влияние на исторические взгляды Соловьева.

Очерки И.Д. Беляева[4] и Н.Г. Устрялова[5] об общем состоянии и облике вооруженных сил России XVII в. рассказывают о стрельцах и прочих родах войск русской армии XVII в. Обе работы носят исключительно описательный характер. Источниковая база этих исследований не была широкой, т. к. авторы пользовались ранее опубликованными материалами Археографической комиссии. Такие темы исследований в середине XIX в. в российской исторической науке и не могли быть представлены иначе. Идеология господствующей «государственной школы» предполагала такие вопросы, как история вооруженных сил и т. п., второстепенными, по сравнению с действиями конкретных исторических фигур, в частности Петра I.

Следует отметить фундаментальный труд А. В. Висковатова[6], в котором автору удалось собрать и опубликовать сведения, касающиеся униформы и оружия русской армии периода X–XIX вв. Висковатов подробно рассмотрел стрелецкую униформу и знамена на материалах записок Котошихина, Пальмквиста, Мейерберга, Паерле и других, а также источников из фондов Оружейной палаты. А. В. Висковатов явился новатором в избранной им теме, поскольку ни один исследователь ранее не останавливался на вопросах стрелецкой униформы. На долгие годы работа Висковатова была признана образцовой.

Среди дореволюционных работ, посвященных проблемам Российского государства XVII в., связанных с вооруженными силами, следует особенно выделить труд С. М. Соловьева «История России с древнейших времен»[7]. Факты царствования первых Романовых рассматривались им сквозь призму сформулированного М.П. Погодиным догмата об абсолютной необходимости и непогрешимости петровских реформ. Соловьев не ставил перед собой цель изучить состояние вооруженных сил России середины – конца XVII в. История стрелецкого войска его интересовала только в рамках развития общей концепции кризиса в России, который был преодолен гением Петра I. Поэтому историк дал общую характеристику всех стрельцов: «Стрельцы, составлявшие гарнизоны по городам, исполнявшие полицейские обязанности, жили с семействами своими в особых слободах и в свободное от службы время занимались разными промыслами…»[8]. Для Соловьева не имела значения разница между всем стрелецким сословием и строевыми подразделениями – стрелецкими приказами, между городовыми и московскими стрельцами и т. д. В рассказе о появлении полков «нового строя» Соловьев дал еще одну общую характеристику стрельцов: «Стрельцы – войско, отправлявшееся в походы в военное время, составлявшее гарнизоны, также полицейскую и пожарную команду в городах. Стрельцы жили отдельными слободами в городах, каждый своим домом, промышляли и торговали и вместе служили государеву службу. В одной Москве их было больше 20 приказов, в приказе от 800 до 1000 человек. Один из них был приказ выборный, стременный (так у Соловьева, правильное название «Стремянной». —А.П.), потому что бывал всегда у царского стремени, оберегал государя и государыню во всех походах. Начальные люди у стрельцов – головы (полковники), полуголовы, сотники, пятидесятники и десятники; в головы, полуголовы и сотники берут из дворян и детей боярских, в пятидесятники и десятники – из стрельцов. Стрельцам давалось постоянное денежное жалованье, сукно на платье и соль…»[9]. Эти слова ученого – почти дословный пересказ очерка Г. К. Котошихина[10]. Уничижительная характеристика всего войска полностью отвечала концепции Соловьева о победе государственных начал над родовыми: «По единогласному свидетельству, московское войско гораздо лучше защищало города, чем сражалось в чистом поле…»[11]. К сожалению, списка участников «единогласия» Соловьев не привел. Альтернативой стрельцам Соловьев считал полки «нового строя» и, в дальнейшем, армию Петра I. Историк сформировал негативную оценку стрельцов, следуя оценкам источников, например, «Дневнику» П. Гордона. При этом Соловьев не проводил исследование этого памятника, просто повторяя за автором-современником его выводы. Немаловажно, что единственным доступным историку вариантом «Дневника» был перевод Д. Е. Келлера, выполненный в 30-х гг. XIX в. в единственном экземпляре по указу Николая I[12]. Келлер был чиновником Военного министерства, а не квалифицированным переводчиком и историком, вследствие чего эта работа не избежала многих неточностей и ошибок. Соловьев принял этот источник как данность.

Именно такой подход сформировал общую традицию негативных оценок стрельцов в российской историографии. Они признавались «отсталыми» только потому, что цари Михаил Федорович и Алексей Михайлович создали полки «нового строя», а В. В. Голицын и Петр I провели военные реформы. Раз появилось новое, значит, старое было плохим.

Негативная оценка московских стрельцов во второй половине XIX в. стала канонической. Например, в обобщающей статье публициста Н. Родиславского[13] стрельцы прямо названы «родом войск Азиатским», т. е. отсталым, в противовес передовой европейской армии Петра I.

В работе М.Д. Хмырова, члена Российского Военно-исторического общества, «антистрелецкая» линия получила дальнейшее развитие[14]. Хмыров рассматривал московских и городовых стрельцов как единую социальную группу. Историк не делал различий между стрелецким сословием и личным составом стрелецких приказов (позднее – полков). Хмыров считал стрельцов боеспособными, но склонными к бунту и уступающими солдатам «нового строя» по всем параметрам. Похожая точка зрения содержится в работе П. К. Гудим-Левковича[15] и П. О. Бобровского[16], видных представителей военно-исторической школы русской дооктябрьской историографии.

А. К. Баиов в первом выпуске своего многотомного труда «Курс истории русского военного искусства»[17], посвященного русскому войску XVII в., не вышел за рамки уже сложившейся «антистрелецкой» традиции, но обнаружил несоответствие фактов установившимся негативным оценкам. Исследователь обратил внимание на увеличение количества стрельцов к концу XVII в. и на сходство стрельцов и солдат: «Увеличение числа стрельцов было вполне естественно, т. к. они во всех отношениях близко подходили к войскам нового типа, а между тем постоянная почти борьба с западными государствами, обладающими многочисленной пехотой, требовала и в русских войсках иметь пехоты возможно больше…»[18]. Утверждение о «многочисленной пехоте» западных государств, с которыми воевала Россия в XVII в., справедливо лишь в отношении Швеции, но во время русско-шведской войны 1656–1658 гг. не было ни одного крупного полевого сражения с массовым участием пехоты. Найти другое объяснение обнаруженному несоответствию «антистрелецкой» традиции и факту увеличения численности стрельцов Баиов не смог, т. к. сам работал в рамках указанной историографической линии.

Советская историография

В советский период точка зрения, признающая безусловную положительную оценку петровских реформ, была принята и получила дальнейшее развитие. Соответственно, была принята негативная оценка московских стрельцов. При этом в советской историографии, в отличие от дооктябрьской, московские стрельцы рассматривались как в комплексе проблем русского войска XVII в., так и становились предметом отдельного изучения. Среди работ советских историков, посвященных эти вопросам, следует выделить труды А. В. Чернова, П. П. Епифанова, С. Л. Марголина, М.Д. Рабиновича.

В 1954 г. вышла работа А. В. Чернова[19], содержавшая ретроспективный анализ развития вооруженных сил России с XV до конца XVII вв. Историк уделил московским стрельцам значительное внимание в своей работе, проследив их развитие от возникновения в 1550 г. до 1680-82 гг. Книга Чернова явилась значимой вехой в военной истории России XVII в., т. к. была первым и на долгое время единственным советским исследованием такого уровня и масштаба. Применительно к последней трети XVII в. Чернов писал о московских стрельцах: «Изменения иного характера произошли со стрельцами… Рост стрелецкого войска шел за счет московских стрельцов, число которых возросло с 8000 человек в 1637 г. до 22 500 человек в 1681 г. В походах участвовало 5-10 % всех стрельцов, которые составляли от 4 до 12 % общей численности войска. Значит, рост стрельцов не вызывался внешними потребностями государства…»[20]. Чернов полагал, что полки «нового строя» были новыми, а значит – лучшими, по сравнению с частями «старого строя», но никак не отразил критерии «устарелости», согласно которым стрелецкие приказы якобы потеряли свое значение по сравнению с солдатами «нового строя». Историк обосновывал тезис, согласно которому появление регулярной армии в России не являлось результатом спонтанного решения Петра. Началом «регулярства» Чернов считал как раз полки «нового строя».

Работа Чернова стала своего рода универсальной энциклопедией русской военной истории XVII в. Все вопросы, поднимавшиеся в этой области исторического знания, так или иначе не выходили за рамки концепции Чернова. Историки, разрабатывавшие невоенную проблематику, использовали работу Чернова как справочник с окончательно установленными истинами.

П.П. Епифанов[21] исследовал «Учение хитрости ратного строения пехотных людей» – один из старейших российских боевых уставов. В своей трактовке проблем, связанных со стрелецким войском, он повторил написанное Черновым и его предшественниками.

Работы С. Л. Марголина[22] и М.Д. Рабиновича[23] представляют особенный интерес. Необходимо отметить, что оба автора совершили первую попытку выхода за рамки «антистрелецкой» линии в историографии. Марголин рассматривал стрелецкое войско отдельно, не смешивая его, как Чернов, с другими родами войск, и привлекал не только традиционные источники, но и новый актовый материал.

Рабинович пытался установить некоторые пути преемственности армии царя Алексея Михайловича и армии Петра I по линии московских стрельцов. К сожалению, ни С.Л. Марголин, ни М.Д. Рабинович не создали больших работ по истории русского войска XVII – нач. XVIII в.

Отдельное место в историографии московских стрельцов занимают работы В. И. Буганова[24], исследовавшего социальные конфликты второй половины XVII в. Московские стрельцы участвовали в подавлении Медного бунта 1662 г., являлись прямыми участниками восстаний 1682 г. и 1698 г. Буганов рассматривал московских стрельцов и как часть стрелецкого сословия, и как отдельную внутрисословную корпорацию.

Заметную роль в утверждении негативной оценки московских стрельцов сыграли труды Н. И. Павленко о Петре I, в которых автор давал лишь беглую характеристику стрелецкого войска: «В последней трети XVII в. стрелецкое войско по своему устройству, обучению, вооружению, а также укладу жизни являло собой анахронизм. Стрелецкие полки размещались семьями в стрелецких слободах Москвы. Они комплектовались из детей стрельцов, свободных от тягла родственников посадских и вообще из незакрепощенных людей. Служба была пожизненной, а получаемое от казны жалованье – скудным… Стрелецкое войско отличалось низкой боеспособностью. Привязанные к своим торгам, промыслам и к семейному очагу, стрельцы крайне неохотно покидали столицу и выражали недовольство, если отлучки были продолжительными. Главная обязанность стрелецких полков – их в столице насчитывалось 20 – состояла в несении полицейских обязанностей: они обеспечивали порядок, выполняли карательную службу. Два стрелецких полка находились на особом режиме и пользовались особыми привилегиями – сопровождали царя в поездках в монастыри, участвовали во всякого рода церемониях…»[25]. Характеристика дана без каких-либо ссылок на источники. Налицо ряд терминологических обобщений, например, Н. И. Павленко ставил знак равенства между всем стрелецким войском и корпусом московских стрельцов, не делал различий между личным составом стрелецких подразделений и собственно стрелецким сословием. Московские стрельцы названы «анахронизмом», но внятных обоснований такой оценки не приведено, и нет обоснования тезиса о «низкой боеспособности». Главной обязанностью стрельцов декларативно названы «полицейские и карательные» функции. При отсутствии ссылок можно только предполагать, на какие источники опирался историк. В характеристике заметен пересказ записок Г. К. Котошихина с опорой на некоторые актовые материалы. Обращает на себя внимание сильное историографическое влияние С.М. Соловьева и А. В. Чернова, в частности, повторение соловьевского тезиса о «полицейских функциях». Павленко фактически дублировал выводы Соловьева и Чернова, не проводя никакой проверки эмпирических данных.

Современная историография

В советской исторической науке вопросы, связанные с московскими стрельцами, после работ Чернова, Марголина и Рабиновича считались в целом решенными. Отказ от идеологии и введение в научный оборот множества ранее неизвестных источников позволили современным исследователям начать работу по ревизии историографических штампов.

Книга В. В. Волкова «Войны и войска Московского государства XV–XVII вв.»[26] представила новый взгляд на развитие вооруженных сил России. По мнению историка, Россия в 40-е гг. XVII в. начала балансировать между эффективными и дорогими родами войск и массовыми, более дешевыми. В результате получилась цепь компромиссов, как, например, в случае с эффективными и надежными, но экономически дорогими и невыгодными московскими стрельцами и дешевыми для казны, но средне обученными и слабо мотивированными солдатскими полками. Волков не отказывал московским стрельцам в признании их боеспособности, считал их неотъемлемой частью вооруженных сил России.

Книга А. В. Малова[27], посвященная Выборным солдатским полкам «нового строя», затронула вопросы социального положения московских стрельцов, т. к. стрельцы и Выборные солдаты вместе составляли элиту русской пехоты второй половины XVII в. Историк поднял вопрос «служилого платья» – униформы стрельцов и Выборных солдат, а также коснулся проблемы регулярной армии в допетровской России.

И. Б. Бабулин посвятил боевому пути московского стрелецкого приказа В. Пушечникова отдельную статью[28], в которой прослеживал участие стрелецкого приказа в сражениях Тринадцатилетней, русско-шведской, русско-турецкой войн и подавлении восстания Степана Разина. Исследователь декларировал элитный статус московских стрельцов, перекликаясь с работой Малова.

М.Ю. Романов попытался создать общий очерк истории московских стрельцов от момента формирования первых приказов в 1550 г. до последнего стрелецкого бунта 1698 г.[29] Большое внимание Романов уделил деятельности Стрелецкого приказа как административного органа, а также топографии московских стрелецких слобод. К сожалению, автор повторил почти весь набор стереотипов «петровской» историографии, сосредоточил свое внимание на участии стрельцов в политических интригах в конце XVII в., оставив в стороне вопросы подробного изучения участия стрельцов в боевых действиях. Также немаловажно, что Романов не задействовал в своем исследовании архивные материалы.

Сравнительный анализ развития вооруженных сил России, Западной и Восточной Европы XVII в. дал в своей книге В. В. Пенской[30], который, как и Баиов, обнаружил расхождение между фактами, свидетельствующими о высокой боеспособности стрельцов, и сложившейся «антистрелецкой» историографией. Пенской, вслед за Соловьевым, Баиовым и Черновым, повторил тезисы об «устарелости» московских стрельцов. Историк рассматривал стрельцов обобщенно, как единое сословие, не выделяя московский корпус. Следует отметить, что Пенской основывал свою работу на обобщающих трудах европейских историков. Аналогичных работ по истории русского войска, в т. ч. и московских стрельцов, до настоящего времени нет, кроме книг Хмырова, Баиова, Гудим-Левковича, Бобровского и Чернова. Опора на устаревшие данные этих историков обусловили точку зрения Пенского.

Статья Р. Паласиос-Фернандеса представляет собой общий очерк об организации, вооружении и обмундировании московских стрельцов, и для своего времени являлась событием в стрелецкой историографии, т. к. до Р. Паласиос-Фернандеса советские исследователи к вопросам истории военной формы допетровской Руси практически не обращались[31]. Тема стрелецкой униформы получила развитие в работе С. Летина[32]. Несомненным достоинством и заслугой автора стало введение в широкий научный оборот данных «Белокуровского списка» и материалов «Записной книжки военного человека».

Вопросы, связанные со стрелецкой униформой, стали основой для нескольких исследований, научно-практических опытов и темой двух научных конференций в ГИМ, созванных в рамках деятельности семинара «Реконструкции культурного наследия». Такой интерес к униформологическим аспектам проблемы московских стрельцов продемонстрировал, что многие спорные вопросы и «белые пятна» в военной истории России XVII в. до настоящего времени не исследованы. Специалисты не зря проявляют осторожность, ведь необходимость ревизии старых историографических штампов уже очевидна, однако простая смена знаков, как указывалось выше, бессмысленна.

Цель и задачи исследования

Цель – изучение динамики изменений боеспособности московских стрельцов во второй половине XVII – начале XVIII в.

Задачи исследования:

1) определить значение и критерии термина «боеспособность» с точки зрения российской государственной власти второй половины XVII – начала XVIII в.;

2) установить социальный статус московских стрельцов второй половины XVII – начала XVIII в.; выявить аспекты их индивидуальной и групповой профессиональной подготовки на предмет соответствия критериям боеспособности;

3) рассмотреть факты участия московского стрелецкого корпуса во внешних и внутренних военных конфликтах второй половины XVII – начала XVIII в. на предмет соответствия московских стрельцов выявленным критериям боеспособности; выявить динамику изменений критериев боеспособности;

4) рассмотреть динамику развития московского стрелецкого корпуса во второй половине XVII – начале XVIII в.

Новизна настоящего исследования состоит в том, что это специализированное исследование по проблеме боеспособности московских стрельцов второй половины XVII – начала XVIII в. Ранее такие исследования не проводились. Критерии боеспособности армий задаются тактическими и стратегическими задачами, которые стоят перед государством в конкретную историческую эпоху, и определяются по фактам, подтверждающим способность армии соответствовать этим критериям. Выявление таких критериев возможно только через источники. При этом крайне важно рассматривать свидетельства современников, имеющие непосредственное отношение к временным рамкам изучаемой эпохи. Люди, жившие на десятилетие позже или раньше, воспринимали исторические события через свое актуальное время. Дореволюционным и советским исследователям критерием боеспособности стрельцов чаще всего служил факт реформ Петра I. Такой критерий вряд ли можно признать достаточным.

Методология и методы исследования

Исследование ориентировано на методологию источниковедения культуры.

В работе использованы историко-сравнительный, проблемно-хронологический, историко-типологический и историко-системный методы исторического исследования, с помощью которых осуществлен источниковедческий анализ исторических и историографических источников.

Необходимо отметить использование метода комплексной исторической реконструкции, позволившего воссоздать технику стрельбы, стрелецкую униформу и вооружение и т. д.

Хронологические рамки

Хронологические рамки исследования охватывают период 1655–1709/1713 гг. и могут быть условно разделены на следующие временные отрезки: 1) 1655–1661 гг. как время активного участия московских стрельцов в сражениях Тринадцатилетней и русско-шведской войн; 2) 70-е гг. как время, когда преобразования, происходившие в корпусе московских стрельцов в течение царствования Алексея Михайловича, в основном завершились, корпус находился на пике своей боеспособности, а также время участия стрельцов в подавлении восстания Степана Разина и русско-турецкой войне 1672–1681 гг.; 3) 80-е гг., время политического кризиса, к которому стрельцы имели непосредственное отношение; 4) 90-е гг. XVII в. – 1709/1713 гг. как время участия стрельцов в Северной войне и системной реформе русской армии.

Нижняя граница исследования, 1655 г., обусловлена фактом полного переформирования московского стрелецкого корпуса после потерь в кампании 1654 г. и эпидемии чумы. Именно в 1655 г. в московские стрельцы было поверстано большое количество городовых стрельцов, в связи с чем московский корпус перестал быть замкнутой внутрисословной кастой. Верхняя граница, 1709/1713 г., обусловлена участием полков, сформированных из бывших московских стрельцов в ключевом сражении Северной войны 1700–1721 гг. – Полтавской битве 1709 г. и фактами последних упоминаний о стрелецких полках в составе русской армии в 1713 г.

Источниковедческая основа

Работа опирается на широкий круг источников, которые можно разделить на две группы: письменных и вещественных. Среди письменных источников использованы как опубликованные, так и неопубликованные из фондов РГАДА. Большинство архивных источников вводится в научный оборот впервые.

Одну из наиболее информативных Источниковых групп составляют документы фонда «Приказ Тайных дел», содержащие информацию об организации московского стрелецкого корпуса, порядке несения боевой и гарнизонной службы, обеспечении жалованьем и т. д. До конца 70-х гг. XVII в. московские стрелецкие приказы находились под юрисдикцией непосредственно Приказа Тайных дел – личной канцелярии царя Алексея Михайловича. Многие вопросы, связанные с различными аспектами службы московских стрельцов, контролировались и решались лично царем[33].

Важную информацию о стрелецких командных чинах, переброске стрелецких приказов на различные участки театра военных действий и отводе на отдых, различных видах жалованья содержат материалы фонда «Разрядный приказ», вобравшего в себя архив главного военного ведомства России XVII в.[34]

Особую группу источников составляют документы фонда «Малороссийский приказ», среди которых – письма воевод, гетманов Украины, отписки стрелецких голов, документы о снабжении московских стрелецких приказов боеприпасами и кормовым жалованьем, указы, регулирующие порядок «годовой службы» на Украине московских стрельцов[35].

Источники, извлеченные из фонда «Приказ Оружейной палаты» – записные памяти, отписки, челобитные – дают информацию об источниках комплектования, условиях повышения по службе, наградах, взаимоотношениях и обязанностях стрелецких чинов, сведения о внеслужебной деятельности московских стрельцов, связанной с хозяйственными занятиями: торговлей, ремеслом, промыслами[36].

Большую ценность для работы представляют: 1) памятник русского законодательства XVII в. «Соборное Уложение» 1649 г.[37] Как основной правовой кодекс Московского государства «Соборное Уложение» отразило самые различные аспекты социального статуса московских стрельцов; 2) сборники документов «Акты исторические, собранные и изданные Археографической комиссиею»[38] и «Акты Московского государства»[39], издававшиеся в середине – втор. пол. XIX в. Содержание этих сборников составили документы, не вошедшие в архивные фонды и обнаруженные сотрудниками Археографической комиссии. Многие из актов напрямую относятся к истории московского стрелецкого корпуса; 3) сборник документов «Крестьянская война под предводительством Степана Разина»[40]. В сборник вошли документы, содержащие информацию о ротации московских стрелецких приказов, о контрпартизанских операциях и полевых сражениях с повстанцами, о моральном облике, стойкости и дисциплине стрельцов; 4) сборник документов «Восстание в Москве 1682 года»[41]. Документы этого сборника позволяют установить причины, побудившие московских стрельцов к участию в политическом противостоянии Нарышкиных и Милославских;

5) сборник документов «Восстание московских стрельцов. 1698 год»[42], в который вошли материалы следственного дела, позволяет сделать выводы о причинах, характере и масштабе последнего стрелецкого бунта.

Из опубликованных источников следует выделить записки современников – русских и иностранцев: Г. К. Котошихина[43], «Дневник» П. Гордона[44], а также старинные уставы русских войск, в том числе и переведенный Анисимом Михайловым «Устав ратных, пушечных и иных дел, до воинской науки относящихся»[45] и устав «Учение хитрости ратного строения пехотных людей»[46].

Очерк Котошихина «О России в царствование Алексея Михайловича» представляет собой отчет русского перебежчика, выполненный по заказу шведского правительства и содержит подробное описание государственной структуры России второй половины XVII в. Источник неоднократно публиковался, но подробное археографическое исследование текста было предпринято только в 2000 г. Г. А. Леонтьевой[47].

«Дневник» П. Гордона впервые был издан в России в виде перевода с немецкой копии английского оригинала[48], долгое время переиздавался и цитировался по этому изданию. В 2000 г. Д.Г. Федосов осуществил подробный перевод английского оригинала на русский язык и впервые издал весь «Дневник» полностью[49], исправив ошибки и неточности прежнего перевода.

«Устав…» Онисима Михайлова и «Учение хитрости ратного строения пехотных людей» являются сборниками переводов различных европейских полевых уставов нач. – середины XVII в.[50] Единственным исследователем этих памятников был П. П. Епифанов[51].

Вторую группу источников составляют вещественные источники из фондов ГИМ, музея-заповедника «Коломенское», музея «Палаты бояр Романовых в Зарядье»: предметы вооружения и снаряжения московских стрельцов, приказные, сотенные и десятские знамена и значки.

Глава 1

Проблема боеспособности московских стрельцов

Историографическая традиция рассматривала московских стрельцов в сравнении с солдатами «нового строя» и отдавала предпочтение именно солдатам. Стрельцам традиционно приписывалась «низкая боеспособность», но никаких критериев боеспособности не предлагалось, и сам термин никак не раскрывался. Из всех исследователей русского войска XVII в. только А. В. Чернов объяснил термин «боеспособность».

Историк считал, что «основное преимущество полков нового строя… состояло в их лучшей боеспособности»[52]. По его мнению, «полки нового строя явились новой, более совершенной организацией вооруженных сил Русского государства»[53]. Критерии, по которым была определена «лучшая боеспособность» солдат, и в чем именно заключалась «более совершенная организация», историк сформулировал через соответствие положения солдат определению термина «регулярная армия»: «Преимущества полков нового строя перед старой войсковой организацией состояли в том, что эти полки составляли постоянную вооруженную силу, имели постоянное военное устройство. Ратные люди этих полков проходили систематическое военное обучение и состояли на полном содержании государства. Следовательно, полки нового строя являлись регулярным войском»[54]. Московские стрельцы, с точки зрения историка, являлись всего лишь наиболее приближенной к царю разновидностью городовых стрельцов. Солдаты и стрельцы, по мнению Чернова, имели разную специализацию: «Солдаты предназначались для отражения внешней военной опасности, в том числе и для пограничной службы, стрельцы – для внутренней охраны государства»[55], «Рейтары, солдаты и др. набирались для полковой службы, стрельцы – для городовой и полицейской службы»[56].

Чернов рассматривал московских стрельцов, не разделяя собственно приказы, т. е. боевые части, от московской стрелецкой сословной корпорации, и допускал при этом очень сильные обобщения: «Стрелецкое войско не было однородным по своему составу. Занятия торговлей и промыслами приводили к значительному имущественному неравенству среди стрельцов. Наиболее богатая часть стрельцов сращивалась с верхушкой посадского населения и превращалась в опору правительства. Одновременно значительная часть стрельцов жила «государевым» жалованьем или пахала землю, для них мелкая торговля или ремесло являлись приработком…»[57]. На основе точки зрения Чернова Н. И. Павленко утверждал, что «стрелецкое войско отличалось низкой боеспособностью. Привязанные к своим торгам, промыслам и к семейному очагу, стрельцы крайне неохотно покидали столицу и выражали недовольство, если отлучки были продолжительными. Главная обязанность стрелецких полков – их в столице насчитывалось 20 – состояла в несении полицейских обязанностей: они обеспечивали порядок, выполняли карательную службу…»[58].

Термин «боеспособность/боеспособный» лингвисты раскрывают как «готовность войск к ведению боевых действий, способность выполнять боевые задачи» или как «пригодный, подготовленный к ведению боя»[59]. Готовность к ведению боевых действий и способность выполнять боевые задачи, согласно Чернову, находятся в прямой зависимости от таких критериев «регулярства», как: 1) «постоянное военное устройство», 2) «систематическое военное обучение», 3) «полное содержание за счет государства». Если подразделение соответствует всем трем критериям, то оно считается боеспособной частью регулярной армии. Указанные критерии «регулярства» и боеспособности предложены Черновым через призму военных реалий XVIII в. и под влиянием «антистрелецкой» историографии. Критерии боеспособности московских стрельцов, предложенные Черновым, основаны на фактах появления полков «нового строя» и участия стрельцов в политических конфликтах конца XVII в. Однобокость этой концепции очевидна. Можно доказать с помощью простого подбора фактов, что московские стрельцы полностью соответствовали предложенным

Черновым критериям и являлись боеспособными частями регулярной армии, т. к. московские приказы имели постоянное военное устройство задолго до солдат «нового строя», проходили систематическое военное обучение и находились на полном содержании государства, получая жалованье.

Для определения боеспособности московских стрелецких приказов во второй половине XVII – начале XVIII в. необходимо выявить, какие требования к боеспособности московских стрельцов существовали и предъявлялись со стороны современников, особенно царя и командования, найти и проанализировать факты индивидуальной и групповой регулярной профессиональной подготовки московских стрельцов во второй половине XVII – начале XVIII в., рассмотреть специфику обеспечения, комплектования и социальной защиты московских стрельцов во второй половине XVII – начале XVIII в. и установить, правомерно ли считать обнаруженные требования именно критериями боеспособности московских стрельцов.

1. Морально-этические и профессиональные требования современников

Требования, выдвигавшиеся современниками, прежде всего царем и его администрацией, к московским стрельцам, можно разделить на морально-этические и профессиональные. Информация о таких требованиях содержится в «наказах» и «наказных памятях» стрелецким офицерам – головам и сотникам, письмах царя Алексея Михайловича, воеводских «описках» и «расспросных речах» – официальных отчетах о битвах, победах и поражениях, народной публицистике и ряде других письменных источников.

1.1. Морально-этические требования

Морально-этические требования представляли собой следующий перечень:

а) Безусловная верность присяге вне зависимости от каких бы то ни было обстоятельств: «а новоприборных стрелцов приводить к вере в соборной церкви…»[60]. Это требование подразумевало верность присяге и царю, т. к. измена царю и нарушение присяги означало клятвопреступление по канонам православной веры. От московских стрельцов требовалась безусловная, слепая верность. Это требование сложилось под влиянием внутриполитических конфликтов в России XVII в.: городских восстаний, крестьянских бунтов и т. д., а также в условиях неодинаковой боеспособности и стойкости русской пехоты на полях сражений.

Например, во время Медного бунта 1662 г. московские стрельцы стали ударной силой в борьбе с восставшими. 25 июня 1662 г. события развивались стремительно и, как можно предполагать, во многом неожиданно. Толпа мятежников, разгромив дома бояр и купцов – разработчиков монетной реформы и советников царя, двинулась в Коломенское, где находился Алексей Михайлович с семьей. Телохранители царя и стрельцы Стремянного приказа в это время готовились оборонять семью царя в коломенском дворце. В Коломенское были стянуты практически все военные силы, которые удалось собрать, – несколько стрелецких приказов, солдатских и рейтарских полков. Патрик Гордон отмечал, что стрелецкие приказы, поднятые по тревоге и явившиеся к царю, не насчитывали штатной численности: «полки чрезвычайно слабого состава»[61]. К. В. Базилевич и В. И. Буганов объясняли неактивность стрельцов ранним часом восстания и плохой информированностью[62]. С первым утверждением трудно согласиться, московские стрельцы были профессиональными военными. В плохую осведомленность стрельцов относительно происходившего в Москве также трудно поверить, т. к. они были жителями этого города и не могли не знать о растущей напряженности. Приказы, не явившиеся в Коломенское, занимались подавлением восстания в самой Москве.

Когда восставшие возвратились в царскую усадьбу, то попали в засаду – стрельцы и солдаты с одной стороны, а рейтары с другой зажали бунтовщиков в «клещи». Алексей Михайлович хорошо рассчитал боевые порядки своих сил – безоговорочно верные ему стрельцы шли в бой первыми, а солдаты, которые к тому же сочувствовали восставшим (среди которых было много их братьев по оружию – солдат из полка Аггея Шепелева), находились в резерве, где могли не рисковать собой.

«Солдат гвардии или стрелец» – изображение московского стрельца из альбома иллюстраций к запискам австрийского посла Августина фон Мейерберга. (Малов А. В. Московские выборные полки солдатского строя в начальный период своей истории. 1656–1671 гг. М.: «Древлехранилище», 2006. С. 408–409.) Полный лист.

Не меньшую верность присяге московские стрельцы продемонстрировали во время крестьянской войны под руководством Степана Разина 1670-71 гг. Попавшие в плен к разницам после гибели сводного приказа головы В. Лопатина под Царицыным в 1671 г. многие московские стрельцы бежали из-под стражи. Часть беглецов погибла – их уничтожила погоня: «Да тот жа де вор Стенька привез с собою в гребцах камышенского воеводу Юфима Панова. И он де, Юфим, в Синбирску подговорил с собою 30 человек московских стрельцов и с ними ис Синбирска убежал. И ево, де, Юфима и стрельцов, догнав в Карсуни, Стенькины посылыцики порубили всех насмерть…»[63], но некоторым удалось достичь съезжей избы Белгородского разряда и рассказать о трагедии, случившейся с приказом И. Лопатина: «…их, стрельцов, велел он, Стенька, посажать в воду, и называл де, их стрелцов… мясниками: уже де нам от тех мясников, от московских стрельцов, житья не стало. А которые де московские стрельцы от ран и от иных болезней на Царицыне помирали, и их де у церкви божией не хоронили по ево Стенькину и попа Ондрееву приказу и исповедовать де тех больных людей при смерти не велели. И у многих де людей он, вор Стенька, у стрельцов и у ярыжек и которых людей оставливает у себя поневоле велит бороды брить догола…»[64]. Обращает на себя внимание унижение, которому разницы подвергли пленных стрельцов и ярыжек: «бороды брить догола». С точки зрения обычаев, религиозных и моральных норм России XVII в. «голая борода» или, как выразился протопоп Аввакум, «скобленый образ», были свидетельством нетрадиционной сексуальной ориентации либо, что еще хуже, отступничества от православной веры. После подробного расспроса беглецы были отправлены в Москву, где вернулись в состав своих прежних подразделений. Это было возможно, т. к. стрельцы выполнили главное условие своей присяги – продемонстрировали верность даже при угрозе смерти и бесчестья. И это не единственный пример верности московских стрельцов присяге[65]. Ранее, при штурме разницами Царицына, московские стрельцы до последнего оборонялись вместе с воеводой в одной из башен и предпочли смерть в бою позору плена. Когда восставшие ворвались в Астрахань, благодаря поддержке населения города, два московских стрелецких приказа, составлявшие часть гарнизона крепости, не сложили оружия и продолжали активно сопротивляться разницам, хотя шансов выжить у московских стрельцов не было никаких: «…астраханские служилые и всяких чинов люди город… и головы московских стрельцов Дмитрей Полуэхтов да Алексей Соловцов и московские стрельцы их приказов и астраханские служилые домовые люди, памятуя господа бога и христианскую веру и государево крестное целование, в том ему отказали…»[66]. Оба подразделения были уничтожены казаками до последнего человека и никогда не были сформированы снова. Погибшие при побеге и умершие в плену московские стрельцы, также не изменившие присяге и не перешедшие на сторону разинцев, получили посмертную награду[67], их семьи получили возможность ежемесячно получать кормовое жалованье из казны. Таким образом, под верностью присяге – крестному целованию – понималась непоколебимая верность долгу, невзирая на превратности судьбы.

От московских стрельцов часто требовалось выполнение задач, стоящих на грани морально-этических норм и закона. Подобные задачи требовали большой выдержки и дисциплины. Без безусловной верности царю и присяге выполнение таких приказов было бы невозможным. Например, в 1654 г. патриарх Никон распорядился собрать по Москве иконы «по образцу картин франкских и польских», выколоть иконам глаза и носить их по городу. Носить иконы должны были московские стрельцы[68]. В 1657 г. под Валуйками крымскими татарами был убит русский переводчик Г. Бельский. В качестве ответной акции наряд московских стрельцов был отправлен на Крымское подворье для взятия крымского посла под стражу. Посол Мухаммед-имелдеш со свитой оказал сопротивление, столкновение вылилось в штурм стрельцами резиденции посла, в ходе которого Мухаммед-имелдеш погиб[69]. Именно московским стрельцам поручалась охрана иностранных посольств. При этом послы и члены их свиты часто переступали правила проживания на своем подворье, что неминуемо вело к конфликтам с охраной. Случалось, стрельцы получали ранения и даже гибли во время драк, спровоцированных иностранцами: «В 1663 г. стрельцам, стоящим на карауле у Серпуховских ворот, пришлось вступить в схватку с группой немцев, отбивших лошадь у одного холопа. При задержании немцы пустили в ход шпаги и попытались скрыться. Дело дошло до стрельбы…»[70]. В 1678 г. стрелецкий караул подвергся нападению свиты английского посланника, причем один стрелец был убит[71]. От стрельцов требовалась большая выдержка, т. к. неосторожное действие по отношению к членам посольства могло спровоцировать серьезный международный скандал.

б) Стойкость на поле боя при любом варианте развития событий. В 1660 г. в битве под Полонкой (Ляховичами) русское войско потерпело поражение. Конные дворянские сотни и рейтарские эскадроны отступили, пехота – московские стрельцы и солдаты «нового строя» – была окружена польскими отрядами: «Поляки боярина нашего и воеводу князь Ивана Андреевича Хованского за ево беспутную дерзость, что он кинулся с двемя тысечи конных да с тремя приказы московскими противу двадцати тысечь и шел не строем, не успели и отыкатца, а конные выдали – побежали, а пеших лутчих людей побили з две тысечи человек, а конных малая часть побита, да Михайло Ознобишина (московского стрелецкого голову. —А.П.) убили ж…»[72]. Несмотря на отступление русской конницы с поля боя, приказы московских стрельцов долго отбивались от польской конницы за импровизированной засекой из поваленных деревьев: «Лишь пехота, в кучу сбившись, отступила в порядке на добрых полмили и в березняке неком, наподобие пасеки окопанном, остановившись со всякой амуницией и инфантерией, оборонялась. Урон она нам тут причинила больший, нежели в решающей битве… и много других воинов, как выстрелами, так и бердышами поразили…»[73]. Московские стрельцы и солдаты «нового строя», исчерпав средства к обороне, подвергаясь артиллерийскому обстрелу, выступили из засек и пошли на прорыв. Понеся большие потери, они сумели пробиться сквозь польские отряды и выйти к Полоцку, на соединение с конницей воеводы Хованского. Годом ранее, в битве при Конотопе, стойкость московских стрелецких приказов позволила воеводе Трубецкому свести результат сражения из стратегического поражения к тактическому[74].

Стойкость московских стрельцов во второй половине XVII в. воспринималась уже как некая непременная отличительная черта этих подразделений. Факты бегства стрельцов с поля боя не прослеживаются ни во время Тринадцатилетней войны, ни во время восстания Степана Разина, ни во время русско-турецких войн. Возможно, подобная традиция – «стоять до последнего» – родилась на полях сражений Тринадцатилетней войны, когда основной ударной силой противника была кавалерия, будь то польские и литовские гусары или татарские огланы. Русская поместная конница, пусть и усиленная рейтарскими эскадронами нового строя, придерживалась старинной степной тактики, при которой отступление серьезным грехом не считалось, поэтому в случае внезапного отхода конницы русская пехота должна была полагаться только на себя, никакой помощи ждать было неоткуда. Вражеская конница, способная догнать и изрубить беглецов, чужая, незнакомая местность, двойственное отношение местного населения, помимо присяги, религии и воспитания, являлись эффективными дисциплинирующими факторами. Стрелец, помышлявший о бегстве, понимал, что единственный способ выжить и победить – это держать строй, вести огонь и выполнять приказы командиров. Иначе беглеца почти неминуемо ждала смерть.

Судя по данным наказных памятей о выдаче хлеба и других продуктов увечных стрельцам, а также вдовам и матерям погибших стрельцов, такие меры социальной защиты предназначались только для тех, кто «крестного целования не позабыл», т. е. не бежал с поля боя или с похода, тем более не перешел на сторону противника[75]. Ранение или даже гибель при неудачном исходе боя, смерть в походе, в обороне или при осаде были равно почетны, т. к. в этом случае стрелец погибал «за други своя», как истинный защитник царя и веры.

Стрельцы, бежавшие со службы вне зависимости от причины и пойманные, подвергались дисциплинарным взысканиям[76]. В ходе подавления восстания Степана Разина в руки правительственного отряда попал ряд пленных, в т. ч. и бывший московский стрелец, примкнувший к восставшим. По сравнению с остальными бунтовщиками, которых повесили, стрелец понес более тяжкую и позорную кару: «Да на том бою взят Яковлева приказу Соловцова стрелец Ефремко Провоторхов и тово де стрельца велел он (князь Барятинский. – А.П.) расчетвертовать и на колье рассажать…»[77]. Несомненно, факт нарушения присяги явился достаточно веским основанием для ужесточения приговора. В случае со стрельцом Провоторховым тяжесть приговора могла быть обусловлена еще и тем, что приказ Якова Соловцова был Стремянным, т. е. незадачливый дезертир служил в самой элитной части среди всего московского стрелецкого корпуса.

В случае капитуляции главного командования для московских стрельцов не считалось зазорным положить оружие. Крайне редко, но такие факты случались. Под Чудновым в 1660 г. при сдаче воеводы В. Шереметьева сдался и московский стрелецкий приказ И. Монастырева. Позднее голова Монастырев, как и те из стрельцов его приказа, которым повезло дожить до освобождения, были выкуплены из плена и продолжили службу. Стрельцы, вернувшиеся из плена, получали награду-компенсацию «за полонное терпение»: «…велети… дати турскому полоненику московскому стрельцу Митке Черникову за полонное терпение сукно доброе…»[78]. Если в плену стрелец не изменял православию и попал в плен либо в бою, либо при аналогичных чудновским обстоятельствам, то, судя по данным источников, это не считалось изменой или преступлением.

в) Дисциплина, которая очень тесно соприкасается с главным требованием, «верностью присяге»: «…пятидесятником и десятником приказать накрепко, чтобы они никакого воровства не чинили, и над рядовыми стрельцы смотрели и от воровства их унимали… чтобы без отпуску никуда не уходили, а только учнут без отпуску куцы ходить, и которые у себя в слободе не ночуют и тем чинить наказанье, бить батоги и в тюрму сажать…»[79]. Под «воровством» в данном случае следует понимать «нарушение присяги, государственных законов и приказов командования». Распитие спиртных напитков, очевидно, грехом не считалось, коль скоро в стрелецкое «кормовое жалованье» входил алкоголь – «вино хлебное»[80], но пьянство однозначно запрещалось. Также под строгим запретом находилось общение личного состава с проститутками, азартные игры, прежде всего, «зернь» – кости: «…чтоб стрелцы корчем и блядни не держали, и зернью не играли, и татем и разбойником и боярским беглым людем и московским беглым стрелцом приходу и приезду к ним не было…»[81]. Игра в карты, обычная для солдатского быта западной Европы и русской армии позднейших веков, в обиходе русской пехоты XVII в. не встречается, в отличие от «зерни» – игры в кости.

Взятие военной добычи по моральным нормам XVII в. мародерством и грабежом не считалось. Сбор добычи на полях сражений был традиционным для всех армий. Военный грабеж захватываемых территорий практиковался всеми военными в XVII столетии, московские стрелецкие приказы отнюдь не были исключением. Однако грабежи мирного населения, изъявившего покорность царю, преследовались: «…а которые люди мимо сего нашего указа учнут воевать, села и деревни жечь и людей побивать, и хлеб и лошадей и животину имать или иное какое насильство делать, и… тех людей… за то бить кнутом нещадно, а пущих воров за то воровство… повесить, чтобы на то смотря неповадно было иным воровать…»[82]. Стрельцам также предписывалось не нарушать нормы православной этики: «А которые будут стрельцы учнут держать у себя ведунов и ведуний… и тех стрельцов велети бить батоги и в тюрьму сажати на время, смотря по вине…»[83]. Так, в 1674 г., в Киеве «февраля в 23 день, прислал в приказную избу голова московских стрельцов Иван Зубов, своево приказу стрельцов Куземку Лукьянова, Федку Григорьева, а с ними кофтян суконной голубой… а в писме, за ево Ивановою рукою Зубова, написано, извещал ему, Ивану, Михайлова приказу Уварова стрелец Стенка Григорьев, что ограбили в нижнем городе на торгу, в ночи, мещанина ево, Иванова приказу Зубова, стрелцы те, которых он прислал с поличным… И те стрелцы Куземка и Федка в приказной избе в роспросе, винясь, сказали: тому де пятой день, с товарыщи своими, того ж приказу стрелцами, с Мишкою Колугою да с Оскою Синбирениным, они киевского мещанина грабежем платье, которое взято у них, сняли, другой кофтан суконной холодной да шапку суконную с соболем… и то поличное из приказной избы мещанину отдано; а стрелцом Куске Лукьянову, Федке Григорьеву учинено наказанье бить кнутом на козле и ботогом нещадно, и даны на поруки, чтоб им впредь никаким воровством не воровати…»[84].

г) Служба прежде личной выгоды: наказы стрелецким головам и наказные памяти содержат достаточно много указаний по надзору за московскими стрельцами с целью пресечения их пользования своими привилегиями в ущерб службе. Предприимчивость московских стрельцов вошла даже в народный фольклор: «Стрелец стреляет, да о мошне не забывает», «Стрелец что купец, оплошного ищет». «И с товары по голодом и по селом их не отпущать, и велети жить без съезду и торговать небольшими товары от полтины и от рубля беспошлинно, а которые учнут торговать болши рубля, или учнут в лавках сидеть, и тем… в Государеву казну платить также как и торговые люди…»[85]. Известен случай, когда солдаты полка П. Гордона были уличены в незаконном производстве, хранении и сбыте алкоголя. Они оказали сопротивление государственному чиновнику – дьяку и стрелецкому караулу. Стрельцы были избиты и изгнаны из солдатской слободы, но неожиданно получили помощь в лице московских стрельцов другого приказа, сменившихся с караула и возвращавшихся в свою слободу. Масштабная драка между солдатами и стрельцами, подоспевшими на выручку своим, закончилась полной победой последних. Нарушители закона и зачинщики драки были арестованы и доставлены в Стрелецкий приказ, где были приговорены к битью кнутом и ссылке в Сибирь[86].

Случалось, что не только рядовые стрельцы, но даже стрелецкие головы пренебрегали службой ради личной выгоды. Афанасий Левшин был уличен в приеме взяток за людей, которых набирал для зачисления в московские стрельцы в 1660 году. Среди документов Приказа Тайных дел хранилась роспись: «…хто имяны, по выбору Офонасия Левшина, в Кевроли и в Мезени в стрельцы взяты, и от скольких семей и с кого имяны он Офонасей посулы имал…»[87]. Во время похода 1673 г. под Азов голова Г. Козлянинов явился объектом жалоб о бесчестье и оговоре со стороны московского стрелецкого полуголовы Ипатия Вешкова. В своей челобитной И. Вешков указывал, что «он, Гарасим, ево приказу стрелцов бьет и он, Гарасим, ево (Ипатия. – А.П.) бранил матерно и называл сынчишком боярским и поповым сыном и небылицей», «от стрелцов ево приказу посулы имал…» (т. е. за взятку не брал стрельца в боевой поход, оставлял в Москве), «пил и бражничал и табак и вино…»[88]. Судя по этой челобитной, Г. Козлянинов был переведен в московские стрелецкие головы из Новгорода, и «старослужащие» московские стрелецкие офицеры относились к нему достаточно неоднозначно. Помимо полуголовы Вешкова, у Козлянинова был конфликт и с головой М. Сипягиным и полуголовой В. Волжинским. Г. Козлянинов вскоре был отстранен от должности и отдан под суд. Возможно, сыграли роль обвинения в «пьянстве табаком» и взятии «посулов». За «бесчестье» наказание не могло быть таким серьезным[89].

Практика откупных выплат, при которых не желавший идти в опасный поход стрелец откупался от своего начальника деньгами и сказывался больным, не была широко распространена, но подобные случаи дьяки Приказа Тайных дел вскрывали регулярно. Немаловажно, что царская администрация, жестко каравшая пойманных ловкачей, во многом закрывала глаза на подобные факты при условии незыблемости стрелецкой верности присяге.

д) Происхождение – самое условное из всех морально-этических требований, которым должны были соответствовать московские стрельцы в последней трети XVII в. А. В. Чернов писал, что «основным источником пополнения стрелецкого войска была семья…»[90]. Вопрос комплектования московского стрелецкого корпуса будет рассмотрен ниже, в данном случае важно учесть то обстоятельство, что случаи экстренного пополнения личного состава московских стрельцов не были редкостью. Благодаря практике пополнения потерь за счет перевода на службу в Москву лучших стрельцов городовых приказов, а также за счет зачисления в московские стрельцы лучших солдат из полков «нового строя» в ряды московских стрельцов в строю московских приказов могли оказаться люди практически любого сословного положения и самой причудливой судьбы. Так, среди московских стрельцов, раненных при взятии шведской крепости Динабург в 1656 г., числился некий «Петрушка Артемьев из города Колпина»[91]. Возможно, что Семен Полтев, голова того приказа московских стрельцов, где служил этот человек, принял его на место выбывшего по болезни или по другой веской причине стрельца. Подобные факты нашли отражение даже в публицистике XVII в. – «сказание о Савве Грудцыне»[92], где главный герой уходит из родительского дома, попадает в солдаты, а позже, за умение и верную службу, его переводят в московские стрельцы.

Возможно утверждать, что единственным ограничением по происхождению, которое препятствовало зачислению именно в московские стрельцы, было иноземное происхождение в первом поколении. Случалось, что иностранцев зачисляли в городовые стрельцы: «в 1646 г. в Новгород была послана грамота князю Семену Урусову, «а велено иноземцев, которые молодые люди и обычных отцов дети, приверстати в убылые стрельцы…»[93]. Иностранцев зачисляли и в Выборные полки «нового строя». Более того, в первоначальных штатах Выборных солдатских полков была «желдацкая рота» – отряд польских и литовских жолнеров из гарнизона Старого Быхова, в 1654 г. перешедшего на российскую службу[94]. Фактов прямого верстания иностранцев в первом поколении в личный состав московских стрелецких приказов до настоящего времени не обнаружено, хотя потомки иноземцев встречались и среди командного состава, например, в 1678-79 гг. белгородским стрелецким приказом с правами московского командовал Кондратий Кром[95], в нач. 80-х гг. один из приказов возглавлял Тихон Гундертмарк[96]. В 1689 г. головой Стремянного приказа был Иван Цыклер[97].

Вопрос об обязательном православном вероисповедании при верстании в московские стрельцы, судя по данным источников, не стоял, т. к. «новиков» иной веры просто не было. Даже в полках «нового строя» во второй половине XVII в. иностранцы-иноверцы (католики и протестанты) занимали только офицерские должности, младший командный состав (сержанты и капралы) целиком состоял из православных подданных русского царя.

Таким образом, на основании данных источников возможно заключить, что основными морально-этическими требованиями, которые царь и воеводы предъявляли к боеспособности московских стрельцов, были верность присяге и стойкость при любых обстоятельствах. Все остальные требования имели второстепенный или условный характер.

1.2. Профессиональные требования

Профессиональные требования, обязательные для московских стрельцов, сводились к стандартной формуле «наказов» стрелецким головам: «чтобы были… из самопалов стрелять горазды…», чтобы «солдатский бой был заобычай (т. е. хорошо умели «биться солдатским боем» – вести из мушкетов четкий и меткий огонь залпами. – АП.)»[98], «а головам стрелецким стрельцов потому ж велеть смотрить и ружья у них досматривать почасту ж, и чтоб они, стрельцы, к стрельбе и всякому ратному строю были навычны и к походу и к бою всегда были наготове…»[99]. Возраст большого значения не имел. Во многом это определялось тем, что московские стрелецкие приказы были частями, находившимися в постоянной боевой готовности.

«Солдат гвардии или стрелец» – изображение московского стрельца из альбома иллюстраций к запискам австрийского посла Августина фон Мейерберга. (Малов А. В. Московские выборные полки солдатского строя в начальный период своей истории. 1656–1671 гг. М.: «Древлехранилище», 2006. С. 408–409.), фрагмент.

Вопреки устоявшемуся стереотипу, обученный стрелок мог вести огонь из фитильного или кремневого мушкета со скоростью три выстрела в минуту[100]. Для производства выстрела согласно уставу «Учение хитрости ратного строя пехотных людей» требовалось выполнить 46 манипуляций с мушкетом[101]. Чаще всего эта информация принимается исследователями как данность, хотя «Учение…» не столько устав в собственном смысле этого слова, сколько сборник переводов и рекомендаций «яко луче и угожее зделать надлежит». В частности, «Учение…» дословно повторяет за своим первоисточником, уставом И. Вальгаузена Kriegsgefar zu Fuss, что мушкетер при стрельбе должен использовать подсошек-форкет, снимать шляпу и т. д. В наши дни был предпринят практический опыт по ведению стрельбы согласно «Учению…» из массогабаритного макета голландского фитильного мушкета 40-70-х гг. XVII в.[102] Опыт показал, что для успешной стрельбы московскому стрельцу было достаточно выполнять не все 46 рекомендованных, а только 20 действительно необходимых при стрельбе манипуляций[103]. При этом голосом или сигналами музыкальных инструментов подавались всего четыре команды: «Полку сыпь!», «Заряжай!», «Фитиль крепи!», «Прикладывайся! (Кладсь!)/Пали!»[104]. Опыт также показал, что уже после месяца регулярных тренировок «мушкетного рукохватания» стрелец мог делать требуемые три выстрела в минуту. Подобная скорострельность считалась более чем достаточной для гладкоствольного оружия вплоть до конца эпохи Наполеоновский войн.

Помимо умения стрелять, от рядового стрельца требовалось умение работать в строю, т. к. один стрелок на поле боя XVII в. никакой тактической ценности не имел, какой бы меткой ни была его стрельба. Выполнить поставленную задачу было способно только целое подразделение – тактическая единица, активные части которого – рядовые стрельцы, урядники, пятидесятники, сотники и старшие офицеры – могли действовать как единый механизм. Судя по данным источников, минимальной тактической единицей в московском стрелецком корпусе в 50-е гг. XVII в. считался весь приказ (1000 чел.), а в 60-е – начале 70-х гг. – только сотня. Отписки воеводы Ю. А. Долгорукого и наказные памяти чиновникам различного ранга 70-х гг. дают основание утверждать, что за три десятилетия в московском стрелецком корпусе произошли изменения в требованиях к величине минимальной тактической единицы: «И по тем государь вестям послал я… полуголову Семена Остафьева, а с ним 5 человек сотников да 600 человек московских стрельцов, выбрав из шти приказов по сту человек…»[105], «…велено быть на ево государевой службе в городех. В Танбове полуголове московских стрельцов Григорью Салову, а с ним сотником 2 человеком да московским стрелцом 207 человеком. На Воронеже и на Коротояке сотником 2 человеком, а с ними московским стрелцом по 100 человек в городе…»[106]. Следовательно, стрелец должен знать и уметь выполнять все основные перестроения в составе сотни, знать свое место в ряду и шеренге и при этом уметь стрелять метко и без осечек. Для улучшения качества подготовки командование организовывало тренировки стрелецких приказов под руководством опытных инструкторов. А. В. Чернов утверждал, что московские стрельцы не желали ходить на стрельбы и тактическую учебу: «Чтобы поднять боеспособность стрельцов, правительство намеревалось обучить их «солдатскому строю», но эти попытки вызвали массовое недовольство и протесты стрельцов. Перечислив свои служебные обязанности и заслуги, стрельцы указывали в челобитных, что они кормятся ремеслами и промыслами, и в заключение заявляли, что в солдатском ученье они погибнут и промыслы забросят. Правительство уступило, и стрельцы были избавлены от военного обучения»[107]. Историк распространил данные одной челобитной стрельцов приказа Головленкова, датированной 40-ми гг. XVII в., на всю вторую половину столетия. В. Волков привел в своей работе убедительные доказательства того, что военное обучение и тренировки московских стрелецких приказов носили регулярный и обязательный характер: «наказные памяти» о выплате жалованья иностранным инструкторам упомянутого приказа Головленкова и о просьбе подвоза боеприпасов для учебных стрельб в этот приказ[108]. Оба приведенных Волковым документа датированы более поздним, чем упомянутая челобитная, временем. Упоминания о боевой учебе и тренировках московских стрельцов содержатся и в источниках 60-х и 70-х гг. XVII в. В битве при Басе «Борисова приказу Бухвостова ранен капитан, что дан для ученья стрельцов, Михайло Горзин…»[109]. Очевидно, что стрельцы проходили регулярные тренировки даже на войне. Патрик Гордон вспоминал, что обучал приказ Никифора Колобова, сформированный из солдат «нового строя»[110]. По данным Гордона, такие тренировки носили регулярный характер. Таким образом, можно утверждать, что царская администрация организовывала регулярное воинское обучение московских стрелецких приказов.

Помимо требований умелой стрельбы, царь Алексей Михайлович особенно подчеркивал, что одним из главных требований к боеспособности стрелецкого и вообще пехотного подразделения является навык стойкой стрельбы: «и полковником и головам стрелецким надобно крепко знать тое меру, как велеть запалить, а что палят в двадцати саженях, и то самая худая боязливая стрелба, по конечной мере пристойно в десять сажень, а прямая мера в пяти и трех саженях, да стрелять надобно ниско, а не по аеру…»[111]. Во время решающей битвы за Симбирск в 1671 г. московские стрельцы и солдаты «выборных» полков настолько близко подошли к боевым порядкам разинцев, что «люди в людех мешались и стрелба на обе стороны из мелково ружья и пушечная была в притин»[112]. При этом стрельцы и солдаты не отступили, а наоборот, усилили натиск. Аналогичный случай имел место в битве за Стрельникову гору во время Второй Чигиринской кампании 1678 г. Патрик Гордон со слов очевидцев так описывал это событие: «В таком порядке они (русские. —А.П.) наступали; перед каждым пехотным полком везли полевые орудия и рогатки… стрелецкие приказы… овладели холмом слева. Стрельцы же, заняв верную позицию, оградились рогатками и имели много полевых орудий, кои разряжали беспрерывно, и вынудили (турок) держаться подальше…»[113]. Остаться на своем месте в строю и шеренге под плотным вражеским огнем, видеть убитыми и ранеными своих товарищей, а часто – прямых родственников, испытывать страх смерти и при этом продолжать совершать перестроения и вести огонь из мушкета были способны только очень стойкие и хорошо обученные воины.

Интересно, что штатное вооружение московских стрельцов было рассчитано именно на эффективный залповый огонь. Из всех моделей мушкетов середины – второй половины XVII в. только образцы, оснащенные фитильным замком, позволяли сделать синхронный выстрел. Кроме того, фитильный замок имеет простую конструкцию, что является преимуществом при ремонте. Такой замок небезопасен при обслуживании, поэтому вести огонь из фитильного мушкета без вреда для здоровья может только хорошо обученный воин. Некоторые исследователи полагали фитильные замки архаичными и упрекали московских стрельцов в «оружейном консерватизме»[114]. Однако такая «архаика» была следствием стремления обеспечить максимальную четкость залпового огня в рамках доступных технических средств и возможностей. Кремневые замки, в силу несовершенства конструкции, залповый огонь вести не позволяли. В середине XVII столетия во Франции был разработан кремневый батарейный замок, в котором удалось найти техническое решение для этой проблемы. Такой замок сокращал время перезарядки мушкета и был более безопасным для стрелка. По данным С. Л. Марголина, исследовавшего описи вооружения московских стрелецких приказов, сданного за ненадобностью в белгородский арсенал в 1679 г., среди военного имущества числились мушкеты как фитильные, так и кремневые, и большое количество мешков с запасными кремнями[115]. Очевидно, московские приказы наряду с проверенными фитильными мушкетами получали и новые кремневые с усовершенствованными батарейными замками, что увеличивало скорострельность подразделений.

Основная нагрузка при таком стиле ведения боевых действий ложилась, по-видимому, на средний и младший командный состав – сотников, пятидесятников, десятников и урядников. Уровень боевой подготовки полковников – голов – мог быть разным. Среди них могли быть профессиональные военные, такие как Василий Пушечников, командир 8-го приказа, прошедший с ним с 1656 г. до 1678 г. через все войны и походы, неоднократно принимавший на себя общее командование в ходе боя. Например, в 1660 г. Пушечников со своим приказом пришел в село Бешенковичи и «стал обозом, и того ж часу пришли на него, Василья, литовские люди Сапегина войска полковник Кмитич со многими людьми и учали на обоз приезжать всеми людьми и напусков де конных было до вечера с десять, и милостью Божией… от обозу отбили… С часу шестого ночи или болыпи и напуски де и бои жестокие были, и милостью Божией… обозу не разорвали и их (литовских воинов. – А.П.) от обозу отстрелили и с полуночи (литовцы) приступать не почали, потому что людям их на приступе великую шкоду учинили, а до самого дня около обозу ездили и ему уграживали…»[116]. Но встречались и такие фигуры, как Герасим Козлянинов, арестованный и разжалованный за кутежи, драки с офицерами своего приказа и использование личного состава в корыстных целях[117]. Голова 13-го московского стрелецкого приказа, Никифор Колобов, по словам П. Гордона, вообще не имел никакого представления о командовании пехотным подразделением, но был доверенным лицом И. Милославского – тестя царя. А. С. Матвеев, «собинный друг» царя Алексея Михайловича, почти четверть века был головой и полковником стрелецкого приказа, сначала приказа «второго десятка», а потом престижного – третьего. Матвеев бывал в походах, командовал приказом лично, но с возрастом и появлением у него новых званий и боярского чина он был номинальным командиром, все командные функции осуществляли его офицеры – полуголовы и сотники. В целом такое положение дел соответствовало нормам европейских пехотных уставов XVII в. и боевой практике московских стрелецких приказов. Как показали события Тринадцатилетней войны и особенно подавление восстания Степана Разина, московские стрелецкие приказы действовали полным составом только в случае крупных полевых операций, заканчивавшихся масштабными сражениями. Воеводы старались максимально аккумулировать свои силы для решающей битвы, поэтому московские стрелецкие приказы и выступали целиком: «В нынешнем во 178-м годе августа в 2 день великий государь царь и великий князь Алексей Михайлович… указал быть на своей великого государя службе з боярином и воеводою со князем Юрьем Алексеевичем Долгоруково головам московских стрельцов Федору Головленкову, Василью Пушечникову, Тимофею Полтеву, Петру Лопухину, Григорью Остафьеву, Луке Грамотину с приказы…»[118], «И я холоп твой Юшка послал на тех воровских казаков товарыща своего околничьего и воеводу князя Костянтина Осиповича Щербатово а с ним твоих великого государя ратных конных сотенных людей и голов московских стрельцов Тимофея Полтева, Петра Лопухина с их приказы и с пушки…»[119]. Гораздо чаще для выполнения различных мелких операций по обнаружению и уничтожению малых конных и пеших групп противника выделялись сводные отряды из кавалерии и пехоты. Кавалерийскую часть составляли рейтары и поместная конница, пехотную – отдельные сотни московских стрельцов с артиллерией: «Да московских стрельцов полуголову Парфенья Шубина, а с ним разных приказов сотников 9 человек да стрелцов 1000 человек с пушки…»[120]. Таким образом, отдельным сотням приходилось выполнять тактические задачи как в составе сводных отрядов, так и своими силами, т. е. стрелецкая сотня являлась основной тактической единицей стрелецкого приказа. Ответственность стрелецкого сотника была крайне велика. Он должен был быть хорошим полевым командиром с тактическим глазомером, рачительным хозяйственником и ловким политиком. Отсутствие этих качеств могло привести к гибели как самого сотника, так и всего подразделения.

Судя по данным документов, царь и командование не предъявляли каких-либо требований к развитию у стрельцов навыков рукопашного боя, тем более фехтования. Царь Алексей Михайлович в своем письме упоминал частый и меткий залповый огонь, но ни слова не сказал о значении ближнего боя с использованием белого оружия. «Наказы…» стрелецким головам также молчат обо всем, что касается рукопашного боя. При этом нельзя сказать, что подобные случаи не возникали на полях сражений. Стрельцам приходилось и атаковать противника с помощью холодного оружия, и отбиваться, не прибегая к стрельбе. Например, во время осады турками Чигирина в 1677 г. московские стрельцы, находившиеся в гарнизоне осажденной крепости, не раз выходили с холодным оружием на вылазки: «Эта вылазка была проведена с ручными гранатами, бердышами (обычно их называют «полумесяцами») и полупиками, а возле рва и на контрэскарпе разместили резерв из мушкетеров. Турки не ждали ничего подобного, и многие были взяты врасплох…», «отрядили по 200 человек в наилучшем снаряжении из каждого приказа и 800 казаков под началом двух подполковников. 10 (августа) около полудня они выступили, будучи вооружены бердышами и полупиками, – и столь решительно, что 24 турецких «знамени», покинув траншеи и апроши, бежали к своим орудиям…»[121]. Но такие случаи были исключением, а не правилом.

Эти исключения, как и требование умелой и стойкой стрельбы, были обусловлены той ролью, которая отводилась пехотным подразделениям на полях сражений воеводами и военными теоретиками XVII в. Пехота, как следует из основ голландской военной доктрины Морица Оранского, должна быть опорой для кавалерийских эскадронов и быть своего рода мобильной стеной, неприступной для вражеской конницы, за которой кавалерия – в данном случае рейтары – могла спокойно перестроится, перезарядить оружие и атаковать снова[122]. Испанская и шведская военные доктрины, каждая на свой лад, но повторяли этот тезис[123]. Самостоятельная активность пехотных батальонов не считалась эффективной и не рассматривалась как значимый элемент тактики. Как следует из военной доктрины Морица Оранского, а также из военного опыта Восточной и Западной Европы, основной ударной силой на поле боя являлась кавалерия – наследница рыцарских отрядов. Наиболее яркий пример такой кавалерии представляли собой «гаккапелиты» – финские рейтары шведского короля Густава II Адольфа, польские гусары, «железнобокие» – конные аркебузиры армии Оливера Кромвеля и др. Не случайно ряды конных подразделений, будь то сотни поместного ополчения, гусарские хоругви или рейтарские роты, составляли преимущественно дворяне, в среде которых культивировалось умение владеть холодным оружием. Стрельцы принадлежали к другому сословию, представители которого набирались в подразделения, созданные специально для ведения огневого боя. Во второй половине XVII в. источники – наблюдения иностранцев, государственные документы и т. д. – фиксируют наличие в арсенале московских стрельцов полупик, бердышей и почти полный отказ от шпаг и сабель в 70-е гг. Опыт Тринадцатилетней войны диктовал необходимость в передвижной защите от кавалерии – «рогатках», которые составлялись из полупик, и эффективном оружии «последнего шанса» в случае рукопашной. Бердыши по своим боевым качествам превосходили сабли и шпаги во много раз.

Первый русский пехотный устав, созданный Анисимом Михайловым, «Учение хитрости ратного строя пехотных людей», также не содержит никаких требований к владению холодным оружием. При этом первоисточник «Учения…», Устав И. Вальгаузена, давал рекомендации на случай рукопашной: пехотинцу следовало поражать противника с помощью шпаги, приклада мушкета, каски, бандольера, форкета-подсошка, кулаков, а также бороться и душить. Устав рекомендовал защищать свою жизнь и уничтожать врага любыми доступными средствами, но устав не содержал никаких методик по обучению солдат навыкам рукопашного боя и фехтования, а также нигде не советовал проводить регулярные тренировки по этим воинским умениям. В то же время в уставе детально расписано все, что касается ведения залпового огня и индивидуальной подготовки стрелка. Таким образом, обучение московских стрельцов фехтованию и рукопашному бою если и происходило, то носило частный характер – уроки отцов, советы бывалых родственников или сослуживцев, – но государство прилагало все усилия к укреплению стрелкового искусства московских стрельцов, считая бой на белом оружии второстепенным.

Особое внимание царской администрации уделялось уровню физической подготовки и состоянию здоровья стрельцов, пригодных для несения пехотной службы. Дела Аптекарского приказа содержат большое количество отписок, наказных памятей, «скасок» лекарей и докторов, связанных с состоянием здоровья представителей московского стрелецкого корпуса. Требование быть достаточно здоровым для того, чтобы успешно нести службу, никак не согласовывалось с возрастом. В «Наказах…» стрелецким головам часто фигурировала формулировка: «чтобы были молоды и резвы и ловки…»[124]. Эти требования были обязательны для «новиков», зачисляемых в состав приказов в мирное время. Московские стрелецкие приказы принимали на службу молодых новобранцев, как из своей среды, так и из других сословий, если это не противоречило официальному законодательству. Но в условиях, когда приказы несли потери до половины личного состава, требовалось экстренно ставить в строй большое количество уже подготовленных стрельцов. Например, в 1655 г. в результате потерь на войне и эпидемии чумы численность московского стрелецкого корпуса сократилась наполовину. Для устранения этой проблемы из ряда городовых стрелецких приказов были выбраны лучшие городовые стрельцы и переверстаны в московские[125]. Также отнюдь не юными попали в состав московских стрелецких приказов солдаты «нового строя», получившие после Тринадцатилетней войны перевод в элитные части за отличную службу и воинский опыт[126]. Поэтому «молодость» новоприборных московских стрельцов можно считать менее обязательным требованием, нежели «резвость и ловкость», т. е. способность к успешному выполнению служебных обязанностей. Государство тщательно контролировало выполнение этого требования[127]. Московские стрелецкие приказы, отправлявшиеся на тот или иной театр боевых действий, обязательно сопровождали лекари с учениками и набором медикаментов[128]. При этом Стрелецкий приказ регулярно направлял в Аптекарский приказ стрелецких сыновей и строевых стрельцов для обучения лекарскому делу. По окончании обучения стрельцы-лекари возвращались в состав своих подразделений и несли службу в качестве медиков[129]. Раненые московские стрельцы получали медицинскую помощь и лечение за государственный счет: «Лета 7156 года… велети прислать в оптекарском приказе к боярину к Борису Ивановичу Морозову да к дьяку Микифору Всянову на лечбу Воина приказу Глазатова стрельцу Степке Дорофееву четыре кружки меда цыженого. А того немочного стрельца по указу лечить велено Аптекарского приказу доктурам и лекарства давать безденежно..»[130], «по Нашему указу отпущон к Москве московской стрелец Дмитриева приказу Зубова Устинко Карпов у нево левая нога посечена да с ним же отпущон того ж приказу стрелец Гарасимко Зайцов. И как к вам сия грамота придет и вы бы тово стрельца велели лечить лекарем а что надобно лекарства и вы б то лекарство велели имать в оптеке у дьяка нашего у Микифора Всянова да ему ж велели дать в приказ из Большого приходу два рубля…»[131]. По факту выздоровления, как и в случае тяжелого ранения, повлекшего за собой увечья и болезни, московские стрельцы, вне зависимости от звания, должны были проходить обязательное освидетельствование в Аптекарском приказе: «…казал осмотреть в оптекарском приказе полуголову московских стрельцов Ивана Елчанинова какая у нево болезнь и мочно ли ему Государеву службу служить…»[132]. Специальная комиссия из трех докторов устанавливала, «лехкими» или «тижолыми раны» был ранен стрелец, как это отразилось на его здоровье и, главное, «стрелецкой службе может ли»: «Указал в Оптекарском приказе головы московских стрельцов Федорова приказу Головленкова стрельцов Матюшка Гвоздева Сидорка Похомова осмотреть в Оптекарском приказе лекарем какая у них болезнь и стрелецкую службу мочно ли служить да по досмотру прислать в Стрелецкий приказ…»[133].

Московские стрельцы на рисунках из «Книги об избрании на превысочайший престол великого Российского царства великого государя, царя и великого князя Михаила Федоровича Всеа Великия Росии самодержца» («Книга об избрании на превысочайший престол великого Российского царства великого государя, царя и великого князя Михаила Федоровича Всеа Великия Росии самодержца»: Рукопись. Комментарии. Текст. – М.: Федеральное гос. бюджетное учреждение культуры «Гос. ист. – культур. музей-заповедник «Московский Кремль», 2014. 308 с. ЛЛ. 31–32.)

Если комиссия не высказывала претензий, стрелец возвращался к выполнению своих обязанностей. Тяжелораненым стрельцам выделялись необходимые лекарства, врачебный уход и средства для выздоровления за счет государства: «Указал в Оптекарском приказе осмотреть Оптекарского приказу лекарем московского стрельца Иванова приказу Елагина Афонку Власова мочно ли ево от очные болезни излечить и буде иво Афонку от очные болезни излечить мочно и иво указал Великий государь в Оптекарском приказе вылечить безденежно а вылечат прислать иво в Стрелецкой приказ…»[134]. Увечные стрельцы, несмотря на то, что уже не могли служить в составе приказов, также получали помощь от казны и должны были каждый год проходить врачебную комиссию: «По указу Великого Государя присланные бывшие Московские стрельцы из приказу Земских дел и из городов в Розряде которые молоды а больны и от ран увечны и рассматриваны порознь…»[135]. Государству были крайне необходимы опытные обученные пехотинцы, что и являлось причиной такого внимания царской администрации к здоровью московских стрельцов.

Таким образом, профессиональные требования к боеспособности московских стрелецких приказов сводились к 1) меткой, выдержанной и умелой стрельбе, 2) умению каждого стрельца работать в составе тактической единицы, 3) физическому и умственному здоровью. Государство внимательно следило за медицинскими показателями московских приказов и организовывало регулярное обучение стрельцов требуемым боевым умениям.

2. Социальное положение, комплектование, обеспечение и социальная защита московских стрельцов во второй пол. XVII в.

2.1. Социальное положение

Московские стрелецкие приказы состояли из людей лично свободных, а не крепостных крестьян или посадских тяглецов. Подобная практика позитивно сказывалась на моральном облике этих воинов, – они знали, за что и за кого сражаются. Особое место в социальной лестнице и привилегированное положение также являлись важным воспитывающим фактором, – московский стрелец с детства осознавал, что принадлежит к сословию верных слуг и защитников своего государя. Даже внешний вид московских стрельцов, их военная одежда – цветные суконные кафтаны, по меркам XVII в. – очень дорогие вещи, были показателем элитарности[136]. Московские стрельцы были сословием внутри самого стрелецкого сословия, и доступ в этот закрытый мир был ограничен. Важно подчеркнуть, что звание стрельца было пожизненным и наследственным. Человек, родившийся в стрелецкой семье, становился носителем этого звания до дня своей смерти. Выйти из стрелецкого сословия было практически невозможно. Например, известен случай, когда стрелецкий сын просил в челобитной освободить его от воинских учений и уволить из московских стрельцов с тем, чтобы он мог продолжать учебу в Аптекарском приказе и стать врачом[137]. Царским указом этот человек был оставлен в составе своего приказа, с тем, чтобы после окончания учебы в подразделении появился квалифицированный медик. От воинских занятий будущий врач освобожден не был, поскольку он оставался стрельцом, т. е. профессиональным воином, и обязан был владеть оружием на должном уровне. Следует отметить, что при общей воинской подготовке немало примеров наличия в среде московских стрельцов талантливых коммерсантов[138], кузнецов[139], плотников[140], печников[141] и даже мастеров по фрескам и камнерезов[142]. Среди стрельцов-коммерсантов попадались достаточно крупные и зажиточные, торговый оборот которых мог равняться двум с половиной тысячам рублей или более. Тем не менее они продолжали оставаться стрельцами. Увечья и старость служили поводом для увольнения стрельца со службы, но звание и сословные привилегии в этом случае сохранялись[143]. Хозяйственные занятия и «промыслы» московских стрельцов давали повод для упреков исследователей в утрате московским корпусом боеспособности. С таким доводом нельзя согласиться, т. к. в «антистрелецкой» историографии московские стрельцы рассматривались как неотъемлемая часть «стрелецкого войска». Следует уточнить, что в составе русской пехоты XVII в. находились московские и городовые стрелецкие приказы, которые не образовывали никакого отдельного «войска». Московские приказы (позднее – полки) составляли отдельный корпус (но не «войско») среди всех стрелецких частей. Необходимо также разделять личный состав московских стрелецких приказов и московскую сословную стрелецкую корпорацию, включавшую в себя все население столичных стрелецких слобод. Стрельцы-военнослужащие могли заниматься своими «промыслами» только в свободное от службы время. Стрельцы – увечные ветераны, старики, стрелецкие дети и недоросли не входили в строевой состав приказов, но являлись стрельцами и имели право пользоваться всеми привилегиями своего сословия, заниматься торговлей, ремеслами и «промыслами». Наличие таких «нестроевых» стрельцов никак не влияло на боеспособность московских приказов.

Следует отметить, что в середине – конце 40-х гг. XVII в. среди посадского населения практиковались достаточно частые уходы целых семей в московские стрельцы, поскольку порядок верстания в стрелецкую службу в это время таких переходов не запрещал. Посадских «тяглецов» привлекали наследственность этого звания, привилегии стрельцов, например, судебный иммунитет (т. е. стрелец был подсуден только своему начальнику); стрельца также запрещалось брать в долговое рабство – «холопить» за долги, наконец, стрелец имел значительные торговые привилегии (беспошлинно торговать на любую сумму ниже рубля, на большие церковные праздники варить пиво и вино беспошлинно), не платил «тягло» – общегосударственный налог и т. д.[144] В результате большого числа подобных переходов стрелецкие приказы значительно увеличивались численно. В 1649 г. подобные переходы из посада в стрельцы были запрещены «Соборным Уложением» – новым кодексом законов Московского государства. В соответствии с новыми законодательными нормами те посадские люди, которые стали стрельцами, должны были возвратиться обратно в посады. Право остаться в приказе получал только третий сын в семье, при условии, что семья ушла в стрельцы еще до выхода «Уложения»[145].

Необходимо отметить, что доступ в сословие московских стрельцов посредством брака был ограничен «Соборным Уложением» 1649 г. Так, согласно этому кодексу, человек, бравший в жены посадскую девушку, сам становился посадским человеком[146]. Следовательно, браки таких девушек с молодыми стрельцами исключались, поскольку переход молодого стрельца в посад был невозможен по многим причинам.

Браки же обратного порядка – между стрелецкими девушками и молодыми посадскими – также были затруднены, поскольку запрещалось принимать в стрельцы, как указывалось выше, посадских людей и крепостных крестьян.

2.2. Комплектование

Набор в московские стрелецкие приказы изначально осуществлялся в соответствии с сословным принципом верстания в службу. Прежде всего, зачислению в московские стрельцы подлежали их дети[147]. В том случае, когда достаточного количества молодых стрельцов не набиралось, в службу верстали «вольных охочих людей», по желанию. Что касается «вольных охочих людей», то условия и критерии приема их на службу были строго регламентированы. «Наказы», т. е. подробные служебные инструкции по службе, исходившие непосредственно от царя, разрешали головам зачислять в стрелецкие подразделения «гулящих людей от отцов детей, и от братьи братью, и от дядь племянников, и подсуседников, и захребетников, не тяглых и не пашенных, и не крепостных людей…», «которые были бы собою добры и молоды и резвы и из самопалов стрелять горазды…»[148]. Тем не менее подобным образом было возможно компенсировать лишь отдельные недочеты в укомплектовании личного состава стрелецкого приказа. Чаще всего случалось иначе, когда пополнение требовалось экстренно, например, после эпидемии чумы в Москве в 1654-55 гг.[149] Кроме того, в том же 1655 г. потребовалось срочно пополнить те приказы московских стрельцов, которые были отведены на отдых с театра военных действий. Потери достигали не менее половины личного состава, т. е. в приказах численностью около тысячи стрельцов оставалось не более пятисот человек[150]. Большое количество обученных воинов-профессионалов требовалось для пополнения сразу. В соответствии с особыми распоряжениями царя Алексея Михайловича для экстренного пополнения поредевших в боях московских стрелецких приказов, а также для восстановления численности приказов, пострадавших от чумы, использовалась следующая мера: из уездных городов европейской части России присылали по выбору необходимое количество городовых стрельцов[151].

Следует отметить, что в последней трети XVII в. порядок верстания в московские стрельцы значительно изменился. Известен случай, когда правительство выделило часть солдат из полка «нового строя», перевело их в стрелецкое сословие и сформировало из них новый стрелецкий приказ, который возглавил Никифор Колобов[152], и это был не единичный случай. Такая практика позволяла аккумулировать в рядах московских стрельцов наиболее подготовленных и опытных пехотинцев[153]. В случае необходимости экстренного пополнения в «государевы черносошные земли» отправлялись «комиссары», которые проводили наборы добровольцев. «Новоприбранные» стрельцы направлялись в Москву, в ведение Приказа Тайных дел и Стрелецкого приказа, откуда и расписывались по подразделениям. В 1677 г. пополнение было отправлено непосредственно в воюющие московские стрелецкие приказы: «…быть в Киеве и в прежнем, опричь Володимерова приказу Воробина, пятнадцати тысячам человеком стрельцом и солдатом, и в то число в прибавку к нынешнему киевскому наличному числу людей послать из Смоленска четыре приказа. Да в те же киевские и смоленские полки в указное число в пятнадцать тысяч дополнить из даточных нынешнего сбору, и сметясь, послать о тех даточных память в Ямской приказ, чтобы то число прислали в Малороссийский приказ для посылки в Киев; а что на тех людей надобно сотников и знамен и барабанов, и о том послать память в Стрелецкий приказ, чтоб прислали в Малороссийский приказ, и отпускать тех даточных тотчас, а у всякого б даточного было по бердышу…»[154].

2.3. Социальная защита

Царская администрация практиковала ряд мер социального обеспечения для московских стрельцов: помощь семьям погибших на войне, пострадавших от пожаров, медицинское обслуживание и освидетельствование раненных и увечных и т. п.

Помощь семьям носила характер регулярных выдач материальной помощи, как правило, продуктов (ржи, овса). Постоянный характер такого рода мероприятий со стороны правительства подтверждается большим количеством источников. Для учета всех нуждающихся в поддержке государства московских стрелецких семей составлялись росписи, например, «Росписи…Московских приказов матерям, и женам, и сестрам, и дочерям, и вдовам Иванова приказу Монастырева, Федора Александрова, Артемона Матвеева, которые (стрельцы) на Государеве службе побиты…»[155]. Продукты выделялись из дворцовых житниц, из собранного «стрелецкого хлеба»: «…хлебного жалованья московским стрелцом и стрелецким матерям и жонам на… 1676 год последние июльская дача велено дать из дворцовых житниц 46257 чети полуосьмины и полполу третника ржи овса тож из бору стрелецкого хлеба…»[156]. Помощь пострадавшим от пожаров также выделялась из дворцовых житниц: «Велено дать московским стрелцом у которых в пожарное время дворы згорели для того пожарного разоренья в приказ 3432 чети с осьминою ржи овса тож…»[157].

В дополнение к регулярным выдачам зерна стрелецким матерям, женам, вдовам и сиротам широко практиковались пожалования и награды по случаю какого-либо важного события, например, в 1699 г. царь приказал раздать 1581 рубль 1054 московским стрельцам, которые были «на ево Государеве службе в Киеве для поминовения (титул) царицы и для тово, что они на службе и в дороге поизнужились[158]. В том же году царь велел раздать по полтора рубля каждой из вдов стрельцов, побитых и умерших в Киеве на государевой службе; эта выдача была приурочена к памяти покойной царицы…»[159], а в 1672 г. «стрелецким десятникам всех бывших тогда на Москве приказов и капралам Матвеева полка Кравкова» были выданы на сапоги «1108 сафьянов для рождения Петра Алексеевича…». И.А. Гурлянд опубликовал документы, относящиеся к царским сафьянным заводам, находившиеся в ведении Приказа Тайных дел. Сафьяны для десятников были даны именно с царских заводов. Он также упомянул о цветах сафьянов, производившихся на этих заводах: «Окрашивались сафьяны в самые разнообразные цвета: в красный, вишневый, оранжевый, желтый, черный, осиновый, темнолазоревый, зеленый, пестрый и т. п. Любимые цвета были все-таки желтый и красный…»[160]. В 1672 г. часть московских стрельцов получила цветные сукна на кафтаны в качестве награды за подавление восстания Степана Разина. Те из стрельцов, кто не был награжден, заявили об ущемлении своих прав в дни стрелецкого бунта 1682 г. и потребовали награды[161].

Продукты и напитки, так же, как сукно и деньги, могли быть наградой: «московским стрелцом Микифорова приказу Колобова, Ларионова приказу Лопухина Дмитреева приказу Лаговчина Обакумку Григорьеву с товарыщи… велено Государева жалованья за пушечную стрелбу… ведро вина…»; «московским стрелцом плотником Миките Наумову с товарыщи двадцати четырем человеком за дело пушечных станков что они делали к большим путивльским к трем пушкам станки с колеса новые дубовые в приказ за работу Государева жалованья велено дать вина два ведра четверть круп овсяных три чети сухарей да московским же стрелцом кузнецу Алешке Филимонову с товарыщи Государева жалованья велено дать в приказ за оковку тех же пушечных станков и колес вина два ведра четверть круп овсяных две чети с осьминою сухарей…»[162].

Выше указывалось, что московские приказы в обязательном порядке сопровождали медики. Раненые, больные и увечные московские стрельцы подлежали обязательному медицинскому освидетельствованию. Целью такого осмотра было признание стрельца годным или не годным к службе: «Лета 1672 года ноября в… день в Оптекарском приказе голову Московских стрелцов Федорова приказу Головленкова стрелцов Матюшка Гвоздева Сидорка Пахомова осмотреть… лекарем какая у них болезнь и стрелецкая служба мочно ли служить… у стрелца Матюшка Гвоздева у обоих ног нет перстов и… службу ему служить немочно… У Сидорка Пахомова левая рука ранена из мушкета в запястье и… службу ему служить немочно…»[163]. Если болезнь или травма поддавалась излечению, то все медицинские услуги производились за счет государства. Увечные и больные стрельцы снабжались продуктами – кормовым жалованьем наряду со стрелецкими вдовами и сиротами.

Если стрелец погибал или умирал от ран или болезней в походе, его хоронили со всеми положенными обрядами за счет государства: «На каждое погребение рядовых стрельцов, рейтар и др. обязательно выдавалось из приказной избы по 6 алтын 4 денги. Иногда на казенный счет хоронились и начальные люди, например, на погребение стрелецкого сотника Константина Подымова, умершего от полученных под Наволочью ран, выдано 10 рублей…»[164].

За особые заслуги московский стрелец мог быть переведен из стрелецкого сословия в «беломестцы»: «Показателен в этом плане царский указ от 6 августа 1971 г., по которому было велено стрельцов Иванова приказа Полтева Пашку Тимофеева да Данилку Малофеева «от стрелецкой службы отставить и ружье и платье казенное, которое у них есть взять. И свое Государево денежное и хлебное жалованье на нынешний на 179 год им выдать, и дворы их отдать им же, или продать им в том же приказе, или на сторону повольную ценою и впредь их и их детей в стрельцы ни в который приказ не имать. А быть им в Государевом деле Пашке в Ростове у соляных заводов в подьячих, Данилку у плотинных и прудовых дел в мастерах..»[165].

В преклонных годах московский стрелец мог уйти в монастырь. Для вступления в братию и принятия пострига требовался «заклад» – вклад нового послушника или даже инока в обитель. В этом случае государство брало на себя эту проблему. По челобитной «за раны и за заслуги» стрелец мог быть пострижен в монахи избранного им монастыря «без вкладу».

2.4. Жалованье

«А денежного жалованья идет тем началным люд ем: полковником – рублев по 200, полуполковником рублев по сту или по 80 Рублев, сотником по сороку или по 50 рублев, а за которыми есть поместья и вотчины многие, и у них из денежного жалованья бывает вычет, сметя против крестьянских дворов, десятником и пятидесятником, и стрелцом идет жалованье по 15 и по 13, и по 12, и по 10 рублев человеку на год. Да им же хлебного жалованья: десятником и пятидесятником по 18 и по 20 чети человеку, стрелцом по 15 четвертей человеку на год, от малого до великого всем ровно. Да им же соли: пятидесятником по 5 пуд, десятником по 3, стрелцом по 2 пуда в год. Да им же всем дается на платье ис царские казны сукна ежегодь…»[166]. Кроме того, московские стрельцы получали из казны оружие, которое заменялось в случае поломки или ремонтировалось за счет государства (в случае уважительной причины поломки)[167], боеприпасы на время похода и боевых действий, а также «кормовое» жалованье, выдававшееся только в походе вместо денежного и хлебного жалованья и состоявшее из продуктов питания (различные виды рыбы, солонина, «свиные щоки», кавардак, толокно, мука, крупы, уксус, квас, сбитень, вино и т. д.)[168]. Таким образом, московские стрельцы получали от казны все необходимое для успешного несения службы. Для прокормления семей стрельцам разрешалось заниматься торговлей, ремеслами и промыслами, о льготах на которые уже говорилось выше. Помимо льгот, за различные отличия по службе следовали щедрые награды сукном или продуктами[169]. Немаловажно, что московские стрельцы, в отличие от городовых стрельцов, не имели земельных наделов (за исключением огородов, лугов и пастбищ) и не были привязаны к сельскохозяйственному труду. Если стрельцы уездных городов кормились в основном с пашни, т. к. их жалованье было невелико и выплаты часто задерживались, то московские стрельцы существовали в большей степени на жалованье, чем на свои «промыслы», ремесла и торговлю. Наряду с прочими упомянутыми выше факторами, как то социальной защитой, положением в обществе Московского государства XVII в., высокое жалованье и привилегии были одной из важных составляющих лояльности московских стрельцов, т. к. создавали высокую материальную заинтересованность в службе.

В итоге перечень требований, предъявляемых к боеспособности московских стрельцов, включал только требования верности присяге, стойкости, здоровья, умения быстро и метко стрелять в составе подразделения.

От стрельцов требовалась безусловная верность данной присяге, которая обеспечивалась религией, спецификой воспитания служилого сословия и экономическими мерами. Вторым по значимости было требование стойкости на поле боя при любом варианте развития сражения. От стрельцов требовался высокий уровень дисциплины, понимаемой современниками как беспрекословное подчинение стрельцов любым приказам своего начальства. Пьянство, азартные игры и т. п. развлечения были запрещены, как и грабежи населения, изъявившего покорность царю. Как и в европейских армиях, умеренное употребление спиртного, грабеж врагов и мародерство не возбранялись.

Московские стрельцы на рисунках из «Книги об избрании на превысочайший престол великого Российского царства великого государя, царя и великого князя Михаила Федоровича Всеа Великия Росии самодержца» («Книга об избрании на превысочайший престол великого Российского царства великого государя, царя и великого князя Михаила Федоровича Всеа Великия Росии самодержца»: Рукопись. Комментарии. Текст. – М.: Федеральное гос. бюджетное учреждение культуры «Гос. ист. – культур. музей-заповедник «Московский Кремль», 2014. – 308 с. – ЛЛ. 31–32.)

Московские стрельцы нередко пользовались возможностями служебного положения в личных и семейных интересах. Крупные хищения и явные злоупотребления пресекались, но в целом на мелкие нарушения государство закрывало глаза. Требование учета «происхождения» стрельцов сводилось к запрету принимать на службу в московские приказы иноземцев в первом поколении и иноверцев.

Социальное положение московских стрельцов было двойственным: 1) стрельцы являлись личным составом московских приказов, 2) стрельцы были полноправными членами стрелецкого сословия. Московские стрельцы представляли собой привилегированную военно-сословную социальную группу. Комплектование московских приказов в последней трети XVII в. осуществлялось за счет стрелецких семей и посредством верстания в московские лучших городовых стрельцов и солдат. При таком порядке комплектования московские стрелецкие приказы состояли из профессиональных воинов. А. В. Малов считал, что «Московские выборные солдатские полки полковников Аггея Шепелева и Матвея Кровкова вместе с московскими стрельцами становятся ядром пехоты русской армии»[170] во второй половине XVII в.

Четыре установленных основных требования современников не совпадают с критериями боеспособности, которые предлагал А. В. Чернов. Царская администрация вкладывала в термин «боеспособность» иной смысл, нежели «постоянное военное устройство», «систематическое военное обучение» и «полное содержание за счет государства». По мнению современников, боеспособный приказ московских стрельцов должен был быть верен присяге, стоек, здоров, хорошо обучен метко стрелять залпами. «Регулярство» в данном случае не рассматривалось как синоним «боеспособности». Кроме того, применение термина «регулярная армия» к военным реалиям Восточной и Западной Европы XVII в. выглядит натянутым и крайне спорным.

Думается, что проблему боеспособности московских стрельцов возможно раскрыть через динамику развития московских приказов во второй половине XVII – начале XVIII в., в обязательном сравнении с солдатскими полками. Факты участия московского корпуса в победных и неудачных полевых сражениях, осадах, штурмах и обороне городов являются достаточным основанием для определения, являются ли перечисленные выше требования современников критериями боеспособности московских стрельцов.

Глава 2

Боеспособность московских стрельцов в 1655–1661 гг

Простое опровержение тезисов А. В. Чернова не может разрешить вопрос о критериях боеспособности московских стрельцов. Необходимо раскрыть динамику развития московских стрелецких приказов в ходе Тринадцатилетней войны, русско-турецкой войны 1672-81 гг., социальных конфликтах России второй половины XVII в., а также все аспекты взаимодействия стрельцов и солдат «нового строя» в полевых сражениях, осадах, штурмах и обороне крепостей.

В данной главе рассматриваются все основные боестолкновения Тринадцатилетней войны, в которых принимали участие московские стрельцы и солдаты «нового строя». Такая подборка данных для анализа обеспечивает необходимую репрезентативность и объективность.

1. Московские стрелецкие приказы в обороне Могилева в феврале – апреле 1655 г

Оборона Могилева, наряду с обороной Витебска, является последней операцией старых московских стрелецких приказов в 1655 г. Традиции и опыт переформированного весной 1655 г. московского корпуса во многом основывались на опыте и знаниях ветеранов, переживших поход 1654 г. и зиму 1655 г.

Оборона Могилева – самое значимое событие зимы 1655 г. для московских стрельцов и одно из ключевых событий второго этапа Тринадцатилетней войны.

События Могилевского «обложения» известны по источникам: отпискам воеводы Воейкова, московских стрелецких голов Абрама Лопухина и Логина Аничкова, наказного гетмана Ивана Золотаренко, дневнику Януша Радзивилла. На основании этих документов созданы исследования А. Н. Мальцева, В. И. Мелешко, Г. Сагановича и др., подробно описывающие обстановку на белорусском театре военных действий во время кампании Радзивилла зимой 1655 г.

Зимой 1655 г. польско-литовские гетманы решили взять реванш за летние поражения 1654 г. Ситуация складывалась благоприятно: основные силы русской армии были отведены из Белоруссии на территории Московского государства, в городах оставались небольшие гарнизоны. Войска Алексея Михайловича были ослаблены победной, но кровопролитной кампанией, им требовался отдых. Осенью 1654-го в России началась эпидемия чумы, распространившаяся до театра военных действий и за его пределы, вплоть до Вильно.

Великий гетман литовский Януш Радзивилл и польный гетман Винцент Корвин Госевский (Гонсевский) наметили ряд ударов, которые следовало нанести по крупным городам, находившимся в русских руках – Витебску, Могилеву и др., планируя восстановить контроль над Днепром и выбить московитов к Смоленску, т. е. заставить царя повторить уже пройденный путь во время весенней кампании.

Могилев не был неприступной крепостью, его бастионы трудно сравнивать с такими могучими твердынями, как Витебск или Старый Быхов. Деревянный замок на горе Могила, вокруг которого располагались городские слободы, сгорел при пожаре еще в 1633 г. Вместо него были возведены земляные бастионы, усиленные частоколами и каменными воротами – «брамами». Могилевские укрепления располагались в несколько поясов: 1 – замок (или «Верхний город»), затем – Ближний вал (или Малый вал) и Дальний вал (Большой вал). Как и замок, Ближний и Дальний валы были укреплениями бастионного типа. Эти укрепления были достаточно современны для своего времени и могли выдержать серьезные испытания в виде осады, штурма и бомбардировки, но к зиме 1655 г. они находились в очень плохом состоянии. Валы осыпались, рвы зарастали, частоколы гнили. Для армии, оснащенной хорошим артиллерийским, в т. ч. осадным парком, Могилев не был серьезным препятствием. Кроме того, многое зависело от оснащения пушками собственно крепости и боевых качеств гарнизона.

Что касается пушек, то их в Могилеве просто не было, так же, как и большого гарнизона, о чем доносил воевода М.П. Воейков: «Со мною, холопом твоим, в Могилеве твоих государевых ратных людей нет никого; пушечного и ручного зелья и свинцу в Могилеве нет ничего, и пушек мало и около земляного валу по воротам сторож нет…»[171]. В городе находились лишь небольшой отряд русских солдат и полк белорусских «казаков» (легкой кавалерии) полковника Я. Поклонского. Приказ московских стрельцов головы Якова Ефимьева, также находившийся в городе, по неустановленной причине был передислоцирован из Могилева накануне зимы, что дало Воейкову повод для большего беспокойства.

Вызывает сомнение необходимость защиты полуразвалившейся крепости. Однако в ставке Алексея Михайловича приняли именно такое решение. Возможно предположить с большой долей вероятности, что московское командование хорошо оценивало стратегическую ситуацию вокруг белорусских городов. Царь писал: «И Смоленеск им не таков досаден, что Витепск да Полотеск, потому что отнят ход по Двине в Ригу…»[172]. Более того, Могилев, наряду с другими городами, был одним из крупнейших ремесленных и торговых центров Белоруссии. То, что гетманы попытаются их отбить, стало ясно по рассказам «языков» уже осенью[173]. Учитывая то, что основные силы русских войск были отведены на отдых, а служилые люди «по отечеству» вообще распущены по домам, возможно предполагать, что было принято стратегически верное решение укрепить белорусские города пехотой и артиллерией и дать Радзивиллу возможность осадить их. Долгая осада должна была измотать и обескровить армию князя Януша и сделать его легкой добычей русских войск летом 1655 г.

В связи с этим обстоятельством в октябре 1654 г. в практически беззащитный Могилев были срочно переброшены два московских стрелецких приказа под командованием голов Абрама Лопухина и Логина Аничкова и солдатский полк «нового строя»[174]. Общее командование над отрядом осуществлял новый воевода, окольничий И.В. Алферьев (Воейков был отозван в Москву). Одновременно с этим приказом из царской ставки был разослан приказ о сборе служилых людей[175]. Приказ Логина Аничкова стоит рассмотреть отдельно. Его имя упоминается в перечне московских стрелецких приказов, задействованных в походе 1654 г. Приказ Аничкова находился в числе новосформированных подразделений, остававшихся в Москве: «Семенова приказу Полтева половина с государем старым быть 250 человеком, а другую 250 человеков добрать, а на Москве с Логином Оничковым (имя головы зачеркнуто, сверху приписка рукой царя «с новым головою». – А.П.) Семенова приказу старым (стрельцам) да вновь призвано 250 человек…»[176]. Из контекста документа не следует, что Логин Аничков не был назначен на этот пост, головы других новых приказов также не названы. В опубликованной отписке Логина Аничкова он назван «головой могилевских стрельцов»[177]. При прочтении и печати документа была, очевидно, допущена ошибка, и «московских» превратилось в «могилевских». В перечне стрелецких караулов приказ Логина Аничкова упомянут наряду с приказом Абрама Лопухина: «Полковник и голова стрелецкой Аврам Лопухин с приказом на службе зимовал и сидел в городе (рукой царя помечено «нашем». – А.П.) Могилеве в осаде многое время; Логинов приказ Аничкова, что ныне Иванов приказ Монастырев на службах зимовал и сидел в городе (рукой царя снова помечено «нашем». —А.П.) Могилеве в осаде многое время»[178].

Приказы Лопухина и Аничкова, как следует из отписок самих голов, в течение кампании 1654 г. участвовали в осаде Смоленска и Дубровны: «а под Дубровною ранено Аврамова приказу Лопухина сотников Филипп Товарков, Никита Сивцев, Парамон Волков, и стрельцы моего приказа ранены и отпущены к Москве…»[179], «да из-под Смоленска и из-под Дубровны Логинова приказу Аничкова раненых и больных опущено к Москве шестьдесят шесть человек», кроме того, приказ Аничкова некоторое время находился под Вязьмой[180].

Из Дубровны и Смоленска в город были перевезены артиллерия и боеприпасы. Зимой на помощь гарнизону Могилева были направлены также отряд князя Ю. И. Ромодановского и солдатский полк полковника Г. Фанстадена (который подошел к крепости перед самым началом осады, ввиду польских войск).

Судя по всему, уже летом-осенью 1655 г. Логин Аничков передал командование приказом Ивану Монастыреву, т. к. в перечне стрелецких караулов 1656 г. его приказ, как указывалось выше, уже назван приказом именно Монастырева[181], а отписку об участии этого приказа в обороне Могилева Аничков писал лично сразу после осады.

По данным В. Каргалова, основывавшегося на работе А. Н. Мальцева «Россия и Белоруссия в сер. XVII в.», гарнизон дополнили «три полных солдатских полка и четыреста конных дворян…»[182], однако документальных подтверждений этого факта исследователь не привел. В то же время Г. Саганович на основании письма царя Алексея Михайловича к Артамону Матвееву указывал, что эти три пехотных полка и четыре сотни дворян и составляли отряд Ромодановского, не участвовавший в обороне города[183]. Документы не упоминают трех солдатских полков в числе подразделений гарнизона. Очевидно, что В. Каргалов обобщенно назвал пехотными два московских стрелецких приказа и солдатский полк Фанстадена.

В декабре в Могилев был вновь направлен воевода М. П. Воейков. Как следует из отписки московского стрелецкого головы Логина Аничкова, воевода И. В. Алферьев скончался накануне осады: «Да моего ж приказа сотник Григорий Теглев послан к тебе, государю с отписки, как не стало в Могилеве окольничего и воеводы Ивана Васильевича Олферьева, а с ним стрелец Любимка Дмитриев, денщик, да за телом окольничего и воеводы Ивана Васильевича Олферьева отпущено в провожатых моего ж приказа стрельцов пять человек…»[184]. Вполне возможно, что окольничий пал жертвой чумы, эпидемия которой, то обостряясь, то затухая, шла по всей Белоруссии несколько лет.

Командование гарнизона немедленно принялось за укрепление и снабжение крепости всем необходимым для осады. Были исправлены, насколько это было возможно зимой, валы и бастионы, «брамы» (каменные воротные арки) и частоколы, установлены пушки, увеличены запасы продовольствия. Необходимый провиант изымался в принудительном порядке, о чем свидетельствуют челобитные хозяев продовольствия, пожелавших возмещения ущерба: «Бьет челом Могилева города Буйницкого монастыря наместник Мефодий. В нынешнем во 1655 году в Могилевское обложение взяли у меня твоим государевым ратным людем ржи двадцать четвертей в московскую меру, а имал у меня тот хлеб могилевский воевода Михайло Петрович да голова стрелецкой Абрам Никитич Лопухин…»[185]. Немаловажно, что могилевские жители оказали русским воинам всестороннюю поддержку, как продовольственную, так и военную. Во многом это объясняется тем, что наступавшее польско-литовское войско не щадило мирное население, безжалостно уничтожая все на своем пути.

Таким образом, под командованием воеводы Воейкова находилось несколько тысяч человек – московские стрельцы приказов Абрама Лопухина и Логина Аничкова, солдатские полки Германа Фанстадена и других полковников, пушкари, белорусский полк К. Поклонского, могилевская шляхта и мещане. С такими силами воевода надеялся успешно выдержать осаду.

Первые литовские всадники показались в окрестностях Могилева в начале февраля 1655 г. Вслед за передовыми отрядами подошли и основные силы. Интересно, что польско-литовские войска не смогли блокировать город сразу, и гарнизон продолжал получать подкрепления (полк Г. Фанстадена) и припасы еще некоторое время после начала осады.

В том же месяце литовскими «региментаржами» Лукомским и Лисовским была сделана попытка с налета взять Витебск. «В ночь на 19 февраля… полки неожиданно «к городу приступали с трех сторон: через Двину, к Жидовским воротам, да от Мартыновых шанец к Нижнему городу во многих местех»[186]. В Витебске находился на временной гарнизонной службе московский стрелецкий приказ Богдана Булгакова, который принял участие в обороне города[187]. Витебск был деблокирован отрядом стольника М. Шереметьева, который отряд Лукомского «побил на голову, а самово ево ранил, и обоз взяли с 300 возов, и достальный обоз взяли, а то всех рубили с сердца…»[188]. Действия Лукомского и Лисовского можно классифицировать как «набег» (pod-jazd), обычный тактический прием легкой польско-литовской конницы. Попытка захватить город с налета была отчаянной до безумия, Витебск, в отличие от Могилева, имел серьезные городские укрепления и замок. Думается, «региментаржи» также осуществляли стратегическую разведку по заданию Януша Радзивилла, выбиравшего цель для удара своей армии.

Практически все исследователи на основе источников отмечали высокий боевой дух гарнизона Могилева. Войско Радзивилла было встречено вылазками: «выходя из города, на вылазке бились по три дня, и отбили у него, Родивила, из обозу пятьдесят возов с запасы…»[189]. Более того, на присланную грамоту с предложением сдать город гарнизон и примкнувшие к нему жители Могилева ответили настолько мощной вылазкой, что польско-литовские отряды вынуждены были отступить от города: «2 февраля Радзивилл и Гонсевский передали защитникам Могилева письмо, в котором предлагали прекратить оборону и сдаться. В ответ на это гарнизон и население города «все сопча до обороны и бою ударили…». Не выдержав решительного отпора, Радзивилл и Гонсевский «проч от города за несколко миль отступили»[190]. Возможно предположить, что гетманы просто берегли силы в ожидании решающего момента. Такой момент должен был наступить при штурме Могилева, который начался в ночь на шестое февраля.

Полковник Константин Поклонский, оборонявший со своими воинами участок большого вала в могилевском районе Луполово (Луполовской слободы), «во 7163 году февраля против шестого числа, за час до света… государю… изменил и гетманов Родивила и Гонсевского с литовскими людьми в Могилев в большой земляной вал пустил с Зарецкой слободы в Луполовскую слободу, где он, Поклонский, стоял…»[191].

Бой разгорелся по всему периметру большого вала. В открытые ворота ударили воины Радзивилла. Со стороны реки Дубровенки пошли на штурм хоругви гетмана Госевского. Им противостояли все силы гарнизона. Отчаянные рукопашные схватки происходили между домов и заборов слобод, находившихся внутри большого вала. Судя по данным отписки воеводы Воейкова, основной удар ворвавшихся в город войск князя Януша приняли на себя русские солдаты «нового строя» (более трехсот погибших только в этом бою) и сохранившие верность присяге казаки Поклонского (примерно тысяча убитых)[192].

Из двух участвовавших в обороне Могилева московских стрелецких приказов в настоящее время возможно установить участие в ночном бою шестого февраля 1655 г. только приказа Абрама Лопухина, который занимал боевые позиции «в большом валу на Днепре и на речке Дубровенке…». Интересно, что эта позиция была одной из самых опасных в оборонительных сооружениях города, т. к., по данным Мелешко, на этом участке отсутствовал насыпной вал. Его заменяли деревянные колья – «надолбы», в большом количестве вбитые в промерзшую землю, а также две деревянные башни[193]. Стрельцы Лопухина сумели отбить атаки противника и организованно отступить в малый вал, где приказ соединился с другими силами гарнизона: «С польскими и литовскими людьми бились, колько милостивый Бог помощи подал, и литовских людей, гусар и рейтар и пехоты побили много, а с бою сели в осаде в меньшом земляном валу и в остроге…»[194]. Как следует из отписки Абрама Лопухина, противниками московских стрельцов в ночном бою шестого февраля выступили не только пехотинцы – гайдуки и «венгры», но и спешенные рейтары и гусары, т. е. прекрасно вооруженные, одетые в качественные доспехи обученные воины. Тем не менее общая цифра боевых потерь за все время осады, указанная Лопухиным в отписке, весьма невелика: «А в приступех моего приказу побито до смерти стрельцов девятнадцать человек, ранено двадцать четыре человека…»[195], при том, что общее число потерь приказа за все время осады – девяносто пять человек[196]. Возможно предположить, что стрельцы сумели удержать атакующих поляков на дистанции мушкетного выстрела, предпочитая не ввязываться в рукопашный бой. В работе Мелешко высказывается версия, что именно на участке приказа Лопухина было уничтожено две гусарские роты, захвачено знамя и бунчук гетмана Госевского[197]. Так или иначе, но о таком успехе в отписке Абрама Лопухина не сказано ни слова, видимо, голова не считал этот подвиг заслугой только своего приказа. Стрельцы либо не участвовали в рукопашной, в ходе которой были захвачены трофеи, либо подобрали их среди тел павших.

Приказ Логина Аничкова в ходе ночного штурма 6 февраля находился, по словам самого головы, «в меньшом земляном валу в остроге… сидел в осаде»[198].

Во время второго штурма Могилева, состоявшегося «февраля против восемнадцатого числа, за пять часов до света, литовские люди к острогу и к земляному меньшому валу приступили, а от приступу отошли дня в третьем часу…»[199]. Эту цитату из отписки Лопухина полностью повторяет отписка Аничкова. Ночной штурм, запланированный гетманами, провалился без особенных потерь для гарнизона.

Московские стрельцы на рисунках из «Книги об избрании на превысочайший престол великого Российского царства великого государя, царя и великого князя Михаила Федоровича Всеа Великия Росии самодержца» («Книга об избрании на превысочайший престол великого Российского царства великого государя, царя и великого князя Михаила Федоровича Всеа Великия Росии самодержца»: Рукопись. Комментарии. Текст. – М.: Федеральное гос. бюджетное учреждение культуры «Гос. ист. – культур. музей-заповедник «Московский Кремль», 2014. 308 с. ЛЛ. 26–27.)

После двух неудачных штурмов польско-литовские войска повели осаду по всем правилам военного искусства. Поскольку гарнизон и жители города находились в малом валу и замке (остроге), поляки заняли слободы большого вала. Инженеры великого гетмана литовского рыли подкопы, чтобы подорвать могилевские бастионы. Но гораздо опаснее подкопов, обстрелов и штурмов был голод и цинга, распространившиеся среди русских ратников. Болезни не миновали и московских стрельцов: «…а ныне со мной (Логином Аничковым. —А. IT.) в Могилеве стрельцов моего приказу на лицо двести сорок пять человек, а из того числа больных сто пятьдесят человек, а которые и бродят, и те от осадной нужды роспухли…», «… а ныне со мною (Абрамом Лопухиным. —А.П.) в Могилеве стрельцов моего приказу на лицо двести девяносто человек, и из тех многие от осадной нужи оцынжали и лежат больны…»[200]. Голод и болезни не снизили боевой дух осажденных, что показали дальнейшие события осады.

Штурмы Могилева 8 марта и 9 апреля, предпринятые польско-литовскими войсками, несмотря на взрывы подкопов (8 марта – одного, 9 апреля – двух), были неудачными. По всей видимости, воинам Радзивилла вряд ли удалось дойти даже до городских валов, т. к. документы ничего не говорят о русских воинах или могилевцах, погибших в рукопашной. Попытка склонить горожан и гарнизон к сдаче путем «идеологической диверсии» – распространения «подметных писем» или «листов», авторами которых были Радзивилл и Константин Поклонский, также не имела успеха. В свою очередь, гарнизон делал частые вылазки. В этих боях участвовал и приказ Логина Аничкова, как следует из отписки головы. Потери составили не более трех-пяти человек. Приказ Абрама Лопухина, судя по отписке головы, в вылазках не участвовал.

13 апреля польско-литовские войска вновь пошли на приступ. Сам штурм продлился недолго: «…и апреля ж в тринадцатый день, на первом часу дня был приступ до пятого часу, а на приступе были гусары и рейтары пехотою и пешие многие люди…», в отличие от кровопролитных февральского и мартовского ночных приступов[201]. Источники не отмечают случаев прорыва польских воинов за кольцо укреплений малого вала.

Воевода Воейков прекрасно осознавал, что силы противника на исходе, а новый штурм может оказаться последним перед отступлением. «Мая в первый день взорвало подкоп и был приступ, и… на приступех польских и литовских людей побито много, а нам подкопами и приступами ничего не учинили…»[202]. «Да как подкоп взорвало мая в первый день, и в то число землею помяло трех человек» приказа Логина Аничкова[203]. Приказ Аничкова занимал участок обороны непосредственно рядом с подкопом. После этой неудачи польско-литовские войска отступили от города.

2. Переформирование московского стрелецкого корпуса в 1655 г

В результате эпидемии чумы, начавшейся осенью 1654 г. и продолжавшейся до середины 1655 г., московские стрелецкие приказы понесли тяжелейшие потери в личном составе. Князь Михаил Пронский в своей отписке царю Алексею Михайловичу указывал, что от шести приказов стрельцов, остававшихся в Москве, не наберется людей даже на один приказ[204]. В каждом приказе, находившемся в Москве, было до эпидемии не менее 500 боеспособных стрельцов. Вполне вероятно, что население московских стрелецких слобод также значительно пострадало. Болезнь не затронула приказы, которые находились на театре военных действий или на годовой службе в Белоруссии и на Украине. Зима 1655 г. является точкой отсчета новой истории московского стрелецкого корпуса, т. к. он был, по сути, сформирован заново. Во главе новых приказов встали офицеры, многим из которых было суждено командовать московскими стрельцами до 1680 г. и принять участие во всех внутренних и внешних конфликтах России во второй половине XVII в.

Весной 1655 г. возвратившиеся в Москву приказы были разделены пополам, а из получившихся «половинок» развернуты полноценные приказы в 1000, 700 и 500 человек: «У голов московских стрельцов у Якова Соловцова да у Семена Полтева (помета рукой царя – «да у Ивана Нелидова». —А.П.) учинити в их приказах стрельцов по 1000 человек. И указали мы, Великий Государь, в Якова приказ Соловцова приверстать в московские стремянные стрельцы в новой в Яковлев жа приказ нижагороцких стрельцов и ис тех будет на дополнку и Якову велети добирать 1000 человек…»[205]. В приказ Семена Полтева было указано «приверстать из Зимина приказу Волкова колмогоринских стрельцов 200 человек» к уже имевшимся 320 бойцам[206]. Голове было разрешено набирать в службу всех добровольцев из стрелецкого сословия: «…добирать в 1000 человек на Москве и из детей, и из захребетников, и из вольных всяких людей»[207]. Приказ Тимофея Полтева получил пополнение – 780 переяславских и козельских городовых стрельцов, а также 178 человек из московского приказа головы Лаврентия Капустина[208]. Из этого же приказа в приказ Леонтия Азарьина были переведены 100 стрельцов[209]. Приказ Ивана Ендогурова был пополнен за счет новгородских стрельцов (в документе «ноугороцкие стрельцы» специально выделено рукой Алексея Михайловича)[210]. Пополнение из «новоприборных стрельцов» получили приказы Абрама Лопухина и Ивана Монастырева[211]. Приказ Петра Образцова был сформирован заново: «прибран внове»[212].

Весной 1655 г. в Москву на отдых и переформирование с театра военных действий вернулись: приказ полковника и головы Остафия Зыбина, который зимой 1654-55 гг. нес годовую службу в г. Яблонов, а ранее участвовал в походе русских войск на Смоленск; приказ полковника и головы Артамона Матвеева, участвовавший в походе 1654 г. и штурме Смоленска, в котором понес тяжелейшие потери; приказ головы Богдана Булгакова, который осенью 1654 г. нес годовую службу в Витебске и зимой 1655 г. оборонял город от «подъездов» Лукомского и Лисовского; приказ головы Тимофея Полтева, который зимой 1655 г. нес годовую службу в Ржеве; приказ головы Леонтия Азарьева, находившийся зимой 1655 г. «на службах» в Брянске; приказ полковника и головы Абрама Лопухина и приказ Логина Аничкова (Ивана Монастырева), зимой 1655 г. участвовавшие в обороне Могилева от армии Я. Радзивилла; сформированный «внове» приказ Петра Образцова[213]. Приказы получали пополнение, проводили обучение «новиков» и несли караульную службу в столице.

Московские стрельцы получили пополнение из городовых приказов. Позднее появится практика зачисления в московские приказы заслуженных и опытных солдат «нового строя»[214]. В 1655 г. такие методы пополнения потерь не прослеживаются. Московские приказы в это время являются закрытой кастой внутри стрелецкого сословия. Связи с солдатами, несмотря на общее вооружение, обучение и тактические задачи, в это время были исключены. В этой связи напрашивается вывод о соперничестве и даже конфликте «старого» и «нового» строя русской пехоты, который сформулировал и отстаивал А. В. Чернов[215]. Думается, что такой вывод был бы слишком обобщающим и поверхностным.

3. Система старшинства московских стрелецких приказов

Во время переформирования 1655-56 гг. сложилась система старшинства московских стрелецких приказов.

Первым по своему статусу и значению был Стремянной приказ, который насчитывал большее, по сравнению с остальными, количество стрельцов – от тысячи двухсот до тысячи пятисот человек. «И из тех приказов один выборной, первой, словеть стремянной, потому что бывает всегда с царем и с царицею во всяких походех, для оберегания, а в иныя службы и в посылки не посылается никуды, кроме вахты…»[216]. Иногда название «стремянной» отождествляют с понятием «конный». Стремянным стрельцам иногда приходилось сопровождать царя в конном строю, но этимология их названия иная. Название «стремянной» переводится как «быть при стремени», т. е. «находиться в состоянии полной боевой готовности», «охранять днем и ночью». Что касается конных стрельцов, то таковые существовали в Казани и Астрахани. В силу специфики службы в этих городах и необходимости постоянного противодействия конным отрядам ногайских и крымских татар и казанские, и астраханские городовые стрельцы были обучены конной езде. Среди московских стрельцов также числился один конный приказ, который в 1654 г. был направлен вместе с другими приказами на театр военных действий Тринадцатилетней войны[217]. Иных данных о конных стрелецких подразделениях, дислоцированных в Москве, не обнаружено. Следует отметить, что в документах конные стрельцы названы именно «конными», а не как-либо иначе. Стремянные московские стрельцы периодически сопровождали верхом царский кортеж и были также обучены обращению с лошадьми, однако конский состав для таких случаев выдавался из казенных конюшен[218]. В Стремянной приказ в 1656 г. были зачислены наиболее достойные и заслуженные стрельцы. В дальнейшем в элитном приказе служили как их потомки, так и стрельцы, которых переводили из других подразделений на открывавшиеся вакансии. Стремянной приказ, вопреки данным Г. К. Котошихина, нес службу в боевых походах не только в качестве царских телохранителей. В 50-х гг. XVII в. Стремянной приказ под командованием головы Якова Соловцова участвовал в ряде штурмов, осад и полевых сражений первого этапа Тринадцатилетней и русско-шведской войн. Стремянные стрельцы практически ничем не отличались от других московских приказов, кроме почетных придворных обязанностей и парадной формы (бархатные шапки, кафтаны «черевчатого» цвета, дорогие сафьяновые сапоги).

Среди личного состава Стремянного приказа встречались как герои, так и преступники. Контингент стремянных стрельцов, вошедший в сводный приказ головы И. Лопатина, был уничтожен разницами, но присяге не изменил. В то же время одним из главных зачинщиков Медного бунта 1662 г. в Москве был Кузьма Нагаев, стрелец именно Стремянного приказа. Выше указывалось, что в 1671 г. под Арзамасом «взят Яковлева приказу Соловцова стрелец Ефремко Провоторхов», воевавший в отряде разинских повстанцев, который был за свою измену приговорен к четвертованию.

Остальные приказы разделялись по численности личного состава на «тысячные», «семисотые» и «пятисотые». Интересно, что официально никакого «старшинства приказов» не было, даже Стремянной, как было указано выше, нес боевую службу наравне со всеми. Но при изучении боевого пути московских приказов бросается в глаза интересная закономерность. Так, «тысячные» приказы входили в состав действующих армий и принимали участие в полевых сражениях, осадах, штурмах, оборонах и т. п. событиях внешних войн. «Семисотые» приказы использовались для несения гарнизонной службы в пограничных стратегических пунктах (Киев, Могилев, Витебск, Чигирин и т. п.) и также входили в состав воеводских «полков». «Пятисотые» приказы крайне редко выводились за пределы Российского государства. Их обязанности были сродни службе современных Внутренних войск МВД РФ. Так, именно «пятисотые» и «семисотые» приказы были задействованы для борьбы с мелкими группами разинских повстанцев в большем объеме, чем «тысячные», которые были привлечены для противодействия крупным отрядам мятежников. Среди «тысячных» приказов возможно проследить интересную «специализацию»: приказы, сражавшиеся и служившие в Литве и Белоруссии, не направлялись на Украину. Точно так же приказы, служившие в составе соединений, воевавших на южных направлениях, не перебрасывались на север.

«Тысячные» приказы составляли первый десяток в общем списке московских приказов, за ними шли «семисотые» и «пятисотые». Официальной нумерации не было, приказы всегда назывались по фамилиям командиров, но строгий порядок перечисления подразделений присутствует во всех известных общих списках московского стрелецкого корпуса. Перечисление приказов в произвольном порядке в официальных документах не прослеживается.

Негласные «номера» приказов были закреплены и никогда не менялись. Долгое время считалось, на основании списка приказов, приведенного шведским резидентом Э. Пальмквистом в 1672-73 гг. и данных «Дневника» П. Гордона, что новообразованный приказ Никифора Колобова в 1672 г. сразу же занял седьмое место в общем списке, потеснив заслуженный приказ Василия Пушечникова на восьмое место.

Это ошибка вызвана прежде всего тем, что Пальмквист наобум дал приказу Колобова номер «7», а списки приказов, введенные в научных оборот еще до 1917 г., долгое время пребывали в забвении. По Белокуровскому списку 1671 г. приказ Колобова – тринадцатый, что подтверждается данными Разрядов за 1672-74 гг. и списком из «Записной книги военного человека» 1670-71 гг. Широко практиковалось «повышение» стрелецких офицеров и рядовых стрельцов переводом в приказ «первого десятка», что было вполне разумно. Но, как и было указано выше, номера стрелецких приказов никогда не менялись. Этот порядок сохранялся до 1682 г., когда в результате неудачных для московских стрельцов реформ князя В. В. Голицына и масштабного восстания в корпусе была проведена реорганизация.

4. Московские стрелецкие приказы в русско-шведской войне 1656–1658 гг.: штурм Динабурга и осада Риги

После перемирия 1655 г. и прекращении активных боевых действий в Белоруссии и на Украине московские стрелецкие приказы были направлены в Прибалтику, где приняли в 1656–1658 гг. участие в операциях против шведов. Московские приказы участвовали в штурмах Динабурга (31 июля 1656 г.), Кокенгаузена (Кукенойса, 14 августа 1656 г.), осаде Риги (21 августа – 5 октября 1656 г.), обороне Дерпта (1657 г.).

Участие московских стрелецких приказов и солдатских полков «нового строя» в этой войне возможно проследить с помощью актового материала. Исследователей интересовали глобальные стратегические вопросы, поэтому подробный военно-исторический анализ кампании, включающий разбор действий стрельцов и солдат, до настоящего времени не производился.

Русско-шведская война 1656–1658 гг., начавшаяся в непростых для России условиях, при сохранении конфликта с Польшей и зыбком мире с Крымом, предполагала быстрое овладение польской Прибалтикой и Ливонией – воротами в Балтийское море.

Наступление на шведские владения русские воеводы предполагали вести в двух направлениях: 1) на Ригу, вдоль течения Северной Двины (Даугавы), 2) в Ингрии/Карелии[219]. На первое направление выдвигались основные силы русской армии во главе с воеводами князем Я. К. Черкасским, князем И. А. Хованским и другими опытными полководцами. Более того, при войске находился царь Алексей Михайлович. В Ингрию и Карелию был направлены воеводские полки князя А. Н. Трубецкого и П. Потемкина.

Путь к Риге преграждали две крепости – Динабург и Кокенгаузен (Кукенойс). Подступы к Динабургу были известны русским военачальникам: в 1655 г. боярин Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин предпринимал наступление в этом направлении. Тактическая обстановка не позволила тогда осуществить штурм крепости.

Московские стрельцы и солдаты «нового строя» воевали вместе, в одних боевых порядках. Из всех перечисленных операций штурм Динабурга является самым ярким примером такого взаимодействия. Осада Риги, ключевое событие всей войны, также является примером боевой работы стрельцов и солдат.

4.1. Штурм Динабурга 31 июля 1656 г

Динабургская крепость, построенная еще Иваном Грозным на новом месте, т. к. старый рыцарский замок был практически разрушен, и улучшенная Стефаном Баторием, представляла собой шесть бастионов, возведенных на высоких валах и соединенных между собой куртинами. Место для крепости было выбрано крайне удачно – с двух сторон Динабург омывали реки – Северная Двина (Даугава) и ее приток.

Собственно город был сравнительно невелик, но стратегически важен, т. к. позволял контролировать торговые пути из Польской Прибалтики и России в Ригу.

Нельзя однозначно сказать, что Динабург был слабо укреплен. Разумеется, данная крепость не считалась оборонительным сооружением под стать рижской твердыне, а являлась опорным пунктом, позволявшим держать под контролем узлы торговых путей.

Согласно перечню воинов, раненных при взятии Динабурга, в штурме приняли участие: солдатские полки «нового строя» полковников Александра Бутлера, Томаса Боли, Франца Траферта, Дениела Траферта, Андрея Гамонта, Ермолая Фальстадена, Александра Гипсона и генерала Абрама Лесли, московские стрелецкие приказы полковников Якова Соловцова, Семена Полтева, Ивана Баскакова, Осипа Костяева, Ивана Ендогурова, Ивана Нелидова и Василия Пушечникова[220], драгунские полки Вилима Алема, Христофора Юкмона, несколько полков слободских драгун, отряды мещовских и донских казаков, дворяне сотенной службы, жильцы, служилых цивильские, алатарские, казанские и свияжские служилые татары, а также большой артиллерийский «наряд»[221].

18 июля 1656 г. передовой полк воеводы С.Л. Стрешнева осадил Динабургскую крепость. Русские войска начали бомбардировку крепости, а также большие инженерные работы. Для преодоления укреплений, подобных динабургским (каменные бастионы на земляных валах), в военно-инженерной практике XVII в. использовались либо тяжелые осадные орудия, либо подкопы и мины. Предполагать факт использования подкопа для подрыва шведских укреплений дает основания строка источника: «Петр Болотов сказал, что на спине у него раны от того в 64-м году (7164 г. от Сотворения Мира, т. е. 1656 г. от Рождества Христова. – А. Л.) в Польше под Динборком как ломали городовую белокаменную стену ис той стены по спине бит камением и по дохтурскому свидетельству от службы отставлен и ис походу отпущен»[222].

Подавляющее большинство русских войск – примерно десять тысяч воинов против четырехсот шведов – оказало свое действие на ход событий. Храбрый и малочисленный шведский гарнизон сопротивлялся отчаянно, устраивая вылазки[223], однако не смог одновременно вести минную войну, восстанавливать укрепления, а главное – не смог восстановить пострадавшие от огня русских батарей пушки. Судя по данным перечня раненых при штурме Динабурга, только 36 человек от общего количества пострадало от огня шведской артиллерии, причем ядрами было ранено только два человека, остальные воины были выведены из строя «дробом», т. е. картечью, во время штурма.

31 июля был отдан приказ взять город приступом. Русские воины, атаковавшие полуразрушенные бастионы, попали под сильный и меткий огонь шведов, который они вели из тяжелых крепостных ружей – «затинных пищалей» и мушкетов: «Драгун Христфорово полку Юкмона Васка Толстяков перебита левая рука из затинной пищали кость переломлена; Данилова полку Краферта солдаты Архипко Гончаров застрелен из мушкета в затылок, пулка в нем, Микифорко Сергеев застрелен из мушкета в левое ухо пулка в нем, сержант Степка Борсуков застрелен из мушкета в спину да в рот обе пулки в нем, прапорщик Тюшка Борсуков застрелен из мушкета в левую руку пулка в нем, Сенка Перцов застрелен из мушкета в правую ногу в трех местех кость переломлена, Александрова полку Гипсона солдат Гришка Краснов ранен в левую ногу из мушкета пробита наскрозь…»[224]. Среди прочих пострадали и стрельцы: «Стрельцы Семенова приказу Полтева Юшка Лукьянов застрелен из затинной у правой руки кость переломлена, руку отрезали; Трофимко Коширин застрелен из затинной у левой руки кость переломлена, а у правой оторвало два перста; Ерька Моисеев перебита левая рука выше локтя из затинной кость переломлена…»[225]. Всего от мушкетных пуль пострадали 170 человек разных полков. Из «затинных пищалей» шведы поразили 17 человек.

Вражеский огонь не остановил солдат и стрельцов, которые преодолели расстояние от своих траншей до бастионов и полезли на валы и в пролом. Шведы, не желавшие сдаваться, отбивались отчаянно – на атакующих посыпались камни, гранаты, тяжелые бревна – катки: «Томосова полку Боли солдат Максимко Михайлов ополен из гранаты порохом по лицу рана болна; Александрова полку Бутлера Самсонко Григорьев ранен каменьями зубы вышибены губа верхняя розшибена нога левая помята катком; Ивана Иванова сына Ладыгина человек Алешка Иванов опален порохом; Фрянцова полку Траферта Ивашко Фектистов ушибен катком по голове; Вилимова полку Алема драгун Фатьянко Микитин переломлена правая рука катком; Данилова полку Траферта солдаты Офонка Маконов ранен в голову каменьями, Ивашко Десятов правая рука катком помята рана лехка…»[226].

Теряя людей, русские воины все же взошли на валы. Шведы бросились в рукопашную: «Иванова приказу Нелидова пятидесятник Петрушка Васильев застрелен из мушкета в правое колено пулька в нем да по голове порублен шпагою; Алексеева полку Бутлера солдат Матюшка Ваксаев пикою зубы выбиты рана тижела; Аврамова полку Лесли Буланко Богданов колот пикою в левую руку; Алексеева полку Бутлера солдат Васка Ондреев пробито копьем горло; Хлебенного дворца стряпчего Ивана Протасьева человек Филка Клементьев ранен правой глаз выбит протазаном; Ондреева полку Гамонта солдат порублен по правой руке бердышем; столника Родиона Матвеевича Стрешнево человек Бориско Обакумов посечен бердышем по лбу; Аврамова полку Лесли солдат поколот в голову пикою рана лехка…»[227].

Московские стрельцы на рисунках из «Книги об избрании на превысочайший престол великого Российского царства великого государя, царя и великого князя Михаила Федоровича Всеа Великия Росии самодержца» («Книга об избрании на превысочайший престол великого Российского царства великого государя, царя и великого князя Михаила Федоровича Всеа Великия Росии самодержца»: Рукопись. Комментарии. Текст. – М.: Федеральное гос. бюджетное учреждение культуры «Гос. ист. – культур. музей-заповедник «Московский Кремль», 2014. – 308 с. – ЛЛ. 16–17).

В ближнем бою продемонстрировали воинское умение и сноровку во владении холодным оружием московские стрельцы, среди которых только четыре человека получили легкие ранения лица и кистей рук: «Стрельцы Семенова приказу Полтева Перфилко Яковлев у левой руки пересечены бердышем персты рана лехка, Федка Прохоров бердышем рука посечена рана лехка, Васка Иванов посечен по щеке бердышем рана лехка, Яшка Сергеев посечена рука по перстам излечен службе может…»[228].

Русские солдаты и стрельцы выбили шведов из бастионов и ворвались в город. Бой продолжался недолго – остатки шведского гарнизона были просто подавлены огромным численным превосходством русских. Динабург был взят. Общая цифра потерь русского корпуса при штурме города составила 167 человек раненых «лехкими и тижолыми раны»[229]. Точное число невосполнимых потерь до настоящего времени обнаружить не удалось.

А. А. Михайлов в своей работе высказал утверждение, что главная роль в штурме Динабурга принадлежит солдатам «нового строя», т. к. они потеряли больше людей, чем московские стрельцы[230]. Такой обобщенный довод ошибочен. Простой подсчет показывает, что солдат «нового строя» в этой операции было больше, чем стрелецких приказов: семь полков (примерно 7000 человек по штату, без учета беглых и больных), генеральский полк А. Лесли (3000 человек по штату), два драгунских полка и слободские драгуны (примерно 2500 человек) и шесть приказов московских стрельцов (6000 человек по штату). А. А. Михайлов не учел характера ранений стрельцов и солдат, которые подробно описаны в документе. И у стрельцов, и у солдат есть пострадавшие от огня пушек, затинных пищалей и мушкетов, но главное, и у стрельцов, и у солдат есть пострадавшие в рукопашной, т. е. в прямом бою со шведскими воинами. Поэтому логично утверждать, что стрельцы и солдаты сражались плечом к плечу и одинаково выполняли поставленные задачи.

4.2. Осада Риги 21 августа – 5 октября 1656 г

Рижские укрепления, считавшиеся мощными и неприступными, в середине XVII в. находились не в лучшем состоянии. Город защищали старые, еще средневековые стены, одна линия валов и бастионов, выстроенная во время Тридцатилетней войны перед поясом стен, и цитадель – незначительно перестроенный древний замок ливонских рыцарей.

По данным М.П. Истомина, «в городе числилось: пехотинцев 1800, конницы легкой и тяжелой 2000 человек и около 1500 вооруженных обывателей, всего, таким образом, около 5000 человек, носивших оружие. Пушек, ядер и пороху было недостаточно, солдаты были не одеты; денег не было…»[231]. Однако на стороне осажденных было время. На русскую армию, осадившую Ригу, неумолимо надвигалась слякотная и холодная прибалтийская осень с дождями, раскисшими дорогами, и, как следствие, затрудненной логистикой. Оперативный подвоз продовольствия и боеприпасов, своевременная эвакуация раненых из осадного лагеря становились невозможными.

За все время осады не было предпринято ни одного штурма. Однако московские стрельцы отличились во время вылазок гарнизона. Иконографический источник, живописный план «Осада Риги царем Алексеем Михайловичем», подробно показывает всю схему рижских укреплений и указывает местонахождение солдатских и стрелецких подразделений. Позиции московских стрельцов показаны на западе осадной линии, ближе к реке, и напротив Пороховой башни, практически в центре[232]. План иллюстрирует момент вылазки осажденных, которую московские стрельцы блокировали встречной атакой и выручили попавших под удар солдат. По некоторым данным, стрельцы понесли большие потери, в т. ч. погиб один голова приказа.

Осада складывалась крайне неудачно для русских войск: «Неудачи русских современники-лифляндцы объясняли следующими причинами: во-первых, недостатком в хороших инженерах и артиллеристах, во-вторых, отсутствием цельнаго плана в стратегических действиях. Поэтому осаждающие причиняли гораздо больший вред зданиям, нежели людям… Обстреливая город днем и ночью, Русские успели сделать подкоп под Банную башню, а с батареи, устроенной на стенах Иисусовой церкви, сильно беспокоили осажденных»[233]. Как указывалось выше, общая стратегическая ситуация (вероломство союзников и т. д.) и погодно-климатические условия не позволили довести осаду до конца: «Значительная убыль в войсках, слухи о приближении вспомогательных шведских отрядов, а вместе с последними и самого короля Карла X побудили Алексея Михайловича дать приказ о снятии осады. 5 октября 1656 г. русские покинули окрестности Риги и направились обратно»[234].

Отход русской армии к Полоцку был тяжелым. К осенней распутице прибавилась проблема водного транспорта, т. к. многие грузы и войска прибывали под Ригу на стругах по Северной Двине. На обратном пути воинам пришлось волоком преодолевать двинские пороги. По данным источников, именно в это время отмечены очень частые случаи бегства московских стрельцов и солдат со службы[235]. Этот факт очень важен. В рижском походе участвовали переформированные в 1655 г. приказы, в составе которых было много городовых стрельцов, уступавших московским в уровне мотивации и не имевших за плечами опыт кампаний 1654-55 гг. Служба городовых стрельцов, особенно представителей центра страны, не была связана с боевыми действиями ввиду удаленности этих городов от границ государства и не предполагала постоянного риска и возможности погибнуть. Поэтому испытания, выпавшие на долю стрельцов в рижском походе, послужили своеобразным механизмом отбраковки кадров. Если учесть, что именно в рижском походе в составе московских стрелецких полков отмечено появление неких «даточных», то можно уверенно предполагать, что именно с 1656 г. начинается практика пополнения московских стрелецких приказов представителями других сословий, которая в дальнейшем получила постоянный характер. В кампаниях 1658–1661 гг. пополнение московских стрельцов за счет наиболее опытных и заслуженных солдат «нового строя» проводилось регулярно.

5. Московские стрелецкие приказы в боевых походах 1658–1661 гг

Активные боевые действия в Белоруссии и на Украине развернулись в 1658 г., после успешных действий польских войск против шведов, а также после измены и мятежа гетмана Ивана Выговского – результата тонкой и ловкой работы польских дипломатов. Московские стрельцы входили в состав воеводских полков ведущих полководцев И. А. Хованского, Ю.А. Долгорукого и А.Н. Трубецкого, а также почти во все гарнизоны стратегически важных городов (Могилев, Вильно, Киев и т. д.) и приняли участие в «Щекавчищине» (обороне Киева 22–24 августа 1658 г.), битве при с. Верки (11 октября 1658 г.), штурме и осаде Конотопа (29 апреля – 28 июня 1659 г.), битве под Конотопом (в третьем этапе битвы, 2-10 июля 1659 г.), битве под Полонкой (18 июня 1660 г.), битве на р. Бася (при с. Губарево 28 сентября 1660 г.), Чудновской катастрофе (сентябрь – ноябрь 1660 г.), битве на р. Суя (21 октября 1660 г.). Единственное крупное сражение, в котором московские стрельцы не участвовали, – битва при Кушликовых горах (8-25 октября 1661 г.). Во всех указанных боестолкновениях московские стрельцы сражались в одних боевых порядках с солдатами «нового строя», в т. ч. и с Выборными полками, что позволяет провести сравнительный анализ их действий.

5.1. «Щекавчищина»: Московские стрельцы в обороне Киева 22–24 августа 1658 г

1658 г. стал годом разрыва гетмана Выговского с Москвой. Время заключения этой унии – сентябрь 1658 г. – как нельзя лучше подходило полякам, т. к. в ноябре заканчивалось перемирие с Россией. Необходимость сражаться с войсками Выговского могла оттянуть значительные русские силы с главных театров военных действий и ослабить Российское государство.

Одним из ударов, задуманных гетманом, был захват Киева. Контроль над древним городом имел огромное моральное значение, Киев был духовной столицей, центром митрополии. Кроме того, Киев был еще и военной базой русских войск, хранилищем военных запасов и единственным стратегическим опорным пунктом русских на правом берегу Днепра. Поэтому для захвата города Выговский выделил значительные силы и назначил командиром своего племянника Данилу.

Как только в окрестностях Киева появились казаки Выговского и татарские чамбулы, жители Киева отказали воеводе Б. В. Шереметьеву в получении пушек из киевского арсенала, более того, отказались пополнить гарнизон и заявили о своем подчинении гетману Выговскому. Количество стволов, оказавшихся в руках выговцев по милости горожан, было достаточно внушительным: «двенадцать пушек (из них три железные, а прочие медные), двенадцать затинных пищалей…»[236]. Вместо того чтобы идти в крепость и усилить гарнизон, киевляне начали переезжать на лодках через Днепр на острова, думая переждать битву там.

Гарнизон Киевской крепости был относительно невелик. По данным Н. Г. Костомарова, в 1658 г. вместе с воеводой Шереметьевым в Киев пришли «1159 человек драгунов и… 413 стрельцов» приказа Ивана Зубова[237]. Очевидно, что приказ Зубова был направлен в Киев на отдых и гарнизонную службу, т. к. численность 413 человек – прямой результат потерь. Штатная численность приказа – 700-1000 человек. Далее Костомаров упоминает солдат полковника Фанстадена, полк которого также находился в Киеве. Таким образом, под командованием воеводы находилось несколько тысяч опытных пехотинцев (и стрельцы Зубова, и солдаты Фанстадена участвовали в сражениях с поляками и шведами).

О московском стрелецком приказе Ивана Дмитриевича Зубова, которому предстояло сыграть одну из важных ролей в обороне Киева, следует сказать отдельно. За плечами этих стрельцов был кровавый и неудачный штурм Смоленска в 1654 г., где во время боя в Королевском проломе пал голова приказа Дмитрий Иванович Зубов (новым головой был назначен сын убитого Иван); тяжелая осада Риги и работы на волоках на двинском пороге Кегоме (откуда некоторые стрельцы, не выдержав голода и непосильной работы, бежали со службы)[238]. Таким образом, стрельцы Зубова приказа были достаточно опытными, обстрелянными воинами.

Артиллерия киевской крепости, судя по всему, превосходила по числу стволов артиллерию Данилы Выговского, что давало осажденным шанс на успешную оборону. Более того, в их распоряжении находились запасы цейхгауза крепости, которая была войсковой базой русской армии. Большую проблему составляли пушки, переданные магистратом Подола киевскому городскому полковнику Яненко, которые могли обстреливать Старокиевскую крепость с любой из возвышенностей.

И еще один немаловажный факт: внутри Старокиевской крепости находились старинные и почитаемые православные храмы (например, собор Святой Софии), что не могло не воодушевлять верующих воинов.

Основным укреплением Киева до 1654 г. была Замковая гора (Киселева гора, Киселевка, старое название – Щекавица, не следует путать с современной Щекавицей), на верхнем срезе которой, на площадке величиной в два гектара размещалась деревянная крепость и дворец киевского воеводы.

Внешний вид замка хорошо виден на рисунке голландского художника Абрагама ван Вестерфельда, который побывал на Украине в 1651 г. Это обычное укрепление типа «острог» с башнями и невысокими стенами по периметру горы. В стенах были проделаны бойницы для пушечной и ружейной стрельбы. Внутри крепости размещались дома для гарнизона, несколько церквей и «палац» воеводы со своими службами.

К 1658 г. эти укрепления уже изрядно обветшали – в «палаце», из которого бежал в 1652 г. последний киевский воевода Адам Кисель, никто не жил, а стены и башни гнили. Крутые и обрывистые склоны Киселевки, когда-то регулярно выкашиваемые киевлянами, обросли травой. Да и сами деревянные укрепления могли защитить жителей Киева только от татар или разбойных ватаг. Любая армия, обладавшая мощной артиллерией, была для замка серьезной угрозой. Это понимал еще в начале XVII в. один из лучших полководцев Речи Посполитой Станислав Жолкевский, который хотел перенести замок на Старокиевскую гору, но время и дороговизна проекта не позволили ему осуществить задуманное[239].

Русские же воеводы после осмотра крепости в 1654-55 гг. признали ее «негодной» и решили построить новый замок на Старокиевской горе[240].

И все же Киселевка была, несмотря на моральную и техническую устарелость замка, сильным укреплением, прежде всего, за счет природных условий. Высокий песчано-глинистый холм с ограниченным количеством удобных подъемов (всего двое ворот в крепости и, соответственно, дорог к ним тоже две, одна – ближе к современному Андреевскому спуску, другая выходила напрямую к Житному рынку), упирающийся в поросшее лесом урочище Кожемяки, был (и является сейчас) великолепным наблюдательным пунктом, с которого видна как на ладони практически вся Старокиевская гора, а особенно хорошо – город Владимира.

Обширная Старокиевская гора давала возможность для постройки крепости, способной вместить большой гарнизон, а также стать стратегической базой русских войск на Украине. За основу крепости были приняты границы «города Ярослава», т. е. черта городских стен при Ярославе Мудром. С 1654 г., когда было принято решение о постройке крепости, укрепления были возведены достаточно быстро.

Восстановить облик Старокиевской крепости достаточно сложно. Дело в том, что она неоднократно перестраивалась и дополнялась позднее, в 70-е гг. XVII в. Патриком Гордоном, в начале XVIII в. по указу Петра I и т. д. Первоначальные укрепления, возведенные стараниями киевского воеводы, скорее всего, состояли из валов, усиленных за счет высоких и крутых боков Старокиевского холма, рядов частокола поверх валов, деревянных башен и каменных «брам» – ворот между валами. Возможно предположить, что валы Старокиевской крепости были возведены как с учетом геометрии самой горы, так и в соответствии с требованиями фортификации, которая декларировала отказ от каменных стен и замков и использование укреплений бастионного типа.

Битва за Киев, получившая в украинском летописании (Черниговская летопись) название «Щекавчищина» по древнему названию Замковой горы – Щекавицы, сравнительно слабо освещена источниками. С одной стороны, упоминания о битве есть, с другой – никаких особенных подробностей не приводится, само событие подается как не очень значимый факт. «Лггопис Самовидця» предельно краток: «Того ж лгта Виговского брат Данило з полками козацкими стал под Юевом на Щекавщ, хотячи Юева доставати, але боярин Шереметов тое его войско розогнал»[241]. Чуть более информативно известие Черниговской летописи: «1658 г. Того ж року Данию Виговскш подступил под город московский Юевскш, от монастиря Печерского, з войском козацюм; а Яненко, полковник киевский, з другого боку, стоячи з козаками на Шекавицы, добывали города московского;… а пот!м, гд1 дня оного Данию Виговскш был весел, Москва, вышедши з города, обоз Даниюв розбши, и Козаков много згшуло, а Даншко Виговскш сам ледво утек; тогди ж i Юев, прежде добываня своего, Москва, город Киев спалил ввесь. I тая война названа есть Скав1чпцна»[242].

23 августа начался штурм Старокиевской горы. Войска Данилы Выговского и татары атаковали крепость со стороны Золотых ворот[243]. Казаки и татары шли в атаку по пологому склону Старокиевской горы, им не мешали ни река, ни болото, а деревья, росшие по берегам реки Лыбедь, только помогали маскироваться. Ответный огонь гарнизона был силен и точен. Кроме того, Данила Выговский, видимо, очень надеялся на хитрость киевского полковника Яненко, рассчитывая таким образом отвлечь и растянуть малочисленный русский гарнизон. Когда стало ясно, что Яненко ничего не удалось добиться в районе Киселевки, Выговский прекратил штурм и отступил к Киево-Печерской лавре.

Ночью выговцы возвели напротив Печерских ворот земляные укрепления (шанцы, т. е. вырыли окопы и насыпали валы). Утром воевода отправил отряд с приказом выбить Выговского из шанцев. В результате жаркого боя русские воины вытеснили казаков и татар Выговского из укреплений и ворвались во вражеский лагерь. Трофеями победителей стали знамена, пушки, бунчук, войсковая печать и множество пленных[244].

Одновременно с началом штурма Старокиевской горы киевский полковник Яненко занял Киселевку и начал обстрел крепости, в которой оборонялся русский гарнизон. Маневр Яненко был успешен. С Киселевки Старокиевская гора прекрасно простреливается, а количество стволов позволяло полковнику бомбардировать всю площадь крепости.

Русские, которым приходилось отбиваться на два фронта – со стороны Золотых Ворот и с Киселевки, решились на отчаянно смелый шаг. Московский стрелецкий приказ Ивана Зубова, подкрепленный полком Фанстадена, вышел из Киевских ворот на Андреевский спуск и начал штурм Замковой горы с целью сбить с нее выговцев и прекратить обстрел.

Как указывалось выше, склоны Киселевки были очень высоки и постоянно осыпались. Грунтовую дорожку (грунт – песок, местами глина) с Андреевского спуска, которой практически никто не пользовался после бегства Адама Киселя из замка, могли испортить трава и дожди. К тому же эта дорожка, обращенная к Подолу, находилась под обстрелом казаков Яненко, которые продолжали бомбардировку крепости и атакующего русского отряда. Подъем на Замковую гору, таким образом, мог быть самоубийством для любого штурмующего.

Московские стрельцы и солдаты сумели ворваться на гору в старый замок и в ходе жестокого боя выбить оттуда казаков Яненко. Киевский полковник отступил с горы к Житному рынку, в свой укрепленный лагерь. Угроза крепости была ликвидирована. Русские не стали закрепляться на Киселевке, а вернулись в крепость, чем ночью воспользовался Яненко, передвинув на гору свой «обоз».

На второй день все повторилось снова. Яненко предпринял новую попытку атаки. Возможно, полковник надеялся ворваться в крепость, пока большая часть гарнизона вела бой у Печерских ворот. В этот раз русский штурмовой отряд возглавил «товарищ» воеводы Шереметьева князь Юрий Барятинский. Казаки Яненко не выдержали удара русской пехоты: «Яненко был отражен от вала…, потерял знамя, был сбит с лошади и ушел в свой обоз на Щекавице; но посланные стрельцы и солдаты достигли до этого обоза и разгромили его; разогнанные казаки бежали во все стороны и многие утонули в Почайне…»[245].

Попытка гетмана Выговского завладеть Киевом провалилась, русские сохранили свою военную базу на Правобережье. Это имело не только стратегическое, но и большое морально-политическое значение, как для украинцев, так и для русских и поляков.

В череде описанных событий отдельного внимания заслуживает битва за Киселевку. Сам по себе бой за Замковую гору был только эпизодом в битве. Однако этот эпизод необычайно ценен, так как дает еще один пример участия московских стрельцов в открытых боях, пример их воинской выучки, дисциплины и отваги, а также пример тактического использования московских стрелецких приказов как отборной штурмовой пехоты. Подобная практика будет продолжать использоваться московскими воеводами вплоть до 1660 г., когда царь

Алексей Михайлович прямым указом запретит боярину и воеводе Трубецкому использование московских стрельцов при штурмах крепостей, не желая терять понапрасну свои элитные войска: «И как к вам ся наша грамота придет, а головы московских стрельцов, Василей Пушечников со товарищи, своих приказов со стрельцами к вам, боярину нашему и воеводам в полк придут, и вы бы их, Василия со товарищи и иных начальных людей и московских стрельцов, берегли, кроме иных боев, к польским и литовским городам на приступы посылать их не велели…»[246].

5.2. Битва при с. Верки 8 октября 1658 г

Осенью 1658 г. польско-литовские гетманы, окрыленные победами над шведами и Янушем Радзивиллом, начали активную маневренную войну на контролируемой русскими части Белоруссии. Следует отметить, что Павел Сапега и Винцент Корвин Госевский (Гонсевский) исключительно грамотно использовали самую сильную сторону своих войск – скорость и мобильность. Большую часть польско-литовской армии составляли легкие и панцерные конные хоругви. Гетманы не располагали многочисленной пехотой и артиллерией и стремились навязать противнику свой вариант войны: набеги и атаки в «татарском» стиле. Для армий, включавших в себя, кроме конницы, пехоту и артиллерию с обозами, маневренная дуэль, предложенная гетманами, была убийственной. Этим приемом польско-литовские отряды сумели разгромить шведов.

Сапега и Госевский, действовавшие порознь, стремились объединить свои отряды, блокировать и отбить Вильно. Первым к городу подошел Госевский.

Князь Ю. А. Долгорукий (будущий победитель Степана Разина), «чтоб не допустить до соединения неприятельские силы, со всех сторон скопляющиеся… решился 8 октября напасть на Гонсевского в селе Варке (Werki). Гонсевский, узнав о приближении Москвы, поспешил предупредить нападение, и сначала конница его имела успех, замешала, обратила в бегство ряды московские, но тут Долгорукий ввел в дело два пехотных стрелецких полка; литва не выдержала и побежала, оставив в руках победителей своего гетмана»[247].

Московские стрельцы на рисунках из «Книги об избрании на превысочайший престол великого Российского царства великого государя, царя и великого князя Михаила Федоровича Всеа Великия Росии самодержца» («Книга об избрании на превысочайший престол великого Российского царства великого государя, царя и великого князя Михаила Федоровича Всеа Великия Росии самодержца»: Рукопись. Комментарии. Текст. – М.: Федеральное гос. бюджетное учреждение культуры «Гос. ист. – культур. музей-заповедник «Московский Кремль», 2014. – 308 с. – ЛЛ. 38–37)

Сражение при с. Верки интересно как факт эффективной боевой работы московских стрельцов. С. М. Соловьев, опираясь на данные отписки князя Долгорукого, писал об активном участии двух московских стрелецких приказов в сражении. «Ввести в дело два пехотных стрелецких полка» против активно атакующей вражеской кавалерии в середине – второй половине XIX в. было вполне возможно. Пехота с XVIII в. и наполеоновских войн знала строй «каре» и атаки сомкнутыми батальонными колоннами, против которых кавалерия была бессильна. Но во второй половине XVII в. эти тактические решения были еще неизвестны. Пехота, не прикрытая от конницы хотя бы обозными телегами или пиками, была обречена на разгром и уничтожение. Но Соловьев следовал источнику и передал информацию точно. Очевидно, на поле боя у с. Верки случилось совершенно неожиданное для поляков событие. Приказы московских стрельцов атаковали, оставаясь при этом вне досягаемости польской конницы.

Важно отметить, что отступление кавалерии ни у поляков, ни у русских не считалось чем-то позорным или необычным. Конница Восточной Европы сражалась в рамках восточной тактики, согласно которой следовало атаковать противника и в случае успеха преследовать и уничтожать, а в случае неудачи – отступить, разорвать контакт, перегруппироваться и атаковать снова.

На основании более поздних документов, относящихся к битве на р. Бася, возможно определить два приказа московских стрельцов, решивших исход битвы. Это приказы Степана Коковинского и Ивана Ендогурова, входившие ранее в гарнизон Вильно, переведенные из полевых войск для несения караульной службы, а также необходимого отдыха и пополнения после понесенных потерь. Князь Долгорукий, перед которым стояла задача отстоять Вильно – стратегическую и политическую точку, задействовал все средства, в т. ч. и эти два приказа московских стрельцов.

Если учесть, что дворянская конница и рейтары Долгорукого мало чем отличались по выучке и качеству снаряжения/конского состава от легкой и средней конницы Госевского, то можно уверенно утверждать, что польско-литовские хоругви отчаянной атакой опрокинули сотни Долгорукого, которые отступили за выстроенные во второй линии боевых порядков московские стрелецкие приказы, прикрытые, по всей видимости, тактической новинкой – переносными рогатками типа «испанский всадник». Подобные заграждения были известны и ранее, но их перевозили на телегах и использовали для защиты обоза, а не в полевом бою. Московские стрельцы выдвинулись вперед, встретили прорвавшихся литовцев своим «фирменным» четким залповым огнем, после чего Долгорукий, перестроивший свою конницу, начал немедленную контратаку, в ходе которой польный гетман Винцент Корвин Госевский, пытавшийся остановить своих воинов, попал в русский плен.

5.3. Штурм и осада Конотопа (29 апреля – 28 июня 1659 г.), битва под Конотопом (третий этап битвы, 2-10 июля 1659 г.)

События Конотопской осады и битвы достаточно полно отражены в источниках: отписке А. Н. Трубецкого, польских «Авизах из табора Выговского», реляции самого И. Выговского и «казацких» летописях. Конотопская эпопея получила широкое освещение в трудах украинских историков после 1991 г.: А. Бульвинского[248], О. Сокирко[249] и др. Главный акцент делался на поражение русской конницы от казаков Выговского и гибель князя С. Пожарского. Победа Выговского под Конотопом возводилась в ранг одного из величайших достижений украинской государственности XVII в. Политизированность и натянутость этой точки зрения очевидна. Подробный и беспристрастный анализ Конотопской эпопеи осуществил И. Б. Бабулин[250].

Конотопская крепость состояла из земляных валов (упрощенных бастионов), усиленных деревянными стенами с башнями, и «замка» – деревянного форта, обнесенного валами и рвом[251]. Для Выговского Конотоп имел несомненную ценность, т. к. город, в случае захвата его русскими войсками, лишал гетмана продукции железной мануфактуры и местных болотных руд, разработку которых начали еще при Хмельницком. Ко времени осады крепость обветшала и для осадной артиллерии не представляла никакой проблемы. Для полевых пушек высокие земляные валы оставались непреодолимой преградой.

В состав воеводского полка князя А. Н. Трубецкого входили московские стрелецкие приказы С. Полтева (герои штурма Динабурга), А. Матвеева (3-й приказ, светло-зеленые кафтаны), Ф. Александрова (5-й приказ, «мясные» кафтаны), приказ А. Мещеринова, приказ «Зимы» Волкова, приказ М. Спиридонова (19-й приказ, «осиновые» кафтаны) и генеральский солдатский полк Н. Баумана[252]. Также И. Б. Бабулин упоминает об участии в штурме Конотопа приказа В. Филосо-фова[253]. В распоряжении воеводы находились как отборные приказы «первого десятка», причем уже воевавшие на Украине в 1655-56 гг. (приказы Матвеева и Александрова), так и приказы «второго десятка» (приказ Спиридонова). Позднее к этим частям присоединились московские стрелецкие приказы С. Скорнякова-Писарева и А. Лопухина, входившие в состав «Рязанского полка»[254], и солдатские полки Ф. А. Фанбуковена, Я. Лесли, Я. Краферта, Я. Фанзагера и В. Фанзейца из состава Белгородского полка Г. Г. Ромодановского[255].

Трубецкой начал осаду города 20 апреля. Стрельцы и солдаты повели траншеи к городским валам, а пушкари начали обстрел конотопских укреплений[256]. 28 апреля воевода «велели в ночи полковникам и головам Московских стрельцов с приказы и драгунским и солдатским полковником с драгуны и с солдаты и Черкасом и даточным людем от шанцов со всех сторон к городу приступать, а их верховых пушек стрелять в город гранаты и огненными ядры»[257]. Князь отдал приказ о приступе, т. к. обстрелы валов из полевых пушек и даже мортир («верховых пушек») не имели результата, уходило драгоценное время, а тяжелых осадных пушек в распоряжении русских артиллеристов не было. «И государевы люди к городу приступали со всех сторон жестоким приступом с лестницы и с приметы с шестого часа ночи, и на город взошли было во многих местех с знаменны и барабаны, и башню сожгли…»[258]. Общую численность частей русской пехоты, участвовавших в штурме, И. Б. Бабулин на основании списков раненых и убитых воинов определил в 10-12000 человек[259]. Вместе с ними сражались примерно 4000 казаков верного России наказного гетмана Беспалого[260]. Численное превосходство русских воинов над гарнизоном было подавляющим. Но штурм был неудачным. Стрельцы, драгуны, солдаты и казаки понесли тяжелые потери и по приказу воеводы отступили в свои траншеи. И. Б. Бабулин полагал, что причиной поражения стало отсутствие у князя осадной артиллерии и слишком поспешное решение о штурме (всего спустя 8 дней осады)[261]. Думается, исследователь прав в своих выводах, но следует добавить, что свою роль сыграл и форт в центре крепости, который позволил осажденным вести беспрепятственный обстрел русских воинов, сумевших ворваться на гребни валов. Русская артиллерия ничем не могла помочь своим товарищам, предельная дистанция стрельбы и ночь свели на нет убойность пушечного огня с батарей Трубецкого. Надо отдать должное князю как полководцу, не побоявшемуся принять на себя ответственность за неудачу и отдавшему приказ о прекращении штурма, чтобы избежать ненужных потерь.

При штурме Конотопа было убито 473 человека, ранено 2657 человек, «зашиблено» 386 человек. Среди раненых были и стрелецкие офицеры высокого ранга: головы «Зима» Волков и М. Спиридонов, полуголовы приказа А. Матвеева Ф. Нарышкин, приказа Ф. Александрова Б. Пазухин и приказа А. Лопухина В. Рожнов[262].

Воевода Трубецкой сделал правильные выводы из неудачи и начал осаду по всем правилам инженерного искусства. «Накануне битвы 28 июня 1659 г. город был на грани падения. Дальнейшие возможности сопротивления его гарнизона были исчерпаны… Второго штурма город бы не выдержал»[263].

В печально знаменитой битве под Конотопом, точнее, в первом и втором этапах этой битвы, московские стрельцы участия не принимали. Это было сражение татарской и русской конницы при незначительном участии гетманских наемников-поляков и верных Выговскому казацких полков. Русская пехота включилась в сражение, когда воевода Трубецкой начал отвод своих войск от Конотопа и отступление к Путивлю. 2 июня выговцы атаковали осадный «табор» Трубецкого. «В результате боя 2 июля мятежники понесли настолько большие потери, что они превысили их урон в битве 28 июля»[264]. Согласно выводам И. Б. Бабулина, опиравшегося на польские, турецкие, украинские и русские источники, 2 июля Трубецкой приказал составить из обозных телег «вагенбург» и начал отступление к переправам на р. Сейм. Солдатские полки «нового строя» и московские стрелецкие приказы двигались под прикрытием этого «табора». Очевидно, что полковые пушки были размещены на возах и заряжены картечью – «дробом». В генеральском полку Н. Баумана и, возможно, в стрелецких приказах, воины несли составленные из полупик «рогатки». При приближении татар и выговцев весь табор останавливался и открывал огонь[265]. Пехота, стреляющая залпами, прикрытая переносными заграждениями и огнем полковых пушек, была серьезным, а чаще всего – непреодолимым препятствием даже для польских гусар. У Выговского же были только татарские чамбулы и казацкие полки, причем казаки шли в бой крайне неохотно. Все попытки разбить полк Трубецкого «на отходе» закончились для выговцев и татар большими потерями и неудачей.

Царь высоко оценил боевую работу генеральского полка Н. Баумана, самого генерала и московских стрелецких приказов. Так, «23 февраля 1660 г. С.Ф. Полтев (московский стрелецкий голова, участник Конотопской эпопеи. —А.П.) был пожалован еще одним серебряным кубком, атласом, сороком соболей, придачей к поместному окладу 100 четями земли и да к деньгам 15 рублями. Сверх того ему же было дано 700 ефимков на приобретение вотчины»[266].

Очень важно, что очевидец-иностранец, автор документа «Авизы из табора Выговского», не видел отличий между действиями солдат и стрельцов: «Была там и вся (неприятельская) пехота в полках, которая насчитывает 20 тысяч и которая была научена на иноземный лад…»[267]. Это свидетельство в очередной раз подтверждает идентичность тактических приемов солдат «нового строя» и московских стрельцов.

5.4. Битва под Полонкой 18 июня 1660 г

Битва под Полонкой (Ляховичами) в польской историографии Тринадцатилетней войны занимает почетное место, т. к. результат битвы считается одной из побед национального героя гетмана С. Чарнецкого. Панегирическое отношение к личности полководца породили ряд мифов, которые обоснованно опровергли О. А. Курбатов[268] и И. Б. Бабулин[269].

Воевода А. И. Хованский в 1660 г. должен был совершить поход на Варшаву силами Новгородского полка: «с конными и с пешими людьми стоять в Бресте до весны… и ратных людей посылать войною к Аршаве, и чтобы промысл учинить над Аршавою… и Аршава разорить»[270]. Князь выдвинул свои силы в поход в марте 1660 г. Небольшая, но хорошо укрепленная и тактически важная крепость Ляховичи задержала полк Хованского. Штурм оказался неудачным, князь повторил ошибку Трубецкого под Конотопом, а осада тянула время, которое использовал С. Чарнецкий, лучший полководец Речи Посполитой во второй половине XVII в. Для усиления полка Хованского в распоряжение князя были переданы стрелецкие приказы Тимофея Полтева («лимонные» кафтаны, 9-й приказ), Василия Пушечникова (темно-зеленые кафтаны, 8-й приказ) и Михаила Ознобишина (красные кафтаны). Приказ Пушечникова при переходе к боевому лагерю Хованского был атакован литовской конницей. В. Пушечников со стрельцами пришел в село Бешенковичи и «стал обозом, и того ж часу пришли на него, Василья, литовские люди Сапегина войска полковник Кмитич со многими людьми и учали на обоз приезжать всеми людьми и напусков де конных было до вечера с десять, и милостью Божией… от обозу отбили… С часу шестого ночи или болыпи и напуски де и бои жестокие были, и милостью Божией… обозу не разорвали и их (литовских воинов. – А.П.) от обозу отстрелили и с полуночи (литовцы) приступать не почали, потому что людям их на приступе великую шкоду учинили, а до самого дня около обозу ездили и ему уграживали…»[271]. Стычка под Бешенковичами является хорошим примером самостоятельности и тактической грамотности стрелецких голов приказов «первого десятка», а также примером дисциплины и стойкости московских стрельцов.

Приказы Полтева, Ознобишина и Пушечникова прибыли в распоряжение Хованского и приняли участие в неудачном штурме Ляхович 15 мая 1660 г.[272] Воевода потратил на городок драгоценное время и упустил возможность похода на Варшаву. Гетманы П. Сапега и С. Чарнецкий успешно воспользовались ошибкой Хованского и решили одновременно деблокировать Ляховичи, нанести удар по войскам князя и таким образом сорвать наступление русских на земли Короны.

18 июня 1660 г. оба войска встретились у городка Полонка. Трубецкой занимал выгодную позицию, русские боевые порядки были прикрыты рекой. Московские стрелецкие приказы и артиллерия находились в центре полка Хованского[273]. Если учесть, что большую часть польско-литовского войска составляла конница, то воевода мог рассчитывать на успех, навязав оборонительное сражение. Однако Чарнецкий предпринял глубокий обход левого русского фланга силами легких хоругвей, в одной из которых служил шляхтич Ян Хризостом Пасек, автор известного «Дневника». В результате прорыва легкой конницы в отчаянной рукопашной схватке почти полностью погиб приказ новгородских стрельцов: «Жестокая тут началась резня в этой теснине, а хуже всего были бердыши, четверти часа не прошло с начала этой схватки, вырезали их (русских. – АП.), так что ни один не ушел, поскольку были в чистом поле…»[274]. Гусарские хоругви в это же время атаковали на правом фланге и опрокинули конницу Хованского, которая покинула поле боя[275]. Нельзя не учитывать, что по уровню доспешности и вооружения дворяне сотенной службы и рейтары ничем не отличались от польских панцерных и легкой конницы, а вот гусарам проигрывали и по доспеху, и по качеству конского состава, и по выучке. Дворянские сотни не практиковали атаки с длинными копьями, своего рода «визитную карточку» польских гусар. «Солдатские полки Змеева, ранее понесшие большие потери и окруженные у переправы, большей частью погибли вместе со своими полковниками»[276].

Приказы московских стрельцов отступили к березовой роще и долго отбивались от польской конницы за импровизированной засекой из поваленных деревьев: «Лишь пехота, в кучу сбившись, отступила в порядке на добрых полмили и в березняке неком, наподобие пасеки окопанном, остановившись со всякой амуницией и инфантерией, оборонялась»[277]. Якуб Лось констатировал, что «урон она (русская пехота. – А.П.) нам тут причинила больший, нежели в решающей битве: пан Туровский, поручик его милости старосты шремского, погиб; его милости пану Михалу Ржевускому, в ту пору хорунжему ясновельможного пана кравчего (Вацлава Лещиньского), а теперешнему старосте хелмскому, зубы выстрелом выбило, также пана Доманевского, хорунжего усарской его величества короля хоругви, пана Каловского, пана Собещанского подстрелили, пана Крушевского (Владислава) изрубили, и много других воинов, как выстрелами, так и бердышами поразили…»[278]. Пасек утверждал, что после артиллерийского обстрела засек русские пехотинцы начали сдаваться и были вырублены польской конницей[279]. Однако И. Б. Бабулин установил, что русская пехота сумела вырваться из окружения и пробиться к Полоцку[280]. Во время обороны засеки и прорыва к Полоцку московские приказы и присоединившиеся к ним остатки солдатских полков понесли тяжелые потери. Долгое время считался погибшим голова М. Ознобишин, однако в 1661 г. выяснилось, что он попал в плен вместе с головой приказа московских стрельцов Новгородского разряда Н. Волковым и князем С. Щербатовым[281]. 12 июля князь Хованский провел смотр пробившимся из окружения пехотным частях своего «полка», в т. ч. и московским стрелецким приказам: «Московских стрельцов голова Василей Пушечников, подголовье Иван Лопатин, того ж приказу сотники: Иван Лопков, Степан Болотов, Иван Оксентьев, стрельцов налицо 192 человек, голова Тимофей Полтев, подголовье Дмитрей Полтев, да его ж приказу стрельцов налицо 196 человек, голова Михайло Ознобишин июня в 18 день убит в местечке Полонке, подголовье Алексей Лаврентьев и сотники его ж приказу в Полоцку налицо Володимер Шилов, Офонасей Шилов, Степан Фрязинов, стрельцов налицо 169 человек…»[282]. В отписке нет уточнений о характере потерь среди стрельцов, не выделены отдельно убитые, раненые, попавшие в плен, беглые и пропавшие без вести. Но даже без этих данных можно сделать вывод, что московские приказы, входившие в «первый десяток» (каждый приказ – 1000 человек) потеряли более трех четвертей личного состава в процессе боя за засеку и прорыва из окружения. Потери в солдатских полках были еще тяжелее, причем Хованский особенно отметил многочисленные факты побегов со службы: «Солдат: Индрикова полку Гульца солдат было под Ляховичами 281 человек, а в Полоцку солдат объявилось налицо 49 человек, не бывали в Полоцком 232 человек. Иванова полка Водова под Ляховичами солдат олонецких было 361 человек, и с дороги, идучи к Полоцку, сбежало 233 человек, в Полоцк на смотре объявилось 128 человек Еремеева полку Росформа солдат налицо 169 человек, сбежало 332 человек»[283]. Следует отметить дисциплину и стойкость московских стрельцов в этом тяжелом и крайне неудачном для России сражении.

Царь Алексей Михайлович в своем письме упоминает интересную подробность: «Поляки боярина нашего и воеводу князь Ивана Андреевича Хованского за ево беспутную дерзость, что он кинулся с двемя тысечи конных да с тремя приказы московскими противу двадцати тысечь и шел не строем, не успели и отыкатца, а конные выдали – побежали, а пеших лутчих людей побили з две тысечи человек, а конных малая часть побита, да Михайло Ознобишина (московского стрелецкого голову. – А.П.) убили ж…»[284]. Царь подчеркивает, что Хованский «шел не строем», а стрельцы и солдаты «не успели и отыкатца». Если «не строем» можно толковать по-разному, в зависимости от контекста, то «отыкатца» следует однозначно понимать как «огородиться». Иными словами, русская пехота не успела огородиться от польской кавалерии обозными телегами («табором») и «рогатками» («испанскими всадниками»), как Трубецкой под Конотопом. Возможно, воевода переоценил неприступность берегов р. Полонка и не отдал приказ о постройке полевых передвижных укреплений, без которых пехота была обречена на гибель. Как известно, стрельцы и солдаты под общим командованием стольника Щербатова сумели пробиться к роще и соорудить засеку из поваленных стволов, которая стала непреодолимым препятствием для польской конницы. Нельзя не отметить, что в битве под Полонкой московские стрельцы и солдаты действовали в одних боевых порядках без каких-либо помех и противоречий, что еще раз указывает на идентичность тактики и обучения этих частей.

После победы над Хованским под Полонкой П. Сапега и С. Чарнецкий овладели Минском и повели наступление на Могилев с целью прервать контроль русских над главной торговой артерией региона – Днепром.

5.5. Битва при Басе (Губаревская битва) 28 сентября 1660 г

На помощь осажденному Могилеву поспешил Ю. А. Долгорукий. В состав его отряда, помимо прочих частей, входили московские стрелецкие приказы Степана Коковинского, Ивана Мещеринова, Ивана Ендогурова, Андрея Остафьева, Андрея Коптева и Бориса Бухвостова[285]. Приказы Коковинского и Ендогурова входили в состав воеводского полка Долгорукого еще в 1658 г., со времени битвы при с. Верки. Остальные четыре приказа прибыли из Москвы. Очевидно, что ситуация на Белорусском театре военных действий, сложившаяся в результате поражения Хованского и прорыва Сапеги и Чарнецкого к Могилеву, потеря Минска, Мстиславля и Кричева обеспокоили царя. В царской грамоте было прямо указано: «и промысл чинить, смотря по тамошнему делу, сколь милосердный Бог помощи подаст»[286]. Долгорукому были приданы не просто четыре приказа московских стрельцов, а исключительные полномочия, которые символизировали стрельцы.

24 сентября 1660 г. началась битва на р. Басе – длительное противостояние воеводского полка Ю. А. Долгорукого и польско-литовских войск под командованием П. Сапеги, С. Чарнецкого и М. Паца. Ход битвы возможно проследить по отписке Долгорукого и дневникам польских шляхтичей – участников битвы: Якуба Лося и Яна Почобута Одланицкого. Анализ битвы, основанный на данных упомянутых источников и польской историографии, осуществил А. В. Малов в своей работе о начальном периоде истории Выборных солдатских полков «нового строя». Сражение представляет большой интерес как с точки зрения военного искусства Тринадцатилетней войны, так и в связи с успешной боевой работой русской пехоты, в т. ч. и московских стрельцов.

Московские стрельцы на живописном листе «Отпуск стрельцов водяным путем на Разина» – Фомичева 3. И. Редкое произведение русского искусства.// Древнерусское искусство XVII в. М., 1964. С. 317–322.

По данным отписки Ю. А. Долгорукого, его воеводский полк и полк его «товарища» – воеводы О. И. Сукина 24 сентября 1660 г. подошли к селу Господы в 40 верстах от Могилева и «учали строиться обозы»[287], т. к., по рассказам захваченных пленных, под городом, в селе Углы, находилось «жмойцкое войско» во главе с гетманом М. Пацем, которое усилилось за счет полка «региментаржа» Я. Полубинского[288]. Боевой лагерь «жмудских» (т. е. литовских) войск находился «у села Углов на полях за рекою Басею у крепких мест подле болот меж рек а село де Углы на реке на Басе, от села Господ от обозов наших (т. е. русских. —А.П.) 10 верст»[289]. Воевода Долгорукий не пытался организовывать штурм укрепленного польского табора, но расположил свой лагерь так, чтобы сражение было неизбежно. У Паца и Полубинского не оставалось выбора, манерврировать или принять бой. В случае отступления князь мог атаковать гетманов «на отходе». В этот же день к таборам у с. Углы прибыли литовский гетман П. Сапега с литовскими хоругвями и С. Чарнецкий с коронными хоругвями[290]. Таким образом, поляки сосредоточили против Долгорукого лучших полководцев Речи Посполитой, недавних победителей Януша Радзивилла и шведов. По словам захваченных языков, «у гетмана де Павла Сапеги 2 роты гусар – в роте по 230 человек, 20 рот казацких («панцерных». —А.П.) – в роте по 100 человек и по 120 человек, 3000 драгунов, 2000 салдат; у гетмана у Чернецкого 3 роты гусар, в роте по 100 человек, 4000 драгунов, у Паца 4 роты гусар – в роте по 200 человек, а рейтар и пехоты нет; у Полубенского де 13 рот казацких, 8 рот драгун… а всего у Сапеги и у Чернецкого и у Паца и у Полубенского с 15000. А полковник Кмитич пришол от Витепска к гетману Сапеге, а с ним 500 человек. А наряду у Сапеги и у Чернецкого и у Полубинского 16 пушек, а у Паца… пушек нет..»[291]. Главной ударной силой в польском войске являлись гусарские хоругви, опасные своими таранными атаками с длинными пиками-«држевами». Казаки-«панцерные» и польские рейтары почти ничем не отличались от русских рейтар и дворян сотенной службы. Одной из самых сильных сторон полка Долгорукого было наличие у воеводы большого количества пехоты (генеральский полк генерал-майора В. Дроманта, полк Альбрехта Шневенца, полк Филиппа Фанбуковена, полк Билима Брюса, драгунский полк Христофора Окмана), в т. ч. элиты – шести московских стрелецких приказов (С. Коковинского, И. Мещеринова, И. Ендогурова, А. Остафьева, А. Коптева, Б. Бухвостова) и Выборного солдатского полка полковника Аггея Шепелева[292]. Кроме этого, перед выступлением под Могилев Долгорукий получил от смоленского воеводы князя Б. А. Репнина «пушку верховую…, а к ней 138 гранат» и «34 пищали, к ним всем 6720 ядер»[293].

24 сентября гетманы предприняли разведку боем, причем, судя по данным расспросов языков в штабе Долгорукого, Сапега и Чарнецкий атаковали с ходу. Польская конница наткнулась на полк Долгорукого, который вывел из лагеря не только конные части, но и пехоту с пушками: «Мы… с конными и с пешими людьми и с пушки выбрались из своих обозов против польских людей»[294]. Бой длился «от 6 часа по другой час ночи»[295]. Польские атаки, длившиеся целый день, были безуспешными, гетманы отступили. Воевода бросил свою кавалерию в контратаку. Долгорукий писал: «Ратных людей гетманов и польских людей с поля сбили, и многих побили и переранили и от села Губарева гнали их до обозов до реки Баси»[296]. При составлении отписки воевода, как отмечал А. В. Малов, был очень точен в формулировках[297]. Долгорукий писал: «с поля сбили», а не «разбили наголову» и т. п. Воевода констатировал успех, но не утверждал, что разгромил противника. Для польской и для русской конницы отступление, как уже указывалось выше, несмываемым позором не считалось. Воевода воспользовался первым успехом и перевел свой укрепленный лагерь в отбитое у врага с. Губари (Губареве): «После бою стали мы со всеми твоими ратными с конными и с пешими людьми и с пушки в селе Губареве, устроясь обозы, от гетманов и от польских людей обозов в трех верстах…»[298]. Долгорукий навязывал своим противникам большое сражение. Противоборствующие лагеря разделяли всего три версты и река. 25 и 26 сентября прошли в ожесточенных конных сшибках – «подъездах». Интересно, что воевода во время стычек польской конницы со сторожевыми дворянскими сотнями и рейтарскими ротами не бездействовал в лагере, а выводил войско в поле «со всеми твоими ратными с конными и с пешими людьми и с пушки, выбрався, стоял близко своих обозов»[299]. Боевые порядки пехоты, прикрытые «надолбами» и «рогатками», усиленные артиллерией, давали возможность русской коннице маневрировать на поле боя, отступать в случае необходимости и заманивать польские хоругви под мушкетный и пушечный огонь.

26 сентября «пришли к обозом нашим гетманы Павел Сапега и Чернетский со многими польскими и литовскими людьми, и многие роты учали биться со сторожевыми сотни и роты полков наших, и мы выбрались со всеми твоими ратными с конными и с пешими людьми и с пушки против гетманов и был у нас с гетманы бой большой…», в ходе которого польские хоругви опять были «сбиты с поля»[300].

27 сентября польские солдаты выстроили в поле укрепления – «шанцы», в которых разместили артиллерию. Возможно, польская пехота не имела в своем распоряжении передвижных полевых заграждений – «рогаток». Якуб Лось подробно описал конструкцию этих рогаток и особенности построения подразделений: «…имели они из высушенного елового дерева жерди, наподобие тех, что к ногам узников приковывают, только те шесты были длиною в шесть локтей, а через каждые пол-локтя дыра проверчена, сквозь которую кныблики (колышки) на ремнях просунуты для закрепления необычайно длинных пик, специально для этого изготовленных. Вот оными жердями и пиками каждая пехотная баталия кругом опоясалась, и рядами обычными, вперед пикинеров поставивши, они сдерживали наступление наших с огнем, не беспокоясь, что их прорвут…»[301]. Благодаря «рогаткам» пехота воеводы могла активно действовать на поле боя.

Большое сражение состоялось 28 сентября 1660 г. Долгорукий и гетманы задействовали все силы. Наибольшего успеха русские войска добились в центре, где под знаменем самого воеводы находились московские стрелецкие приказы и Выборный солдатский полк. Отписка Долгорукого не содержит подробного описания действий. Дневники польских шляхтичей – участников битвы, Якуба Лося и Яна Почобута Одланицкого, передают только общие данные о ходе битвы в центре поля боя, т. к. Якуб Лось сражался против войск русского левого фланга, а Почобут – против правого фланга. В центре «ваши ратные люди польских и литовских многих людей побили и с поля сбили к шанцом их, а те шанцы сделали они по сю сторону реки Баси, близко своих обозов, в тех шанцах поставили пушки, а в языцех на том бою твои ратные люди взяли 32 ч., да пушку большую со станком, в 4 гривенки ядро… да на том же бою взято знамя большое жмойцкаго войска начальника Михаила Паца, да ротных гусарских и рейтарских и казацких рот Чернетского полку взято 6 знамен, да гусарских 46 древок с прапоры…»[302]. Ян Почобут Одланицкий пересказывал в своем дневнике, что русский «центр остался невредим и почти что с победой возвратился, ибо, много нашей пехоты побивши, и орудие полкартоунне захватили за неумелостью нашей конницы… которая, спину москве показавши, свою пехоту лошадьми потоптала»[303]. Указанные в перечне русских трофеев «гусарские древки с прапоры», т. е. пики с флажками-«флюгерами», дают основание полагать, что битва в центре началась атакой гусарских хоругвей. Судя по дневнику Почобута, воевода грамотно спровоцировал противника, т. к. русские полки начали сближение и открыли огонь из 25 орудий[304]. Гусары и панцерные не выдержали обстрела и атаковали, но были отбиты мушкетными залпами элитной русской пехоты – московских стрелецких приказов и Выборных солдат, усиленных артиллерией и надежно прикрытых «рогатками». Долгорукий лично возглавил контратаку русской конницы. В именном наградном указе подчеркнуто, что князь «в напуске был сам»[305]. Очевидно, что атака Долгорукого была настолько сильной и решительной, что русские дворяне и рейтары захватили польские шанцы, преследуя разгромленных гусар и панцерных. Знамя Паца попало в русские руки, а гусары расстроили боевые порядки польской пехоты, без «рогаток» обреченной на гибель.

На флангах полякам удалось прорвать строй русской конницы: «…сотни многия и сотенные люди из розных сотен с бою побежали к своим обозом, а рейтарские два полка Рычерта Полмера да Томоса Шаля все побежали к обозом же, и драгуны Христофорова полку Окмана и солдаты Филипиусова полку Фанбуковена и Вилимова полку Брюса своровали ж, покиня полковников и начальных людей, с бою побежали…»[306]. Возможно, что бегство конницы произошло именно вследствие бегства солдатских полков, т. к. пехотные баталии служили своего рода передвижными фортами для прикрытия кавалерии – основной ударной силы на полях сражений XVII в. Однако не все пехотинцы потеряли голову. Это предположение косвенно подтверждается словами очевидца, Яна Почобута, который писал, что гусарская хоругвь, увлекшаяся преследованием, «между двух пехотных баталий угодила» и попала под перекрестный огонь[307]. Дворяне и рейтары, сбитые атаками польских хоругвей с позиций, не смогли отступить за свою бежавшую пехоту и перегруппироваться и, естественно, также вынуждены были искать спасения в укрепленном лагере.

На поле боя сложилась патовая ситуация. Польские хоругви неоднократно, но безуспешно атаковали русскую пехоту, в т. ч. московских стрельцов и Выборных солдат: «Гетманы со всеми своими полки учали напускать на нас жестокими напуски»[308]. Долгорукий укрыл сохранившие дисциплину дворянские сотни и рейтарские роты за строем пехоты. Лось и Почобут одинаково признают, что русский строй польские хоругви «прорвать, однако, никак не могли»[309]. А. В. Малов со ссылкой на Я. Лося отмечал интересный факт: «Из-за тесноты русского пехотного строя, а также ожесточенности боя и интенсивности огня русской пехоты на солдатах начали вспыхивать и взрываться пороховые сумки («пульверсаки»)… Лось даже описывает, что, объезжая поле боя на следующий день, он видел больше сброшенных обгорелых тулупов и кафтанов с бывшим на них снаряжением, «нежели побитых пехотных (людей)»[310]. Этот эпизод нуждается в некотором объяснении. Кожаные сумки (упомянутые «пульверсаки») для переноски мушкетного пороха находились в каждом пехотном подразделении для пополнения боезапаса. Такие сумки упоминаются и в числе снаряжения, полученного полком Долгорукого в Смоленске: «20 мешков коженных пороховых»[311]. В каждую сумку могло помещаться несколько килограммов пороха. Взрывы таких сумок неизбежно привели бы к большим потерям среди русской пехоты, сражавшейся в центре, – стрельцов и Выборных солдат. Однако в 6 стрелецких приказах в ходе всей битвы было убито 36 человек, ранено 77 человек и пропало без вести 8 человек[312]. В Выборном и солдатских полках Дроманта и Шневенца: «Выборного Агеева полку Шепелева побиты: капитан Филат Степанов сын Безобразов, 2 ч. прапорщиков…, да 35 драгунов, да 3 драгунов безвестно нет, того ж полку ранены 2 прапорщиков… да 53 драгунов. Генерала маеора Вилимова полку Дроманта побито 4 солдат, да ранены: капитан… да 10 солдат… Альбректова полку Шневенца побиты: 1 прапорщик… да 17 солдат, да ранено 31 солдат»[313]. Тяжелые потери, 93 человека убитыми и пленными, 158 человек ранеными и 53 человека пропавшими без вести, понес только бежавший с поля полк Фанбуковена[314]. Отписка о потерях не констатирует фактов самоподрыва стрельцов и солдат. Думается, что под словом «пульверсаки» Лось понимал не пороховые сумки, а патронташи русских драгун и пороховые натруски. В этом случае случайное возгорание пороха от попадания искры или горящей селитры от фитиля более чем реально. Во время практических опытов по стрельбе из массо-габаритных муляжей голландских мушкетов сер. XVII в. сотрудники ВИК «Московские стрельцы» неоднократно сталкивались с проблемой возгорания кафтанов и снаряжения от разлетающихся с мушкетной полки фрагментов прогоревшего фитиля и кусочков горячей селитры.

Заявленные Маловым «интенсивность огня» и «теснота строя» также нуждаются в уточнении. Интервалы между солдатами в строю составляли «одинарную промежку» (вытянутую руку) или «двойную промежку» (две вытянутых руки). Плечом к плечу пехота смыкалась только при угрозе кавалерийской атаки. Но даже в этом случае опасная ситуация могла возникнуть только при стрельбе «нидерфален» (тремя плотными шеренгами: 1) с колена, 2) с полуприседа, 3) стоя во весь рост). «Интенсивность огня» в данном случае термин условный, т. к. пехота должна была стрелять только в упор, на поражение, а не «по аеру», вести не частый, а убойный огонь. Скорость стрельбы из фитильного мушкета составляет два/три выстрела в минуту с учетом перезарядки оружия. Боезапас каждого пехотинца составлял 12 выстрелов, а пополнение боезапаса (засыпка пороховой мякоти из «пульверсака» в «бандолер») во время строевой стрельбы невозможна.

Таким образом, русская пехота успешно отразила атаки польской конницы. «А с боя отошли мы со всеми твоими ратными с конными и с пешими людьми и с пушки в свои обозы в село Губарево часу в третьем ночи…» – писал Долгорукий[315].

Гетманы и воевода простояли в укрепленных лагерях у д. Углы и Губарево до 8 октября, когда сражение снова разыгралось по сценарию 24 сентября и поле боя окончательно осталось за Долгоруким.

Московские стрелецкие приказы действовали, как обычно, в одном строю с солдатскими полками. Можно утверждать, что стойкость и выучка стрельцов обеспечили хорошую боевую работу всей русской пехоты в Губаревской битве. Не случайно головы московских стрелецких приказов были щедро награждены царем, а в именном указе было особенно отмечено, что московские приказы бились «строем»: «Полковники и головы стрелецкие! Великий государь велел Вам сказать, были вы на нашей службе и нам служили с польскими и с литовскими людьми бились строем, не щадя голов своих. И мы за вашу службу жалуем вас – по ковшу, по 40 соболей, по 400 ефимков, придачи поместного окладу по 200 чети, денег по 15 рублев»[316].

5.6. Битва на р. Суя (21 октября 1660 г.)

Для поддержки воеводы Долгорукого в Белоруссию были выдвинуты войска Новгородского разряда во главе с А. И. Хованским. Князь не пошел на соединение с полком Долгорукого, вместо этого начал ряд операций по вытеснению польско-литовских войск из Восточной Белоруссии, но в результате тактической ошибки оказался в окружении под Череей[317]. По инициативе командиров подразделений Хованский начал отводить свои силы к Полоцку по заболоченному лесному дефиле. Литовское командование решило воспрепятствовать прорыву русских из кольца. Для блокады Хованского был направлен 3-тысячный конный отряд полковников К. Сапеги и С. Кмитича[318]. И. Б. Бабулин считал организацию отступления и успешные арьергардные бои заслугой исключительно генерал-поручика Т. Далейля. Однако в отписке Хованского сказано: «…а на отводе были переменяясь генерал-поручик и головы московских стрельцов, солдаты заонежские и новгородские стрельцы»[319]. Отступление проходило в очень тяжелых условиях: «…и шли 2 дни да ночь в справе, а неприятель за нами шел, а твои ратные люди идут отстреливаясь»[320]. Постоянные наскоки польско-литовской конницы не давали русским воинам передышки. Воевода писал, что противник использовал «голод и бессоние» как оружие. Когда полк Хованского приблизился к переправе на р. Суя, на военном совете у воеводы было принято решение: «Мы, помысля с енаралом и с головами Московских стрельцов с Васильем Пушечниковым, Тимофеем Полтевым и с полковники и с сотенными головы и с дворяны… Дали бой с Хриштопом Сапегою и с Липницким, князем Дольским и с Кмитичем от Полоцка в 25 верстах, и учал быть бой у твоих ратных людей с 1 часа дни помычный»[321]. Битва началась стычками кавалерии – «помычным боем». Обе стороны действовали почти так же, как при Верках, под Полонкой и при Губареве. Сапега с полковниками постарался максимально использовать преимущества своей конницы, в т. ч. гусар, а Хованский, опираясь на опыт поражения под Полонкой, задействовал все возможности русской пехоты: «И мы поставили енарала с полком и голов Московских стрельцов и пехоту олонецкую и новгородских стрельцов, что есть, в лесу, чтобы навесть на них, а на устойку поставили Степана Уварова с полком рейтарским»[322].

Интересно, что в состав полка Хованского входило только два приказа московских стрельцов: Василия Пушечникова и Тимофея Полтева, бывшие с Хованским под Полонкой. Возможно, уцелевшие стрельцы приказа Ознобишина были, в силу своей малочисленности, либо оставлены в Полоцке, либо временно влиты в приказы Полтева и Пушечникова. Наличие всего двух приказов в распоряжении воеводы Хованского может служить подтверждением тезиса О. Курбатова о статусном характере московских приказов. Исследователь отмечал, что в нач. 60-х гг. московские приказы придавались только крупным воеводам в малом числе (не более трех). Эта мысль подтверждается и свидетельством Г.К. Котошихина: «…их же стрелцов посылают на службы в полки з бояры и воеводы, приказа по два и по три и болши, по войне смотря»[323]. О. Курбатов не обратил внимания на численность стрелецких подразделений. Московские стрелецкие приказы, придававшиеся воеводам и входившие в состав воеводских полков, имели штатную численность 1000 человек, т. к. входили в «первый десяток», в котором приказов численностью менее 1000 человек не было. Таким образом, в распоряжении воеводы оказывалось две или больше тысяч элитной пехоты, отличавшейся выучкой и стойкостью. Таким образом, количество московских стрельцов (2000 человек) в отряде Хованского практически не уступало полку генерал-поручика Т. Далейля (3000 человек), тем более, что в полку Далейля почти половину составляли пикинеры, тогда как московские приказы были поголовно вооружены мушкетами.

Хитрость удалась. Рейтары и служилые дворяне атаковали вражеские хоругви, обратились в притворное бегство и подставили воинов

Сапеги и Кмитича под залп укрытой в лесу пехоты. Судя по отписке Хованского, поляки попытались окружить стрельцов и солдат, пока князь отводил и перестраивал для удара свою конницу: «И неприятельские люди пришли Хриштоп Сапега со всеми конными и пешими… и пришли на пеших твоих ратных людей жестоким обычаем и учал быть бой жестокий, конные и пешие неприятельские люди стали наступать на твоих ратных пеших людей, чтобы их разорвать и побить, и твои ратные пешие люди генерал-поручик и головы Московских стрельцов с приказы стали твердо и не уступили неприятелю места, бились, не щадя голов своих…»[324]. Позиция московских стрельцов и солдат «нового строя» была неприступной. Деревья выполняли роль «надолбов» и «рогаток», а залповый мушкетный огонь, усиленный картечными выстрелами полковых пушек, был непреодолимым препятствием для польской конницы и пехоты. Вполне возможно, что бегство русской конницы было непритворным и едва не повторилась ситуация битвы под Полонкой, тем более что сам Хованский находился в боевых порядках своих гусарских рот, а не в строю пехоты. Обращает на себя стойкость солдат и стрельцов. Как и при Верках, под Конотопом, под Полонкой и при Басе, общий строй солдат и стрельцов становился непробиваемым монолитом. Пока Сапега и Кмитич безуспешно пытались прорвать шеренги русской пехоты и несли потери, Хованский успешно контратаковал, использовав все ударные возможности своих гусар: «Мы, взяв гусар и что было с нами всяких чинов людей, скочили на польских людей на вспоможение твоим ратным пешим людем и польских людей сорвали и пешим людем вспоможение учинили…»[325]. Польско-литовские хоругви были «збиты с поля» и отступили. Полк Хованского переправился через р. Суя без препятствий.

5.7. Московские стрельцы и солдаты «нового строя». Эволюция и синтез

В 1661 г. стратегическое положение русских войск в Белоруссии и Литве было достаточно сложным. 1 февраля могилевский магистрат поднял горожан на восстание. «Ранним утром в назначенный срок заговорщики под руководством бургомистра Леоновича, освободив из тюрьмы всех польских пленных, вместе с ними бросились в дома, где был расквартирован русский гарнизон. Захваченные врасплох московские стрельцы мужественно отбивались, однако внезапность и превосходство в силе привели к победе заговорщиков»[326]. С потерей Могилева воеводы утратили полный контроль над Днепром на всем его протяжении, что создало угрозу для Полоцка и Витебска. Днепр являлся главной стратегической транспортной магистралью региона, среднее и нижнее течение которого прочно удерживалось русскими гарнизонами в Смоленске, Киеве и др. крепостях. Польско-литовские гетманы активизировали усилия по возвращению Восточной Литвы и Белоруссии в границы Речи Посполитой. Факт упорного сопротивления московских стрельцов очень важен. Ранее, 27 сентября – 4 ноября 1660 г., в битве под Чудновом, произошедшей после битвы при Басе и почти одновременно с битвой при Суе, московские стрельцы, входившие в состав воеводского полка В. Б. Шереметьева, попали в окружение и отбивались от польско-татарских войск под прикрытием вагенбурга, аналогичного тому, что использовал князь Трубецкой под Конотопом. Шереметьев, в силу многих причин, принял решение о капитуляции. Московские стрелецкие приказы положили оружие вместе со всеми остальными русскими воинами. Очевидно, что капитуляция по приказу высшего командования не считалась изменой, и стрельцы выполнили приказ воеводы без нарушения присяги. Пассивная же сдача Могилева была бы прямой изменой.

В 1661 г. князь Хованский предпринял ряд операций по вытеснению польско-литовских сил из указанного региона. Воевода столкнулся с проблемой крайне недостаточного обеспечения войск Новгородского разряда и значительного обнищания новгородских дворян сотенной службы и солдат, что явилось главной причиной «нетства» и дезертирства солдат, драгун, рейтар и казаков из полка Хованского во время кампании 1661 г. Князь стремился как можно скорее вывести свои войска в Белоруссию, чтобы переложить тяготы снабжения на местных жителей.

8 сентября – 25 октября 1661 г. произошла крупная битва между войсками Новгородского разряда под командованием И. А. Хованского и польско-литовскими хоругвями К. Жеромского[327]. Сначала успех сопутствовал воеводе. 6 октября Хованский получил подкрепление в виде «Лифляндского» полка А. Л. Ордина-Нащокина, а 8 сентября состоялась битва главных сил. Жеромский был разбит и укрепился в полевом лагере[328]. Хованский не предпринял немедленный штурм, а начал осаду литовского лагеря и упустил время. 25 октября на помощь Жеромскому подошли части С. Чарнецкого и других польских военачальников. Сражение разыгралось в рамках той же тактики, что и при Верках, под Полонкой, при Басе и при Суе. Однако конница Новгородского разряда не выдержала удара польских хоругвей и обратилась в бегство. Пехота, в т. ч. Второй Московский Выборный полк и генеральский полк Т. Далейля, попали в окружение, но отбивались стойко. Тем не менее польская пехота смогла преодолеть линии «рогаток» и «надолбов», и конница прорвала шеренги русских солдат. «Пользуясь случаем, они (поляки. – АП.) ринулись к лагерю, ничего не видя, т. к. туман был очень густой, и куда ни приклонятся, там от московской пехоты сразу «сильным запахом потянет»[329]. Ну, и начали биться с ними во имя Господне. Конница наша не могла ничего поделать с Москвой, за кобылинами стоявшей, поскольку пехота московская вела огонь как из-за штакета, так и из-за кобылин. Только когда подошла наша пехота, и огонь стал взаимным, они (русские. – А.М.) начали свой лагерь оставлять. Но этот отход с боем продолжался недолго, и выйдя в поле, они снова оказали сильное сопротивление. Однако их повторно сбили и с этого места, но они в третий раз укрепились у леса и здорово нам «давали прикурить». Здесь уж наши не мешкали, а «очертя голову» налетели, и, смешав, разорвали, «взяли в сабли» и до самого Полоцка гнали, рубя…»[330]. Русская пехота побежала вслед за князем и конницей. В порядке отступили только полк Далиеля и Второй Выборный[331].

Московские стрелецкие приказы не участвовали в этом сражении. В июне 1661 г. приказы В. Пушечникова и Ф. Полтева были отозваны из состава полка Хованского[332]. Отсутствие московских стрельцов объясняет два таких казуса, как перестрелка русской и польской пехоты и прорыв линии «рогаток» и повальное бегство русской пехоты, кроме генеральского и Выборного полков. Под Полонкой польская пехота была просто расстреляна московскими стрельцами и ничего не смогла сделать против них. При Басе Выборные солдаты и московские стрельцы расстреляли в упор атаку польских гусар. При Конотопе генеральский полк Баумана и московские стрельцы залповым огнем отбили все атаки татар и выговцев, нанеся им тяжелые потери. Следует признать, что отсутствие московских стрельцов на поле боя при Кушликовых горах сказалось на стойкости и дисциплине русской пехоты.

В 1655–1661 гг. московские стрельцы действовали на поле боя в одних боевых порядках с солдатами «нового строя». С точки зрения тактики московские стрелецкие приказы представляли собой лишенные пикинеров мушкетерские роты обычных европейских пехотных полков. В бою стрельцы и солдаты легко взаимодействовали, т. к. были обучены и сражались в рамках одной и той же европейской тактической модели – «нидерландской хитрости» (голландской батальонной тактики). От стрельцов и солдат-мушкетеров одинаково требовались стойкость и умение вести четкий залповый огонь. На поле боя стрельцы и солдаты легко и естественно взаимодействовали благодаря идентичному комплексу вооружения и тактической подготовки. Например, в 1657 г. в Стремянной приказ Якова Соловцова, солдатский полк Николая Баумана и Выборный солдатский полк Я. Колюбакина были выданы фитильные голландские мушкеты и бандалеры из одной партии, «закупленной в 166-м (1657/58)… комиссариюсом И. Гебдоном в Голландии и доставленной в Москву через Архангельскую область»[333]. Причем, по данным А. Малова, такие закупки и практика снабжения русской пехоты единообразным вооружением носили постоянный характер[334].

Как указывалось выше, обучение стрельцов и солдат-мушкетеров велось в рамках одной тактической модели. Например, в 1657 г. количество пороха для ученых стрельб отпускалось из Пушкарского приказа одинаковое с нормами, принятыми для московских стрельцов: «По мере вооружения полка организуется обучение, в первую очередь, стрельбе из мушкетов. В рамках исполнения программы обучения 3 сентября Устюжская четь направляет память в Пушкарский приказ о выдаче в полк для обучения стрельбе «зелья ручного» (пороха) и фитиля на 1800 чел. «против стрелецкой дачи, почему в прошлом во 165-м годе в августе для ученья ж дано стрельцом»[335].

Нельзя не упомянуть о популярном мифе, связанном с отсутствием пикинеров в московских приказах. Бердыши, большие широколезвые топоры на длинных древках, которыми были вооружены московские стрельцы, были объявлены не просто гениальной находкой русских воевод, но оружием, с помощью которого стрельцы могли сочетать огневой бой и рукопашную схватку и с успехом противостоять западноевропейской пехоте. К сожалению, автор этого мифа не учел, что бердыши появились на вооружении московских стрельцов только в 1656 г. и долгое время существовали в стрелецком арсенале параллельно с европейскими шпагами «валлонского» типа[336]. Бердыши, благодаря своей дешевизне, универсальности и оптимальному сочетанию убойности и легкого (1,5 кг) веса, окончательно вытеснили шпаги и сабли из комплекса вооружения стрельцов только в 1675 г.[337]Марголин убедительно доказал, что московские стрельцы, никогда не имевшие пикинеров в своем составе, использовали для укрытия от вражеской кавалерии обозные телеги и даже окопы («закопи») еще в XVI в.[338] В случае рукопашной стрельцы бились как штатным оружием, так и всем, что попало под руку, что совершенно не противоречило ни здравому смыслу, ни нормам устава «Учение хитрости ратного строения пехотных людей», рекомендовавшему пехотинцам ради спасения жизни использовать любой предмет снаряжения, от каски до «бандольера», а также собственные руки, ноги и зубы[339].

Как отмечал А. В. Малов, в России «в конце 1650-х – 1660-х типовой пехотный полк солдатского или/и драгунского строя состоял из 1000 солдат, разделенный на 10 рот. Несмотря на свою универсальность, делением на роты полковая структура солдатских полков и многих других полков нового строя не исчерпывается. Генеральские полки состояли из 2000–3000 нижних чинов и структурно делились на тысячи. Помимо разделения на тысячи и роты в структуре полков имелись промежуточные организационные подразделения – шквадроны из 3–6 рот каждая (обычно из пяти), во главе с майором или с подполковником»[340]. Солдатский полк «нового строя» организационно почти ничем не отличался от московского стрелецкого приказа. Приказы «первого десятка» также насчитывали по 1000 стрельцов, разделенных на 10 сотен, и также могли быть разделены на тактические группы по 2–3 сотни во главе с «полуголовой/полуполковником». Стартовой тактической единицей в стрелецких приказах считалась сотня, идентичная солдатской роте. В 1666 г. в Первом Выборном солдатском полку появляются собственные пушкари и полковая артиллерия, по образцу московских стрелецких приказов[341].

Разница в боеспособности московских стрельцов и солдат состояла в том, что стрельцы несли службу пожизненно, а солдаты – только во время войны. Поэтому у стрельцов было изначально больше условий, благоприятных для воспитания в воинах требуемой командованием стойкости и воинских умений. В солдатских полках многое зависело от старших офицеров. Такие командиры полков, как Н. Бауман, Н. Фанстаден или Т. Далиель, могли обеспечить необходимый уровень подготовки личного состава, однако такие полковники не были правилом в частях «нового строя». Поэтому во время боя солдатам была необходима некая опорная точка, «хребет» всего пехотного строя, которым и являлись московские стрельцы. Битвы при Верках, под Полонкой, на р. Басе, под Конотопом, на р. Суе, печальный пример битвы при Кушликовых горах, оборона Могилева и Киева, штурм Динабурга и осада Риги дают именно такие примеры.

В 1655–1661 гг. русское командование старалось использовать сочетание массовой пехоты «нового строя» со стойкими и хорошо обученными московскими стрелецкими приказами. В 1655 г. стрельцы и солдаты еще не смешиваются между собой. Но уже в 1656 г. происходят изменения, порядок, по которому московские приказы пополняли только за счет лучших городовых стрельцов и «вольных гулящих людей», стал меняться. Война вносила свои жесткие коррективы. Так, среди раненых при штурме Динабурга московских стрельцов значился «даточной человек из города Колпина». Это свидетельствует о факте, пусть даже единичном, зачисления в московский стрелецкий приказ человека, не только не имевшего отношения к стрельцам, но представителя податного сословия. Согласно «Соборному Уложению» 1649 г., подобные зачисления были строго запрещены. Но голова Василий Пушечников пошел на явное нарушение государственного закона, и это нарушение никак не отразилось на его дальнейшей карьере.

Возможно обоснованно утверждать, что в 1656 г., под влиянием таких факторов, как война, потери и кадровый голод, в московских стрелецких приказах, получавших пополнение из городовых приказов, начала складываться практика верстания в службу людей из податных сословий, на которую дьяки Приказа Тайных дел смотрели сквозь пальцы. Уже через год, в 1657 г., во время формирования Выборных полков «нового строя» эта практика трансформировалась в зачисление в состав московских стрельцов заслуженных солдат – выходцев из посадских и крестьян из распасованных полков «нового строя». «В ходе таких раскасований значительная часть личного состава, прошедшего обучение солдатскому и драгунскому строю у высокооплачиваемых наемных иноземных начальных людей и получившего боевой опыт в том или ином походе, из числа «неверстанных» солдат и драгун различного происхождения, объединенных в общую категорию «люди вольные», переводилась в московские и городовые стрельцы. Солдаты же из детей боярских, как и «нововерстанные за службу» – аноблированные солдаты, переводились в московские выборные полки солдатского строя»[342].

Между солдатами и московскими стрельцами могли быть и были сословные противоречия из-за стрелецких привилегий, налоговых льгот, жалованья и высокого положения. В солдаты набирали не только крестьян и посадских, но и казаков и даже обедневших дворян, для которых перевод в стрельцы был бы поражением в сословных правах. В свою очередь, московские стрельцы, в силу своей внутрисословной и городовой корпорации, пронизанной родственными и деловыми связями, не были заинтересованы в появлении в своих рядах вчерашних солдат.

Но командование не противопоставляло стрельцов солдатам. Все факты боевой работы стрельцов и солдат говорят о плотном взаимодействии в любых условиях, будь то оборона (Могилев, Киев), штурмы (Динабург, Киселева гора), полевые сражения с успешным (Верки, Бася, Суя) и неудачным (Полонка) исходом.

В течение Тринадцатилетней войны боевая практика заставила царскую администрацию отказаться от пикинерских подразделений в полках «нового строя» и начать учет и сохранение солдат-ветеранов посредством создания Выборных полков и аноблирования солдат из податных сословий через зачисление в московские стрелецкие приказы. Тринадцатилетняя война инициировала процесс своеобразного слияния солдат «нового строя» и московских стрельцов. В дальнейшем этот процесс только усиливался.

А. В. Чернов противопоставлял «старый строй» «новому», полагая солдат началом регулярной армии в «петровском» понимании этого термина. В результате Тринадцатилетней войны несомненные черты «регулярства» приобрели как раз московские стрелецкие приказы, впитавшие в себя часть лучших солдатских кадров, и Выборные полки. Московские стрельцы перестали быть замкнутой внутрисословной кастой, что только улучшило их боеспособность. Тезис о противопоставлении московских стрельцов и солдат, «старого» и «нового строя» ввиду утраты стрельцами боеспособности, на котором настаивал А. В. Чернов, следует признать несостоятельным.

События Тринадцатилетней и русско-шведской войн дают основания утверждать, что в 1655–1661 гг. требования к боеспособности московских стрельцов (верность присяге, стойкость и меткая стрельба) являлись критериями боеспособности московского корпуса. Все факты участия стрельцов в основных полевых сражениях, штурмах, осадах и оборонах этих войн доказывают соответствие московских стрельцов упомянутым требованиям.

Стр. 114–119. Московский стрелец 60-70-х гг. XVII в. Парадный вариант (для парада выдано дорогое холоднее оружие – сабля, а не штатная шпага или бердыш). Фото и реконструкция автора.

Московский стрелец 60-70-х гг. XVII в. Боевой/походный вариант (штатное вооружение – бердыш, мушкет, снаряжение для стрельбы. Замок мушкета закрыт суконным цветным полунагалищем (лопастью, предохраняющей полку замка от пыли и воды). Фото и реконструкция автора.

Глава 3

Боеспособность московских стрельцов в 70-е гг. XVII в.

70-е гг. XVII в. – время развития и совершенствования московских стрелецких приказов. Участие в подавлении восстания Степана Разина стало для стрелецких командиров своеобразным экзаменом, в ходе которого были проанализированы, усовершенствованы и закреплены многие тактические решения, появившиеся в ходе Тринадцатилетней войны 1654–1667 гг.: определение стрелецкой сотни как наименьшей тактической единицы, переноска и использование рогаток в строю, а не в обозе, наличие в московских приказах собственной артиллерии нескольких калибров и размещение приказных пушек с расчетами непосредственно в боевых порядках пехоты, вооружение стрельцов бердышами и полупиками вместо дорогих и малоэффективных сабель и шпаг в качестве личного оружия ближнего боя и т. д. Практика пополнения московских приказов за счет наиболее заслуженных и опытных солдат «нового строя» стала постоянной. К началу противостояния с Османской империей за Чигирин московские стрелецкие приказы находились на пике боевой формы.

1. Московский стрелецкий корпус в 1671-73 гг. ротация и «Донской поход»

С 1671 г. по 1673 г., и особенно в 1674 г., московские стрелецкие приказы пережили большую ротацию командных кадров. В Москве в 1672 г., по данным шведского резидента Э. Пальмквиста, находились приказы Ю.П. Лутохина (Стремянной), И. Ф. Полтева, В. Б. Бухвостова, Ф. И. Головленкова, Ф. В. Александрова, Н. И. Колобова, Ф.И. «Степана» Янова, Т.М. Полтева, П. А. Лопухина, Ф. А. Лопухина, В. Г. Баранчеева, И. И. Нараманского, В. И. Лаговчина, А. И. Левшина. Пальмквист также упомянул подразделения московских стрельцов, находившиеся в Новгороде с воеводой Трубецким – приказы Ивана Грибоедова, Герасима Козлянинова, Ефимова, Гаврилы Дохтурова, Данилы Секерина, Василия Корсакова, Данилы Воробина, Богдана Пыжова, Алексея Жукова, Жемчужникова, Ивана Елагина. Традиционно со времен А. В. Висковатова информацию Пальмквиста датируют 1674 г. При этом полностью игнорируется факт, что 1674 г. – это год, когда сам Пальмквист завершил и подал по команде свой отчет и приложенные к нему рисунки и записки. Само шведское посольство находилось в Москве в 1672-73 гг. А. В. Вискватов, первым опубликовавший фрагмент с этим списком из записок Э. Пальмквиста, повторил за шведским офицером нумерацию приказов с первого по четырнадцатый. Пальмквист не мог знать, что в корпусе московских стрельцов была своя нумерация, точнее, порядок старшинства номеров. Он просто перечислил по порядку все приказы, которые в то время находились в Москве, не разделяя их на приказы первого и второго десятка. Тем не менее в отечественной историографии укоренилась традиция считать нумерацию Пальмквиста правильной. Это ошибочная практика. Например, приказ Федора Янова по прозвищу «Степан» по Белокуровскому списку числится тринадцатым, а не седьмым. В 1674-75 гг. Янов предположительно командовал одиннадцатым приказом (багровые кафтаны), т. к. в записках А. Лизека, описывавшего в 1675 г. царский выезд на богомолье, упоминался «воевода Яннов» со своим приказом, в частности «фаланга секироносцев в красных суконных одеждах»[343]. Среди 15 первых приказов московских стрельцов единственным приказом с неустановленным командиром и кафтанами красного или близкого к нему цвета в 1674-75 гг. был, согласно данным Разрядов, одиннадцатый приказ. Приказ Никифора Колобова (желтые/«серогорячие» кафтаны) от момента своего создания до 1674 г. и позднее числился под седьмым номером. Однако «благодаря» ошибке Пальмквиста приказ Колобова стал шестым приказом. Эта ошибка произошла потому, что московские стрелецкие приказы официально носили имена своих командиров, а не номера. Деление на номера по старшинству приказов было негласным. Поэтому информанты Пальмквиста перечислили приказы, находившиеся в Москве, в порядке старшинства, как это было принято, но не по номерам, а по фамилиям командиров. Номера Пальмквист расставил самостоятельно, при этом честно указав, что видел только четырнадцать приказов, а другие находятся в Новгороде. На самом деле приказы Г. Дохтурова и Г. Козлянинова в это время были на Дону, в походе против Азова, а настоящий шестой приказ Богдана Пыжова был в Киеве на гарнизонной службе. Возможно, информант Пальмквиста просто перечислил все приказы, которых на тот момент не было в Москве, а точного местонахождения таковых не знал. Поэтому нумерация Пальмквиста справедлива только для первых пяти приказов, включая Стремянной. Во всех известных списках всех московских стрелецких приказов с 1671 по 1674 гг. фамилии командиров первых пяти приказов полностью совпадают. И. Бабулин полагал, что приказ Янова стал из тринадцатого седьмым «за доставку бунтовщика…» Степана Разина в Москву[344]. В XVII веке случалось, что ловкий гонец, принесший радостную весть о победе, получал куда более почетную награду, чем собственно сам победитель. Но в данном случае ситуация такой не была. Приказ Янова в боях с разницами практически не участвовал, поэтому награждать целый приказ повышением из тринадцатого в седьмой никто не стал. Наградили самого Янова – он стал головой одиннадцатого приказа.

«В январе – феврале 1673 г. по приказу русского царя в район предполагаемых боевых действий было отправлено войско под командованием воеводы И. С. Хитрово. Кроме того, в Воронеж, с головой московских стрельцов Г. Дохтуровым, Г. Козласниковым, М. Сипасагиным (правильно – Гаврилой Дохтуровым, Герасимом Козляниновым, Матвеем Сипягиным. – А.П.) отправили ядра крученые, гранаты, 1000 пудов пушечного пороха, ручных гранат, 51 пуд селитры, серы, 100 аршин холста, канифоль, нефть, 5 листов железа, 2 тыс. гранат в пол пуда, 9 тыс. пудовых гранат. Войско Хитрово было укомплектовано 4 пищалями галанками и 20 пушками…»[345]. Всего в отряде воеводы И. Хитрово и стольника и полковника Г. Косагова находились, по данным С.М. Соловьева, 8 московских стрелецких приказов и два солдатских полка[346]. А. Н. Лобин упоминает еще два приказа из корпуса воеводы Хитрово и Косагова – «стрелецкие приказы И. Грибоедова и Р. Ефимова»[347]. Таким образом, пять из восьми приказов могут быть идентифицированы. В состав полка воевод Хитрово и Косагова входили московские стрелецкие приказы Гаврилы Дохтурова, Герасима Козлянинова, Матвея Сипягина, Ивана Грибоедова и Родиона Ефимова. Судя по документам киевского воеводы Трубецкого, Матвей Сипягин с частью своего приказа (вторая часть – три сотни находилась на Украине) прибыл в распоряжение воевод Хитрово и Косагова в 1672 г.[348] Кроме этих восьми приказов, московские стрельцы входили в состав сводного приказа (360 московских и 130 городовых стрельцов) «под командованием головы Ивана Волжинского и пяти сотников. Всего из Стрелецкого приказа было послано: 130 ружей и столько же «капральств банделер с ремни», пороху по 5 фунтов человеку, «да свинцу, фитилю против пороху», 8 «знамен тафтяных с древки и стоки, и в том числе первое знамя ткано золотом», 18 барабанов, 16 алебард, 48 «протазанов нарядных золоченых с кистьми»…»[349]. Полуголова И. Волжинский показал себя неплохим командиром во время подавления восстания Разина. Назначение на должность временного командира приказа, а именно такой и была должность головы сводного приказа, была повышением, т. к. приказ был назван «московским». Для И. Волжинского это была очередная ступенька в карьерном росте, открывавшая ему дорогу в головы постоянного приказа московских стрельцов или в воеводы одного из периферийных городов. Сводный приказ был предназначен для охраны отдельного артиллерийского отряда новых пушек-«галанок», которые предназначались для штурма Азова. «Во время транспортировки стволы накрывались чехлами, а стрельцы с ружьями, бердышами и протазанами шли справа и слева от артиллерийской колонны. Во время остановок стрельцы тщательно караулили вверенное им имущество. После прихода в Калугу князь Барятинский приказал «голове московских стрельцов Ивана Волжинсково у того наряда поставить стрельцов и беречь накрепко и сторонних людей… припускать никово не велели»…»[350]. Московские стрельцы 8 упомянутых приказов участвовали в походе 1673 г. под Азов, постройке «городка» – временной базы русских войск у Черкасска, осаде и неудачном штурме Каланчинских башен[351].

2. Московские стрельцы в Киевском гарнизоне в 70-е гг. XVII в.

Служба московских стрельцов в составе киевского гарнизона является одним из самых ярких примеров несения т. н. «годовой» службы. Киев в 70-е гг. XVII в. был главной пограничной базой русских войск на правом берегу Днепра. Вторым таким опорным пунктом стал, после сдачи гетмана П. Дорошенко, Чигирин, город в десятки раз меньший, чем Киев, но важный в стратегическом плане (контроль над торговыми путями к Киеву и по Днепру) и имеющий большое моральное значение (столица Богдана Хмельницкого, столица правобережных гетманов). В периоды относительного затишья на Украине царская администрация держала в Киеве только один-два приказа московских стрельцов, или один сборный приказ, имевший права и привилегии московского. Московские стрельцы в Киеве разделялись на собственно московских стрельцов, приходивших в Киев на гарнизонную службу и потом отбывавших в Москву по истечении годичного строка, и московских стрельцов, живших и служивших в Киеве. Киевский приказ был сборным из разных московских приказов, но обладал всеми правами и привилегиями московского стрелецкого корпуса. Аналогичным киевскому был переяславский приказ. Приказов с правами московских было немного, все они располагались в крупных пограничных базах, например, как указывалось выше, в Киеве, Переяславе, Казани, Астрахани и т. д. Позже переяславский приказ стал батуринским – по месту нахождения резиденции гетмана Левобережной Украины. Московские стрельцы, как и другие воины киевского гарнизона, несли караульную службу «в Киеве во остроге (т. е. на Старокиевской горе, т. к. замок воеводы А. Киселя на Щекавице был давно разрушен и не возобновлялся. – А.П.)… в нижнем городе (т. е. на Подоле)… в Печерском местечке (поселении при монастыре)… городке на Печерской горе (в крепости бастионного типа, прикрывавшей Киево-Печерский монастырь)»[352], а также ремонтировали старые валы и стены и работали на возведении новых укреплений вокруг Киева[353]. Жалованья и мелкой торговли для поддержания своего существования стрельцам не всегда хватало. Киевскому гарнизону, в т. ч. и московским стрельцам, царская администрация старалась по возможности регулярно выплачивать жалованье и организовывала выдачи продуктов – «кормки» по торжественным дням[354]. Также стрельцов награждали по возвращении с «годовой» службы в Киеве: «В 1699 г. царь приказал раздать 1581 рубль 1054 московским стрельцам, которые были «на ево Государеве службе в Киеве для поминовения (титул) царицы и для тово, что они на службе и в дороге поизнужились…»[355]. В том же году царь велел раздать по полтора рубля каждой вдовам стрельцов, побитых и умерших в Киеве на государевой службе; эта выдача была приурочена к памяти покойной царицы…»[356]. Эти меры имели большое значение, т. к. поддерживали экономическое благосостояние стрельцов в городе, находящемся на границе трех враждебных друг другу государств. Тем не менее воевода Трубецкой в 1674 г. доносил в Москву, что «драгуны и салдаты и стрелцы, которые на твоей, великого государя, службе, с нами, холопеми твоими, в Киеве будучи на твоей, великого государя, службе, стоят она на стенных кораулех беспрестанно, а шубных кофтанов у них нет, за бедностью, купить нечем, и от зимные стужи руки и ноги познобили, и от того помирают, и чтоб ты, великий государь, пожаловал их, велел им, для кораулов, дать шубы из своей, великого государя, казны; а в Киеве, государь, в твоей, великого государя, казны шубных кофтанов толко дватцать один кофтан, и те кофтаны велели мы, холопи твои, роздать на кораулы, по розсмотренью, где сколко довелося, а впредь, государь, кофтанов давать нечево…»[357].

С 1672 года киевский гарнизон был увеличен. Это создало свои проблемы, т. к. дома и казармы в Верхнем городе не были рассчитаны на такое большое количество военных. В 1674 г. в Киеве в составе гарнизона на «годовой» службе находились стрельцы «Иванова приказу Зубова, Богданова приказу Пыжова, Михайлова приказу Уварова, Алексеева приказу Жукова, Лукина приказу Изединова, Иванова приказу Елагина»[358], а также стрельцы приказа Матвея Сипягина, вызванного в Москву. В этом же году в Киев пришли московские стрелецкие приказы Ивана Ендогурова, Гермогена Вешнякова, Петра Остафьева и Аксентия Писарева[359]. Стрельцы приказа Сипягина были распределены по другим приказам московских стрельцов, в т. ч. часть попала в приказ Богдана Пыжова[360], другие были «розданы в разные приказы: в Иванов приказ Ивановича Ендогурова, в Петров приказ Андреяновича Остафьева, в Аксентьев приказ Ивановича Писарева…»[361]. По донесениям воеводы Ю.П. Трубецкого, 22 января 1674 г. в Киеве насчитывалось 4678 русских воинов, в т. ч. 3965 чел. московских стрельцов: «Иванова приказу Зубова 673 человека, Михайлова приказу Уварова 675 человек, Лукина приказу Изединова 607 человек, Иванова приказу Елагина в 665 человек, Иванова приказу Ендогурова 301 человек, Петрова приказу Остафьева 300 человек, Ермогенова приказу Вешнякова 449 человек, Аксентьева приказу Писарева 295 человек…»[362].

Служба в Киеве была трудной. Отношения с местным населением у московских стрельцов и ранее складывались непросто, а после восстания Выговского – тем более. До осады Киева выговцами и Щекавчищины случались конфликты и драки между русскими воинами и киевскими мещанами[363]. Киевляне помнили, как русские войска воеводы Шереметьева выжгли Подол за поддержку горожанами выговцев. Кроме того, московские стрельцы, подолгу находившиеся в городе, вызывали раздражение горожан своим судебным иммунитетом и льготами. В свою очередь, стрельцы, нередко обносившиеся и голодавшие, не питали к местному зажиточному населению особенно теплых чувств. На этой почве неизбежно случались конфликты: «…прислал в приказную избу голова московских стрельцов Иван Зубов, своево приказу стрельцов Куземку Лукьянова, Федку Григорьева, а с ними кофтян суконной голубой, испод лисей да четыре пуговицы серебреные; а в писме, за ево Ивановою рукою Зубова, написано, извещал ему, Ивану, Михайлова приказу Уварова стрелец Стенка Григорьев, что ограбили в нижнем городе на торгу, в ночи, мещанина ево, Иванова приказу Зубова, стрелцы те, которых он прислал с поличным… а стрелцом Куске Лукьянову, Федке Григорьеву учинено наказанье бить кнутом на козле и потогом нещадно, и даны на поруки, чтоб им впредь никаким воровством не воровати…»[364].

В январе 1674 г. по приказу из Москвы киевский воевода Ю. П. Трубецкой направил в распоряжение воеводы Г. Г. Ромодановского «голов московских стрелцов Богдана Пыжова и Алексия Жукова с приказы и с пушки и со всякими пушечными полковыми и ратными припасы…»[365]. Каждый московский стрелецкий приказ, несший службу в Киеве, был оснащен не только ручным огнестрельным и холодным оружием, но имел собственную полковую артиллерию. Например, в ноябре 1673 г. голова Иван Ендогуров был вызван в Москву. Командование стрельцами его приказа временно принял голова Лука Изединов. По составленной им описи, на 310 стрельцов приказа Ивана Ендогурова среди приказного имущества имелось «полкового строения: образ нерукотворенный Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа по камни золотом и сребром 4 знамяни тафтяные, кресты тофтяные ж, вишневые. 3 знамяни, кресты тофтяпые белые… знамя тафты алой в белой.

6 барабанов, писаны золотом, 1 барабан, писан краскою, 6 барабанов неписаных, 4 протозана, обшиты сукном, 13 копей з железцами, 7 лошадей государевых орляных, 7 шор ременных, 8 узд ременных да 4 седла с войлыки, хомут»[366], и, кроме прочего имущества, полковая артиллерия: «четыре пушки медных на станках: одна три аршина шесть вершков; к ней пятдесят ядер, по 2 гривенки ядро, другая 2 аршин без вершка; к ней 50 ядер, весом по 3 гривенки ядро, третья скорострелная, мерою аршин десять вершков; к ней 50 же ядер, по три гривенки ядро, четвертая скорострелная ж, полутора аршина, к ней 50 яд., весом по три гривенки»[367], и боеприпасы: «7 бочек пороху; весу в них 63 пуда с четью, з деревом, 42 пуда свинцу, да пуль мушкетных свинцовых 3900, весу в них 6 пуд 13 гривенок, 8 пуд 20 гривенок фетилю»[368]. Униформа и оружие беглых и умерших стрельцов были учтены и переписаны: «106 кофтанов, 99 мушкетов, 30 ремней з баньделеры, 10 ремней без банделер, сукно мерою по 4 аршина, 101 едро гранатных скляных же, 2 железных нарядных же, 8 мешков коженых пороховых, 2 наковални, 2 молота, 2 петна лошединых, 20 заступов, 15 кирок, 2 бурова, 2 познена долото тесник, 28 кость, 16 шубных ковтанов ветхих…»[369]. Ветеранам киевской службы «старых розных приказов стрелцом», сведенным в приказ Гермогена Вешнякова – в 1674 г. царским указом были выданы сукна на кафтаны и шапки[370] «на кофтаны и на шапки полских сукон триста сорок две половинки… на кафтаны по полпята аршина да на шапки по вершку человеку…»[371]. В то время как воевода Ромодановский и гетман Самойлович выступили против гетмана Дорошенко, в феврале 1674 г. киевский воевода Трубецкой, следуя инструкциям Малороссийского приказа, выделил из состава киевского гарнизона отряд, в который вошли «московских стрельцов всех приказов, которые в Киеве, по сто человек, ис приказу всего восемьсот человек…» под командованием московских стрелецких голов Гермогена Вешнякова и Авксентия Писарева[372]. Сводный отряд киевского гарнизона имел задачу выбить дорошенковских сторонников из окружавших Киев городов и тем самым прикрыть фланг воеводы Ромодановского. Отряд подошел к Триполью, но местные жители, изъявив на словах покорность, закрыли ворота. «И головы и все начальные люди твоим, великого государя, ратным людей велели итти к городу, и из города серденята… город заперли и стреляли. И твои, великий государь, ратные люди… учали над городом промышлять, и усмотря в городе через ниские места, что собрався мужики многие стоят в одном месте, а стрелять по них мошно, и головы стрелецкие велели по них стрелять из дву пушек, и тою стрелбою убили у них человек з дватцать; а пехотного ж строю драгуны и салдаты и стрелцы на городовой стене городских же мужиков, которые из города смотрели с стены за город, побили из мушкетов человек з десять, и учинили окрик. И треполские жители и серденята видя твоих, великого государя, ратных, людей над городом крепкой промысл, тебе, великому государю, в винах своих добили челом, и город здали…»[373]. В городе «оставили полуголову московских стрелцов Григорья Салова, а с ним стрелцов двесте человек…». Интересно, что полуголова Салов ранее уже исполнял должность временного городового воеводы в Коротояке, во время восстания Разина. Возможно, назначение этого офицера в киевский гарнизон было не случайным – командование оценило смелого и инициативного полуголову и предоставило ему шанс отличиться на службе в «украинных городех». Жители Мотовиловки, Фастова и Черпогородки присягнули на верность русскому царю сразу и обеспечили сводный отряд лошадьми и припасами. Выполнив свою задачу, отряд возвратился в Киев. В апреле 1674 г. голова Авсентий Писарев был отозван в Москву[374]. Воевода Трубецкой выделил из своего гарнизона «голову московских стрельцов Ермогена Вешнякова с ево приказом, да ему ж придать Иванов приказ, Ендагурова, да полуголову Григорья Салова, с Петровым приказом Остафьева, да с Овксентьевым приказом Писарева…»[375]. Этим стрельцам предстояло составить временный гарнизон Канева и поступить в распоряжение новоназначенного каневского воеводы А. Колтовского. Все в отряде числились «Ермогенове приказе Вешнякова сотники: Прокофей Трунов, Семен Озеров, Семен Вишин, стрелцов триста девяносто семь человек, четыре пушки медных, к ним сто дватцать четыре ядра железных, пятнатцать пуд зелья, пятнатцать пуд фитилю, пять пуд свинцу, пуд пенки. С полуголовою с Григорьем Саловьм сотники: Петр Кузминской, Лукьян Шестоков, Прокопей Зеленьской, Лаврентей Шестоков, стрелцов триста человек, две пушки медных, к ним сорок ядер, десять пуд зелья, пять пуд свинцу, пятнатцать пуд фитилю, дватцать аршин холсту, три пуда пенки…»[376]. С каждым приказом было отправлено по две пушки. Однако воевода Трубецкой отправил с А. Колтовским только два приказа вместо четырех. В Канев отправились Гермоген Вешняков со своим приказом и полуголова Григорий Салов с приказом Авксентия Писарева, а приказы Ивана Ендогурова и Петра Остафьева остались в Киеве[377]. Трубецкой объяснял эту меру малолюдством киевского гарнизона. Возможно, в словах воеводы была большая доля правды, но равно возможно, что Трубецкой не хотел ослаблять свой гарнизон ради Колтовского. В мае-июне отряд Колтовского достиг Канева, где столкнулся с трудностями. Как стало известно в Киеве, гетман Самойлович приказал населению Канева никаких кормов и припасов русскому отряду не давать[378]. Гетман вел тонкую политическую игру. С одной стороны, он был верным слугой царя и сторонником России. Это помогало ему решать задачи по обороне Левобережья от татар и правобережных «гетманят», т. к. в качестве помощи против врагов гетман мог рассчитывать на войска Белгородского разряда, во главе которых в 70-е гг. находился талантливый полководец Г. Г. Ромодановский. В то же время Самойлович стремился к максимально возможному расширению своей личной власти на Украине. Лишний русский гарнизон в городе, который гетман считал своим, не мог его устраивать никоим образом. В свою очередь, мудрый воевода Трубецкой направил каневскому гарнизону хлебное жалованье из Киева, а сам доложил в Москву о создавшейся ситуации, переложив решение напряженности на дьяков Малороссийского приказа. В 1676 г., вняв многочисленным челобитным киевского воеводы Ю.П. Трубецкого о «малолюдстве» ратных людей в Киеве и нарастающей турецкой угрозе, в Киев были направлены три приказа московских стрельцов под командованием голов Никифора Колобова, Федора Янова и Дмитрия Лаговчина[379]. Приказ Н. Колобова был сформирован в 1661 г. из солдат полка Кроуфорда/Гордона по свидетельству самого П. Гордона[380], который отзывался о голове Колобове как о человеке, мало смыслящем в военном деле. В 1671 г. этот приказ находился в полку воеводы П. Урусова и сражался с разницами под Симбирском, в т. ч. и во время решающей битвы у стен симбирского Малого города.

Для головы Федора Янова, известного также по прозвищу «Степан», это был в некоторой степени новый и ответственный пост, т. к. его 13-й приказ (лазоревые кафтаны) в 1674 г. возглавил Г. Титов. Ф. Янов возглавил 11-й приказ (багровые кафтаны). Для головы «пятисотного» приказа 2-го десятка, не участвовавшего в боевых походах, в т. ч. и в подавлении восстания Разина, такое назначение, с 13-го на 11-й приказ было несомненной удачей в карьерном росте. Большего можно было добиться только в боевых походах. Приказ Д. Лаговчина также относился ко 2-му десятку, а сам голова Д. Лаговчин получил этот чин не позднее 1674 г., т. к. в 1673 г. Э. Пальмквист не упоминает его имени в числе всех московских стрелецких командиров. Возможно, Дмитрий был сыном или родственником Василия Лаговчина, командира 18-го приказа (красно-малиновые кафтаны), который хорошо показал себя во время восстания Степана Разина (взятие Козмодемьянска и т. д.), и сменил Василия на должности головы 18-го приказа.

Таким образом, краткий временной промежуток между подавлением восстания Степана Разина в 1670-71 гг. и началом активных боевых действий в Русско-турецкой войне 1672–1681 гг. для московских стрелецких приказов прошел достаточно напряженно. Подразделения несли непрерывную «годовую» службу в войсках пограничного – Белгородского разряда и на объектах засечной черты, в украинских городах, в т. ч. на самом фронтире – в Киеве, участвовали в экспедициях против турок и татар. Одновременно с этой службой московские приказы пережили масштабную замену и ротацию командных кадров, какой не случалось с 1655 г., когда московский стрелецкий корпус был переформирован после колоссальных потерь от чумы, а многие приказы были созданы заново. Однако большинство новых командиров приказов, как свидетельствуют источники, были заслуженными стрелецкими офицерами, получившими боевой опыт либо еще во время Тринадцатилетней войны и походов против Брюховецкого и Дорошенко, либо во время боев с разницами. Наряду с походами проводились регулярные военные тренировки личного состава приказов. Поэтому можно утверждать, что в борьбе за Чигирин московские стрельцы участвовали, будучи на пике своей профессиональной и боевой формы.

3. Московские стрельцы в обороне Чигирина в 1677 г. и 1-м Чигиринском походе армии Г. Г. Ромодановского

О событиях первой обороны Чигирина подробно рассказывают такие источники, как «расспросные речи» сотника приказа Григория Титова А. М. Лужина, официальная «отписка» коменданта Чигирина полковника А. Трауэрнихта, знаменитый «Дневник» П. Гордона, основанный на отписке участника кампании полковника фан Фростена. Следует отметить, что первые два источника во многом повторяют друг друга и являются подробными победными реляциями, а часть «Дневника», повествующая о событиях 1677 г., написана с чужих слов, причем явно предвзято по отношению к защитникам Чигирина в целом и генералу А. Трауэрнихту лично. Известно, что последний и Гордон в 1677-78 гг. находились между собой в очень натянутых отношениях, и Гордон, ревновавший к успехам своего соперника, отразил свою неприязнь в дневнике. Немаловажно, что дневник Гордона не был закрытым для всех посторонних документом. В европейской культуре XVII в. практика публичного чтения дневника в кругу избранных или специально приглашенных нужных людей была вполне обычной.

В 1677 г. на Украину были дополнительно выдвинуты шесть приказов московских стрельцов: «Трем было велено идти в Киев и трем в Чигирин, всего в оных было около 4200 человек…»[381]. Расспросные речи московского стрелецкого сотника А.М. Лужина позволили установить, что три приказа, направленные в Чигирин, находились под командованием голов Микиты Борисова, Федора Мещеринова и Григория Титова[382]. Приказом Ф. Мещеринова командовал полуголова Тимофей Зак[383]. Интересно, что командование отправило в город приказы из 2-го десятка, судя по всему, ранее не бывавшие на Украине и использовавшиеся для несения внутренней службы. 13-й приказ, который Г. Титов возглавил в 1674 г., ранее находился под командованием Ф. «Степана» Янова. В 1674 г. Янов ушел «на повышение», а Титов занял его место. Н. Борисов и Ф. Мещеринов также не упоминаются в перечнях московских стрелецких приказов ранее 1674 г. Возможно, для всех трех командиров это был первый поход в новом звании. П. Гордон отметил, что все шесть приказов в начале мая прибыли в Севск и 24 мая направились в свои пункты назначения. Шотландец ошибся, т. к. приказ Г. Титова прибыл не из Москвы, а из Белгорода, т. к. в 1677 г., по данным В. Марголина, этот приказ находился в распоряжении Белгородского разряда. Почти двухнедельная остановка в Севске понадобилась для того, чтобы получить необходимые боеприпасы и продовольствие. Возможно, вместе со своими припасами стрельцы могли сопровождать и пополнение для киевского и Чигиринского цейхгаузов. По данным Гордона, 20 июня к Курску подошел приказ С.Ф. Грибоедова численностью примерно 600 чел.[384] Тем временем приказы Г. Титова, Ф. Мещеринова и Н. (М) Борисова достигли Чигирина и включились в работы по его укреплению. Общую численность всех трех приказов, направленных в Чигирин, П. Гордон определил как «примерно 2400 человек»[385]. По данным А. Лужина, стрельцы обороняли т. н. «замок» или Верхний город. Приказ Н. Борисова оборонял Спасскую башню и прилегавшие к ней участки стены: «И августа против пятого числа в ночи против Верхняго города и Спаской башни, где стоял голова Микита Борисов, туры зделали шанцы от города саженях в пятидесяти и поставили два роската и на роскаты встащили пушки»[386]. К нему примыкал приказ Г. Титова, защищавший т. н. «Дорошенкову тюрьму»: «учали ис того снаряду по Верхнему городу и по роскату, что зделан на Дорошенкове турме, где стоял Григорей Титов, бить…»[387]. Название укрепления созвучно слову «тюрьма», т. е. место заключения, но является искажением слова tour – «башня». Современники описывали этот сегмент Чигиринской оборонительной системы как «обширный каменный бастион, именуемый в планах Чигирина 1678 г. «выводом, раскатом, башней» или «тюрьмой Дорошенко»[388]. А. Лужин и П. Гордон не упоминают о позициях, которые занимал приказ Ф. Мещеринова. Возможно, приказ Мещеринова во время осады составлял резерв коменданта А. Трауэрнихта.

В целом укрепления Верхнего города представляли собой деревянные или каменные бастионы на каменном или земляном основании, укрепленные стенами с невысокими башнями. Такое сочетание западной и восточноевропейской фортификационной мысли было обычным для Украины и России второй половины XVII в. Белгород, Севск, Курск, Харьков и т. п. пограничные крепости имели похожие укрепления[389]. По площади Чигиринский «замок» не превышал пограничные крепости России (Севск, Рыльск) и тем более ни в какое сравнение не мог идти с бастионами Вены. Если проводить подобные сравнения, более справедливым было бы сравнение Чигирина и Каменец-Подольского, хотя и такое сравнение очень спорно, т. к. каменецкая крепость построена целиком из камня на отдельно стоящей скале. Чигиринская крепость таких природных укреплений не имела, за исключением Верхнего замка, построенного еще при Б. Хмельницком на известняковой скале над р. Тясмин. Но даже в этом случае сравнения также невозможны, т. к. указанный Верхний замок по классификации укреплений был больше похож не на собственно замок, как каменецкая или хотинская крепость, а на усиленный каменный форт, т. е. небольшой оборонительный пункт, не рассчитанный на сопротивление полноценной европейской армии, оснащенной осадной артиллерией.

30 июля 1677 г., по свидетельству П. Гордона, татарские разъезды подошли к Чигирину, а вслед за ними, 3 августа, и вся турецкая армия.

П. Гордон, ссылаясь на официальный рапорт, точнее, «отписку» полковника фон Фростена, упоминал о вылазках, производимых гарнизоном Чигирина против осаждающей турецкой армии: «5 и 6 августа (1677 г. —А.П.)… комендант решил отдать приказ на вылазку… для чего казаки выставили 1000 человек, а русские 500. Итак, около полуночи они выступили к (вражеским) траншеям; тем временем пушки из замка беспрерывно били по местам, откуда, как ожидалось, турки придут на помощь своим. Эта вылазка была проведена с ручными гранатами, бердышами (обычно их называют «полумесяцами») и полупиками, а возле рва и на контрэскарпе разместили резерв из мушкетеров. Турки не ждали ничего подобного и многие были взяты врасплох. Так как расстояние до траншей составляло около 400 шагов, долго держаться было нельзя, однако много турок было перебито. Осажденные потеряли 30 убитыми и 48 ранеными…»[390]. В данном случае Гордон писал, точнее, повторял официальный документ, возможно, сохранив все его достоинства и недостатки. От себя Гордон в данном случае ничего не добавил. Сотник А. Лужин, очевидец и участник этой вылазки, писал: «И августа в 4 день… во 2-м часу дни неприятелские люди конные и пешие учали приходить к старому валу, и ратные и казаки, видя, что те неприятелские люди приходят блиско старого валу, и в то время ходили на выласку из Верхнего города – полуголовы он, Алексей (Лужин. —А.П.), да Сергей Головцын, да Илья Дуров, а с ними сотников 6 человек да стрелцов девятсот человек охотников, а з нижняго города – полковники, а с ними казаков с тысечю человек и болши. И бились того числа о старом валу со втораго часу дни до вечера, сстрелялись из мелкова ружья и съемным боем. И на том бою… неприятелских людей побили многих и от старого валу великого государя ратные люди и казаки в вечеру отступили в город в целости…»[391]. «Старый вал», о котором идет речь в обеих цитатах, – это земляной вал, сооруженный по правилам европейской фортификации еще при гетмане Дорошенко[392]. Оборонять эти позиции руководство гарнизона правильно посчитало нецелесообразным, т. к. гарнизон был невелик, а старый вал – слабо укреплен и растянут. Однако принятое решение о вылазке, очевидно, было направлено на: 1) нанесение противнику урона, 2) поднятие духа гарнизона, 3) разведку боем. Интересно, что Лужин указал дату вылазки – 4 августа, а Гордон – 5/6 августа. Логично, что непосредственный участник событий Лужин указал более верную дату, нежели писавший с чужих слов шотландец. Также Гордон не приводит никаких подробностей самого боестолкновения, в то время как Лужин дает четкую формулировку – «сстрелялись из мелкова ружья и съемным боем», т. е. была интенсивная перестрелка и «съемный бой» («суимный бой») – спорадические схватки с применением холодного оружия. Стрельцы и казаки долгое время удерживали линию старого вала, а усилия передовых подразделений турецкой армии по овладению этим рубежом оказались недостаточными. Возможно, в рукопашной не последнюю роль сыграло наличие у русских воинов бердышей и полупик, позволявших поражать турок на длинной дистанции, в то время как турецкие пехотинцы из холодного оружия могли иметь только сабли и ятаганы, значительно уступающие древковому оружию по длине.

Нельзя не обратить внимание на грамотные действия руководства осажденного Чигирина. При условии, что турки не предприняли ни одного штурма с начала осады, сосредоточив свои усилия только на обстрелах замка, руководители обороны приняли решение максимально эффективно использовать имеющиеся у них части, в т. ч. московских стрельцов, для ведения активной обороны. Командование Чигирина понимало и выполняло задачу по «выматыванию» турецкой армии, вытягиванию сил и ресурсов султанских войск в осадных боях и обстрелах. Подобная практика была хорошо известна русским офицерам и казацким старшинам по Тринадцатилетней войне и восстанию Степана Разина. Обычным тактическим приемом в этих кампаниях было предоставить противнику возможность осады хорошо подготовленной к такому испытанию крепости с умелым и стойким гарнизоном, сосредоточение ударной группировки своих сил на вражеских флангах и последующий контрудар и деблокада крепости. Примерами таких операций могут служить оборона Могилева в 1655 г., неудачная осада Конотопа и битва под Конотопом 1659 г., неудачная осада Ляхович и битва под Полонкой 1660 г. Подобным образом была выиграна битва с разницами под Симбирском. Воевода Ромодановский был активным участником битвы под Конотопом и деблокады Симбирска и не мог не воспользоваться опытом этих кампаний. Для уничтожения живой силы и вражеских траншей и апрошей командирами Чигиринского гарнизона был создан ударный отряд, организовано его пехотное и артиллерийское прикрытие. Вылазка прошла закономерно успешно. При этом стоит отметить, что московские стрельцы упомянутых выше приказов, входивших в гарнизон Чигирина, относились к приказам «второй десятки», в основном привлекавшимся для несения гарнизонной службы в Москве и «посылок» в пределах России. Тем не менее стрельцы успешно справились с задачей.

Комплекс вооружения, упомянутый Гордоном, свидетельствует об участии в вылазке именно московских стрельцов. Именно ко второй половине 70-х гг. XVII в. московские стрельцы отказались от шпаг и сабель, оставив их как элемент парадного комплекта оружия, и активно стали использовать ручные гранаты. Комплекс боевого оружия, таким образом, выглядел так: мушкет с фитильным или кремневым замком как основное оружие, бердыш как основное холодное оружие, полупика для составления рогаток и как вспомогательное холодное оружие – ручные гранаты в холщовой или кожаной наплечной сумке, от двух до четырех штук.

По данным Гордона и Лужина, турки в следующие два дня усилили обстрелы крепости, что вызвало обрушения части укреплений («верхние бои збили»), пожары, в результате чего командование обороны решило продолжить траншейную борьбу с помощью вылазок. Немаловажно, что гарнизон активно сопротивлялся, обстреливал турецкие позиции, несмотря на жестокие бомбардировки крепости: «И з Спаской башни, и з городовой стены с обоих сторон ратные люди, и из Нижняго города казаки пушечною и ручною стрелбою турских многих людей побивали ж, и тем город очищали, и того дни к городу ближе их не допустили…», «И в городе великого государя ратным людем и казаком было утеснение, и от верховых нарядных гранат у ратных людей телеги и хлебные запасы, и платье розметало и пожгло, толко за помощию божиею отстреливали ис пушек и из мелкова ружья, и турских многих людей побивали ж…»[393]. 7 августа гарнизон предпринял новую вылазку: «И августа в 7 де на розсвете из Верхнево и из Нижнего города полуголовы и сотники с стрелцами ходили на выласку к турским ближним шанцам, и в шанцы метали ручными гранаты, и турков из шанец выбили в середние шанцы, и многих турских людей копьи и списами перекололи… а сами ратные люди от турских людей пришли в город в целости…»[394]. Гордон об этих событиях не пишет ни слова. Возможно, шотландец ничего не знал об этих фактах, но также возможно, что упоминание о таких решительных действиях подняли бы авторитет командования обороны, среди которых был и А. Трауэрнихт, личный враг и соперник Гордона. Шотландец, разумеется, предпочитал не рекламировать своего недруга. Один из самых известных и широко цитируемых фрагментов в «Дневнике» Гордона посвящен вылазке Чигиринского гарнизона от 10 августа: «Когда же было решено предпринять еще одну вылазку, головы наотрез отказались выступать, ссылаясь на стародавний обычай или указ, освобождавший их от столь отчаянных дел. Посему после долгих споров и отговорок заключили, что вылазку должен возглавить подполковник; идти выпало Илье Дурову. Отрядили по 200 человек в наилучшем снаряжении из каждого приказа и 800 казаков под началом двух подполковников. 10 (августа) около полудня они выступили, будучи вооружены бердышами и полупиками, – и столь решительно, что 24 турецких знамени, покинув траншеи и апроши, бежали к своим орудиям. В сей вылазке, согласно донесениям осажденных, было перебито несколько сотен турок, а из осажденных – 26 и примерно вдвое больше ранено…»[395]. Действия московских стрельцов, составивших почти половину ударного отряда (по 200 человек от трех приказов – 600 человек при 800 казаках), и в этот раз оказались успешными. Важно, что вылазка была произведена днем, а не «около полуночи», как первая, и осажденные подвергались большему риску быть обстрелянными и отрезанными от крепости. Обращает на себя внимание оговорка Гордона про «еще одну» вылазку. Как видно из «расспросных речей» Лужина, вылазки проводились постоянно, по мере необходимости, и никакого ужаса они у гарнизона не вызывали, в том числе и вылазка 9, а не 10, как у Гордона, августа: «А в девятом числе ходил на выласку полуголова Илья Дуров с сотниками, а с ним стрелцов с 600 человек, а из Нижняго города казаков человек с 500. И… неприятелских людей из ближних шанцов ручными гранаты выбили, и кололи их копьями, и гнали их, и рубили до середних шанцов, и отступили те неприятелские люди в другие шанцы. А бой был съемный болшой. И из задних шанец турки, пришед своим на помочь бились тот день весь, и государевы ратные люди отступили в город…»[396]. Лужин никак не отразил заявленный у Гордона конфликт между стрелецкими командирами и их нежелание командовать вылазкой. Возможно, что конфликт был, а Лужин скрыл его в победной реляции. Тем более что «запрет на участие в подобных отчаянных мероприятиях» действительно существовал. Царь Алексей Михайлович в указе И. А. Хованскому запретил использовать московские стрелецкие приказы В. Пушечникова, Т. Полтева и И. Монастырева при возможном штурме г. Ляховичи. Однако этот запрет был прямым приказом лично Хованскому и никак не распространялся на все приказы московских стрельцов. С другой стороны, полуголова Дуров начальствовал отрядом в 500–600 комбатантов. Для руководства таким отрядом необходим один, максимум два старших офицера в ранге подполковника или майора, и нет никакой необходимости в привлечении высшего командного звена. Гордон ничего не сообщал ни о подкопах, которые вели турки к осажденной крепости, ни о контрподкопе гарнизона, ни о неудачной попытке штурма: «Передался ис турского воска арапленин в Нижней город и сказал, что турки ведут под Верхней город подкоп, указал место, от коих мест из шанец ведут подкоп. И Григорьева приказу Титова стрелец тот подкоп учал перекопывать, и в том перекопе того стрелца убило верховым гранатом. И после того Нижняго города каменные стены саженях на осми взорвало, и божиею милостию тем взрывом ратных людей и казаков никово не убило, а просило ту стену в ров…»[397]. После взрыва турки предприняли штурм через пролом, отбитый стрельцами и казаками: «А как стену взорвало, и турки на то место пришли на приступ всеми силами, и из Нижняго, и из Верхняго города на то проломное место пришли в двенатцать в пляцовых сотен стрелцы и казаки, и бились с неприятельскими людьми часу с шестаго дни до вечера. И многих турков побили, и от города в шанцы отбили, и на то проломное место поставили ночью струбы, и насыпали землею…»[398].

Московские стрельцы на живописном листе «Отпуск стрельцов водяным путем на Разина» – Фомичева 3. И. Редкое произведение русского искусства.// Древнерусское искусство XVII в. М., 1964. С. 317–322.

Как указывалось выше, Гордон упоминал только две большие вылазки гарнизона, однако Лужин указывал на то, что осажденные нападали на турецкие позиции регулярно до подхода к городу помощи от воеводы Ромодановского: «А до приходу де той помочи в три недели было из города на неприятелей вылазок всех з десять, а на выласки ходили сотники, а с ними стрелцы и козаки охотники. И… на тех выласках турков побивали многих, и в Верхней город ратные люди у турков взяли на тех выласках три знамени. А как пришли на помочь ратные люди ис полков, и после их приходу вылазок не бывала для того, что турки подле городового рву покопали шанцы глубокие до их приходу и покрыли плетнями, и хворостом, и камышом, и почали бить, и по городу стрелять пуще прежняго, и катки, и обламы с Верхняго города збили»[399]. Еще Лужин сообщал, что московские стрельцы по приказу генерала Трауэрнихта предпринимали разведывательные выходы с целью захвата языков: «А как те драгуны пришли в Чигирин на помочь, и из города генерал послал пятнадцать человек стрелцов водою под турские шанцы для языков вверх по реке Тясме в лотках. И те стрелцы в город пришли в целости, а с собою привели в языцех дву человек волохов, а сказали, что тех волохов взяли на дороге от города верстах в дву и болши..»[400].

Общая цифра безвозвратных потерь в стрелецких приказах, по данным П. Гордона, составила 180 человек[401]. Точное число раненых Гордон не указал, но подчеркнул, что ранены в ходе боев были «очень многие из всех чинов». Сотник Лужин указал точное количество убитых и раненых в каждом московском стрелецком приказе, оборонявшем Чигирин: «В ту асаду побито в городе и на стене, и на башнях, и на выласках стольника и полковника Григорьева приказу Титова стрельцов 60 человек, ранено 160 человек. Голов московских стрельцов Микитина приказу Борисова убито 3 человека сотников: Микита Сапогов, Андрей Парфеньев, Степан Данилов, ранен Микифор Муханов, стрельцов побита 37 человек, раненых 129 человек. Федорова приказу Мещеринова сотников ранено 2 человека, стрельцов побита 36 человек, раненых 99 человек, а побивано де и ранено ратных людей пуще из ломовых из верховых пушек, ядры и гранаты большими..»[402].

Осенью 1677 года командование начало отвод московских стрелецких приказов с Украины в Москву, на места постоянной дислокации: «Ноября 6 числа. Три приказа стрельцов с их полковниками Степаном Ивановичем Яновым, Ларионом Абрамовичем Лопухиным и Никифором Ивановичем Колобовым пришли из Киева и, оставив здесь (в Севске. – А.ПД артиллерию и боевые припасы, выступили к Москве…»[403]. Чуть позже «генерал-майор Трауернихт с тремя Чигиринскими приказами стрельцов прибыл в Севск и после двухдневного отдыха выступил вперед к Москве…»[404]. Два дня, очевидно, потребовались, чтобы личный состав приказов сдал в севский цейхгауз излишки боеприпасов, гранаты, кремни, фитиль и т. п. военное имущество. В это же время: «…В Чигирин, для стрельцов, кои будут там зимовать, отправлены шубы из овечьих шкур…»[405].

Можно обоснованно утверждать: первая оборона Чигирина показала, что московские стрелецкие приказы обладали высоким уровнем боеспособности и смогли вести не только оборонительные бои, но и активно совершать вылазки, причем на вылазках эффективно действовать как штатным огнестрельным, так и холодным оружием и ручными гранатами, вести различные инженерные работы – строить срубные укрепления, копать траншеи-шанцы и контрподкопы и т. д. Если учесть, что в первой Чигиринской кампании принимали участие приказы не «первого десятка», обладавшие наибольшим боевым опытом, а подразделения, несшие в основном караульную и гарнизонную службу в пограничных стратегических военных базах и опорных пунктах и получившие серьезное «боевое крещение» только во время подавления восстания Степана Разина, то результат становится еще более значимым. В первой обороне Чигирина московские стрельцы продемонстрировали соответствие всему спектру как профессиональных, так и морально-этических требований, предъявлявшихся царской администрацией и современниками. Источники единогласно говорят о мушкетных перестрелках («ис мелково ружья») гарнизона с турками, причем подчеркивают высокую плотность стрельбы. Как указывалось выше, умение вести четкий слаженный залповый огонь являлось едва ли не главнейшим для любого московского стрелецкого приказа. По данным Гордона и Лужина, московские стрелецкие приказы сохраняли высокий боевой дух, о чем свидетельствуют регулярные вылазки и схватки с противником, в т. ч. и с использованием холодного оружия. Далеко не всякое подразделение способно довести свою атаку до рукопашной схватки и тем более обратить противника в бегство. Тем более что о фехтовальном мастерстве нет никаких упоминаний, оружие, которое московские стрельцы использовали – штатное древковое оружие, полупики и бердыши, максимально эффективное для борьбы с пехотой, вооруженной только коротким клинковым оружием. Сама успешная оборона крепости свидетельствует о стойкости московских стрельцов, составлявших значительную часть гарнизона.

В «Расспросных речах» Лужина фигурирует рассказ о чуде св. Сергия Радонежского при первой обороне Чигирина: «…пришедчи к головам головы ж Микитина приказу Борисова раненой стрелец, а как ево зовут, того он Алексей не упомнит, говорил, что было ему явление в тонце сне. А явился де ему ночью в ыноческом платье стар человек подобием чудотворцу Сергию, а велел ему сказывать в городе всем ратным людем, чтоб они сидели в городе крепко и бились с неприятели надежно. А будет де в город помочь вскоре, а явился де ему и о том говорил во сне не по едино время. И генерал маеор, и головы священником велели молебны петь и воды святить, и по городу водою святою кропить. И тем явлением ратные люди и казаки укрепились, и над неприятели после того явления чинили воинские промыслы мужественнее прежняго…»[406]. Интересно, что именно московский стрелец является автором рассказа о чуде. Тем более что «на тонком сне» к раненому воину явился св. Сергий Радонежский – один из наиболее почитаемых не просто русских, а именно московских святых. Можно предполагать, что московские стрельцы были набожны и воспринимали свою службу в осажденном городе как священную борьбу против нашествия мусульман на христианские земли, и также можно предполагать, что стрельцы были находчивы и пользовались всеми средствами для поднятия боевого духа у своих товарищей.

4. Московские стрельцы в обороне Чигирина в 1678 г. и 2-м Чигиринском походе армии Г. Г. Ромодановского

Одним из наиважнейших источников, содержащих информацию о фактах второй обороны Чигирина, является неоднократно цитированный выше «Дневник» полковника П. Гордона. Немаловажно, что часть этого документа, рассказывающая о второй Чигиринской кампании, значительно отличается от повествования о первой обороне города. В первом случае Гордон писал на основе чужого рассказа, не будучи очевидцем. По всей вероятности, черновой вариант этой части «Дневника» хранился в доме полковника в Москве. Но во второй кампании Гордон был одним из старших офицеров гарнизона, позднее – комендантом крепости, т. е. самым прямым и непосредственным участником. Интересно, что эта часть «Дневника» была создана Гордоном позже осады, в которой он «лишился всякого имущества», и также составлена из двух частей, рассказа об обороне крепости и данных о действиях армии князя Ф. Ромодановского и гетмана И. Самойловича. Об обороне Гордон писал как очевидец, а рассказ о боях полевой армии составил из чужих воспоминаний и донесений. На рубеже 80-х гг. XVII в. Гордон объединил вторую часть с первой и значительно отредактировал получившийся вариант с учетом сложной политической обстановки в столице[407]. Очевидно, генерал хотел, чтобы при любой власти, будь то Петр или Софья, его репутация и заслуги были бы учтены и не забыты. Кроме того, Гордон не входил в число друзей и сторонников убитого восставшими стрельцами Г. Ромодановского, поэтому дневниковые записи содержат очень много негативных и даже язвительных оценок действий воеводы. Также работа изобилует критикой русского гарнизона Чигирина и постоянным подчеркиванием заслуг, мнимых и реальных, самого Гордона. Таким образом, вторая часть «Дневника» П. Гордона является источником информации, к которому следует подходить крайне внимательно, особенно к оценочным суждениям автора, даваемым им характеристикам.

Весной 1678 г. командование начало переброску московских стрелецких приказов в Чигирин. Высокий статус московских стрелецких приказов подчеркивал важность удержания Чигирина для Российского государства. Уже 17 марта в крепость прибыл окольничий Иван Иванович Ржевский, назначенный новым воеводой[408]. Ржевский приехал в Чигирин в сопровождении приказа московских стрельцов, передислоцированного из Киева: «18 февраля написал к окольничему Ивану Ивановичу Ржевскому, коему предстояло выступить с полком стрельцов из Киева в Чигирин, дабы принять там главную команду, уведомив его, что я с полком готов, выступаю… Сего же дня два приказа стрельцов, назначенных в Чигирин, пришли в Севск, в одном из них было около 500, в другом 450 человек…»[409]. В данном случае интересно, что совпала практика сопровождения крупного военачальника приказом московских стрельцов, что являлось показателем его знатности и значимости его полномочий, и факт переброски дополнительных сил для усиления Чигиринского гарнизона. К концу 70-х гг. XVII в. практика сопровождения московскими стрельцами военачальника говорила о его не просто высоких, но высочайших полномочиях, данных царем, показывала исключительную важность и авторитет старшего офицера. Очевидно, въезд нового коменданта в Чигирин во главе приказа московских стрельцов должен был показать как русскому гарнизону, так и казакам, насколько важен этот город для России. «Февраля 19… около полудня явился третий приказ стрельцов, в коем было 600 человек…»[410].

Таким образом, уже в середине февраля из Севска и из Киева в Чигирин были направлены три приказа московских стрельцов. Численность – не более пятисот человек в приказе – позволяет считать, что командование направляло в гарнизон крепости именно «пятисотые» приказы «второго десятка», привычные к несению гарнизонной службы на «украинах» и внутри страны. Предыдущий опыт 1677 г. показал, что в обороне «пятисотые» приказы вполне эффективны. «Тысячные» и «семисотые» приказы «первого десятка» как наиболее обстрелянные и боевые командование, по всей видимости, предполагало использовать в рядах полевой армии воеводы Г. Г. Ромодановского.

Помимо трех приказов, направленных в Чигирин в середине февраля, еще три приказа получили такое же назначение в конце месяца: «Я (Гордон. – А.П.) получил грамоту от его величества с указом, что если я еще не ушел из Севска, то должен дождаться трех приказов или полков, высланных из Москвы в Чигирин, а если выступил оттуда, то ждать там, где застанет меня сей указ…»[411]. Гордон встретил приказы уже 12 марта, после чего они вместе «выступили, каждый полк в отдельном плотном вагенбурге…»[412]. Возможно, подобная мера предосторожности предпринималась с целью уберечь личный состав от внезапного нападения крымских, ногайских или буджакских татар. Командование уже располагало информацией, что османская армия готовится к новому походу на Украину. Разведывательные рейды татарских чамбулов с целью сбора информации и захвата пленников-«языков», таким образом, были вполне ожидаемы, и меры предосторожности, принятые стрелецкими приказами и полками Гордона, вполне закономерны. Хотя нельзя не отметить, что передвижение в таком боевом порядке сильно замедляет общий темп и ведет к потере времени. Поэтому вполне правомерно заключить, что Гордон перестраховывался.

В конце июня в Чиригин подошли дополнительные силы: «28 июня. Бояре прислали 600 стрельцов под командой полуголовы, или подполковника, 400 человек из выборных пехотных полков под командой майора и 500 белгородских солдат под командой двух капитанов…»[413].

В то же время в перечне частей, составлявших гарнизон Чигирина, Гордон называет только четыре московских стрелецких приказа: «Стрельцы: полковника Давыда Баранчеева полк – 584 человека, полковника Бориса Корсакова полк – 896 человек, полковника Микифора Коптева полк – 487 человек, полковника Ивана Нелидова полк– 624 человека…»[414]. Ранее Гордон указывает на по меньшей мере восемь приказов, направленных в Чигирин с февраля по июнь 1678 г. Возможно, Гордон допустил ошибку, называя каждое из виденных им стрелецких подразделений приказом. Вполне возможно, что приказы подходили в город, разделенные на части, например, тысячный приказ Корсакова. Кроме того, немаловажно, что многие данные Гордон восстанавливал по памяти и по рассказам своих соратников значительно позднее Чигиринских событий. Интересно, что уже с этого фрагмента Гордон постоянно подчеркивал недостаточность численности гарнизона, хотя во время осады Чигирина в 1677 г. гарнизон был еще меньше.

Василий Григорьевич Баранчеев по прозвищу «Давыд» возглавил приказ, которым командовал в Чигирине в 1678 г., в промежуток между 1671 г. и 1674 г. В Разрядах на 1674 г. приказ Баранчеева упомянут под 14-м номером. Эрик Пальмквист указывал, что этот приказ носил вишневые кафтаны с зеленым подбоем. Ранее этим приказом, по Белокуровскому списку, командовал Григорий Остафьев. М.Ю. Романов полагал, что В. Баранчеев сменил не Григория Остафьева, а Юрия Петровича Лутохина, в 1672-73 гг. ставшего командиром Стремянного приказа (сменив на этой должности престарелого Я. Соловцова). Однако Романов не принял во внимание данные Разрядов, особенно номер приказа, определявший место подразделения во внутренней иерархии московского стрелецкого корпуса и соблюдавшийся весьма строго.

Приказ Г. Остафьева принял участие в подавлении восстания Степана Разина, причем входил в войсковую группу воеводы Долгорукого и активно участвовал в антипартизанских действиях против восставших в среднем Поволжье. Таким образом, личный состав приказа был закален в полевых боях с разницами, при этом как приказ «второго десятка» он был подготовлен и для гарнизонной службы.

П. Гордон в своем дневнике неоднократно подчеркивал, что московские стрельцы Чигиринского гарнизона неоднократно проявляли «леность и небрежение», а также трусость и часто впадали в панику. Поскольку такие обвинения достаточно часты, ситуация заслуживает более подробного рассмотрения. Ежедневные обстрелы крепости турецкой артиллерией, потери, болезни не могли не воздействовать на моральный уровень гарнизона. Но невыполнение распоряжений командования, упомянутые «леность и небрежение» могли стоить жизни всем обороняющимся. Гордон писал: «Июля 12. Этой ночью турки изумительно продвинулись со своими траншеями, особенно к крайней точке нашего контрэскарпа напротив среднего болверка и в левую сторону: леность и небрежение стрельцов на этих участках дали тем большую выгоду и возможность к тому…»[415]. Как указывалось выше, Гордон восстанавливал свой дневник уже в 80-е гг. XVII в., после восстания 1682 г. В это время многие из титулованных ветеранов Чигиринских походов были уже в могиле, как погибший во время восстания 1682 г. князь Г. Ромодановский, а те, кто был жив и здоров, стремились сделать верную ставку в политической игре между кланами Нарышкиных и Милославских. Гордон, изначально поставивший на Милославских (что объясняет его негативную позицию по отношению к Ромодановскому), перешел на сторону Нарышкиных, точнее, молодого царя Петра. Соответственно, полковник, а позднее – генерал, создал себе оправдательный документ, показывающий его героизм в Чигиринской эпопее. Именно «создал», а не «воссоздал», т. к. Гордон не упоминал свой дневник среди вещей, которые успел вынести из крепости. Судя по его словам, кроме шпаги, у него ничего не осталось: «Я лишился двух слуг, лошадей, доспехов, одежды, денег и всего, что имел при себе…»[416]. Более того, при анализе вышеприведенной цитаты возникает много вопросов непосредственно к самому Гордону, который был не просто командиром пехотного стрелецкого и драгунского полков, но и генерал-инженером крепости. Почему на опасный участок не был нацелен огонь крепостных батарей? Почему старшие офицеры, прежде всего сам Гордон, не зафиксировали ранее точку продвижения турок и не мобилизовали силы приказов, ответственных за участок обороны, для ликвидации турецких апрошей? Как была организована караульная служба на данном участке обороны? Во время первой обороны Чигирина куда как меньшим числом воинов подобные действия турок не вызывали проблем у русских ратников и их командиров, отвечавших на продвижение траншей и бомбардировки крепости частыми вылазками и контрбатарейной стрельбой крепостной артиллерии. Гордон не дал ответов на эти вопросы, предпочитая упреки и обвинения в адрес гарнизона, в частности, московских стрельцов. Если учесть, что в это время Гордон являлся де-факто комендантом Чигиринского гарнизона, то вполне возможно, бравый шотландец таким образом пытался выгородить себя и оправдать собственные промахи. Так поступал не он один. Как известно, на воеводу Ромодановского после Чигиринской кампании обрушился настоящий шквал обвинений и исков. Как указывалось выше, Гордон тоже не относился к числу сторонников Ромодановского.

Командование оценило опасность факта продвижения турецких траншей к укреплениям города и постановило совершить вылазку силами московских стрелецких приказов и украинских казаков: «3000 человек с казаками было отряжено на вылазку из разных мест. Около 3 часов пополудни они пошли в наступление, добрались до траншей и после упорного противодействия ворвались туда. Учинив избиение, они взяли два знамени… Высыпав из своих траншей на краю холма, турки вынудили наших солдат поскорее отступить, с потерей двух стрелецких капитанов, 11 солдат (павшими) и 27 ранеными…»[417]. Таким образом, удачная вылазка позволила приостановить продвижение турецких траншей. Судя по трофеям – двум знаменам, в ходе вылазки были разгромлены, а возможно, и уничтожены две роты турецких пехотинцев. При этом безвозвратные потери составили всего 12 человек. Крайне трудно согласиться с упреками Гордона в адрес московских стрельцов и намеками на конфликт и недоверие между русскими и казаками Чигиринского гарнизона.

Тактика борьбы с вражескими траншеями посредством вылазок ударных отрядов гарнизона успешно оправдала себя во время первой Чигиринской кампании. Причем лучше всего в вылазках показали себя как раз московские стрельцы. В составе гарнизона находились приказы Василия «Давыда» Баранчеева, Никифора Коптева и Ивана Нелидова[418]. И это притом, что в гарнизоне не было приказов «первой десятки»! Приказ Баранчеева обозначен в Разрядах как четырнадцатый, номера других установить до настоящего времени не удалось. Однако Гордон решился на вылазку довольно поздно, дав противнику приблизиться к укреплениям Чигирина.

Гордон писал, что 27 июля 1678 г. «около полудня пятнадцать или двадцать пятидесятников, или стрелецких сержантов, не без подстрекательства от своих полковников, пришли ко мне и почти повелительно объявили, что посланы общиною стрельцов, дабы представить мне великий урон людей Его Величества и еще большую опасность и ущерб, ожидаемый в любой миг, если (турки) посредством мины или приступа возьмут край ската, подорванный ими. Меня ревностно убеждали оставить оный, но я вежливо отправил (стрельцов) к губернатору и их полковникам…»[419]. Сама ситуация, когда группа московских стрелецких пятидесятников пришла к солдатскому полковнику просить о чем-либо, в т. ч. и о разрешении оставить опасную позицию, является абсурдной. Московские стрелецкие приказы держались на жестком единоначалии, никакой «общины стрельцов» и прочих изысков демократии в этих частях никогда не было и не могло быть. Возможно, Гордон писал эту фразу с учетом стрелецкого бунта 1682 г., знаменитой «Хованщины». Применительно к 1678 г. данный «факт», если он вообще имел место быть, может говорить лишь об уровне тактического глазомера младших стрелецких командиров, разбиравшихся в действиях своих и противника куда лучше «полковника и инженера».

Гордон вообще не жалел усилий, стараясь выставить московских стрельцов, оборонявших Чигирин в 1678 г., в крайне неприглядном свете. Иногда он увлекался и проговаривался: «Итак, понимая, что оный (бруствер) едва ли возможно оборонять дольше, и не желая, чтобы оный скончался у меня на руках, я с восходом солнца настаивал на смене, но не мог сего добиться от русских полковников. Они уверяли, что я должен удерживать оный еще один день и ночь. Однако после долгих препирательств губернатор решил в мою пользу и велел меня сменить. Около 9 часов я был сменен, а в 10 турки приступили к тому месту, главными силами загнали стрельцов в ретрашементы, немедля сровняли бруствер и снова ретировались в свои норы…»[420]. Иными словами, Гордон допустил ошибку в создании оборонительных сооружений, и, предчувствуя поражение, сделал все, чтобы покинуть место боя и цинично об этом написал, забыв о том, что именно эту позицию его якобы уговаривали оставить загадочные представители стрелецкой «общины», а он никак не соглашался. Расплачиваться за промахи полковника пришлось оборонявшим позицию московским стрельцам, которые отступили ввиду невозможности выполнения задачи. На первый взгляд стрельцы в данном случае не проявили стойкости, т. е. не показали своего соответствия одному из самых важных критериев своей боеспособности, но это не так. Стойкость в данном случае явилась бы бессмысленной гибелью воинов, чего стрелецкие командиры сумели избежать.

Крайне интересны замечания Гордона о вылазках гарнизона против турок. Например, «однако никто не желал подвергаться опасности ввиду близости (нашей) армии, так что турки без помех, спокойно укрепили свои позиции на бреши, и без больших потерь выбить их оттуда стало трудно. Однако я применил все средства, дабы убедить (солдат) что-то предпринять и посулил добровольцам свободу от всевозможных обязанностей и за каждый мешок с шерстью по 6 пенсов, а с землей – по 3 пенса, и вдоволь водки в придачу»[421]. Что же могло произойти со времени первой осады, когда все вылазки, контрбатарейная и контрподкопная, минная война велись силами гарнизона, не в последнюю очередь, московскими стрельцами, без всяких денежных и винных подачек и уж тем более без освобождений от «всевозможных обязанностей». Скорее всего, Гордон, постоянно убеждавший читателя его «Дневника» в том, что его уважали все офицеры и попросили быть командующим силами гарнизона после гибели коменданта окольничего Ржевского, сильно лукавил. Гарнизон не доверял своему новому начальнику, который уже не раз доказал как личную храбрость, так и незнание и неумение вести осадную войну. Гордон же боялся брать на себя ответственность и предпочитал по любым вопросам собирать военный совет, чтобы заручиться поддержкой большинства старших офицеров.

В первых числах августа войска воеводы Ромодановского и гетмана Самойловича подошли к осажденному Чигирину. Турецкий главнокомандующий паша Кара-Мустафа Кепрюлю попытался не допустить русские войска к городу. В случае установления твердой связи между гарнизоном и полевой армией осада города, и без того чрезвычайно тяжелая для османских войск, была бы совершенно бессмысленной.

3 августа 1678 г. произошла одна из самых важных битв этой кампании – сражение за Стрельникову гору. Гордон не был очевидцем этой битвы, но включил в свой дневник данные из официальных документов и рассказов сослуживцев: «Августа, 3… Русские, изготовясь, пошли вперед. Генерал-лейтенант Аггей Алексеевич Шепелев и генерал-майор Матвей Осипович Кровков с выборными пехотными полками, имея пять или шесть тысяч человек, составили правое крыло, в резерве справа был генерал Змеев со своей дивизией конницы и пехоты, состоящей примерно из десяти тысяч человек. В центре было девять приказов стрельцов – около пяти тысяч шестиста человек, в резерве у коих московские дворяне и сотенные, или мелкие сельские дворяне, и несколько полков конницы – всего около пятнадцати тысяч человек. На левом крыле и в резерве расположились своим путаным строем казаки, в этой путанице, однако, каждый полк имел свою собственную позицию. Белгородские и севские полки (шли) слева отдельным корпусом»[422]. Восемь из девяти упомянутых Гордоном московских стрелецких приказов, составивших центр боевого порядка русской армии, находились в ведении Белгородского полка, т. е. были в непосредственном подчинении воеводы Ромодановского. Это были приказы Семена Грибоедова, Григория Титова, Якова Лутохина, Александра Карандеева, Никифора Борисова, Александра Танеева, Никифора Колобова и Афанасия Спешнева[423]. Девятым был белгородский приказ Кондратия Крома, имевший права и привилегии московского[424]. Это были опытные, отлично подготовленные воины. Приказ Якова Лутохина (до нач. 70-х гг. – Василия Пушечникова), был одним из самых заслуженных и боевых в корпусе московских стрельцов[425]. Его служба началась в 1655 г. во время похода на Ригу. Приказ участвовал в русско-польской войне, в боях с разницами практически с первых дней восстания. Стрельцы Пушечникова понесли тяжелые потери в Царицынской трагедии, сражались под Симбирском и вели контрпартизанскую войну на средней Волге. Приказ Никифора Колобова был сформирован в нач. 70-х гг. из полка солдат «нового строя», в командование которого входил и П. Гордон. Приказы Карандеева и Грибоедова вообще относились к первой пятерке. Приказ Грибоедова ранее, в 1672 г., участвовал в походе под Азов, а в 1677 г. входил в состав полевой армии Ромодановского. Из списка боевых приказов первой десятки выбивался только тринадцатый приказ Григория Титова, но, как показала битва, он оказался достоин своих славных товарищей.

«В таком порядке они наступали, перед каждым пехотным полком везли пехотные орудия и рогатки. Когда они достигли подножья холма, турки и татары, кои при первом появлении христиан из леса стали сопротивляться, применяли всевозможные средства для обороны – вели стрельбу вниз по склону холма, сбрасывали и скатывали подводы, начиненные гранатами. Русские же, несмотря ни на что, решительно продвигались вверх по склону…»[426]. Немаловажно, что основные силы турецких топчу-оджагы (артиллерийского парка в составе капы-кулу – регулярного корпуса султанских войск. —А.П.) не участвовали в сражении за Стрельникову гору, будучи задействованными для бомбардировок крепости. Огня полевых пушек для подавления атаки русских войск было явно недостаточно.

Московские стрельцы на живописном листе «Отпуск стрельцов водяным путем на Разина» – Фомичева 3. И. Редкое произведение русского искусства.// Древнерусское искусство XVII в. М., 1964. С. 317–322.

Полководческое решение воеводы Ромодановского «привязать» вражескую армию к выматывающей все силы и ресурсы осаде Чигиринского замка принесло свои плоды. В разгар боя туркам удалось прорвать боевые порядки Выборных солдатских полков «нового строя», вынужденных отбиваться врукопашную. «Многие из них были убиты и ранены, да и всех бы несомненно изрубили, если бы стрелецкие приказы не овладели холмом слева. Из пушек и мелкого ружья те обильно потчевали турок и заставили их обратиться в ту сторону, как более опасную. Стрельцы же, заняв верную позицию, оградились рогатками и имели много полевых орудий, кои разряжали беспрерывно, и вынудили (турок) держаться подальше…»[427]. Стрельцы действовали в рамках передовой для того времени пехотной тактики, используя передвижные заграждения и легкие полевые пушки, которые располагались в промежутках между сотнями или, как указывал Гордон, впереди строя. Последнее маловероятно, т. к. при такой работе артиллерии слишком велик риск попасть под действие залпов своих же однополчан, и не менее велик риск случайного подрыва боекомплекта от искры или куска горящей селитры от фитилей стрелецких мушкетов, как это случилось во время битвы при Басе в 1660 г. Согласно тактике австрийской и французской пехоты, пушки располагались именно между боевыми формациями от батальона включительно, чтобы иметь возможность накрывать противника перекрестным огнем и не повреждать прикрывающие строй своей пехоты рогатки[428].

Интересно, что столь критикуемые бравым шотландцем московские стрельцы в ходе сражения показали себя более чем достойно, и Гордон не счел нужным привести ни одного слова критики. Возможно предполагать, что все нападки Гордона на стрельцов и Ромодановского были сделаны с целью поднятия своего авторитета в разгоревшейся внутриполитической драме начала 80-х гг. XVII в. Если обратить внимание на текст «Дневника», то Гордон постоянно кого-либо критиковал. Московские стрельцы, воевода Ромодановский, украинские казаки, московские дьяки, даже офицеры его собственного, Бутырского выборного полка, словом, все те, кто имел несчастье стать соперниками Гордона в гонке за славой и чинами, были подвергнуты мстительным шотландцем всяческому осуждению. Поэтому судить о справедливости упреков полковника по отношению к московским стрельцам следует крайне осторожно.

6 августа один из приказов московских стрельцов был переброшен в крепость для усиления гарнизона и участия в вылазке, устроенной Гордоном: «Засим бояре прислали ко мне шесть полковников с их региментами, всего не более 2500 человек, и 800 стрельцов под командой подполковника, с приказом сделать вылазку…»[429]. Вылазка оказалась неудачной, «наши солдаты наступали очень вяло, офицерам даже пришлось гнать их силой. Мало кто проник в ров, да и те вернулись, ничего не добившись и ни разу не подойдя к галерее, причем потери были больше, чем если бы они взялись за дело решительно…»[430]. Как случилось, что Гордон, имевший в это время всю полноту военной власти в гарнизоне (после смерти окольничего И. И. Ржевского), спланировал неудачную вылазку?

Первоначальный план вылазки, необходимой штабу Ромодановского для отвлечения турецких войск от развертывания русско-казацкой армии, предполагал использование всех передислоцированных в крепость сил, т. е. почти трех тысяч человек, в одновременной атаке из трех точек обороны отрядами по тысяче солдат[431]. Но Гордон пропустил день, в течение которого турки, по его словам, «преуспели» в продвижении своих траншей к городу и значительно усилили свои позиции, сделав возможную вылазку проблематичной[432]. Генерал созвал военный совет, в ходе которого «встретил весьма прохладную готовность на столь опасные замыслы…»[433]. Офицеры гарнизона с большим скепсисом отнеслись к идее своего нового коменданта вести людей на убой ради того, чтобы «подготовить… солдат к более важным предприятиям и показать туркам, что и с таким сильным подкреплением, какое обрели в городе, мы не будем сидеть праздно и не дорожим жизнью; также и для того, чтобы не обмануть ожидания бояр в такой попытке…»[434]. Иными словами, храбрый шотландец упустил время, переложил ответственность на решение о вылазке на военный совет, и, в результате, организовал даже не вылазку, а демонстрацию, причем лишь половиной выделенных для этого сил: «мы отрядили на вылазку половину из условленного накануне числа…»[435]. Штурмовые группы, выступившие, как и было запланировано, из трех точек обороны города, насчитывали суммарно 1500 человек, примерно по пятьсот человек в каждой группе. Естественно, они ничего не могли добиться такими силами, но зато Гордон мог рапортовать о проведенной вылазке. Ввиду явной неудачи вылазки Гордону было приказано вернуть в распоряжение воеводы незадействованные подразделения, однако комендант отказался, опасаясь генерального штурма[436]. Чигиринская крепость вместо того, чтобы сковывать османов, стала сковывать собственную армию. Гордон просил подкреплений, но вести активную оборону не хотел, ссылаясь на трусость гарнизона[437].

На этот казус впервые обратил внимание В. Каргалов[438] в 1990 г., но в своей работе «Московские воеводы XVI–XVII вв.», повторяющей книгу «Полководцы XVII в.», он убрал критический по отношению к Гордону фрагмент текста. Возможно, это связано с тем, что работы Каргалова носили научно-популярный характер, в силу чего научное сообщество не сочло выводы исследователя заслуживающими внимания и подвергло их жесткой критике. В сопроводительной статье к публикации «Дневника» Д. Г. Федосов однозначно выводил Гордона героем, а Ромодановского – виновником оставления Чигирина[439]. Ни о каких противоречиях в тексте «Дневника» Федосов не упоминал. Таким образом, Гордон был возведен в ранг канонического героя Чигирина без каких-либо недостатков, с чем вряд ли возможно согласиться.

После неудачной эпопеи с подкреплениями и проваленной вылазкой воевода Г. Ромодановский прислал в крепость московского стрелецкого полковника Семена Грибоедова для оценки ситуации[440]. Гордон совершенно напрасно не придал значения этому факту. Практика направления московских стрелецких голов для расследования ситуации и принятия «антикризисных» решений на месте была широко распространена в России в последней трети XVII в. Голова Грибоедов, таким образом, должен был не просто оценить ситуацию, он должен был сделать ключевой вывод, целесообразна ли дальнейшая оборона Чигирина или нет. Именно от доклада Грибоедова зависела судьба города и гарнизона. Ситуация была крайне сложная. Крепость поглощала подкрепления, но пользы не приносила. Гордон проигрывал контрбатарейную борьбу, начисто проиграл минную войну, держал большие силы в бездействии и постоянно требовал подкреплений. Кроме того, комендант полностью проиграл и «психологическую» войну. Голова передал настоятельную просьбу Ромодановского об организации частых вылазок всеми силами гарнизона. Гордон всячески доказывал Грибоедову, что это невыполнимо из-за «робости солдат»[441]. В доказательство своих слов Гордон назначил для вылазки всего сто пятьдесят солдат, хотя и снабдил их касками, кирасами и двойной винной порцией[442]. Нежелание солдат идти на верную бессмысленную смерть вполне объяснимо, как и нежелание стрелецких командиров выделять людей для реализации заведомо проигрышных идей коменданта. Выше указывался пример неудачной вылазки гарнизона, когда успеха не смогли добиться три отряда по пятьсот человек. Вылазка ста пятидесяти смертников оказалась закономерно неудачной. Гордон за все время осады не сделал никаких попыток поднять дух гарнизона, за исключением выдачи небольших денежных премий и винных порций. Единственной неуклюжей попыткой повлиять на защитников крепости был обед на серебре в доме коменданта, в то время как, по словам Гордона, накануне падения Чигирина многие пытались бежать в лагерь русско-казацкой армии: «Между тем, узнав, что большинство старших и младших чинов ухитряются бежать тайком, я написал к боярам с вестью об этом и просьбой сообщить их волю. Затем я распорядился приготовить ужин и подать на стол мою серебряную посуду с целью, дабы солдаты, видя это, не помышляли о дезертирстве со своих постов…»[443]. Этот обед не идет ни в какое сравнение с историей о явлении святого Сергия Радонежского одному из стрельцов во время обороны города в 1677 г. Разница в вероисповедании и менталитете сыграла с шотландцем злую шутку, тогда как генерал Афанасий Трауэрнихт, будучи православным, сумел использовать рассказ стрельца о чудесном видении для ободрения всего гарнизона.

Голова Грибоедов отбыл из города в ставку Ромодановского, где, по всей видимости, и озвучил свой вердикт: оборона в том виде, в котором она предстала его глазам, бессмысленна.

Московские стрелецкие приказы Василия «Давыда» Баранчеева, Никифора Коптева и Ивана Нелидова, входившие в состав Чигиринского гарнизона, вышли из крепости согласно приказу Ромодановского об эвакуации. Гордон писал о панике и неразберихе, охватившей гарнизон во время оставления города. Возможно, паники избежать не удалось, но источники не зафиксировали ни одного факта попадания приказного имущества, тем более знамен в руки турок. Также не удается обнаружить свидетельства о наказаниях за бегство, трусость или наград за «полонное терпение» тех, кто попал в руки врага во время указанной «паники». Вполне возможно, что впечатляющая картина всеобщего безумия, давки и гибели беглецов в водах Тясмина имела место быть на самом последнем этапе эвакуации гарнизона, если не является вообще выдумкой самого Гордона. Московские стрелецкие приказы сумели выйти из крепости достаточно организованно и соединиться с главными силами русской армии.

Таким образом, в последовавшей за оставлением Чигирина битве на Бужинских высотах участвовали московские стрелецкие приказы Василия Баранчеева, Никифора Коптева, Ивана Нелидова, составлявшие прежде часть Чигиринского гарнизона, и приказы Семена Грибоедова, Григория Титова, Якова Лутохина, Александра Карандеева, Никифора Борисова, Александра Танеева, Никифора Колобова, Афанасия Спешнева, входившими в состав войск, подчиненных Ромодановскому и принявших участие в битве за Стрельникову гору, белгородский приказ с правами московского под командованием головы Кондратия Крома, т. е. одиннадцать из двадцати двух существовавших тогда московских приказов, половина всего корпуса. Количество московских стрельцов, задействованных в операции, наглядно показывает, насколько значимой была вся кампания для государства.

Кампания 1678 г. традиционно оценивается как неудачная из-за факта оставления Чигиринской крепости гарнизоном. Не вдаваясь в историографические споры вокруг решений Ромодановского, целесообразно рассмотреть действия именно московских стрелецких приказов во второй обороне Чигирина и полевых сражениях с турецкими войсками.

Во время осады московские стрельцы находились на своих боевых постах и несли службу, как и все воины гарнизона. Гордон неоднократно свидетельствовал об их низкой боеспособности, неумении и нежелании воевать. Выше были приведены аргументы, позволяющие справедливо усомниться в упреках полковника в адрес стрельцов. При тщательном анализе «Дневника» возможно заключить, что московские стрельцы приказов Василия Баранчеева, Никифора Коптева и Ивана Нелидова справились с задачей защиты вверенных им позиций, насколько это было возможно в условиях второй обороны крепости. Командование ставило задачу на инженерные работы, они выполнялись точно и в срок. В приказах не отмечены случаи неподчинения, паники, дезертирства. При этом стрельцы составляли часть орудийной прислуги, т. е. принимали участие в артиллерийских дуэлях и контрбатарейной борьбе. Также стрельцы регулярно участвовали в вылазках, предпринимавшихся гарнизоном. Упреки Гордона чаще всего звучали в ситуациях, когда Гордон стремился избежать потерь в своем полку и пытался подставить стрельцов вместо своих солдат для выполнения каких-либо задач, связанных с неоправданным риском.

В полевом сражении – битве за Стрельникову гору – московские стрелецкие приказы показали себя даже лучше, чем Выборные солдатские полки. В отличие от солдат, стрельцы не допустили прорыва своих боевых порядков и сумели избежать рукопашной, грамотно применив комбинированный пушечный и мушкетный огонь с сочетании с использованием передвижных полевых заграждений – «рогаток». При этом стрельцы непрерывно наступали, причем в гору, по крутому склону, сохраняя общий для всей армии боевой ордер и не допуская разрывов между позициями подразделений, в которые мог прорваться противник. Ни попытки турецкой кавалерии и пехоты прорваться и завязать рукопашную схватку, ни ружейный и пушечный огонь, ни минно-взрывные заграждения (возы с гранатами и т. п.) не остановили московских стрельцов, которые поднялись на холм и выполнили задачу, поставленную воеводой Ромодановским.

В битве на Бужинских высотах (Бужинском поле/Бужинской переправе) московские стрелецкие приказы, как и Выборные солдатские полки, действовали согласно плану оборонительного сражения, принятого Ромодановским. Стрельцы и солдаты встретили атаку турок массированным мушкетным и пушечным огнем с подготовленных и укрепленных позиций, неприступных для вражеской кавалерии. В отражении конных атак русская пехота продемонстрировала весь накопленный в процессе войн с Речью Посполитой арсенал тактических приемов противодействия вражеской коннице: рогатки, надолбы, окопы, комбинированный ружейно-артиллерийский огонь и т. д. Немаловажно, что все указанные приемы полностью соответствуют передовой для Европы последней трети XVII в. австрийской пехотной тактике, также сформировавшейся в австро-турецких войнах.

Таким образом, московские стрелецкие приказы в течение обеих Чигиринских кампаний продемонстрировали несомненное соответствие как моральным, так и профессиональным требованиям, предъявляемым к ним командованием. Указанные выше требования верности присяге, стойкости и умения метко стрелять выдвигались на основе уже сформировавшихся критериев боеспособности.

Глава 4

Московские стрельцы во внутренних конфликтах второй половины XVII в. Медный бунт и восстание Степана Разина

Московские стрелецкие приказы принимали участие не только во внешних конфликтах. XVII столетие нередко называют «бунташным» веком в истории России. Войны и, как следствие, рост налогов, ухудшение уровня жизни вызывали возмущение различных слоев общества. В условиях постоянных волнений царское правительство нуждалось в надежной и верной силе. Такой опорой нередко оказывались московские стрельцы.

Немаловажно, что помимо приказов московских стрельцов, т. е. боеспособных подразделений, в Москве жило и пользовалось стрелецкими привилегиями большое количество людей, не задействованных в военной службе, но относившихся к стрелецкому сословию – престарелых и увечных стрельцов, жен, матерей, стрелецких детей и т. д. Таким образом, московские стрельцы в дни народных восстаний оказывались не только родом войск, но и представителями своего сословия и выразителями его интересов.

1. Московские стрельцы и медный бунт 1662 г

Одно из самых крупных московских городских восстаний XVII в., получившее название «Медный бунт 1662 г.», было вызвано неудачной денежной реформой царя Алексея Михайловича. В 1654 г., практически перед началом войны с Речью Посполитой, царская администрация решилась на рискованную финансовую реформу. Вместо серебряных денег в обиход вводились медные, которые царским указом приравнивались по ценности к серебряным[444]. Выплаты жалованья служилым людям, внутренние платежи производились только медью, в то время как государственные налоги предписывалось платить только серебром.

После первых же поражений русской армии медные деньги стали стремительно обесцениваться. Рост цен, инфляция национальной валюты вместе с увеличением количества фальшивых денег стали вескими причинами для народного возмущения.

Московские стрелецкие приказы в дни восстания изначально были на стороне правительства. К. В. Базилевич объяснял это тем, что царь, напуганный событиями 1648 г., позаботился о своей личной охране и увеличил количество стрелецких приказов. Приверженность московских стрельцов царю К. В. Базилевич аргументировал традиционной близостью стрельцов к монарху и привилегированным положением[445]. В данном случае возможна определенная коррекция приведенной точки зрения.

Прежде всего царь увеличил количество московских стрелецких приказов накануне войны с Польшей. Что касается личной охраны царя, то, помимо стрельцов, у Алексея Михайловича хватало телохранителей. Рынды, жильцы, стольники и т. д. надежно оберегали особу государя. Стрельцы также несли караулы во дворце и в Кремле, однако главным их назначением была не охрана, а война.

Преданность московских стрельцов царю объясняется не только почитанием в особе монарха священного символа государства, помазанника Божия и т. д. Как и во время Соляного бунта, московские стрельцы защищали царя – источник своего благополучия. По царскому указу стрельцы получали денежное жалованье хлебом, т. е. зерном по эквивалентной цене, помимо положенного им хлебного жалованья[446]. Таким образом, денежная реформа коснулась стрельцов незначительно. Московские стрельцы находились в финансовом благополучии, более того, по данным В. И. Буганова, в некоторых слободах чеканили фальшивую медную монету[447].

В день восстания, 25 июня 1662 г., события развивались стремительно. Московский стрелец Стремянного приказа Якова Соловцова Кузьма Нагаев увидел и публично зачитал некий документ – «письмо», содержавшее жесткую критику авторов денежной реформы. Позже Нагаев признавался, что был изрядно пьян, однако от жестокой казни это его не спасло. Попытка двух дьяков отобрать «крамольную грамоту» у собравшихся людей вылилась в бунт. Толпа мятежников, разгромив дома бояр и купцов – разработчиков монетной реформы и советников царя, двинулась в Коломенское, где находился Алексей Михайлович с семьей. Царю потребовалось большое личное мужество, чтобы одному, без охраны говорить с восставшими и уговорить их покинуть Коломенское. Телохранители царя и стрельцы Стремянного приказа в это время готовились оборонять семью царя в коломенском дворце. С уходом толпы у царя появилось время. В Коломенское были стянуты практически все военные силы, которые удалось собрать, – несколько стрелецких приказов, солдатских и рейтарских полков. Когда восставшие возвратились в царскую усадьбу, то попали в засаду – стрельцы и солдаты с одной стороны, а рейтары с другой зажали бунтовщиков в «клещи» и погнали к реке. Небезынтересен тот факт, что на стороне восставших находились и московские стрельцы – всего, по данным В. И. Буганова, 33 человека из разных приказов: «Из них шестнадцать были из приказа И. Монастырева, восемь – из приказа А. Лопухина, другие – из приказов Б. Бухвостова, А. С. Матвеева, Г. Астафьева, Г. Аладьина, М. Ознобишина, Я. Соловцова…»[448]. Если подсчитать примерную численность упомянутых приказов (от пятисот человек в подразделении) и сравнить с числом стрельцов-бунтовщиков, то получится следующее соотношение – тридцать три «вора» на примерно шесть и более тысяч лояльных правительству стрельцов. Кто же были эти тридцать три недовольных? Возможно, это были обнищавшие, задолжавшие люди, представители стрелецкой бедноты. К сожалению, пока не обнаружено никаких данных о причинах выступления этих людей против правительства и их имущественном положении. Тот же Кузьма Нагаев, хоть и служил в элите элит – Стремянном приказе, в злополучное утро восстания находился не со своим приказом в Коломенском, а в московском кабаке.

Интересно, что количество солдат «нового строя» – участников восстания значительно больше, чем московских стрельцов, тем более это были солдаты Первого Выборного полка Аггея Шепелева. Выборные полки комплектовались из детей боярских, беспоместных дворян, городовых казаков и черносошных крестьян. Выборные солдаты считались по своему социальному положению выше стрельцов (или равными, если Выборные солдаты были не из дворян и детей боярских, а из дворцовых крестьян и т. п.). В официальных документах, содержащих описание состава воеводских полков и т. п. войсковых соединений, Выборные полки упоминаются раньше московских стрельцов, сразу после дворян[449].

2. Московские стрельцы и восстание Степана Разина

Начало 70-х гг. XVII в. ознаменовалось для стрельцов участием в подавлении восстания под предводительством Степана Разина, которое из казачьего бунта переросло в полноценную партизанскую войну. Московские приказы действовали и как гарнизоны крепостей, и как пехота на поле боя, и как речной десант, и даже привлекались для антипартизанских штурмовых действий. В условиях внутренней войны к боеспособности московских стрельцов предъявлялись точно такие же профессиональные и морально-этические требования, как и в случае внешней войны, и соответствие стрельцов этим требованиям было главным условием политической лояльности царской администрации и лично самодержцу.

2.1. Первые бои с повстанцами

Одна из самых ранних командировок московских стрельцов на войну против голутвенных казаков состоялась в 1667 г., когда до Москвы дошли известия о разорении Разиным Яицкого городка. По этим «вестям» в Астрахань был отправлен И. С. Прозоровский, которому, в числе прочих войск, были приданы «четыре приказы московских стрельцов с головами…»[450]. В 1668 г. «воровские казаки», поданным отписок воеводы, сосредоточились на Кулалинском острове. Для их разгона и возможной ликвидации Прозоровский выделил одного из своих «товарыщей», князя С. И. Львова «с московскими и верховых городов и с астраханскими многими людьми и с пушки, и с гранаты, и с всякими пушечными запасы…»[451]. Однако еще до посылки князя с отрядом к казакам с дипломатической миссией были направлены московский стрелецкий сотник Н. Сивцов и московский стрелецкий пятидесятник С. Мисчилин. Разинцы убили сотника «ночью до смерти» и тело бросили в реку (судьба пятидесятника неизвестна). После убийства посла Львов действовал решительно. Князь с пехотой высадился на Кулалинском острове и напал на «воров», укрепившихся в «городке»[452]. Судя по материалам отписок, в этой схватке приняли участие московские стрелецкие приказы Федора Головленкова, Василия Пушечникова, Петра Лопухина, Кузьмы Хомутова и саратовский городовой стрелецкий приказ Марка Рожнова[453]. Потери стрельцов составили 57 человек. Бой за городок был упорным, но не перешел в рукопашную схватку. Стрельцы и казаки вели перестрелку, в ходе которой преимущество оказалось за «царевыми» людьми, у которых были пушки, ручные гранаты и профессиональная выучка. Казаки вынуждены были отступить. На основании данных о захвате 112 пленных – астраханских стрельцов, приставших к разницам после разорения Яицкого городка[454], можно предположить, что отряд Разина не просто потерпел поражение, а был разгромлен. Именно поэтому астраханские стрельцы сдались в плен, с целью спасти жизни и положение. У них был шанс достаточно легко избежать наказания под предлогом «невольно угнанных». Кроме того, в плен попали несколько казаков, которых Разин попытался освободить. У Черного Яра отряд Разина вступил с московскими стрелецкими головами в переговоры о выдаче пленников, которые ни к чему не привели[455]. Вступать в открытый бой с московскими стрельцами, не имея численного превосходства или каких-либо иных факторов превосходства, Разин не решился и ушел со своими казаками к Царицыну, позднее – к Астрахани. Упомянутые приказы вернулись в Москву и приступили к несению повседневной службы.

В 1670 г. на Низу сохранялась довольно напряженная обстановка. В Москве приняли решение об усилении московскими стрельцами и солдатами Выборных полков городовых приказов Воронежа, Коротояка и Тамбова. В июне 1670 г. в эти города отправились: в Тамбов – полуголова Григорий Салов, два сотника и двести десять московских стрельцов, в Воронеж – сотник Леонтий Бекорюков и сто московских стрельцов, в Коротояк – сотник Илья Тебеньков и сто стрельцов.

Московские стрельцы на живописном листе «Отпуск стрельцов водяным путем на Разина» – Фомичева 3. И. Редкое произведение русского искусства.// Древнерусское искусство XVII в. М., 1964. С. 317–322.

Возможно, это были подразделения сборные или же выделенные из приказов «пятисотых», которые чаще использовались для внутригосударственных «посылок», чем приказы «семисотые» и тем более «тысячные». Контингенты были наделены жалованьем, подъемными, а также оружием и боеприпасами. Стрелецкие отряды получили также «8 знамен, 8 барабанов, 10 протазанов, 3 пушки. Да в запас дано в Воронеж и на Коротояк по шти знамен киндячных, по шти барабанов…»[456]. Отдельно в города были направлены обозы с оружием для раздачи «новоприборным стрелцом по 400 мушкетов в город»[457].

2.2. Падение Царицына

Немаловажно, что Разину сочувствовало население и гарнизоны Астрахани, Царицына, Симбирска и многих других городов. Местные городовые стрельцы, возмущенные постоянными задержками в выплатах жалованья, также поддерживали Разина. В такой ситуации атаман сумел быстро захватить практически весь Низ. Первым испытал удар восставших Царицын (ныне Волгоград). Царицынские жители и гарнизон перешли на сторону Разина, как только повстанческие отряды появились под стенами города. Немногие московские стрельцы (по данным донесений очевидцев —10 человек) и воевода отбивались до последнего, запершись в одной из башен[458]. Разницы, в свою очередь, пленных не брали. Контингент московских стрельцов, размещенный в Царицыне, был уничтожен целиком. Таким образом, царицынская крепость, полностью перекрывавшая своими пушками фарватер Волги у города, оказалась под контролем восставших. Захват Царицына позволил Разину обезопасить себя от нападений правительственных войск с верхней Волги и сосредоточиться на взятии Астрахани.

2.3. Царицынская трагедия

До Кремля доходили лишь глухие отзвуки разинских действий на нижней и средней Волге. Полной картиной информации московские чины не располагали. Было принято решение направить сводный приказ московских стрельцов под командованием головы И. Лопатина на усиление астраханского гарнизона. В состав приказа вошли стрельцы из приказов Ивана Зубова (героя «Щекавчищины» 1658 г. – обороны Киева от войск Данилы Выговского), Григория Остафьева, Ивана Полтева и Якова Соловцова[459], Ивана Полтева, Артамона Матвеева (друга самого царя Алексея Михайловича), Андрея Веригина[460]. Интересно, что в состав сборного приказа входили стрельцы Якова Соловцова, т. к. его приказ был «Стремянным». Головой сборного приказа был назначен И.Т. Лопатин, полуголова приказа В. Л. Пушечникова. Его имя известно по документам уже с 1660 г., когда он участвовал в составе своего приказа в битве под Полонкой (Ляховичами)[461] и сумел выжить и во время окружения стрелецких приказов польско-литовской конницей, прорыва окружения и длительных арьергардных боев, когда потери составили более двух третей от всего состава подразделений. Очевидно, что Лопатин был умелым и опытным командиром. Сочетание двух таких факторов, как наличие в сборном отряде стрельцов из наиболее заслуженных «тысячных» приказов, тем более Стремянного приказа, а также назначение обладающего большим военным опытом И. Лопатина делает несостоятельной версию об удалении нежелательных элементов из московского стрелецкого корпуса на службу на Низ. Наоборот, логично считать, что подразделение было собрано из опытных воинов под командованием заслуженного командира и предназначалось для активного противодействия повстанцам.

В июле 1670 г. царская администрация еще плохо владела информацией о масштабах восстания и упустила драгоценное время. Как известно, приказ Лопатина попал в засаду у Царицына, где был атакован казаками на лодках и стругах. Атаман Разин блокировал берега Волги конницей, предотвратив возможность высадки стрельцов. Московские стрельцы приняли бой на воде и открыли огонь по казакам, продолжая грести. Голова Лопатин, по-видимому, надеялся пробиться к царицынской крепости и уйти под защиту крепостной артиллерии. Он не знал, что крепости и пушки захвачены разницами, а воевода и верный присяге гарнизон перебиты. Плотный огонь не позволял казакам приблизиться к стрелецким стругам. По некоторым данным современников, в этом бою Разин был ранен в руку[462]. Как только пушки Царицына обстреляли стрелецкие суда, все было кончено[463]. Потери в казачьих рядах и сам статус «московских» не оставили стрельцам шансов на пощаду. Погибли или были замучены практически все офицеры, в том числе и сам голова Лопатин: «…и говорит де (Разин. – А.П.) и бранит московских стрельцов и называет их мясниками: вы де мясники, слушаете бояр, а я де вам чем не боярин?… А голову Ивана Лопатина и сотников московских стрельцов и пятидесятников побил и обножа, пометал в воду. И стрельцов де метал в воду живых, связав человека по два, и наругаючи, на воде их колол дротиками…»[464]. Те из стрельцов, кому посчастливилось выжить, попали гребцами на разинские струги. Степан Разин ненавидел московских стрельцов. Именно он прозвал их «мясники» и заставлял пленных брить бороды. Большее унижение для мужчины XVII в. было трудно придумать, т. к. борода у русских православных людей, в т. ч. и у донских казаков, считалась символом мужского достоинства и чести. Интересно, что выжившие после Царицынского разгрома московские стрельцы в большинстве не примкнули к повстанцам. Всеми правдами и неправдами они уходили из плена, бежали поодиночке и группами, пробирались в Воронеж или Белгород к воеводам. С собой беглецы приносили разведданные и чувство мести за пережитый позор и погибших товарищей. Стрельцов допрашивали и отправляли в Москву, на прежние места службы[465]. Как могло получиться, что отборный отряд Лопатина был уничтожен повстанцами? Думается, не следует упрекать стрельцов в воинском неумении или в отсутствии мужества. Возможно, стрельцы погибли, т. к. Разин использовал ряд преимуществ. Прежде всего, многократный численный перевес. Против тысячи стрельцов действовало несколько тысяч казаков, причем стрельцы находились в растянутом по течению реки караване и не могли создать численного перевеса ни на одном из участков боя. Кроме того, у Разина были пушки царицынской крепости. Но самое главное московские стрельцы находились в полном информационном вакууме и не ожидали, что Царицын окажется зоной боевых действий. Немаловажно, что население Поволжья симпатизировало Разину, а не правительственным войскам. Разин узнал о движении отряда Лопатина заранее, в то время как стрелецкий голова о произошедших на Низу событиях и тем более о падении Царицына не знал ничего. По-видимому, нашлись люди, предупредившие Разина, в то же время Лопатина никто предупреждать не торопился. Возможно, стрельцы не выставляли дополнительные караулы, будучи уверенными, что идут по своей территории, и везли оружие нерасчехленным. Также вполне возможно, что боеприпасы, в т. ч. порох, не были розданы заранее, а также не палились дежурные фитили. Тем не менее стрельцам удалось удерживать казаков на расстоянии от своих стругов, и только царицынские пушки решили исход боя в пользу Разина.

Почти одновременно с гибелью приказа И. Лопатина были атакованы восставшими башкирами московские стрельцы приказа Федора Головленкова, направлявшиеся в Москву. С башкирами «бой был большой», причем силы повстанцев были таковы, что заблокировали стрельцам дорогу на Самару[466]. Московские стрельцы, находившиеся в гарнизоне крепости Камышинка, были разбиты разницами. Часть гарнизона сумела спастись и отступить вверх по реке, к Саратову[467]. Другие, вместе с воеводой, попали в плен. Голова московских стрельцов В. Лаговчин, находившийся в это время в Саратове, пытался наладить рассылку разведчиков, сбор информации и своевременную ее передачу в Москву[468]. Приказ Лаговчина, возможно, усилил саратовских городовых стрельцов.

2.4. Гибель Астрахани

Вслед за Царицыным пала Астрахань. Еще в Царицыне Разин знал, что штурм города не будет легким и спешным, т. к. в его лагерь приезжали «послы» от астраханского посада и городовых стрельцов с заверениями: «…с ним, Стенькою… их астраханские жители учнут битца для поманки..-»[469]. При подходе к городу разинских отрядов горожане и астраханские стрельцы открыли ворота перед казаками и вели огонь «одним порохом», т. е. имитировали стрельбу: «своровали… изменили и… Астрахань здали»[470]. Только небольшие группы персидских купцов – «тезиков», воевода, служилые дворяне и московские стрельцы сражались до конца. Победить они не могли, но и в плен не сдавались. Московские стрелецкие приказы, находившиеся в Астрахани, исполнили свой долг. Два полностью погибших во время боев в Астрахани московских приказа (Дмитрия Полуехтова и Алексея Соловцова) впоследствии никогда не были возобновлены.

2.5. Московские стрельцы в обороне Симбирска

Одна из ключевых крепостей на Волге, Симбирск (ныне Ульяновск) осталась в руках правительственных войск только благодаря твердости духа воеводы И. Милославского и стойкости московских стрельцов. Под командованием воеводы находились приказы Ивана Жидовинова (10-й приказ, синие кафтаны), Василия Бухвостова (21-й приказ, крапивные кафтаны) и Матвея Нарышкина (20-й приказ, коричневые кафтаны)[471]. Когда разинцы пошли на штурм, горожане дали залп холостыми и открыли ворота. Воевода с московскими стрельцами и зажиточными горожанами укрылся в цитадели-«малом остроге». Разин осадил симбирский острог и простоял под ним почти весь 1670 г. Тяжелая осада изнурила гарнизон, но позволила приковать к себе основные силы повстанцев. Ситуация, при которой «околничей Иван Богданович Милославский с синбирены и с московскими стрельцами в городе в осаде сидит…»[472], дала время на развертывание контрпартизанской борьбы князем Долгоруким и сосредоточение ударного кулака войсковой группировки князей Урусова и Барятинского. Осажденные терпели нужду даже в воде: «в Синбирску, государь, в рубленом городе один колодезь, и в том воды не будет на один день, в сутки не прибудет и четверти аршина… Станем сидеть в Синбирску до самой смерти московских приказов з головами и с стрельцами и з синбиряны добрыми людьми… А сю, Государь, отписку послали мы, холопи твои, Васильева приказу Бухвостова стрельцом с Ворфоломейкою…», но отбивали все приступы и крепость сдавать не собирались[473]. Возможно, стрельцы и симбирские жители хорошо знали о судьбе Астрахани, Царицына и др. взятых разницами городов, поэтому не питали никаких иллюзий по поводу отношения повстанцев к себе. Для московских стрельцов дополнительным и очень мощным поддерживающим моральным фактором была месть за товарищей и родню, погибших в Астрахани, отряде Лопатина и других боях.

Во время осады разинцы вели обстрел Малого острога и неоднократно штурмовали его. Повстанцы постоянно пытались поджечь стены деревянной крепости. Во время первого штурма Разин вместе со своими бойцами «навивал на телеги сено и подвозил под город и зажигал…». При ночном штурме разинцы попытались сделать «примет» под стену и зажечь его, но попытка оказалась неудачной. Восставшие выстроили вал, с которого стали забрасывать стены и сам Малый город горючими материалами, но царские воины завесили стены мокрыми парусами и потушили пламя[474].

Верные присяге люди бежали из разинского плена, в т. ч. и из-под Симбирска. Такой побег был делом рискованным и иногда мог закончиться гибелью беглецов: «…да тот жа де вор Стенька привез с собою в гребцах камышенского воеводу Юфима Панова. И он де, Юфим, в Синбирску подговорил с собою 30 человек московских стрельцов и с ними ис Синбирска убежал И ево, де, Юфима и стрельцов, догнав в Карсуни, Стенькины посылыцики порубили всех насмерть…»[475].

Благодаря оперативно поступающей информации власти сумели быстро отреагировать на расширяющееся восстание. На Волгу, в район наиболее активных боевых действий, был направлен полк воеводы князя П. Урусова. В него вошли оба Выборных полка полковников Аггея Шепелева и Матвея Кровкова, а также московские стрелецкие приказы Федора Александрова, Никифора Колобова, Андрея Веригина, Юрия Лутохина и Андрея Коптева[476]. Приказ Александрова ранее участвовал в боях против повстанцев гетмана Брюховецкого, приказ Коптева долго нес гарнизонную службу в Киеве. Приказы Колобова, Веригина и Лутохина к моменту включения их в полк Урусова были «пятисотыми», т. е. использовались не для ведения открытых полевых боев (хотя статус московских предполагал и такое), а для гарнизонной годовой службы в «украинных», т. е. пограничных городах Российского государства. Таким образом, отборная пехота, поступившая под командование воеводы Урусова, состояла из подразделений, имевших большой опыт полевых боев и антипартизанской войны, и из подразделений, хорошо знакомых с обороной пограничных городов. Для лучшей мобильности – «для поспешенья» – пехоту, в т. ч. и московских стрельцов сажали на подводы[477]. Обычно стрельцы везли на телегах боеприпасы, продукты, а сами шли в пешем строю[478]. Но война с разницами диктовала свои условия.

Решающее сражение между войском Степана Разина и группировкой князей Урусова и Барятинского состоялось под Симбирском. Барятинский планировал деблокировать осажденный острог, отбить разинцев от города и, если получится, разгромить.

В ходе ожесточенного двухдневного полевого сражения, в котором решающую роль сыграли стойкость стрелецких приказов и мощные удары дворянской и рейтарской конницы, Разин был разбит. «Вор Стенька» вывел в бой все свои силы: «Собрався с ворами с донскими казаки, и с астраханскими, и с царицынскими, и с саратовскими, и с самарскими ворами, и с изменники с синбирскими, и по черте из всех городов с ворами из розных городов с татары и с чювашею и с черемисок» и с мордвою с великими силами почел… наступать»[479]. Воевода Барятинский, «со всеми твоими великого государя ратными людьми разобрався и устроясь», атаковал разинцев. «И учинили бой, и на том бою ево, вора Стеньку, сорвали и прогнали. И собрався он, вор Стенька, со всеми силами с конными и пешими людьми и с пушками, и пришел к нему и учинил с ними бой, что люди в людех мешались и стрелба на обе стороны из мелково ружья и пушечная была в притин. И милостью божиею… тех воров побили безчисленно много…»[480]. Разин был несколько раз ранен и едва не попал в плен: «…а ево вора и крестопреступника Стеньку самово было жива взяли, и рублен саблею, и застрелен ис пищали в ногу, и одва ушол. А изымал де было ево алатарец Семен Силин сын Степанов, и тот Семен над ним, вором Стенькою, убит. И розбили де их всех врознь, а вор де Стенька з достольными людьми побежал к валу и башню запер. А бились де они с тем вором с утра до сумерек. И на том бою было взято языков 120 человек… Да на том же де бою взято у нево, вора Стеньки, 4 пушки, 14 знамен, литавры…»[481]. К вечеру к Симбирску подошли войска Урусова и Барятинского. Разбитые разницы укрылись на ночь в симбирском Большом городе. Атаман предпринял еще один отчаянный штурм Малого города: «в ночи вор учинил приступы с дровы ж…», но приступ был отбит. На следующий день, в результате атаки рейтар князя Барятинского, поддержанной фронтальной атакой стрельцов и солдат, разницы были разбиты окончательно. Самого атамана казаки увезли на струге в Царицын. Милославский писал царю: «В нынешнем государь во 179 годе октября в 3 день милостию государь всесильного Бога… ото врага божия и кресто-преступника вора Стеньки Разина с воровскими казаками Синбирск из осады очистился. И о том к тебе, великому государю, мы, холопи твои, писали наперед сего з головою московских стрельцов с Васильем Бухвостовым…»[482]. Голова Василий Бухвостов был отправлен с «сеунчем» не случайно – такова была награда голове приказа, выдержавшего осаду Симбирска. Заслуга московских стрельцов в обороне города была более чем велика. Многочисленные свидетельства источников – отписки воевод – свидетельствуют о том, что Симбирск не был сдан Разину только потому, что его обороняли московские стрельцы.

Интересно, что полевое сражение повстанцев с отрядом Барятинского шло по всем правилам тактики XVII в. Восставшие не сходились с царскими войсками врукопашную, а действовали, копируя тактику противника – сближались на дистанцию выстрела и вели перестрелку, сохраняя равнение и поддерживая дисциплину. Возможно, разинцы пытались копировать пехотную тактику, в частности, управление стрельбой и пехотой на поле боя. Косвенным доказательством этого могут служить барабаны, необходимые для отдачи сигналов и такого управления, захваченные у повстанцев царскими войсками. Но на стороне московских стрельцов и солдат Выборных полков оказались высокий уровень профессиональной выучки, лучшее обеспечение оружием и боеприпасами (в т. ч. и ручными гранатами) и наличие и синхронное с пехотой действие полковой артиллерии в боевых порядках, еще со времен русско-польской войны 1654–1667 гг. ставшее обычной практикой: «И на том де сходе околничей князь Юрья Никитич (Барятинский. – А.П.) бутто поторопился, и учел от воров подаватца назад, и навел тех воров на пехоту. И пехота де ис пушак и из ружья воров побили многих людей, а достальных учал сечь околничей з государевыми ратными людьми»[483]. С 60-х гг. в русской артиллерии велись опыты по применению гранатной стрельбы по противнику на дальних дистанциях[484]. Возможно, в данной битве царский воевода применил, наряду с притворным отступлением конницы, и эту тактику, т. е. разинцы начали терять своих ранеными и убитыми еще до подхода на дистанцию мушкетного выстрела. Таким образом, повстанческие отряды оказались втянуты в перестрелку, которую заведомо выиграть не могли, понесли потери и расстроили свои боевые порядки, чем немедленно воспользовались царские воеводы, которые ввели в бой дворянскую конницу и рейтарские роты.

2.6. Московские стрельцы в составе воеводского полка Ю. А. Долгорукого: контрпартизанские операции в Поволжье

Походы Выборных солдатских полков против разинцев в Поволжье получили детальное освещение в работе А. В. Малова[485]. Участие московских стрельцов в этих операциях до настоящего времени не было подробно раскрыто в работах исследователей.

Осенью 1670 г. из Москвы был направлен князь Ю.В. Долгорукий с войсками и полномочиями на подавление восстания в среднем Поволжье. Против разинцев под Симбирском действовал корпус князя Урусова и князя Барятинского. Московские стрелецкие приказы входили во все крупные войсковые соединения, собранные для борьбы с восставшими. Приказы Федора Головленкова, Василия Пушечникова, Тимофея Полтева, Петра Лопухина, Григория Остафьева и Луки Грамотна[486], подчинявшиеся воеводе Долгорукому, приняли участие в настоящей партизанской войне. Принцип комплектования этого сводного стрелецкого корпуса был полностью идентичен тому, по которому московские стрелецкие приказы были направлены в полк князя Урусова. Часть приказов (Головленкова, Пушечникова и Полтева) были «тысячными», т. е. регулярно направлялись в военные походы и имели большой боевой опыт. Другие три приказа (Лопухина, Остафьева и Грамотина) чаще привлекались в внутренней службе. Важно, что приказы Грамотина, Пушечникова и Лопухина, уже сталкивавшиеся с разницами на Кулалинском острове, были направлены в полк Долгорукова, т. е. для ведения контрпартизанских действий, а не в полк Урусова, т. е. против основных сил Разина, осаждавших Симбирск. Возможно, в Москве посчитали, что опыт уже воевавших с разницами приказов будет более востребован в действиях против мелких отрядов повстанцев.

Князь, штаб и основные силы базировались в Арзамасе. Из города во все стороны высылались небольшие конные дозоры – «подъезды». Их задачей были разведка и обнаружение скоплений противника. По факту обнаружения повстанческих групп из Арзамаса высылался сводный отряд, включавший в себя дворянские конные сотни, несколько рейтарских эскадронов и пять или более сотен московских стрельцов с пушками: «…послал я холоп твой Юшка товарища своего думного дворянина Федора Ивановича Леонтьева сего ж числа, а с ним твоих великого государя ратных людей дворян и детей боярских нижегородцев, алаторцов, арзамасцов, атемарцов и мурз и татар розных городов, которые объявились по приездом у нас, холопей твоих, в полкех, да полуголову Семена Остафьева, а с ним 5 человек сотников да 600 человек московских стрельцов, выбрав из шти приказов по сту человек…», «.. послал я государь холоп твой товарыща своего околничего и воеводу князь Констянтина Осиповича Щербатого, а с ним твоих, великого государя, ратных конных жильцов и городовых дворян и детей боярских и начальных людей, которым велено быть за полками, да розных городов мурз и татар 451 человек да полуголову Ивана Конищева, а с ним 5 человек сотников да московских стрельцов 800 человек. А с ними послал я государь холоп твой выбрав ис приказов лехких 6 пушек…»[487].

В случае открытого полевого боя стрельцы действовали согласно обычной тактике – вели точный массированный огонь из пушек и мушкетов, не допуская противника до рукопашной и предоставляя коннице свободу маневра. Как правило, бой этим и заканчивался: «Послал я холоп твой товарыща своего думного дворянина и воеводу Федора Ивановича Леонтьева, а с ним твоих великого государя ратных людей, дворян и детей боярских нижегородцев, арзамасцов, курмышан и начальных людей, и мурз и татар и рейтар 826 человек да полуголову Семена Остафьева, а с ним, выбрав из шти приказов, сотников 5 человек да московских стрельцов 600 человек, к селу Путятину на воровских казаков. И сентября государь в 28 день… товарыщ мой думной дворянин и воевода Федор Иванович Леонтьев… с воровскими казаками он сшелся и был у него с ними бой. И… многих воровских казаков побили и атамана и есаула и знамена поймали…»[488]. Случалось, что разинцы укреплялись в лесах или деревнях, сооружали «засеки». Тогда московские стрельцы действовали как штурмовые отряды. «Писал из посылки думный дворянин и воевода Федор Иванович Леонтьев с подьячим с Семеном Прокофьевым. Встретили его воровские казаки не допустив до села Панова с версту многим собраньем, тысячи с три, с знамены и с литавры, конные и пешие и учинили с ним бой. И милостью божьей… великого государя ратные люди воровских людей побили. А иные, ушедши, сели в осаду в лесу подле реки Ежати в крепких местах и осеклись засекою. И с четвертого де государь часу дни (с 9 ч. 5 мин. – А.П.) до ночи с ним, думным дворянином и воеводою, полуголова Семен Остафьев с стрельцами и иные твои великого государя ратные люди, взяв приступом, тех воровских казаков побили и живых поймали… Великого государя ратных людей на том бою убито московских стрельцов 3 человека, безвестно пропало 3 человека, ранено рейтар 2 человека да московских стрельцов 39 человек…»[489]. Царская администрация придавала большое значение московским стрельцам и солдатам Выборных полков в операциях против восставших крестьян и казаков: «А не собрався с государевыми ратными людьми бес пехоты на тех воров и на изменников на многих людей отнюдь не ходить…»[490]. Повстанцы строили временные полевые укрепления или укрывались от дворянской конницы и рейтар за телегами. Стрельцы и солдаты с полковой артиллерией не предназначались для фронтальных боев. Практика показала, что повстанцы в Среднем Поволжье шли на царские отряды «лоб в лоб» только в случае совершенно безвыходной ситуации, при которой было затруднено бегство, или при многократном численном превосходстве. Стрельцы и солдаты должны были мушкетной и пушечной стрельбой «разбивать» боевые порядки восставших и вносить панику или, как указывалось выше, штурмовать засеки и даже укрепленные населенные пункты: «В том де, государь, селе стояли воровские многие люди з большим собраньем, донские казаки вора и богоотступника Стеньки Разина товарыщи, да с ними же государь темниковские и кадомские татаровя и русские многие воры и изменники, астраханские стрельцы болыпи 1000 человек и учинили с ним бой. И как де московские стрельцы пришли с пушками, и те де воровские люди сели в осаду на двор стольника Андрея Замятнина сына Леонтьева. И ис тово де, государь, двора, воровские люди, выходя на выласку, с твоими великого государя ратными людьми бились… и твои великого государя ратные люди приступали к ним и ис пушек по них стреляли. И те де воровские казаки сидели долгое время, о он де думной дворянин и воевода тот двор велел зажечь. И как де твои великого государя ратные люди тот двор зажгли и те де воровские казаки пошли ис тово двора отходом. И… твои великого государя ратные люди тех воровских казаков всех побили, а которые остались во дворе, и те згорели без остатку…»[491]. Конница предназначалась для преследования беглецов и захвата пленных. Такая тактика давала хорошие результаты: «Послал на тех воровских казаков товарыща своего околничьего и воеводу князя Костянтина Осиповича Щербатово а с ним твоих великого государя ратных конных сотенных людей и голов московских стрельцов Тимофея Полтева, Петра Лопухина с их приказы и с пушки… И… твои великого государя ратные люди с воровскими людьми сошлись и учинили бой большой, а воровских людей де в зборе много… И я холоп твой послал в помочь стряпчих 2 сотни да голову московских стрельцов Василья Пушечникова с ево приказом с пушки и велел им идти наспех и твоим великого государя ратным людям помогать. И октября государь в 6 день… товарыщ мой околничей и воевода князь Костянтин Осипович Щербатово и твои великого государя ратные люди тех воров и изменников побили многих людей…»[492]. В этом бою московские стрельцы потеряли убитыми 5 человек. После разгрома восставших под Симбирском партизанская война на Средней Волге разгорелась с новой силой. Осень 1670 г. застала московские стрелецкие приказы Федора Головленкова, Василия Пушечникова, Тимофея Полтева, Петра Лопухина, Григория Остафьева и Луки Грамотина, приданные полку воеводы князя Ю. Долгорукого, в арзамасском лагере. Восстание, несмотря на поражение Разина, продолжалось, и отборной царской пехоте отводилась одна из важнейших ролей в осенних боях с повстанцами: «А Саранеск, Государь, и Саранская черта зело воруют, и черемиса к ним пристала. А дороги к ним грязные и лесные, без пехоты промыслу учинить невозможно… А твоих Великого Государя ратных пеших людей у нас… в полках только 6 приказов, и в тех московских стрельцов 3606 человек и с ранеными, которые ранены на боех и которые лежат больны, и те в посылках бывают по переменам безпрестанно…»[493].

«Мушкетер или Стрелец» – Московский стрелец на рисунке из альбома Эрика Пальмквиста. (С. Летин. XVII столетие. Стрелец//Империя Истории, № 2/2002. С. 17.)

Казанский воевода А. Голицын прямо указывал, что 100 стрельцов приданы им отряду поместной конницы «для проходу тесными лесными местами»[494]. Дальнейшие события подтвердили расчет Долгорукого на необходимость использования московских стрельцов в антипартизанских боях. Приказы Головленкова, Остафьева и Грамотина в полном составе и с полковой артиллерией вошли в состав сводного отряда князя К. О. Щербатова, наряду со служилыми дворянами, жильцами и рейтарами. Отряд Щербатова был направлен в октябре 1670 г. против большого скопления восставших в районе сел Поя и Мамлеево Арзамасского уезда. Воевода правильно предвидел необходимость задействования пехоты в условиях лесистого и болотистого Среднего Поволжья: «…воры ис села Поя…учинили бой, и твои великого государя ратные люди тех воров секли и копьи кололи на дву верстах, а достальные… воровские люди сели в лесу. И… околничей и воевода послал около той их осады в лес драгунов и стрельцов, а с конными людьми стоял он, околничей и воевода, около того ж лесу в строе. И ис той, де, государь, осады воровские люди з драгуны и с стрельцами бились многое время… и тех воровских людей многих побили и языков поймали… В селе Мамлееве… бой был большой… воров побили наголову и обоз их воровской взяли…»[495]. В боях у сел Поя и Мамлеево в числе прочих потерь названы 5 убитых и 42 раненых московских стрельца.

После возвращения отряда Щербатова из победного рейда Долгорукий вновь отправил своего «товарыща» во главе сводного отряда в поход на село Мурашкино – очередной опорный пункт восставших. В составе его отряда находились и «розных шти приказов восьм человек сотников да стрельцов 1500 человек, да 10 пушек» во главе с полуголовами Максимом Лупандиным и Венедиктом Мотовиловым. Одновременно с Щербатовым выступил другой сводный отряд под командованием думного дворянина Ф. И. Леонтьева. В состав этого подразделения вошла 1000 московских стрельцов из уже упомянутых выше шести приказов, 8 сотников и полуголовы Аникей Золотилов (приказ В. Пушечникова) и Иван Конищев. Помимо обычного оружия у этой тысячи стрельцов были 10 пушек[496]. Рейд завершился 20 октября 1670 г. столкновением отрядов Шербатова и Леонтьева с повстанцами у с. Мурашкино. Разницы были разбиты в полевом бою. Судя по отписке Щербатова, сражение было скоротечным. Царские войска потеряли 2 человек убитыми и 45 ранеными, исключительно среди конных воинов – дворян, служилых татар и жильцов. Помимо потерь в коннице, Щербатов упомянул и о 3 раненых московских стрельцах[497]. В это время князь Урусов, находившийся в Казани (а вместе с ним – и приказы Федора Александрова, Никифора Колобова, Андрея Веригина, Юрия Лутохина и Андрея Коптева), отправил воеводу князя Данилу Барятинского в рейд по Свяжскому, Цивильскому, Чекбоксарскому и Козмо-демьянскому уездам. В отряде Барятинского находились московские стрелецкие приказы Юрия Лутохина и Василия Лаговчина. Приказ Лутохина в Белокуровском списке обозначен под 16-м номером, т. е. приказ не входил в десяток «тысячных», наиболее заслуженных и боевых приказов. Тем интереснее судьба его командира, который уже в 1672–1673 гг. сменил престарелого Якова Соловцова на посту головы Стремянного приказа. 18-й приказ Василия Лаговчина, возможно, присоединился к отряду Урусова-Барятинского, когда воеводы выдвигались на деблокаду Симбирска, или был переброшен из Саратова в Казань после разгрома Разина, когда отпала необходимость в усиленной обороне волжских городов. В составе приказов Лаговчина и Лутохина находились стрельцы из приказа Ермолая Баскакова (15-й приказ)[498]. 20 октября воевода Д. Барятинский разбил повстанцев на подступах к Цивильску, а голова Лутохин со своими стрельцами успешно отразил попытку нападения одного из отрядов разинцев на «обоз». При этом получил ранение полуголова приказа Ю. Лутохина А. Карандеев, в недалеком будущем – полковник и участник Чигиринских походов[499]. Силы восставших под Цивильском были разбиты в нескольких боях наголову. В конце октября приказ Лутохина и Выборный полк Аггея Шепелева участвовали в очередном бою с повстанцами уже в Козмо-демьянском уезде, и даже «станок пушечной на колесах отбили». 3 ноября воевода Барятинский отдал приказ о штурме Козмодемьянска. В атаку пошли Выборный полк Аггея Шепелева и приказы Лутохина и Лаговчина. Город был взят. Потери московских стрельцов оказались весьма невелики – 2 человека у Лутохина и 17 человек у Лаговчина, причем убитыми потеряли только 1 и 3 человек (по приказам). В столицу отправился «сеунщик» – голова Юрий Лутохин. Его приказ остался в распоряжении воеводы[500]. Голова добрался до Москвы уже к 15 ноября и отчитался в Казанском приказе[501].

Во время боев на нижней и средней Волге часть приказов московских стрельцов находилась в Москве. В конце октября 1670 г. они приняли участие в царском смотре у сел Преображенское и Семеновское: «А около надолб и за надолбами против государева места к Красной слободе стояли головы стрелецкие с приказы в ратном в цветном платье з знаменны и з барабаны и с ружьем и с полковыми пушки, устроясь полковым ополчением…»[502].

В ноябре 1670 г. князь Долгорукий направил воевод К. Щербатова и Ф. Леонтьева в очередной рейд – приводить к присяге на верность царю жителей Терюшевской волости. Воеводы выполнили задачу. В процессе рейда Щербатов и Леонтьев укрепили Нижний Новгород, «оставили у стольника и воеводы у Василья Голохвастова… ратных людей конных три сотни нижегородцов дворян и детей боярских да московских стрельцов 250 человек…»[503]. В это же время воевода С. Хрущев получил из Москвы направление выступить из Козловского уезда в Тамбовский уезд, на соединение с воеводой И. Бутурлиным для совместной борьбы с повстанцами. В отряде Хрущева находился приказ московских стрельцов под командованием Тимофея Полтева[504]. После возвращения Щербатова Долгорукий отправил в рейд на Кадом и Темников стольника Ивана Лихарева. В его отряд вошли 600 московских стрельцов при 6 пушках, которыми командовали 5 сотников и полуголова Парфений Шубин. Воевода князь Урусов в том же ноябре передислоцировал в Симбирск из Казани приказ Федора Александрова[505]. Возможно, что к середине ноября воевода Долгорукий выработал определенную практику направления московских стрельцов в сводные отряды для антиповстанческих рейдов. Для ликвидации крупных отрядов направлялись от одного до трех приказов, в малые «посылки» чаще всего отправлялись сборные отряды по шесть сотен (очень редко более) из разных приказов со всем необходимым снаряжением и артиллерией. 11 ноября отряд Ф. Леонтьева, в котором находились и московские стрельцы под командованием полуголовы Аникея Золотилова, наткнулся на полевое укрепление повстанцев: «Засека крепкая, в длину на версту, а поперег на обе стороны той дороги по полуверсте. И в той засеке…были воровские люди пешие со всяким ружьем…»[506]. Воевода Леонтьев приказал стрельцам обстрелять из пушек и штурмовать засеку, а дворяне и рейтары атаковали конных повстанцев. Разницы были разбиты и отступили к укрепленному надолбами и шанцами рву на Курмышской дороге. Но в этой стычке московские стрельцы не участвовали, по крайней мере, воевода никак это не отметил в отписке. Укрепления на Курмышской дороге были взяты силами рейтар и дворян сотенной службы[507]. 12 ноября воевода Ю. Барятинский со своим отрядом принял бой с повстанцами у реки Кандаратки. Царские войска форсировали реку и сошлись с разницами в ближнем бою. Судя по тому, что подполковник Выборного солдатского полка Аггея Шепелева Иван Жданов был ранен «в правой бок выше паху пробит копьем», солдаты и повстанцы сражались врукопашную. Такие случаи были наиболее желанны для разинцев, т. к. давали возможность использовать численное преимущество, но в целом рукопашные бои для этой войны были редкостью. После победы Барятинский с боями двинулся к Алатырю[508]. 13 ноября отряд Леонтьева подошел к деревне Вершинине. По данным разведчиков, «в той деревне… и около той деревни на полях и в лесах в которых местех воровские люди, поделав себе крепости, жили с женами и с детьми…». Московские стрельцы по приказу воеводы штурмовали и разорили «те места и крепости»[509]. Леонтьев применил пехоту с пушками против полевых и, главное, лесных укреплений повстанцев, т. е. таких мест, где рейтары и поместная конница были бы бессильны. 16 ноября в Алатырский и Арзамасский уезды направился отряд стольника В. Панина, в составе которого, помимо дворян, жильцов и рейтар, были 600 московских стрельцов при 6 пушках под командованием 5 сотников и полуголовы Семена Остафьева[510]. 16 ноября разницы попытались отбить у воеводы Барятинского город Козмодемьянск. Князь отправил в бой приказ московских стрельцов Василия Лаговчина и шквадрону из Выборного солдатского полка Аггея Шепелева. Элита русской пехоты выполнила задачу. Трофеями стрельцов и солдат стали 7 повстанческих знамен и 2 пушки. Потери составили 6 человек у солдат и 4 человека у стрельцов[511]. 19 ноября воевода Долгорукий отправил в рейд против разинцев князя К. Щербатова. По всей видимости, воеводу известили о больших скоплениях разинцев, т. к. в поход, помимо других подразделений, отправились московские стрелецкие приказы В. Пушечникова и Г. Остафьева, дополненные до полного состава стрельцами из других московских приказов. Общее число московских стрельцов в отряде князя Щербатова составило 1500 человек и 400 арзамасских городовых «стрельцов и пушкарей и посацких людей конных и пеших 400 человек»[512]. 22 ноября под Козмодемьянск для совместных действий с отрядом Барятинского воевода Долгорукий отправил Федора Леонтьева с дворянами сотенной службы и рейтарами. Леонтьева сопровождали и 600 московских стрельцов при 6 пушках под командованием 5 сотников и полуголовы приказа В. Пушечникова А. Золотилова[513]. Возможно, сравнительно малое количество стрельцов в отряде, направлявшемся в один из самых опасных районов (Барятинский для активного противодействия повстанцам задействовал целый московский стрелецкий приказ и выборных солдат нового строя) объясняется конфликтом воевод. Долгорукий был зол на Барятинского, который отправил «сеунщика» – голову Ю. Лутохина прямо в Москву, в обход Арзамаса (ставки Долгорукого), нарушив, таким образом, субординацию. В отписке царю Долгорукий неоднократно упрекал Д. Барятинского в бездействии и обещал добиться успеха и с меньшими, чем у князя, силами. Ю. Барятинский в это время, 23 ноября, достиг Алатыря. По дороге он собирал казачьи и стрелецкие гарнизоны из городков по Саранской черте и включал в состав своей пехоты[514]. 29 ноября Долгорукий дополнил отряд Леонтьева еще одной стрелецкой сотней при двух орудиях, собранной из разных приказов, во главе с сотником московского стрелецкого приказа Петра Лопухина Савой Володимеровым[515]. Воевода писал царю, что стрельцы приказа Баскакова, находившиеся в составе приказов Лаговчина и Лутохина, будут отпущены к Москве, согласно царскому указу, как только князь Д. Барятинский соединиться с войсками Долгорукого[516].

Начавшаяся зима не прекратила боевых действий. 30 ноября отряд воеводы И. Лихарева разгромил восставших в бою у села Веденяпино. 3 декабря Долгорукий отправил князя К. Щербатова с рейтарами, дворянами и московскими стрельцами под Темников, в район, где, по донесениям разведки, находились укрепления повстанцев – «засеки» и были обнаружены большие скопления разинцев. В отряде Щербатова находились приказы В. Пушечникова, П. Лопухина, Г. Остафьева и Л. Грамотина с полковой артиллерией. Отряд выступил «с поспешением», без обозов[517]. Сражаться предстояло в трудных погодных условиях, в лесных теснинах и оврагах, штурмовать окопы и завалы на дорогах. Воевода прекрасно осознавал опасность операции, поэтому выделил Щербатову целых четыре приказа.

В то время как на средней Волге шли ожесточенные бои с повстанческими отрядами, разинцы осадили Тамбов, в гарнизоне которого находились, в числе прочих подразделений, согласно отписке воеводы Е. Пашкова, «московских стрельцов полуголова Григорей Салов да сотников стрелецких два человека с московскими стрельцы с двемя стами человек…»[518]. Повстанцы неоднократно предпринимали попытки взять город штурмом, но всякий раз гарнизон успешно отражал нападения. В первых числах декабря отряд стольника и воеводы И. В. Бутурлина разблокировал осажденный город. Разинцы отступили, воевода Бутурлин послал в погоню своего «товарыща» – стольника и воеводу

А. Еропкина с 700 служилыми рязанскими дворянами, тремя ротами рейтар и 300 московских стрельцов «полуголовы Иванова приказу Волжинского»[519]. Отряду Еропкина были приданы две пушки. Повстанцы сумели заманить этот отряд в ловушку и почти полностью уничтожить. Судя по ранам самого Еропкина («ранили в голову в трех местех да по плечю»), разинцы смогли навязать служилым людям рукопашный бой и реализовать, как случалось и ранее, численное превосходство. По расспросным речам Еропкина, московские стрельцы стойко оборонялись у пушек, и только благодаря стрельцам он остался жив[520]. Суммарные потери дворян, рейтар и стрельцов составили 300 человек[521]. В это же время казаки-разинцы убили во время набега на Унженский городок сотника московских стрельцов, посланного в эти места «для збору подвод Великого Государя под казну и под стрельцов»[522]. С сотника, которого другой документ называет «полуголовой», повстанцы забрали «ружье и платье, зипуны и шубные кафтаны»[523]. Отряд повстанцев насчитывал «под четырьмя знамены… воров человек с 400 конных да пеших человек с 300 по санем…»[524]. Интересно, что в зимнее время, в условиях противодействия кавалерии правительственных войск, разницы для увеличения мобильности своих отрядов сажали пеших бойцов на сани. Царские воеводы, судя по поручению, которое выполнял погибший сотник, поступали так же. Московские стрельцы и выборные солдаты превращались в некий вариант драгунов или современной мотопехоты, т. к. при получении лошадей или телег передвигались и перевозили снаряжение и пушки именно на них, а в бой вступали, как обычно, в пешем строю. 10 декабря 1670 г. разъезд фуражиров полка воеводы Ю. Долгорукова, состоявший из рейтар, московских стрельцов и боярских людей, подвергся нападению повстанцев: «…и ис той… деревни выехали воровские люди, а у них два знамени, и взяли… те воровские люди у них Григорьева приказу Остафьева стрельца Гришку Савельева да боярских людей пять человек». Воевода разбил ватагу силами рейтарского эскадрона. Примечательно, что стрельцы находились в отряде, искавшем корма для лошадей, что подтверждает, что использование лошадей и подвод для улучшения мобильности стрельцов во время зимней кампании было не разовой акцией, а постоянно используемым тактическим приемом.

С 10 по 18 декабря полуголова А. Карандеев с московским стрелецким приказом Юрия Лутохина (в 1670 г. – 16-й приказ, брусничные кафтаны) был послан воеводой Д. Барятинским из Козмодемьянска по р. Ветлуге для карательной акции. Стрельцам надлежало схватить и подвергнуть телесным наказаниям всех людей, причастных к восстанию Разина. Этот эпизод хорошо иллюстрирует соответствие московских стрельцов такому критерию, как верность присяге. Стрельцы выполнили приказ, не задумываясь о его «преступности» или «справедливости»[525].

В середине декабря 1670 г. воевода Ю. Долгорукий отправил в Москву голову московских стрельцов Никифора Колобова с захваченным «воровским письмом» Степана Разина. Вполне возможно, столь титулованный гонец понадобился воеводе для передачи особенно ценной информации и для решения местнических споров со своими коллегами-воеводами.

В зимней контрпартизанской войне московские стрелецкие приказы использовались реже, чем осенью. Воеводы успешно громили повстанцев с помощью дворянских служилых сотен, рот смоленской служилой шляхты и рейтар. Московских стрельцов задействовали только в том случае, если операция предполагала разумное использование пехоты, например, при взятии городов, лесных засек и т. д. Так, в конце декабря воевода Ю. Долгорукий приказал сотнику Федорова приказа Головленкова (4-й приказ, малиновые кафтаны) Василию Чиркову с приказом принять у депутации горожан город Атемар[526]. Целый приказ понадобился для максимально быстрого взятия города под полный контроль правительственных войск, т. к. именно в Атемаре воевода устроил временную ставку.

2 января 1671 г. московские стрелецкие приказы, входившие в состав полка воеводы Ю. Долгорукова, получили награды за службу. «Головам стрелецким 11 человеком, голове, который у Государева знамени… по золотому», «… стрелцом 6551 человеком… по деньге золотой человеку»[527]. 10 января 1671 г. царским указом приказы Федора Александрова (5-й приказ, кафтаны «мясного» цвета), Никифора Колобова (7-й приказ, «серогорячие», т. е. бледно-желтые кафтаны) и Андрея Веригина (11-й приказ, багровые кафтаны) после награждения были выделены из состава полка Долгорукова, приданы воеводе П. Шереметьеву и направлены в Симбирск для «годовой» службы по городу и Симбирской засечной черте[528]. 11 января 1671 г. полку Д. Барятинского полковники и головы отчитались о потерях. В приказе Ю. Лутохина (в январе 1671 г. – 16-й приказ, «брусничные» кафтаны) были ранены полуголова А. Карандеев и 1 стрелец, убиты 4 стрельца. В приказе В. Лаговчина (18-й приказ, красно-малиновые кафтаны) также был ранен 1 стрелец. Всего на момент составления росписи в приказе Лутохина числилось: 1 полуголова, 4 сотника, 9 пятидесятников, 36 десятников, 341 стрелец. При этом 11 стрельцов с сотником были оставлены в Казани для «сбережения пушечной казны и стрелецких хлебных запасов», а в Козмодемьянске оставлены до выздоровления 24 больных стрельца. В приказе Лаговчина числились: 1 полуголова, 5 сотников, 9 пятидесятников, 40 десятников, 403 стрельца. В Казани у пушек и хлебных запасов остались 1 пятидесятник и 5 стрельцов, в Козмодемьянске – 20 больных стрельцов[529]. В начале января 1671 г. А. Карандеев получил повышение – перевод в прежнем чине полуголовы в приказ Василия «Давыда» Баранчеева (14-й приказ, вишневые кафтаны). Получить назначение в приказ, стоящий выше по списку, было для стрелецкого офицера большой честью. Сам голова Лутохин из головы 16-го приказа стал головой Стремянного приказа. В качестве полуголовы приказа Баранчеева Карандеев принял участие в походе своего нового подразделения на восставших марийцев[530]. В конце января 1671 г. В. Лаговчин с приказом был направлен для несения «годовой» службы в г. Нижний Ломов[531].

Восстание было подавлено. Декабрь 1670 г. стал последним этапом активности разинцев в Среднем Поволжье. Успешные действия правительственных войск, в т. ч. и московских стрелецких приказов, уничтожили крупные повстанческие группы и стабилизировали обстановку в регионе. Факт пожалования наград, ротации командиров и отзыв полковых воевод в Москву подтвердили финал контрпартизанской кампании. Так, в конце января из отряда воеводы князя К. Щербатова в Москвы были отправлены на лечение от полученных в боях тяжелых ран полуголова московских стрельцов приказа Василия Пушечникова (8-й приказ, темно-зеленые кафтаны) Аникей Гаврилович Золотилов и полуголова приказа Петра Лопухина (12-й приказ, голубые кафтаны) Иван Меркульевич Конищев[532]. 29 января 1671 г. воеводы князь Ю. А. Долгорукий и князь Ю.Н. Барятинский были во дворце «у руки Великого Государя»[533]. С мелкими группами разинцев предстояло бороться городовым воеводам своими силами.

На протяжении всего разинского восстания московские стрельцы демонстрировали соответствие главному из морально-этических критериев боеспособности – верность присяге даже перед лицом неминуемой смерти и бесчестия, были стойкими, когда требовалось – беспощадными, в бою действовали четко, слаженно и старались выполнить приказ во что бы то ни стало. В случае поражения московские стрельцы сражались до последней возможности, при попадании в плен – бежали при первой же оказии. Чаще всего смерть предпочиталась плену, особенно на втором и третьем этапе восстания.

Восстание Степана Разина стало хорошей возможностью для оттачивания боевых возможностей московских стрелецких приказов. В дальнейшем у некоторых приказов даже не было годичного перерыва на «мир». Уже в 1672 г. начались боевые действия против гетмана Дорошенко и турецких войск. Возможно утверждать, что успехи московских стрельцов на полях сражений русско-турецкой войны 1672–1681 гг. во многом были обусловлены именно наличием большого количества ветеранов с реальным опытом боев с разницами, а также продуманной политикой царской администрации в отношении московского стрелецкого корпуса и его высокой боеспособностью.

Глава 5

Боеспособность московских стрельцов в 80-х гг. XVII в. – нач. XVIII в.

Московские стрельцы прошли долгий боевой путь от зимы 1655 г., когда московский стрелецкий корпус был переформирован после жесточайших потерь и эпидемии, до конца 70-х гг., когда московские стрельцы были серьезными противниками как для разинских повстанцев, так и для турецкой армии, считавшейся по традиции одной из сильнейших в Европе. Не следует забывать, что австрийская и польская армии гордились своими трудными и редкими победами над турками. Московский стрелецкий корпус достиг пика своего развития в конце 70-х гг. XVII в. благодаря накопленному боевому опыту, привилегированному положению и постоянному притоку пополнений – ветеранов-солдат. Практика зачисления ветеранов «нового строя» из солдат в московские стрельцы была очень успешной. На фоне этого процесса стрелецкие восстания 1682 г. и 1698 г. могут быть интерпретированы как свидетельства упадка и кризиса боеспособности московских стрелецких приказов, но такое суждение очень поверхностно. Военная реформа В. В. Голицына, восстание 1682 г., Крымские походы

В. В. Голицына и Азовские кампании Петра I, восстание 1698 г. – это вехи процесса синтеза стрельцов и солдат, который начался в московских приказах в 1656 г. с первыми зачислениями в личный состав представителей других социальных групп и закончился во время Северной войны, в связи с военной реформой Петра I.

1. Военная реформа князя В. В. Голицына 1680 г

Традиционно принято оценивать действия Голицына положительно, рассматривая их как в контексте общего развития русского войска, а также как предпосылки для реформ Петра I: «В.О. Клюневский, В. И. Буганов и А. П. Богданов увидели в В. В. Голицыне предшественника царя-реформатора Петра»[534]. Наибольшее внимание исследователей привлекала сама личность В. В. Голицына и его деятельность как дипломата, военачальника, инициатора отмены местничества и фаворита царевны Софьи: «Как дипломата В. В. Голицына рассматривали С.М. Соловьев, Л.Н. Гумилев, Н.Н. Молчанов и А. П. Богданов, как военачальника – С. М. Соловьев, В. О. Ключевский и А. П. Богданов, как участника отмены местничества – В.Н. Берх, Е.Е. Замысловский, М.Я. Волков, П. В. Седов, Н.Ф. Демидова, Г. В. Талина и Ю.М. Эскин, а как фаворита царевны Софьи – Б. И. Куракин, М.И. Семевский, Н. Г. Устрялов, Н. И. Костомаров, Н. Я. Аристов, Е. А. Белов, И. Е. Забелин, П. К. Щебальский, Е.Ф Шмурло, Е.Д. Лермонтова и М. М. Богословский»[535]. Военную реформу князя исследовали С. М. Соловьев, А. В. Чернов и А. П. Богданов.

С.М. Соловьев главное внимание в военной реформе В.В. Голицына сосредоточил на инициативах князя по отмене местничества: «Князь Вас. Вас. Голицын с выборными из разных чинов служилыми людьми, по царскому поручению, рассуждали о необходимых ратных преобразованиях. Но понятно, что с первою мыслию о серьезном войсковом преобразовании необходимо соединялась мысль об уничтожении местничества. Давно уже неудачные войны заставили признать несостоятельность русского войска…»[536]. Русское войско Соловьев считал априори «несостоятельным» вслед за своим учителем Погодиным. Более того, кроме отмены местничества, Соловьев о других предприятиях Голицына не сказал ни слова. «Время было такое в конце царствования Феодора, что и полковники могли разнуздаться больше прежнего, и стрельцы могли своевольничать…»[537]. Почему стрельцы могли «своевольничать», а полковники «разнуздаться», историк также не пояснил. Ссылка на «такое время» выглядит совершенно неубедительно. Но Соловьев и не пытался как-либо конкретизировать эту неубедительность, полагая следующий свой постулат аксиомой: «Необходимость нового, несостоятельность старого были признаны…»[538]. Стрельцы были представителями «старого строя», следовательно, были «несостоятельны» по определению. С данной точкой зрения ввиду отсутствия ее обоснования согласиться нельзя.

А. В. Чернов провел анализ фактов деятельности В. В. Голицына и его военной реформы[539]. В отличие от Соловьева, Чернов считал главным достижением Голицына военно-окружную реформу, введение разрядов. Также Чернов повторял тезис Соловьева о важности попытки реформы поместной конницы. Что касается московских стрельцов, то «отрицательной стороной реформы было сохранение московских стрельцов, всем своим существом связанных со старой организацией войска. Распределение стрельцов по разрядам ухудшило экономическое и правовое положение стрельцов, а также состав войска, так как остатки старой военной организации проникли во все составные части войска…»[540]. Исследователь видел в московских стрельцах только «полицейскую силу»[541]. Нельзя не обратить внимание на схожесть аргументации Чернова и Соловьева, хотя авторов разделяет более полувека. В обоих случаях московские стрельцы однозначно заслужили негативную оценку только за то, что принадлежали к «старому строю». Никаких иных обоснований не приводится. Чернов полностью игнорировал данные того же Гордона о Чигиринских кампаниях, не говоря уже об обильном актовом материале, относящемся к различным сторонам существования московского стрелецкого корпуса.

Точка зрения Чернова в отношении голицынских реформ и московских стрельцов на долгие годы стала канонической, как ранее позиция Соловьева. Ярким подтверждением этого являются утверждения Н.И. Павленко, такие, как: «В последней трети XVII в. стрелецкое войско по своему устройству, обучению, вооружению, а также укладу жизни являло собой анахронизм…»[542], или «стрелецкое войско отличалось низкой боеспособностью…»[543]. Никаких доказательств этих тезисов исследователь не привел. Интересно, что Павленко не видел разницы между личным составом московских стрелецких приказов и собственно стрелецким сословием.

Таким образом, реформы князя В. В. Голицына всеми без исключения были признаны прогрессивными, а московские стрельцы – анахронизмом.

А. П. Богданов считал автором военной реформы лично царя Федора Алексеевича: «Освободив страну от реальной военной опасности, царь решительно осуществил военно-окружную реформу, ликвидировав дворянское ополчение и окрестьянившихся драгун, введя обязательную военную службу в регулярных полках и доведя их численность (без Сибири) до 135 тыс. человек (43908 рейтар, 76158 солдат и стрельцов, 14865 казаков). Летом 1680 г. новый главнокомандующий В. В. Голицын вывел на рубежи почти 130 тыс. русских ратников, которых поддерживали 50 тыс. казаков Самойловича…»[544]. Очевидно, Богданов придерживался точки зрения, идеализирующей царя Федора Алексеевича как правителя государства, иначе не допустил бы явные фактические ошибки: реформу проводил все-таки не царь, а князь Голицын, дворянскую конницу не ликвидировали, а реформировали, попытавшись придать ей некоторые черты рейтар, регулярными кавалерийскими частями дворянские сотни даже после голицынской реформы назвать нельзя. Наиболее близкой была бы параллель с ордонансовыми ротами бургундских или французских жандармов XV в., что является темой отдельного исследования. Тем не менее А. П. Богданов высказал решительное одобрение голицынской реформе, не выделяясь из общей историографической традиции.

Не вдаваясь в историографические подробности споров вокруг самих реформ Голицына, целесообразно акцентировать внимание на той части военной реформы, которая непосредственно касалась московских стрелецких приказов.

Вызывает удивление тот факт, что в восстании 1682 г. участвовали те же самые стрельцы, которые сражались в Чигиринских походах и показали себя стойкими и дисциплинированными воинами. Н. И. Павленко утверждал, что к 1682 г. московские стрельцы окончательно разложились и утратили боеспособность под влиянием своих «ремесел и промыслов»[545]. Разница между 1677-78 гг. и 1682 г. составляет четыре года. А от 1671-72 гг. до 1677-78 гг. прошло целых пять лет, и победители Разина стали победителями султанских войск, ничуть не утратив своей боеспособности. При этом они владели и ремеслами, и промыслами, и активно пользовались своими привилегиями. Но в пятилетием промежутке не было никаких радикальных перемен в жизни корпуса. А в 1678–1682 гг. такие перемены были. Причины восстания кроются именно в военной реформе В. В. Голицына.

Согласно общему плану военных реформ, было унифицировано денежное довольствие частей постоянного состава, в частности, регулярной пехоты. Все виды довольствия, а именно денежное, хлебное и суконное жалованье, выплачивавшееся московским стрельцам ранее, были заменены на обязательное наделение стрельцов земельными наделами.

В. В. Голицын начал проводить унификацию русской пехоты. Стрельцы, и городовые, и московские, были, по сути, приравнены к солдатам «нового строя». Фактически разница между стрельцами и солдатами в 1680 г. существовала в нюансах их сословного положения и уровне обеспечения. Процесс слияния московских приказов и лучшей части солдатских полков шел уже давно. Ко времени реформы русская пехота представляла собой структуру из двух сегментов: 1) московские стрелецкие приказы и Выборные солдатские полки, 2) «генеральские» и стандартные солдатские полки «нового строя», сводные полки городовых стрельцов, драгунские полки. Первые отличались надежностью, выучкой и стойкостью, вторые были более многочисленны, но хуже обучены, не имели никаких сословных привилегий и обладали значительно более низкой мотивацией. Содержание такого количества различных по своему положению и обеспечению частей в конце XVII в. было тяжелым испытанием для государственного бюджета. Необходимо было убрать различия в статусе Выборных солдат и московских стрельцов, увеличить количество московских приказов за счет солдатских полков, создавая, таким образом, внесословные элитные части, развить практику аноблирования солдат в стрельцы и Выборные солдаты, превратить ее в общегосударственный официальный социальный «лифт», распространить часть стрелецких привилегий на солдат.

Русская пехота нуждалась в реформе. В конце XVII в. в европейских тактических моделях кавалерия постепенно утратила свою роль основной ударной силы на поле боя, и пальма первенства перешла к пехоте и артиллерии. Синтез московских стрельцов и солдат «нового строя» позволял русской пехоте идти в ногу со временем. Для усиления этого процесса была необходима соответствующая реформа, хотя рамки сословного общества России XVII в. существенно ограничивали возможность ее проведения. Вместо этого князь, стремившийся к лучшему, своими действиями нарушил ряд удачных практик, что не могло не вызвать негативную реакцию.

Так, московские стрельцы, в отличие от городовых стрельцов, не имели земельных наделов (за исключением огородов, лугов и пастбищ), и не были привязаны к сельскохозяйственному труду. Если стрельцы уездных городов кормились в основном с пашни, т. к. их жалованье было невелико и выплаты часто задерживались, то московские стрельцы существовали в большей степени на жалованье, чем на свои «промыслы», ремесла и торговлю. Наряду с социальной защитой, положением в обществе Московского государства XVII в. высокое жалованье и привилегии были одной из важных составляющих лояльности московских стрельцов, т. к. создавали высокую материальную заинтересованность в службе. Используя сочетание вышеупомянутых факторов, а именно особого социального положения московских стрельцов, тщательного подбора кадров для комплектования приказов (что положительно сказывалось на качестве личного состава), мер социального страхования, а также жалованья как главного источника благосостояния, администрация Алексея Михайловича могла рассчитывать на практически непоколебимую верность престолу почти двадцатитысячного корпуса элитной пехоты. Земельные наделы парализовали мобильность московских стрельцов, т. к. сделали обязательным участие всех мужчин, имевших отношение к стрелецкому сословию, в сельскохозяйственных работах. Крестьянский труд рассчитан на непрерывный годичный цикл и не предусматривал никаких пауз для тренировочных стрельб, учений и т. д., тем более не предполагал никаких отлучек молодых дееспособных мужчин и длительных боевых командировок. Стрельцы оказались вовлечены и в непростой круг аграрных проблем, связанных с наследованием и распределением земельных наделов. Кроме того, стрельцы теперь были должны платить со своей земли общегосударственный налог – «тягло», что было для привилегированного сословия не так тяжело финансово, сколько морально. И главное, получив землю, стрельцы становились практически независимы от царя. Если раньше все блага давал царь, то после реформы Голицына все блага стала давать земля. Все это уже негативно сказывалось на мобильности и боеспособности московского стрелецкого корпуса. Заставить стрельцов выполнять служебные обязанности стало значительно труднее, чем раньше.

Еще в 1677 г. царь Федор Алексеевич ликвидировал Приказ Тайных дел. Для московских стрельцов это нововведение было негативным, т. к. московский стрелецкий корпус при Алексее Михайловиче находился в подчинении именно Тайного Приказа. После ликвидации такового московские стрельцы перешли в полное ведение Стрелецкого Приказа наряду с городовыми стрельцами. Однако ни в 1677 г., ни годом позже этот шаг молодого царя на стрельцов никак не повлиял. Шла война, и половина корпуса находилась непосредственно на театре военных действий, еще четверть общего числа московских приказов несла гарнизонную службу в Киеве и других стратегических пунктах. Судя по всему, никто не обратил внимания на то, что после ликвидации Приказа Тайных дел резко ослаб контроль над стрельцами, который осуществляло это ведомство. Факт распространения идеи Раскола среди московских стрельцов говорит именно об этом. После возвращения с войны московских стрельцов ждал неприятный сюрприз в виде прямого переподчинения Стрелецкому Приказу, т. е. умаление своего элитного статуса, а через два года – реформы В. В. Голицына, которые ликвидировали все стрелецкие привилегии, что низводило стрельцов в ранг обычных солдат «нового строя». По своему положению московские стрельцы считались выше, чем городовые стрельцы и тем более солдаты. Вопрос наименования имел огромное значение в русском войске XVII в. Как указывалось выше, при образовании Выборных полков название «солдаты» с приставкой «Выборные» было оставлено специально, т. к. многие из них происходили из сословия городовых казаков или даже из детей боярских и дворян. Официально назвать таких воинов «стрельцами», что полностью соответствовало бы букве ситуации, означало бы понизить их сословный статус, поэтому полки получили название «Выборные солдатские».

По плану реформы в стрелецких подразделениях были отменены все старые звания (сотники, пятидесятники и т. д.) и введены европейские (майор, капитан, сержант, капрал), как и в полках «нового строя». В данном случае Голицыну не хватило политической гибкости соратников царя Алексея Михайловича. Старая система званий была своеобразным отличительным признаком войск «старого строя», своего рода «визитной карточкой» стрельцов, подчеркивавшей «древность» их службы. Отмена старых званий, совершенно логичная и правильная с точки зрения унификации русской пехоты, ломала сложившийся порядок и равняла стрельцов с солдатами, низводя профессиональных воинов до положения вчерашних крестьян и посадских, прошедших ускоренную трехмесячную стрелковую подготовку.

Отдельной проблемой стала ротация командиров приказов в 1679-80 гг. Некоторые старые и всеми уважаемые стрелецкие офицеры ушли на повышение, как Василий Пушечников, назначенный товарищем воеводы[546]. Новые командиры, переназначенные с повышением или назначенные из полуголов своих приказов, до реформы не успели заработать авторитет у подчиненных.

В. В. Голицын был по роду и сословию дворянином, военным человеком. Во 2-м Чигиринском походе он был товарищем воеводы Г. Г. Ромодановского, имел опыт командования большими войсковыми соединениями и опыт полевых сражений. Князь действовал абсолютно осознанно и обдуманно. Все положения реформы были направлены на максимально возможное сокращение расходов на пехоту и реформирование дворянской конницы. Если учесть, что Россия в начале 1680 г. находилась в состоянии тяжелейшего экономического кризиса, вызванного истощением экономики государства, ведшего почти непрерывные войны на протяжении всего XVII в., то такая мера представляется на первый взгляд как разумная и обоснованная. Русская армия нуждалась в кавалерии, способной противостоять как турецко-татарским, так и шведским и польским всадникам. В силу объективных причин, царская администрация не могла располагать кавалерией, аналогичной по эффективности польским гусарам, поэтому еще в 40-е гг. XVII в. была сделана ставка на «стреляющую» конницу рейтарского типа и драгун, понимаемых как ездящая пехота. Голицын решил реформировать дворян сотенной службы, но государственные средства и возможности были серьезно ограничены. Из соображений экономии Голицын пожертвовал корпусом московских стрельцов, игнорировав тем самым весь накопленный в Тринадцатилетней войне и Чигиринских походах боевой опыт взаимодействия «старого» и «нового» строя. Князь воспринимал пехоту как вспомогательную силу, поэтому относительно дешевые для казны солдатские полки были для него более предпочтительны, чем элитные стрельцы.

Более того, ведущие полководцы Западной Европы времен Тридцатилетней войны (Густав II Адольф, Валленштейн, Тилли и т. д.) отводили пехоте на поле сражения второстепенную роль. По нормам голландской, испанской и шведской тактики пехотные части служили своего рода живыми фортами для прикрытия пушек и, главное, действий кавалерии. Польские военачальники Тринадцатилетней войны (Стефан Чарнецкий, Лев Сапега и т. д.) также делали ставку на кавалерию. Пехота считалась расходным материалом, необходимым для огневого прикрытия, взятия укрепленных позиций и т. п. задач. Полководцы Священной Римской империи второй половины XVII в. (Р. Монтекукколи, принц Евгений Савойский), которым еще только предстояло прославиться в войнах с Османской империей, будут учитывать все возраставшую роль пехоты на поле боя. Князь Голицын, очевидно, старался двигаться в общем направлении европейской военной мысли и проигнорировал турецкий военный опыт, при котором основой полевой армии являлись не отряды феодальной конницы, а пехота регулярного султанского корпуса капы-кулу – янычары и артиллерия – топчу-оджагы. Точно так же Голицын пренебрег и всем багажом отечественного военного опыта, накопленного за столетие войн со Швецией, Речью Посполитой и Крымом. Князь, стремившийся создать в России профессиональную и дешевую для государства дворянскую служилую кавалерию европейского типа, не счел достойными внимания проблемы русской профессиональной пехоты и сложившуюся в результате Тринадцатилетней войны практику.

Картуш с изображением двух стрельцов из альбома Эрика Пальмквиста. (С. Летин. XVII столетие. Стрелец//Империя Истории, № 2/2002. С. 17.)

Как указывалось выше, московские стрельцы потеряли по реформе 1680 г. свой статус, т. к. были отменены звания «старого строя», составлявшие не просто предмет корпоративной гордости, но являвшиеся сословным маркером. Также стрельцы потеряли привилегии и часть жалованья, взамен получив земельные наделы и абсолютное непонимание своего места в новой картине Российского государства. Прежнее положение в обществе было нарушено. Стрельцы по новым законам должны были платить тягло, что обесценивало всю их службу. Раньше освобождение от тягла поднимало стрельцов как служилых людей «по прибору» до уровня дворян, служилых людей «по отечеству», которые также не платили тягло. Считалось, что дворяне свои налоги платят кровью на поле боя. Стрельцы, таким образом, становились причастны к высшему сословию государства. С введением тягла для московских стрельцов они теряли статус элиты и становились обычными городовыми стрельцами. Аноблирование солдат в стрельцы, таким образом, также полностью теряло смысл.

Царь, экономическая, политическая, моральная константа московских стрельцов, умер, не оставив прямого наследника. Трон, который по праву должен был бы принадлежать старшему в роду, оказался разделен между младшим и старшим царевичами, а государством стремилась править женщина. Мир перевернулся, и стрельцы, выждав момент, решили силой выбить себе место в новом мире или хотя бы попытаться вернуть старые привилегии. В данном случае не стоит забывать, что в указанное время в некоторых московских стрелецких приказах бытовали сильные симпатии к раскольникам. Сам факт появления раскольников среди московских стрельцов является показательным, т. к. стрельцы никогда не выступали против царя. Раскол же, устами своего вероучителя Аввакума, прямо называл царя «антихристовым рогом» наряду с патриархом. Таким образом, становой хребет боеспособности московского стрелецкого корпуса – безусловная верность присяге – становился тягчайшим грехом.

В результате просчетов В. В. Голицына необходимая московским стрельцам и всей русской пехоте реформа превратилась в причину восстания. Неудачные действия князя привели к тому, что московский стрелецкий корпус потерял свою мобильность, но приобрел землю, т. е. перестал зависеть от государства. Полноценная реформа русской пехоты была осуществлена позднее, Петром I, причем в несколько этапов.

2. Восстание 1682 г

27 апреля 1682 г. московские стрельцы приказа Александра Карандеева «учинились сильны и креста не целовали…» провозглашенному царем Петру I[547]. Стрельцов уговорили присягнуть, но необычайно интересен сам факт подобного неподчинения.

А. Карандеев был заслуженным стрелецким офицером, неплохо проявившим себя еще во время подавления восстания Степана Разина, был ранен в бою под Цивильском. В 1671 г. Карандеев был повышен, ему сохранили прежний чин, но перевели из 16-го приказа в 14-й. В дальнейшем полуголова стал головой этого приказа и хорошо показал себя во 2-м Чигиринском походе. После войны Карандеев получил новое повышение и стал головой уже Стремянного приказа, сменив Я. Лутохина.

Таким образом, присягать Петру отказались не просто стрельцы, а элита элиты, Стремянной приказ. М.Ю. Романов упоминал, что поводом к такому вопиющему неподчинению послужили выкрики из строя, что не годится «меньшому вперед старшего крест целовать»[548]. Никогда раньше не бывало, чтобы московские стрельцы брали на себя ответственность решать, что верно, а что нет в вопросах престолонаследия. Факт отказа от присяги Стремянного приказа явился первым сигналом, что в корпусе и в московской части стрелецкого сословия произошли серьезные изменения.

Через два дня, 29 апреля, стрельцы приказов Ивана Полтева (2-й приказ, белые кафтаны), Никифора Колобова (7-й приказ, «серогорячие», т. е. «серы горячей», желтые кафтаны), Александра Карандеева (1-й приказ, Стремянной, черевчатые кафтаны), Владимира Воробина, Григория Титова (13-й приказ, лазоревые кафтаны), Семена Грибоедова, Андрея Дохтурова, Матвея Вешнякова, Павла Глебова, Ивана Нелидова, Родиона Остафьева (17-й приказ, «гвоздишные» кафтаны) и солдаты Второго Выборного полка генерала Матвея Кравкова «били челом Великому Государю в насильствах и в налогах, и во всяких разореньях на полковников и на пятидесятских…»[549]. Иными словами, против своих начальников выступили стрельцы 11 приказов – половина корпуса, причем среди недовольных были как «тысячные» приказы первого десятка, да еще во главе со Стремянным, так и «семисотные» приказы второго десятка. Обвинения, которые стрельцы выдвинули в челобитных, подробно перечислены в царских указах об отставке и наказании, например, в указе Семену Грибоедову. Цитату из указа ввиду ее важности следует привести целиком: «Им, стрелцом, налоги и обиды и всякие тесноты чинил… И на их стрелецких землях, которые им отведены под дворы, и на выморочных местех построил загородный огороды и всякие овощные семена на те огороды покупати им велел на зборные денги. И для строения и работы на те свои загородныя огороды жен их и детей посылал работати в неволю и в деревни своих прудов копати, и платин и мельниц делати, и лес чистити, и сена косить, и дров сечь, и к Москве на их стрелецких подводах возить заставливал. И для тех своихъ работ велел покупать им лошеди неволю, бив батоги. И кафтаны цветныея с золотыми нашивками и шапки бархатныя и сапоги жолтыя неволею же делать им велел. А из Государева жалованья вычитал ты у них многия денги и хлеб и теми сборными и остаточными денгами и хлебом корыстовался… И будучи на Государских службах в полкех и в малороссийских городех и в дорогах по тому же чинил им стрелцом всякие тягости и на подводах их возил… запасы…»[550]. Патриарх и бояре, назначенные разбирать иски по стрелецким челобитным, стремились как можно скорее утихомирить приказы, поэтому голову Грибоедова и других обвинили во всех указанных преступлениях, лишили чинов и подвергли позорному наказанию – битью кнутом и батогами[551].

С.М. Соловьев, как указывалось выше, считал стрелецких полковников однозначно виновными в тех обвинениях, которые выдвигали стрельцы. Однако аргументация, подобная вот этой: «Время было такое в конце царствования Феодора, что и полковники могли разнуздаться больше прежнего, и стрельцы могли своевольничать…», совершенно неубедительна.

А. В. Чернов проблематику, связанную с восстанием 1682 г., не рассматривал, т. к. целью его исследования был очерк развития вооруженных сил России XV–XVII вв. и обоснование появления регулярной армии в России в 40-е гг. XVII в., при формировании первых полков «нового строя». Московские стрельцы для него также были анахронизмом, как и все части «старого строя».

Н.И. Павленко писал: «Но на ухудшении положения стрельцов сказалась не столько отмена щедрых подачек, сколько общая обстановка в стране в короткое царствование Федора Алексеевича… Стрельцы превратились для командиров полков в неиссякаемый источник грабежа и насилия: стрелецкие полковники присваивали причитавшееся стрельцам жалованье, уподобляли их крепостным крестьянам, принуждая выполнять не относившиеся к службе работы, подвергали жестоким истязаниям, вымогали взятки и т. д…»[552]. Подобное доверие к источнику не выглядит убедительным. Текст указа с обвинениями полковнику Грибоедову нуждается в подробном анализе.

Прежде всего, следует учитывать, что Семен Грибоедов был заслуженным стрелецким офицером, обладал хорошим тактическим глазомером. Именно Грибоедова воевода Г. Г. Ромодановский отправил в осажденный Чигирин с инспекцией. От мнения головы, оборонять или эвакуировать крепость, зависела судьба кампании. Грибоедов сумел разобраться в непростой обстановке внутри крепости, оценил «рвение» Гордона и принял тяжелое, но единственно верное в сложившихся условиях решение рекомендовать воеводе оставить крепость.

В бою голова показал себя хорошим полевым командиром, вполне справлявшимся со своей должностью. Это тем более важно, что для исследователей Грибоедов выступал не как конкретный человек, а как пример злоупотреблений стрелецкого полковника.

Никто не принял во внимание ряд очевидно абсурдных обвинений. Голова Грибоедов никаким образом не мог выгнать в свою деревню на работы стрелецких жен и детей, т. к. семьи стрельцов не являлись личным составом приказов и головам не подчинялись. Грибоедов мог нанять работников из числа стрелецких семей своего приказа, но и только. Заставить стрельцов покупать лошадей было невозможно даже побоями, т. к. те, кому была нужна лошадь в хозяйстве, могли ее купить достаточно свободно, а для перевозки боеприпасов, пушек и продовольствия во время походов стрельцам выдавались казенные «орленые» лошади из дворцовых табунов[553]. Знаменитая цитата про кафтаны, шапки и сапоги вызывала у униформологов немало споров. Думается, стрельцы были недовольны тем, что голова якобы приказал им шить униформу из выданного сукна и других материалов самостоятельно, без оплаты работы из Приказа Оружейной палаты или Царициных мастерских. Дело в том, что московские стрельцы шили свою униформу, но не просто шили из выданных отрезов ткани, а выполняли заказы на пошив, как ремесленники московского посада[554]. В данном случае Грибоедов каким-то образом лишил стрельцов заработка, что и стало одним из обвинений. Также возможен вариант, что Грибоедов просто претворял в жизнь положения голицынской реформы, по которой московские стрельцы лишались «суконного» жалованья и должны были «строить» служилое платье сами, на собственный кошт. Претензия про подводы также не выдерживает критики, т. к. упоминаются «их», т. е. стрельцов, собственные подводы, тогда как весь транспорт в походе был казенным. Удерживать жалованье голова также не мог, т. к. жалованье выдавалось каждому стрельцу лично в руки под роспись, о чем сохранилось множество свидетельств – раздаточные книги денежного и хлебного жалованья московским стрелецким приказам[555]. Возможность присвоить деньги больных или выбылых стрельцов у головы была, но очень слабая, т. к. в московских приказах стрельцы служили поколениями, и за несправедливо обойденного жалованьем могла вступиться родня. Не следует забывать, что в 1679 г. этот офицер получил назначение в один из приказов первой пятерки, а в 1680-м г. была проведена военная реформа В. В. Голицына, по которой стрельцы были лишены жалованья, замененного на земельные наделы. Поэтому обвинения в хищениях жалованья также выглядят надуманно. Практика откупов за караулы и даже за военные походы сложилась задолго до головы Грибоедова. Периодически стрелецкие офицеры злоупотребляли своим положением, например, упомянутые в первой главе настоящей работы Афанасий Левшин или Герасим Козлянинов. Вполне возможно, что Грибоедов принимал откупные деньги от богатых стрельцов своего приказа, не желавших рисковать в походах. Возможно утверждать, что истинной причиной челобитной был земельный спор, «огороды» на стрелецких землях, которые устроил Грибоедов. Ранее, при наличии регулярно выплачиваемого жалованья, государственных привилегий и социальной защиты, стрельцы могли стерпеть такое своевольство своего командира или даже договориться с ним на взаимовыгодных условиях. После реформы Голицына московские стрельцы стали зависеть от своей земли, и утрата каждого клочка могла стать условием выживания. Поэтому действия головы не могли не вызвать такую резкую реакцию.

После удовлетворения исков по челобитным стрельцы совершили ряд совершенно диких в свете их прежней службы поступков. Так, в слободах целую неделю шли расправы над средним и младшим командным звеном. Стрельцы избивали и даже убивали, сбрасывая с раскатов, десятников, пятидесятников, сотников и полуголов, кто отваживался появиться в слободе[556]. Формальной причиной таких действий было якобы стремление рассчитаться с теми, кто присваивал себе стрелецкие деньги, и выправить на них все незаконно присвоенное.

С. М. Соловьев в качестве причины такого падения дисциплины в стрелецких приказах выдвигал интересный тезис о группе заговорщиков, связанных с князем Хованским, который прямо подстрекал стрельцов к неповиновению. «Прежде всего, говорят, обратился к стрельцам Хованский; слова его, как известного боевого воеводы, производили сильное влияние. «Вы сами видите, – говорил Тараруй то одному, то другому из стрельцов, – вы сами видите, в каком вы у бояр тяжком ярме, теперь выбрали бог знает какого царя, увидите, что не только денег и корму не дадут, но и работы тяжкие будете работать, как прежде работали, и дети ваши вечными невольниками у них будут; а что всего хуже, продадут и вас и нас в неволю какому-нибудь чужеземному неприятелю, Москву сгубят и веру православную искоренят»[557]. Но не один Хованский делал подобные внушения; Иван Михайлович Милославский, лежа на постели, притворяясь больным, кипятил заговор: к нему по ночам приходили выборные стрельцы – Одинцов, Петров, Чермный и толковали о стрелецких движениях вместе с Толстым, Цыклером, Озеровым…»[558].

Н.И. Павленко не упоминал о таких, с его точки зрения, мало значимых деталях, просто указав, что «по ночам в дом к Милославским приезжали представители стрелецких полков, а от покоев Софьи разъезжали по слободам ее эмиссары, не жалевшие ни вина, ни денег на подкуп стрельцов…»[559]. Павленко большее внимание уделял придворным интригам между группировками Милославских и Матвеева-Н-рышкиных. В его работе упомянуты «представители стрелецких полков», но никаких намеков на группу заговорщиков, как у Соловьева, нет. Стрельцы показаны как безликая масса.

М.Ю. Романов следовал за источниками, не заостряя внимания на фактах самоуправства стрельцов в слободах.

Интересно, что за рамками внимания исследователей остался один очевидный факт. Московские стрелецкие приказы были неразрывно связаны внутренней дисциплиной и родственными связями. Все десятники и пятидесятники были не просто назначенными людьми, они занимали свои посты годами. Важно, что на эти должности не назначали, а выбирали. Их дети, зятья, дяди и прочая родня служили в тех же приказах. Поэтому избить или убить десятника или пятидесятника безнаказанно, без того, чтобы вмешалась многочисленная родня, было практически невозможно. Думается, что акции силового воздействия были не массовыми, а точечными, направленными против лиц, заведомо не пользовавшихся популярностью. Косвенно это подтверждает тот факт, что стрельцы, узнав о якобы произошедшем убийстве царя Ивана Алексеевича, выдвинулись к Кремлю «стройством», т. е. соблюдая строй и равнение в походных колоннах[560], хотя офицеров в строю не было. Организовать четкое движение таких масс людей могли только опытные младшие командиры, опираясь на не менее опытный и привычный к военной службе личный состав.

Хронология и факты восстания 1682 г. известны, тема противоборства Нарышкиных и Милославских является предметом отдельного исследования. В калейдоскопе событий этого конфликта необычайно интересно исследовать именно действия самих стрельцов. Слабость кремлевской администрации, интриги придворных группировок, стремившихся сделать стрельцов своим оружием в борьбе за трон, совпали с настроениями внутри корпуса. Потеря статуса, финансовые проблемы не могли не вызвать волну возмущения. Но стрельцы старались соблюдать государственный порядок, даже поднимаясь на восстание. Так, 15 мая, перед тем, как выдвигаться в Кремль, «пришли розных приказов стрельцы пятидесятники и десятники и рядовые розных приказов стрельцы на Пушечный двор и взяли с собою зелейныя казны целовальника Сидорку Иванова с коробкою насильством, и велели у зелейные казны и у свинцовые и у фетильные казны печати снять, и замки отмыкать, и зелье и свинец и фетиль учели собою имать сколько в которой приказ надобно им зелья и свинцу и фетилю, и о том они давали расписки за сотенными руками порознь…»[561]. Восставшие выдали расписки на изъятые боеприпасы вместо того, чтобы просто забрать все необходимое из арсеналов!

15 мая 1682 г. московские стрельцы вошли в Кремль с оружием, не будучи при выполнении служебных обязанностей, что по нормам Соборного Уложения уже классифицировалось как преступление. Стрельцы шли защитить царя. Массовость выступления, а по тревоге были подняты все восемнадцать находившихся тогда в Москве приказов, свидетельствует о том, что стрельцы совершенно искренне хотели защитить царя Ивана от покушения или жестоко отомстить за его смерть. В последовавшей после представления царей расправе над Нарышкиными, так же как и в расправах последовавших дней, традиционно обвиняют всех стрельцов. При этом никто не задался вопросом, сколько людей могло поместиться во дворе царского терема перед крыльцом? В восемнадцати приказах было не менее десяти тысяч человек, даже с учетом всех погрешностей при подсчете. Исследователи слепо доверяли данным датского посланника, согласно которым стрельцы в последующие дни искали и убивали в городе сторонников Нарышкиных[562]. Чтобы представить толпу в десять тысяч человек, скопом гоняющуюся за своими жертвами по узким московским улицам, надо было иметь очень развитое воображение. Возможно, что расправу на царском крыльце и все последующие убийства совершила небольшая группа зачинщиков выступления, связанных с группировкой Милославских или князем Хованским.

Личный состав московского стрелецкого корпуса решал свою судьбу во время политической игры боярских кланов и действий упомянутой группы. Стрельцы стремились, как это ни удивительно в свете обвинений в бунте и погромах, поддерживать порядок в городе, задерживать и казнить мародеров, причем как посадских, так и стрельцов[563].

Стрельцы выступали за свое новое место в новом мире. Впервые за весь XVII в. московские стрелецкие приказы выдвинули политические требования и выступали не столько от своего имени, сколько от имени своего сословия, точнее, своей касты внутри этого сословия. В этой связи необычайно интересна челобитная московских стрельцов от 6 июня 1682 г. В ней стрельцы позиционируют себя делегатами именно сословия, для которого придумывают совершенно новое определение: «надворная пехота». Так, в начале документа они все еще стрельцы: «…бьют челом холопи Ваши пятидесятники и десятники и рядовые московских стрельцов приказов стрельцы, и урядники и рядовые салдаты всех полков, и пушкари, и затинщики, и гости, и гостиных разных сотен, и кодашевцы, и дворцовые, и Конюшенной слободы, и сироты Ваши посадские люди, и холопи Ваши ямщики всех слобод…»[564]. Все перечисленные сословные группы так или иначе были связаны с московскими стрельцами, которые составляли почти половину московского посада. Интересно, что в челобитной перечислены самые привилегированные части московского посада, не платившие налогов, купцы и Выборные солдаты. Новое наименование «надворная пехота» объединило собственно полевые части – приказы московских стрельцов и стрелецкие семьи, родню, свойственников, словом, всех тех, кто не имел отношения к службе, но по рождению относился к стрелецкому сословию, точнее, к его московской части. Об этом говорит и интересная оговорка.

Сам факт восстания именно московских стрельцов против царя уничтожил базовый критерий их боеспособности – верность присяге при любых обстоятельствах. Стрельцы подняли руку на то, что всегда защищали от любых врагов, на царскую власть. Они пусть и по призыву защитить царя, но без приказа, без командиров пришли в Кремль с оружием и заставили царей подчиниться своей воле. Более того, именно стрельцы устроили кровопролитие. В драке с боярином Матвеевым кто-то из зачинщиков не постеснялся малолетнего царя Петра,

которого просто отшвырнули от боярина сильным пинком. Никогда ранее стрельцы не выступали против царя. Это стало возможным благодаря реформе Голицына, уничтожившей тандем «царь – стрельцы» и заменившей его на тандем «стрельцы – земля». Не случайно в своей челобитной московские стрельцы особенно настаивали на индульгенциях для себя, подчеркивали свою верность: «Ныне мы бьем челом и просим у Вас, Великих Государей… чтобы за наши многия службишки и за верность пожаловали Великие Государи, указали среди своего Московского государства учинить в Китае городе на Красной площади столб и тех побитых злолихоиметелев, хто за что побит, на том столбе имяна подписать, чтоб впредь иные… кто бы нас поносными словами словами и бунтовщиками, и изменниками не называли бы и без вашего государского имянного указу и бес подлинного розыска нас, холопей Ваших, всяких чинов людей никово бы в ссылки напрасно не ссылали и безвинно кнутом и батогами не били и не казнили…»[565]. Стрельцы, выступая от имени своего сословия, требовали, чтобы их действия были оправданы самой властью, и всячески подчеркивали свою «верность»[566]. Столб, своего рода памятник произошедших событий, о котором просили стрельцы, был своего рода гарантией соблюдения властью требований челобитной. Для России XVII в. такой способ увековечивания памяти чего-либо был довольно экзотическим, в случае сохранения памяти обычно на памятном месте ставили церковь в честь того святого, в день памяти которого случилось событие. Но мир изменился, и стрельцы требовали твердых гарантий в этом новом мире. И столб-памятник должен был быть зримым и понятным каждому знаком таких гарантий. Интересно, что после подавления последнего стрелецкого восстания 1698 г. по приказу Петра I также были возведены столбы, украшенные медными плитами с текстом «вины» стрельцов и отрубленными головами, насаженными на железные штыри. 6 июня 1682 г. цари Петр и Иван подтвердили в своей «Жалованной грамоте» все, о чем просили стрельцы в челобитной. Более того, в тексте грамоты стрельцы уже официально были названы «надворной пехотой»[567]. О таком переименовании была сделана соответствующая запись в Разрядном приказе 28 июня 1682 г.[568]

В ходе восстания 1682 г. была сделана попытка возродить «старую» веру. Вероучители раскольников во главе с Никитой Пустосвятом едва не преуспели в этом начинании, пользуясь поддержкой князя Хованского и стрельцов. Общеизвестно, что в результате противостояния официальной Церкви и раскольников последние потерпели поражение, а сам Пустосвят был казнен. Не вдаваясь в подробности придворных интриг Хованского против Милославских и царевны Софьи, крайне важно установить, почему стрельцы («надворная пехота») не пошли за раскольниками, а поддержали государственную власть – Софью и патриарха Иоакима.

С. М. Соловьев отмечал, что «далеко не все приказы были согласны в том, что надобно постоять за старую веру… «Зачем нам руки прикладывать? Мы отвечать против челобитной не умеем; а если руки приложим, то и ответ должны будем давать против патриарха и архиереев; старцы сумеют ли против такого собора отвечать? Они намутят тут да и уйдут. Все это дело не наше, а патриаршее; мы и без рукоприкладства рады тут быть, стоять за православную веру и смотреть правду, а по-старому не дадим жечь и мучить»…»[569]. Главной причиной, по которой стрельцы встали на сторону Софьи в споре с раскольниками, Соловьев считал угрозу царевны покинуть Москву вместе с обоими царями и патриархом: «Не променяйте нас и все Российское государство на шестерых чернецов, не дайте в поругание святейшего патриарха и всего освященного собора!» – говорила Софья выборным, и те отвечали ей: «Нам до старой веры дела нет, это дело св. патриарха и всего освященного собора». Выборные были щедро награждены и угощены за такие умные речи; рядовые стрельцы побуянили, но не могли устоять перед царским погребом, когда выставили на десять человек по ушату: принесли заручные, что вперед не будут вступаться за старую веру, а раскольников начали бить, крича: «Вы, бунтовщики, возмутили всем царством!»[570].

Н. И. Павленко никак не комментировал факты, связанные с попыткой раскольников дать «бой» патриарху, всей Церкви и царевне Софье, и никак не отметил роль стрельцов в этих событиях.

М. Ю. Романов считал, что Софья перетянула стрельцов на свою сторону за счет щедрой выдачи хмельного: «Началась раздача пития: на каждый десяток по ушату простого и «поддельного» пива, а также по мере меда. Стрельцы, солдаты и пушкари «и думать перестали» о прежних своих замыслах, «да побежали всякой десяток с своим ушатом, да перепилися пьяны». Таким образом, за три дня «перебрали» все полки. Пьяные стрельцы стали кричать раскольникам: «Вы де бунтовщики и возмутили всем царством» и принесли царевне Софье свои «повиные», а самых видных расколоучителей взяли под стражу…»[571].

Простой подсчет показывает, что один ушат составлял два ведра, т. е. 22–24 литра жидкости. Ведро, соответственно, вмещало 12 литров. Мера составляла 26 литров. При выдаче 24 литров простого или крепленого пива и 26 литров меда на десятню, каждому стрельцу доставалось почти два с половиной литра пива и два с половиной литра меда. При примерном пересчете крепости напитков можно предполагать, что каждый стрелец получил чуть больше пол-литра водки. Общее количество выданных напитков можно подсчитать как 50–52 бочки по сорок ведер каждая.

Ранее, при царе Алексее Михайловиче, стрельцов награждали алкоголем в схожих количествах. В 1676 г. 26 августа «московским стрелцом Микифорова приказу Колобова, Ларионова приказу Лопухина, Дмитреева приказу Лаговчина Офанасию Григорьеву с товарыши сорока шти человеком и тем велено Государева жалованья за пушечную стрельбу вместо погреба ведро вина…»[572]. Иными словами, за пушечную стрельбу каждому из сорока шести стрельцов-пушкарей досталось примерно двести грамм «вина», т. е. водки. Интересно, что водка, входившая в состав продуктов походного пайка московских стрельцов, выдавалась в значительно меньших объемах. Например, в 1676 г. для похода из Москвы в Киев «московским стрельцам стольников и полковников Микифорова приказу Колобова да Ларионова приказу Лопухина да Митреева приказу Лаговчина Государева жалованья велено дать вместо погреба вина двадцать семь ведер с четью…»[573], что составляло 327 литров водки. В трех упомянутых приказах на момент выдачи продуктов состояло 2139 человек, на одного стрельца приходилось чуть больше 150 грамм водки на все время похода.

Следует отметить, что алкоголь для московских стрельцов был вполне доступен и без пожалований. В Москве действовали «питейные дворы» и прочие места досуга, по домам варили брагу и ставили мед. За «курение вина» следовало платить пошлину всем, кроме церкви и дворян.

Таким образом, каждый стрелец получил примерно пять литров пива и меда (т. е. по крепости – чуть больше 500 грамм водки). Думается, что говорить о том, что приказы «перепились пьяны» и в результате массового загула разогнали раскольников, несколько некорректно.

Наиболее вероятную причину, по которой стрельцы поддержали царевну и патриарха в конфликте с раскольниками, наметил, но не стал выделять С.М. Соловьев. 5 июля 1682 г., во время прений в Грановитой палате, в ответ на выпад одного из расколоучителей Софья со слезами на глазах «…начала говорить: «Если Арсений и Никон патриарх еретики, то и отец наш и брат такие же еретики стали; выходит, что и нынешние цари не цари, патриархи не патриархи, архиереи не архиереи; мы такой хулы не хотим слышать, что отец наш и брат еретики: мы пойдем все из царства вон». С этими словами царевна отошла от своего места и стала поодаль. Хованский, бояре все и выборные расплакались: «Зачем царям-государям из царства вон идти, мы рады за них головы свои положить». Раздались и другие речи между стрельцами: «Пора, государыня, давно вам в монастырь, полно царством-то мутить, нам бы здоровы были цари-государи, а без вас пусто не будет»…»[574]. Слова раскольников о том, что царь Алексей Михайлович был еретик, не просто переворачивали стрелецкий мир с ног на голову, они разрывали его в клочья. Если стрельцы не слишком признавали право Софьи править от имени Государей, о чем как раз свидетельствует резкий выпад с предложением уйти в монастырь, то признание Алексея Михайловича еретиком было равнозначно признанию еретиками и врагами Веры и Государя самих себя. В 1682 г. личный состав московских приказов в подавляющем большинстве состоял из участников подавления восстания Степана Разина, русско-турецкой войны 1672-82 гг. и Чигиринских походов. Наряду с ними продолжали нести службу и ветераны последнего этапа Тринадцатилетней войны. Не следует игнорировать то обстоятельство, что поколение московских стрельцов, служившее в конце 70-х гг. – начале 80-х гг. XVII в., выросло на рассказах своих отцов и дедов, прошедших первые этапы Тринадцатилетней войны и русско-шведскую войну 1656–1658 гг. Все это время прошло под знаком абсолютной верности московских стрельцов Алексею Михайловичу. Царевна жалобно пригрозила «уйти из Москвы», демонстрируя нежелание жить и править там, где бесчестят память ее отца и брата. Столица и Государство без Государя были для стрельцов совершенно немыслимы. Старая вера, которую считали вариантом решения всех проблем, оказалась отрицанием самой сущности московских стрельцов, их связи с царем. После указа об удовлетворении стрелецкой челобитной они рассматривали себя как неотъемлемую часть государства, невозможную без Государя и без Службы. Раскольники же предлагали анафемствовать все, что составляло самую суть стрельцов. Старообрядческие лидеры, «твердые адаманты», были для стрельцов чужаками. А царевна была дочерью своего отца. Мудрая Софья еще больше подчеркнула это обстоятельство пожалованием «погреба», как это практиковалось во времена Алексея Михайловича. Ключевым в этом пожаловании был не алкоголь, а сам факт пожалования, демонстрация щедрости и, самое главное, преемственности царской власти. Стрельцы поддержали царевну, т. к. они просто не могли поступить иначе.

После ликвидации Софьей князя И. А. Хованского тон стрельцов разительно поменялся[575]. В челобитной Стремянного приказа Н. Д. Глебова нет ни слова ни о каких гарантиях, столбе, почетном наименовании и т. п.: «…и Вас, Великих Государей, на гнев привели, и в винах наших волны Вы, Великие Государи, Цари, смилуйтеся!»[576]. «Точка фокуса» всего восстания, князь И. А. Хованский, был объявлен изменником и казнен вместе с сыном. Таким жестоким наказаниям представители высшей знати не подвергались со времен окончания Смоленской войны, когда были казнены воевода М. Шеин и окольничий А. Измайлов с сыном. Группа стрельцов-раскольников осталась без руководства и без покровителя. Основная масса московских стрельцов не поддерживала этих радикалов. Во главе Государства снова встал Государь, даже два, которым стрельцы должны были служить. Думается, что покаянный тон челобитной можно объяснить именно так. Доводы о том, что стрельцы якобы испугались дворянской конницы или других сил, не выдерживают критики. В руках московских приказов, отлично вооруженных и оснащенных артиллерией, был Кремль – неприступная крепость – и вся Москва. Никакая дворянская конница или солдаты не могли противостоять десятитысячному контингенту, если бы он решил драться насмерть на московских улицах.

В первой декаде октября 1682 г. цари Петр и Иван дали новую «Жалованную грамоту» стрельцам и солдатам Выборного полка Р. Жданова, в которой простили все вины бунтовавших частей[577]. Казалось бы, прошлое, уничтоженное реформой Голицына, вернулось. Но в тексте грамоты стрелецкие приказы названы «полками надворной пехоты». 28 октября стрельцы полка Л. Ермолова били челом о снесении столба-памятника[578]. Свою часть стрельцы не назвали полком «надворной пехоты», в тексте этой челобитной везде просто «полк». Но запись в Разрядном приказе об этой челобитной по-прежнему называет стрельцов «надворной пехотой»[579]. Прежнее наименование «стрельцы» было возвращено царским указом только 17 декабря 1682 г.[580] Но в указе четко выделено: «…а стрелецкие приказы, в которых живут стрельцы, писать и называть полками для того: наперед сего писали их и называли стрелецкими приказами потому, что у тех приказов были головы, а ныне во всех стрелецких полкех велено быть полковником…»[581]. Указ низводил московский стрелецкий корпус до положения обычных городовых стрельцов. Стрельцы потеряли статус элиты, но восприняли это как наказание за «шатости».

Были отменены положения голицынской реформы, касающиеся стрелецкой земли, стрельцам возвратили жалованье и привилегии, но закрепили единую для солдат и стрельцов систему званий и полковую организацию.

Процесс синтеза московских стрельцов и солдат «нового строя» не останавливался, но, в результате неудачных действий В. В. Голицына, принял иную форму: после восстания 1682 г. стрельцы были сведены до уровня солдат, а не солдаты возвышены до уровня стрельцов. Это возвышение, т. е. реорганизация солдат и предоставление им части стрелецких привилегий (повышенное жалованье, цветная униформа и т. д.) было осуществлено Петром I накануне и во время Северной войны в ходе военной реформы.

3. Московские стрельцы в 1683–1698 гг

После событий 1682 г. и последовавших за ним организационных и кадровых изменений московские стрельцы продолжали нести службу. В «антистрелецкой» линии историографии существует штамп, декларирующий низкую боеспособность московских стрельцов после восстания 1682 г. Термин «боеспособность» в конце XVII в. в России понимался так же, как и во время Тринадцатилетней войны. Боеспособность – это верность присяге, стойкость при любых обстоятельствах и меткая убойная стрельба. «Шатости» 1682 г. поставили под сомнение верность стрельцов присяге. Из Москвы были высланы полки – наиболее активные участники восстания: «…в тех полкех те… стрельцы быть негодны, потому что они пьяницы, и зернщики, и всякому злому делу пущие завотчики, и расколщики, и в смутное время были убойцы и грабители, и ныне от тех дел не унимаютца, и впредь от них опасно всякого дурна»[582]. Бунтовщиков перевели в Киев, Чернигов, Батурин, Переяславль, Брянск, Смоленск, Великие Луки, Астрахань, Царицын, Псков и Мензелинск[583]. После этой высылки на прежнем месте службы осталось семь московских стрелецких полков[584]. Московский стрелецкий корпус не прекратил своего существования, т. к. в столицу переводились на службу московские стрелецкие полки, не запятнавшие себя мятежом: «…ис Киева преж иных взять к Москве Сергеев полк Сергеева для того, что они в большой шатости не были»[585]. Всего в Москву было переведено три полка из Киева, по одному из Батурина и Переяславля[586]. В дальнейшем власть продолжала практику вывода ненадежных московских стрельцов из столицы[587]. Московские полки, «сведенные» в Псков и Мензелинск, были передислоцированы в Новгород и Казань и приписаны к местным стрельцам, но с сохранением статуса «московских»[588]. Таким образом, московские стрельцы еще больше сближались с солдатами и городовыми стрельцами. Необходимый синтез происходил отчасти вопреки реформе Голицына. Сами московские стрельцы – «сведенцы» сохраняли свой элитный статус и привилегии: «…и ходить им в те или в иные нарочитыя дни в цветных кафтанех против того же, как и на Москве»[589]. Из 12 полков, находившихся в Москве в 1683 г., четыре стали «стремянными»: «…сказать четырем полкам, что им всегда быть на Москве без съезду и на службы их не посылать… пожаловали стрельцов стремянных Иванова полку Цыклера, Семенова полку Воейкова, Дмитриева полку Жукова, Иванова полку Морева»[590].

Московские стрельцы участвовали в Крымских походах В. В. Голицына и Азовских походах молодого царя Петра I. Московские стрелецкие полки включали в состав действующей армии, задействовали при штурме крепости и т. д., что указывает на признание за стрельцами статуса «боеспособных», т. е. стойких и способных быстро и убойно стрелять.

Походы князя В. В. Голицына на Крым были прямым следствием дипломатической победы князя. 6 мая 1686 г. был подписан «Вечный» мир с Речью Посполитой, окончательно закрепивший за Россией Левобережную Украину и Киев «с городками». По условиям этого договора Россия обязывалась вступить в войну с Турцией и атаковать Крымское ханство. П. Гордон разработал проект похода на Крым[591]. В. В. Голицын принял этот проект в качестве основного руководства к действию. Князь не был хорошим полководцем, т. к. пренебрег разведкой местности, информацией о перекопских укреплениях, дорогах, реках, переправах, водопоях и т. д., которую в изобилии могли представить неоднократно ходившие в набеги на Крым запорожские и донские казаки. Голицын начал действовать, опираясь на такие суждения Гордона, как: «Да и путь туда не так труден, только двухдневный марш без воды, даже настолько удобный, что всю дорогу можно идти в боевом строю, кроме очень немногих мест, да и там нет лесов, холмов, переправ или болот…»[592]. В результате просчетов Гордона и ошибок Голицына русским воинам пришлось неоднократно переправляться через мелкие, но топкие речки Северной Таврии и идти по выжженной татарами степи, страдая от жажды и голода[593].

Московские стрельцы входили с состав армии В. В. Голицына, но ни в первом (1687 г.), ни во втором (1688 г.) Крымских походах ничем не отличились, как и остальные части. Больших сражений с татарами не было, а штурмовать Перекоп князь не решился. Полки возвратились в свои слободы.

Первый Азовский поход 1695 г. напомнил московским стрельцам неудачу В. В. Голицына. В походе участвовали семь московских стрелецких полков[594]. Практически все исследователи признают, что первая Азовская кампания была плохо организована и не обеспечена всем необходимым. Осаждающие испытывали нужду в продуктах и боеприпасах. Попытки штурма крепости приводили к бессмысленным потерям: «Володимер Семенов правая рука выше локтя от раны суха и жилы свело… у осмотру сказал так рука розбита у него под Азовым на приступе… из фузеи и кости выпали…»[595]. Русская артиллерия не могла подавить крепостные батареи. В челобитных московские стрельцы винили во всем Ф. Лефорта – друга и советника молодого царя Петра: «Будучи под Азовым, умышлением еретика иноземца Францка Лефорта, чтоб благочестию великое препятие учинить, чин наш московских стрельцов подвед под стену безвременно и ставя в самых нужных х крови местех, побито множество. Ево ж умышлением сделан подкоп под наши шанцы, и тем подкопом он побил человек с триста и болыпи…»[596]. Жалоба на «подкоп» не является выдумкой. В 1705 г. во время осмотра в Разрядном приказе «Сергей Кружевников глазами болен и на левой руке выше кисти горб и по скаске его глазами болен 11 лет а учинилась ему та болезнь под Азовым кады взорвали подкоп…»[597]. Следует особенно отметить низкую мотивацию стрельцов в этом походе: «…на приступе под Азовым, что посулено было по десяти рублей рядовому, а кто послужит, тому повышение чином честь. И на том приступе… побито множество что ни лутчих…»[598]. Ранее, при обороне Могилева (1655 г.), Киева (1659 г.), Чигирина (1677 г.), при штурмах Динабурга и Кокенгаузена (1656 г.) и многих других сражениях московские стрельцы сражались, движимые долгом и верой. Денежные подачки безуспешно применял лишь П. Гордон во время 2-й Чигиринской кампании. Но низкий уровень мотивации, который командование пыталось преодолеть деньгами и чинами, никак не сказался на стойкости московских стрельцов, которые вели инженерные работы, ходили на штурм азовских бастионов и гибли от турецких ядер, болезней, ночных холодов и голода. Отступление через осеннюю степь было особенно тяжелым: «…идучи в той твоей государевой службе, ели мертвечину, и премножество в той степи нас пропало…»[599].

Во втором Азовском походе 1696 г. участвовали тринадцать стрелецких полков[600]. «23 апреля отправился в плаванье генерал Гордон с Бутырским и двумя стрелецкими полками. 25 апреля отбыл генерал Головин с Преображенским, Семеновским и тремя стрелецкими полками…»[601]. Следует отметить, что московские стрельцы упомянуты вместе с гвардией, что указывает на сохранение элитного статуса московских стрельцов. Второй Азовский поход прошел с учетом ошибок первой кампании. Генералиссимус А. С. Шеин сделал главный упор на осадные работы и артиллерию. За всю осаду не было произведено ни одного штурма.

Московские стрельцы на рисунках из эпиталамы Кариона Истомина «Книга любви знак в честен брак». Единственный изобразительный источник, позволяющий увидеть московских стрельцов конца 70-х – середины 80-х гг. XVII в. (Истомин Карион. Книга любви знак в честен брак. М, 1989. Листы 10, 11, 17.)

Блокада с моря, осуществленная молодым царем силами «воронежского» флота, успешная минная война, бомбардировки и насыпной вал, который стрельцы и солдаты подвели к самым стенам крепости, вынудили турецкий гарнизон к сдаче. После победы московские полки были задействованы для реконструкции азовских укреплений: «И в двести пятом году августа с шестаго числа место города Азова все росчистили, и по наряду новоземляной город и ров делали, и в совершенство учинили. А работали денно и нощно во весь год самою совершенною трудностью…»[602].

В 1697 г. турецко-татарское войско попыталось отбить Азов, но 20 июля в полевом бою с войсками А. С. Шеина было разгромлено. В этом бою участвовали и шесть московских стрелецких полков[603]. Шеин применил тот же тактический прием, что и А. Н. Трубецкой под Конотопом и Г. Г. Ромодановский при штурме Стрельниковой горы. Атаки татарской конницы наткнулись на усиленный рогатками осадный табор, из-за которого вели четкий убойный залповый огонь стрельцы, солдаты и пушкари. После поражения турки оставили попытки завладеть Азовом.

Московский стрелецкий полк Василия Елчанинова отличился при успешной обороне Тавани от крымских татар в том же 1697 г., пытавшихся отрезать русских от устья Днепра[604].

По результатам азовских кампаний можно утверждать, что восстание 1682 г. практически не сказалось на боеспособности московских стрельцов.

По данным М. Рабиновича, «к лету 1698 г. в Русском государстве было 49 стрелецких полков, в том числе 20 полков московских стрельцов. Московские стрелецкие полки дислоцировались следующим образом: в районе Великих Лук – четыре полка (Федора Колзакова, Афанасия Чубарова, Ивана Черного, Тихона Гундетмарта), в Азове – шесть полков (Ивана Канищева, Ивана Озерова, Дмитрия Воронцова, Мартимьяна Сухарева, Венедикта Батурина, Михаила Воронцова), в Киеве – четыре полка (Ивана Ушакова, Ивана Нечаева, Ивана Скрипицына, Михаила Сухарева), в Белгороде – три полка (Василия Елчанинова, Михаила Кривцова, Ильи Дурова) и «зборный полк» Петра Головина в городах Белгородского разряда. В Севске – один полк (Степана Стрекалова), в Астрахани – один полк (Ивана Спешнева)»[605].

Если учесть, что в Новгороде, Курске и некоторых других городах московские полки были приписаны к местным и в документах фигурировали как «новгородские», «курские» и т. д., то московских стрельцов в реальности было больше, чем по официальным спискам. Из всех этих частей четыре полка, дислоцированных в Великих Луках, подняли восстание.

В. И. Буганов считал причинами восстания четырех стрелецких полков Ф. Колзакова, И. Черного, Т. Гундертмарка и А. Чубарова такие факторы, как «крайние тяготы службы во время азовских походов, последующей гарнизонной службы в Азове, перехода к Великим Лукам, голода и самого настоящего нищенства (голодные стрельцы просили подаяние у местного населения), притеснения властей и начальства»[606]. Цели восставших стрельцов исследователь определял, как «возвращение к семьям в Москву, получение жалованья, расправа с боярами и иноземцами…, отстранение от власти «плохих» правителей… и вручение ее «хорошим» правителям», которые, по их мысли, облегчат их положение…»[607]. Буганов критиковал точку зрения, согласно которой восстание 1698 г. «неверно квалифицировалось как реакционный бунт стрельцов, инспирированный консервативным боярством и духовенством и направленный против петровских преобразований»[608]. С утверждением Буганова невозможно не согласиться. Считать восстание 1698 г. «реакционным бунтом» и т. п. – безусловная ошибка. Но перечень причин восстания, предложенный В.И. Бугановым, может быть скорректирован. М.Д. Рабинович приводил свидетельство крайне тяжелого положения московских стрельцов, участвовавших в Азовских походах и задействованных после победы для реконструкции крепости и гарнизонной службы: «Объясняя причины волнений, стрелец стремянного полка Нестор Бугаев показал: «Нам, стрельцам, ни в Москве, ни в Азове жития нет. На Москве от бояр, что они у них хлеб отняли без указу (лишили хлебного жалованья. – М.Р.), а в Азове – от немец, что они на городовой работе их бьют и заставливают их работать безвременно». Он же, Нестор, говаривал: «На Москве бояря, в Азове немцы, в воде черти, в земле черви…»[609]. После азовской службы четыре полка московских стрельцов были переведены в Великие Луки, куда они прошли, не заходя к семьям в Москву.

Исследователь отмечал, что в конце 90-х гг. XVII в. государство было всячески заинтересовано в переходе стрельцов в солдаты. Процесс перехода был безболезненным и даже желанным для стрельцов[610]. Солдатское жалованье в это время было выше стрелецкого, т. к. стрельцам разрешалось заниматься промыслами и ремеслами, солдаты получили единообразную цветную суконную униформу, что раньше было положено одним московским стрельцам и Выборным солдатам. Вместе с тем правительство приняло и ряд негативных мер по принуждению к переходу стрельцов в новое звание. Так, стрельцам подолгу задерживали жалованье, направляли на тяжелые работы, не разрешали возвращаться в свои московские слободы и т. д. В своих челобитных и на допросах мятежные стрельцы жаловались на невыносимые условия службы в Великих Луках: «…и мы на полских – на Себежском и на Невльском рубежах были, голод и холод, и всякую нужду терпели. А только давано было на полки для постою дворов малое число – стояли на дворе человек по сту и по полтораста. А хлеб купили дорогою ценою… которые наши братья ходили кормиться именем Христовым, и те от нас многие батоги биты перед Розрядом…»[611]. Эти жалобы нашли отражение в народном фольклоре – исторической песне «Стрелецкий бунт»: «За двенадцать лет им, стрельчикам, им провианту нет, на добрых ихних-то на коней фуражу нейдет…»[612]. Книги выдачи жалованья московских стрельцам полков А. Чубарова, Ф. Колзакова, Т. Гундертмарка и И. Черного за январь, март, апрель и май 1698 г., а также книги выдачи денежного жалованья и добавочных кормовых денег стрельцам полка князя М. Г. Ромодановского в Великих Луках позволяют поставить под сомнение правдивость стрелецких жалоб[613]. В этих книгах содержатся перечни фамилий с подписями или крестиками напротив. Стрельцы взбунтовавшихся полков получали жалованье регулярно и лично в руки. Условия их службы были тяжелыми, но не невыносимыми. Логично считать, что финансовые проблемы не были значимой причиной восстания.

Среди личного состава мятежных приказов выделялась группа наиболее активных «заводчиков», которые сумели частично увлечь, частично запугать своих товарищей и призвали освободить царевну Софью из заточения и вручить ей Москву и трон. Подобный призыв реабилитировал стрельцов в собственных глазах, т. к. они становились не «ворами», а освободителями «природной государыни». Материалы следственного дела зафиксировали большую роль стрелецких пятидесятников в организации бунта: «…а в Федорове полку Колзакова во управление были у них пятидесятники ж Тимошка Давыдов, Афонка Прасолов с товарыщи двенадцать человек самовольно ж без выбору…»[614]. Во время восстания московских стрельцов в Кольском остроге в 1699 г. зачинщиками бунта также выступили стрелецкие пятидесятники: «Если основная масса стрельцов ничего не теряла от перевода в солдаты и даже могла рассчитывать на прибавку денежного жалованья, то пятидесятники от этого только проигрывали, так как их переводили в солдатскую службу не в офицерские чины (стрелецкие пятидесятники могли претендовать на офицерские чины прапорщиков и поручиков), а в урядники, т. е. в унтер-офицеры, что существенно ущемляло их в материально-правовом отношении»[615]. Очевидно, пятидесятники, опираясь на своих родственников и сторонников, захватили власть в приказах. В этой ситуации попытка воеводы М. Г. Ромодановского разоружить стрелецкие полки еще больше накалила обстановку. Стрельцы не без участия своих пятидесятников были свято уверены, что было принято решение их уничтожить: «…а нас велел, ис города вывесть по полку на розные дороги, и велел у нас обрать ружье, и всякую полковую казну, и знамена, и велел нас конным рубить, обступя в круг. И мы, убояся того, в указные места не пошли…»[616]. Стрельцы решились на бунт, т. е. на явное нарушение присяги. Политическая интрига, точнее, авантюра, сложившаяся вокруг письма царевны Софьи, закончилась 18 июня 1698 г.[617], когда мятежные полки подошли к р. Истра у Воскресенского (Новоиерусалимского) монастыря. А. С. Шеин встретил восставших на берегу реки во главе «большого полка», в который входили Преображенский, Семеновский, Бутырский и Лефортовский пехотные полки. Подобное соотношение сил может служить лишним доказательством признания за стрельцами высокого уровня боеспособности. Воевода А. С. Шеин знал, на что способны московские стрельцы, и считал четыре измученных трудной службой и лишениями полка серьезной боевой силой. Попытки уговорить мятежников одуматься оказались безрезультатными: «и они во всем том отказали и говорили невежливые и свирепые слова, и стали в упорстве, чтобы итить им к Москве; и обоз свой укрепили, и знамена распустили, и с пушки и с ружьем против большого полку ратных людей ополчились…»[618]. Повстанцы начали кричать «ясак» (боевой клич – пароль) «Сергиев!», призывая себе на помощь св. Сергия Радонежского, как в 1677 г. в осажденном Чигирине. Воевода Шеин приказал «для страху ис пушек… выстрелить. И они, воры и противники, из обозу своего ис пушек и из мелкого ружья большого полку по ратным людем стреляли ж и на вылоску ходили, и ясаками кричали, и знамены укрывались; и ранили бонбондира-иноземца… да дву человек подьячих, да салдата…»[619].

Шеин отдал приказ о бомбардировке мятежников. После первых же залпов правительственных батарей сражение закончилось: «Противники… видя большого полку ратных людей крепкое ополчение, а своей братьи многих раненых и побитых, знамена приклонили, и ружье покинули, и били челом великому государю виною своею…»[620]. От огня артиллеристов Шеина было «побито 15, раненых 37, всего 52 человека»[621]. Потери повстанцев являются бесспорным свидетельством, что среди мятежников всем заправляла группа «заводчиков», подчинившая себе остальных стрельцов. Очевидно, что практически никто из восставших сражения не хотел.

«После мятежа 1698 г. в четырех стрелецких полках, расквартированных в районе Великих Лук, начался розыск, в ходе которого с 30 сентября по 21 октября 1698 г. было казнено 799 «пущих заводчиков», оставлено для дальнейшего следствия 29 человек, освобождено по малолетству 193 человека. Остальные 2671 участник восстания были включены в состав «зборного» полка стольника и подполковника, позднее полковника Семена Шеншина и были сосланы в Новобогородицк на Самаре на «вечное житье»[622]. Жертвами массовых казней, столь излишне красочно описанных И. Корбом[623], секретарем австрийского посольства, стали не более чем 1000 человек в общей сложности, число, вполне сравнимое с потерями трех приказов московских стрельцов в битве под Полонкой. Жестокость казней не превышала уровень жестокости казней участников Медного бунта 1662 г. и полностью соответствовала нормам «Соборного Уложения» 1649 г. Дневник И. Корба был переработан и издан после Нарвского поражения 1700 г. как иллюстрация «варварства московитов», поэтому к содержащимся в нем данным следует относиться крайне осторожно.

Историческая песня «Стрелецкий бунт» не обвиняет стрельцов, но подчеркивает, что за их провинность, мятеж против царя, может быть только одно наказание – смерть: «Мы за эту же тебе за проступочку, мы возьмем три города столичныих. Без фуражу твоего возьмем, без жалованья, без свинца твоего, без пороху. – Мне не надо твоих три города столичныих, прикажи ты своим стрельцам, добрым молодцам, чтобы с топорами шли, все со плахами»[624].

1 мая 1716 г. в театре царевны Натальи была показана трагедия «Стрельцы»[625]. Текст трагедии, написанный самой царевной, не сохранился. Тем не менее Ю. К. Бегунов на основании косвенных источников предполагал, что в трагедии говорилось именно о восстании 1698 г. «Физические расправы (страшные массовые казни стрельцов) вряд ли нашли отражение в пьесе. Вероятно, «оратор», т. е. ведущий, лишь прочитал зрителям в конце мораль о вреде бездумных выступлений против власти, и тем дело и кончилось»[626]. Как и в исторической песне, критике подвергалось само выступление против власти, нарушение присяги, но не стрельцы как таковые. Звание «стрелец» не было синонимом слова «изменник», хотя некоторые современники, например А. А. Матвеев, не жалели яда в своих записках, называя стрельцов «злым и Богу противным родом и чином»[627]. Московские стрельцы и после 1698 г. продолжали служить. Вопреки указу об уничтожении стрелецкого войска московские стрельцы никуда не исчезли. Как справедливо замечал Рабинович, подобное представление было результатом ошибки Н. Г. Устрялова: «Ошибка Устрялова коренится в том, что он отождествлял указы правительства Петра I об уничтожении стрелецкого войска с реальной действительностью, которая не позволила претворить эти указы в жизнь. Последующие историки безоговорочно брали на веру утверждения Н. Г. Устрялова, и созданная им легенда о ликвидации стрелецкого войска почти столетие бытует в нашей исторической науке»[628].

4. Московские стрельцы в Северной войне

Великая Северная война 1700–1721 гг. стала завершением боевого пути московских стрельцов. В условиях системного государственного кризиса Петр I сумел продолжить начатое ранее реформирование русской пехоты и превращение ее из второстепенной в основную, наряду с артиллерией, ударную силу на полях сражений. Боевые действия служили и катализатором военной реформы, и жесткой проверкой боеспособности новой русской армии. При этом старый стрелецкий опыт учитывался и использовался.

Достоверно известно об участии московских стрельцов[629] в битве под Нарвой (19/20 ноября 1700 г.,), при Эрестфере (29/30 декабря 1701 г.), при Гуммельсгофе (18/19 июля 1702 г.), под Салатами (18/19 марта 1703 г.), при Якобштадте (26/27 июля 1704 г.), при Фрауштадте (2/3 февраля 1706 г.), под Клецком (19/20 апреля 1706 г.), при Опошне в составе Каргопольского пехотного полка (7/8 мая 1708 г.), под Полтавой в составе Ренцелева, Ямбургского и Каргопольского полков (27/28 июня 1709 г.).

Сражения Северной войны, в отличие от Тринадцатилетней, многократно описаны и изучены специалистами. Наиболее яркими примерами боеспособности стрельцов Петра I являются битва при Нарве 1700 г., под Салатами 1703 г., при Фрауштадте 1706 г. и Полтавская битва 1709 г. При Нарве, Салатах и Фрауштадте русские войска потерпели поражение от шведов, поэтому боевая работа стрельцов в этих сражениях наиболее интересна. Полтавская битва является ключевым сражением всей Северной войны, и участие в нем московских стрельцов безусловно заслуживает рассмотрения.

В 1698–1700 г. многие московские стрелецкие полки были переведены в солдатские. Выше указывалось, что такой переход не вызывал бурных протестов у рядовых стрельцов, т. к. условия солдатской службы стали выгоднее и почетнее.

В битве под Нарвой 19/20 ноября 1700 г. участвовали стрелецкие полки Девитсона, Брюса, Вестова, Амирова и Байова, входившие в дивизию генерала князя И. Ю. Трубецкого[630]. Кроме них, в дивизии генерала А. А. Вейде состояли пехотные полки Стрекалова, Елчанинова и Сухарева[631]. А. Беспалов считал, что это были части, сформированные из стрелецких полков и полностью укомплектованные стрельцами. Однако Рабинович упоминал, что полки Сухарева и Елчанинова были переведены в солдаты только в 1707 г. В любом случае личный состав указанных полков состоял из стрельцов.

Дивизия Трубецкого занимала позиции в центре русской боевой линии. Дивизия Вейде находилась на левом фланге русской армии. Осаждающие возвели контр– и циркумвалационные линии, установили артиллерийские батареи. «В отличие от идеального книжного построения вокруг Нарвы линии приходилось строить на сложной местности с болотами и холмами, и расстояние между линиями было неодинаковым – на левом фланге войска оказались стиснуты в узком пространстве между окопами[632]. Русская армия оказалась в нелегком положении. «Осада продолжалась с сентября до ноября, холода и дожди лишь усугубляли тяготы позиционной войны…»[633]. Расположение осадного лагеря было очень неудачным. Б. В. Мегорский отмечал, что русские войска оказались скучены на сранительно узком пространстве и уязвимы как для вылазок гарнизона, так и для атаки извне[634]. Письма русских солдат из осадного лагеря отразили тяжелые условия службы: «помираем голодною и холодною смертию», «во всем полку скудно», «во все те дни днем и нощию дожжи непрестанные», «велми труд ратные люди от грязи приимаше, как идти человеку, везде по колено и по конное чрево» и т. д.[635]

«Утром 19 ноября по сигналу из трех пушек русская армия построилась вдоль циркумвалационной линии, барабаны били поход, знамена развернули. Герцог объехал войско и понял, что для надежной обороны всего периметра ему понадобилось бы 70 000, в то время как в его распоряжении было лишь 20000 человек»[636]. Малочисленная шведская армия была принята за авангард[637]. До часа дня русские батальоны стояли в бездействии, в то время как шведские войска перестраивались и готовились к атаке. Карл XII принял решение взломать русскую оборонительную линию, для чего были сформированы колонны генералов Веллинга и Реншильда[638]. Русские полки, по словам генерала Николая Алларта, «были поставлены в одну линию, без резервов; для занятия большего фронта вместо положенного по уставу шестишереножного строя пришлось построиться в две или три шеренги…»[639].

Карл XII нацелил колонны своих войск на два места в русской линии обороны, показавшихся ему наиболее удачными для атаки. На руку шведам сыграла и внезапно изменившаяся погода, холодный ветер и мокрый снег били русским в лицо. Шведы подошли ко рву циркумва-лационной линии, забросали его фашинами и двинулись вперед.

Исследователи акцентировали внимание на бегстве русской армии, в частности, дивизии Трубецкого. Разумеется, в условиях «антистрелецкой» историографической традиции чаще всего подчеркивалось, что гвардия и дивизия Вейде «оказали противнику самое ожесточенное сопротивление»[640], а стрельцы окончательно подтвердили свою бесполезность. Эта точка зрения в настоящее время может быть скорректирована.

«Редчайшее свидетельство из рядов русской армии «Летописец 1700 года» вместе с дневником генерала Алларта и историей Адлерфельда «позволили установить, что прорыв произошел на участке обороны дивизии Трубецкого. «Шведы же колонной («полком четвероугольным») атаковали белгородских стрельцов и обоз князя Трубецкого… Наперед идут солдаты с фузеи, потом роты с длинными копьи, а за ними конница: передние роты приступным боем стреляют, по них копья колют, конница рубит и грабит шатер государев, что в Трубецком обозе…»[641]. Источники отмечают, что русские солдаты не оказали сопротивления прорвавшимся шведам и обратились в бегство со своими командирами. Однако упрекать в отсутствии стойкости именно и только стрельцов нельзя, т. к. согласно тем же источникам, «сравнение боеспособности старых и новых полков на тот момент было не в пользу последних…»[642]. Бежали с поля в основном солдаты-новики, в то время как стрельцы в составе дивизии Трубецкого и в составе дивизии Вейде сражались упорно и отчаянно, в т. ч. врукопашную. Наибольшее сопротивление они оказали, укрепившись между бараками и домиками, служившими им для ночлега: пехота генерала Вейде забаррикадировала проходы повозками и рогатками и «с вопли и крики великими стреляхуся»[643]. Более того, Вейде предпринял удачную контратаку и оттеснил шведов до лагеря Трубецкого, т. е. фактически до места прорыва, но большого влияния этот несомненный успех на ход сражения не оказал[644]. Вопреки сложившемуся стереотипу, необходимо еще раз подчеркнуть, что после прорыва циркумвалационной линии шведы не столько преследовали убегавших в панике русских, а увязли в жестокой рукопашной среди бараков и лачуг осадного лагеря, в которой стрельцы и солдаты заставили каролинов заплатить за успех своего короля.

Нельзя забывать о том, что главнокомандующий де Кроа фактически самоустранился от руководства русской армией во время сражения. Отсутствие командования и четких приказов, ошибки в планировании боя, скученность частей в осадном лагере, атаки шведов по фронту и нарвского гарнизона в тылу, отступление кавалерии Шереметьева и снегопад вынудили стрельцов и солдат отступить с позиций. Отчаянное сопротивление и контратака преображенцев и семеновцев не смогли спасти судьбу сражения[645].

В любом случае тяжелое поражение русской армии под Нарвой не превратилось в катастрофу не только благодаря стойкости гвардии, но и стойкости стрельцов, в т. ч. бывших стрельцов – солдат дивизии Вейде.

В 1702 г. в Дорогобуже были сформированы три стрелецких полка стольников и полковников Ивана Нечаева, Михаила Протопопова и Василия Кошелева[646]. М.Д. Рабинович считал, что сам факт воссоздания этих подразделений можно рассматривать как окончательную амнистию стрельцов, т. к. полки были организованы «по прежнему обыкновению и выбрать к ним полковников, и подполковников, и капитанов из прежних, которые у стрельцов бывали. Пятисотым приставом, пятидесятником, десятником быть по прежнему, как было наперед сего»[647]. Рабинович особенно подчеркивал, что в указе «примечательна… деликатная ссылка на то, что стрельцы были распущены по домам якобы после Азовских походов, чем молчаливо предавались забвению их «шатости» 1698–1699 гг.»[648]. Очевидно, что полки формировались из бывших московских стрельцов, т. к. основную массу городовых приказов в нач. XVIII в. составляли бывшие московские стрельцы, переведенные или высланные из столицы в 1682–1689 гг.

Полк Кошелева был передислоцирован в Севск, а полки Нечаева и Протопопова направлены в состав вспомогательного русского корпуса, направленного в распоряжение генералов польского и саксонского короля Августа Сильного, союзника Петра I, где были включены в состав литовско-русского отряда под командованием князя Н. Огинского[649]. В феврале 1703 г. князь начал активные действия на коммуникациях шведов в Курляндии, разбил несколько отрядов фуражиров и занял г. Салаты, в котором были сосредоточены крупные запасы продовольствия и фуража[650]. Потеря Салат обеспокоила шведское командование, которое выделило сводный литовско-шведский отряд под общим командованием полковника А. Левенгаупта для возвращения контроля над городом.

18-19 марта отряд Огинского, положившись на свое численное превосходство в кавалерии и артиллерии, дал бой шведам. Интересно, что само сражение, не оказавшее существенного влияния на общий ход боевых действий, стало образцом столкновения двух типов тактических моделей. Огинский, расположивший в центре своей позиции вагенбург и артиллерийские батареи, пехоту (русские стрелецкие полки) – за пушками, а кавалерию – по флангам, действовал в рамках восточноевропейской, главным образом польской тактики, сложившейся во второй половине XVII в. на полях сражений Тринадцатилетней и польско-шведской войн. К 1703 г. такая тактика уже устарела, т. к. уже в конце столетия европейские военные, под влиянием побед Р. Монтекукколи и Евгения Савойского над турками, сделали выбор в пользу пехоты, стреляющей кавалерии и линейной тактики. Именно таких взглядов придерживался Левенгаупт, расположивший свои пешие и конные батальоны в одну линию, с пушками в промежутках между формациями[651].

По данным А. Беспалова, атака литовской кавалерии захлебнулась, напоровшись на четкий залповый огонь шведской пехоты, которая, обратив литовцев в бегство и пользуясь удачной погодой (сильный снегопад, причем ветер нес снег в лицо русским и литовцам), пошла на штурм литовской батареи. Конница Огинского, потрепанная огнем пехоты, не выдержала атаки шведских кавалеристов и ударилась в бегство. С точки зрения восточноевропейской тактики ничего предосудительного литовские конники не совершили, тактическое отступление было разумным и допустимым шагом. Именно так поступили конники Ю. А. Долгорукого в битве при Верках и А. И. Хованского в битве на р. Суя: отступить, перегруппироваться и атаковать снова, пока противник пытается разбить находящуюся на стационарных позициях пехоту. Литовские хоругви, несмотря на численное превосходство, уступали шведам в самом главном. Шведские кавалеристы атаковали сомкнутым строем, а литовские хоругви «валахов», «татар» и «пятигорцев» сражались врассыпную. Гусар, способных атаковать в сомкнутом строю с длинными пиками, у Огинского не оказалось.

Шведы сумели захватить литовские пушки. Вся тяжесть боя легла на полки Нечаева и Протопопова. Стрельцы вели ответный огонь, но шансы были неравны. Шведы подтянули свою артиллерию и развернули захваченные литовские пушки. Под ружейно-пушечным огнем, окруженные с флангов, стрельцы отступили с поля боя. Беспалов указывал, что полки Нечаева и Протопопова обратились в бегство[652]. Возможно, в данном случае исследователь опирался на шведские источники. Бегство с поля боя предполагает разгром вплоть до уничтожения. Однако стрелецкие полки Нечаева и Протопопова продолжали службу и позднее, до 1711-13 гг. По данным М. Рабиновича, «полки эти затем оставались в составе русской действующей армии до 1711 г., когда полк Протопопова был расформирован, а полк Нечаева до 1713 г. оставался в качестве гарнизонного стрелецкого полка»[653]. В 1705 г. в Разрядном приказе прошли медицинский осмотр стрельцы, получившие ранения «за польским рубежом» и возвратившиеся в Россию в составе своих подразделений: «Влас Семенов… сказал… за польским рубежом на Солотые поле в тое ногу ранен дважды из фузей навылет… Кузьма Фомин по осмотру ранен пулькой в грудь и правой рукой не владеет, а сказал ранен де он за польским рубежом… из фузеи в грудь…»[654]. Таким образом, стрелецкие полки, хоть и потерпели поражение, причем в руки шведов попало даже 6 русских знамен и обоз[655], но, по-видимому, оставили поле боя после ожесточенного сопротивления и сумели отступить, сохранив хотя бы относительный порядок и строй. В противном случае эти полки никак не смогли бы продолжить свою службу. Немаловажно, что стрелецкие полки были набраны за неполный год до битвы под Салатами, личный состав более пяти лет не только не участвовал в боевых походах, но и не проходил регулярного воинского обучения. Тем не менее московские стрельцы проявили стойкость и оказались серьезными противниками для каролинов.

Самый героический эпизод истории стрельцов Петра Великого принадлежит стрелецким полкам В. Данилова и Д. Каховского, а также солдатским И. Канищева и И. Нелидова (в недавнем прошлом также стрелецким), участникам битвы при Фрауштадте 2/3 февраля 1706 г. «В июне 1703 г. 11 русских полков, в том числе два стрелецких, севский В. Данилова и смоленский Дмитрия Каховского, были собраны в Киеве и отправлены к саксонскому королю. До 1706 г. они действовали совместно с саксонцами под Варшавой и в Познани. В 1706 г. произошло неудачное сражение при Фрауерштадте, в котором русские полки действовали в составе союзной русско-саксонско-французской армии под командованием генерала Шуленбурга»[656]. Полки Данилова и Каховского были новосформированными из бывших московских стрельцов. Это были именно стрелецкие части, воссозданные по указу Петра I в 1703 г. Полки Канищева и Нелидова в 1699 г. были переведены в солдаты, что прошло для самих стрельцов без каких-либо возмущений и эксцессов. А. В. Беспалов отмечал, что весь русский вспомогательный корпус в армии короля Августа Саксонского «из-за высокого уровня дезертирства и смертности от голода и болезней» был сведен в 10 пехотных батальонов[657]. Полки Данилова и Каховского были объединены при Фрауштадте в 1 батальон численностью 500 штыков[658]. Полки Канищева и Нелидова были включены вместе с солдатскими полками Дедюта и Левистона в полк Паткуля в качестве второго батальона.

«Союзная армия состояла из 29 батальонов пехоты (16 073 человека), 42 эскадронов кавалерии (2000 человек), 300 артиллеристов при 32 орудиях… Артиллерия разместилась равномерно по фронту в интервалах между батальонами. Позиции союзной пехоты, как и под Клишовом, были ограждены испанскими рогатками»[659]. Русские стрельцы и солдаты были знакомы с рогатками еще с битвы под Конотопом 1659 г. и успешно их применяли против турок во 2-й Чигиринской кампании 1678 г. «Местность для боя была крайне удобной и представляла собой равнину с небольшими возвышенностями. Незначительные участки леса находились в тылу как у саксонцев, так и в тылу у шведов»[660]. Шведы расположили линию своих батальонов полукругом, что привело командующего союзной армией фон Шуленбурга в замешательство[661]. Шведский командующий Реншильд не дал саксонскому генералу времени опомниться и принять решение. Шведы атаковали. После 45 минут боя саксонцы обратились в бегство, лишь на левом фланге стойко оборонялся русский отряд[662]. «Российские 4 полка да гренадерский батальон, которые стояли в первой линии, мест своих не уступили. Все на том месте побиты, а осталось малое число. Тако же осталось и в задней линии. И собрався шли… отходом и отстреливались… Мало кто из них не был ранен»[663]. Малочисленный русский корпус вел огонь, пока первые линии солдат, стрельцов и гренадер не были выбиты полностью ответными шведскими залпами. После этого каролины смогли приблизиться к рогаткам, а оставшиеся в живых русские – перегруппироваться и оранизованно отступить, отстреливаясь от наседающей вражеской пехоты и конницы.

В. Великанов утверждал, что русский корпус в результате фронтальной атаки Нерке-Вермландского полка пришел в замешательство и не сумел оказать достойного сопротивления[664]. Более того, исследователь указывал, что русские солдаты обратились в бегство через открытое поле, где были настигнуты и изрублены шведской кавалерией[665], за исключением очень немногих, отступивших организованно. С этой точкой зрения трудно согласиться. На приведенной карте в работе В. Великанова видно, что русский корпус занимал очень выгодную позицию – за спиной русских частей была река и пруды с топкими берегами. Более того, исследователь сам указал, что пруды и река на момент боя не промерзли[666]. Следовательно, в процессе бегства солдаты должны были переплыть зимнюю реку (!) и выбежать на поле, под удар шведов. Если учесть, что весь опыт русской пехотной тактики второй половины XVII в., особенно стрелецкой, был основан на стойкости пехоты (беглец – неизбежная жертва кавалерии, бегство с поля – гарантированная смерть), а в строю русского корпуса стояли воины, помнившие про долг и присягу (они не сбежали со службы, пока была возможность, а честно тянули свою лямку), то утверждение о бегстве этих солдат с поля выглядит очень сомнительным.

В. Великанов отмечал, что «русские батальоны, несмотря на приказ Г. Востромирского, дали преждевременный залп, который практически не причинил вреда шведам (тем не менее под К. Реншильдом, лично возглавивившим атаку Нерке-Вермландского полка, была убита лошадь). Шведы вплотную приблизились к рогаткам, прикрывавшим русские позиции, и с близкой дистанции дали всего один залп, который сразу же привел в расстройство всю первую линию русских… Воспользовавшись замешательством русских полков, шведская пехота быстро разобрала рогатки, и в прорыв устремились северо-сконские рейтары…»[667]. Вызывает сомнение констатация безрезультатного огня русских полков. Возможно, В. Великанов взял это утверждение из шведских источников, и оно как минимум спорно, как и сведения об одном-единственном залпе русских.

Рогатки, которые шведы разобрали якобы перед самым носом русских, по уставу ставились сразу же перед строем. Подойти к ним вплотную можно было только при условии отступления противника от рогаток назад. Если же противник сохранял стойкость, вел огонь (а гренадеры еще и бросали гранаты), то разбор рогаток и обеспечение прохода для кавалерии стоили бы шведам немалой крови, что, по-видимому, и произошло.

Очевидно, что В. Великанов озвучил точку зрения саксонских и шведских источников, с выводами которых, ввиду их некоторой предвзятости, нельзя однозначно согласиться.

После сражения из уцелевших русских солдат и стрельцов майор Ренцель сформировал отдельный пехотный полк, который саксонское командование бросило на произвол судьбы. Если учесть, что при Фрауштадте шведы уничтожили русских пленных[668], то остатки русского корпуса, лишенные поддержки, снабжения и боеприпасов, были обречены союзниками на смерть. Ренцель, уволенный Шуленбургом в отставку, принял решение пробиваться через Саксонию и Польшу на соединение с основными силами русской армии. «Русские «пошли разными тракты через Цесарскую и Бранденбургскую землю того ради, что в Саксонии в городы пускать не стали и провианту не дали. И хотя нужным проходам (т. е. терпя нужду. – М.Р.), однако ж пришли царского величества к армии в Польшу». В память об этом героическом марше Петр I приказал именовать пробившийся отряд Саксонским или Ренцелевым полком. Впоследствии этот полк отличился в сражении под Полтавой»[669].

Ренцелев полк участвовал в Полтавской битве 27/28 июня 1709 г., однако ввиду своей малочисленности находился в гарнизоне укрепленного лагеря, в составе бригады полковника Минстермана. В этом же соединении были и бывшие стрельцы – солдаты двух батальонов Каргопольского полка полковника Стрекалова[670]. «Московских стрелецкий полк стольника и полковника Степана Михайловича Стрекалова числился на «вечном житье» в Белгороде. С начала Северной войны он был направлен на фронт. В 1700 г. он сражался под Нарвой, в 1703–1705 гг. находился в составе корпуса П.М. Апраксина и нес гарнизонную службу в Ладоге и Нарве. В 1706 г. этот полк был расформирован и его люди влиты в Каргопольский солдатский полк»[671]. Также в состав Каргопольского полка входили стрельцы полка В. Батурина: «Стрелецкий полк В. Батурина был с начала Северной войны переведен на театр военных действий, где принимал участие в сражениях под Нарвой и Дерптом. В 1706 г. он был расформирован и его личный состав влит в Каргопольский солдатский полк»[672]. Кроме них, в Каргопольский полк были влиты стрельцы полков Василия Елчанинова и Ильи Дурова (позднее – Мартемьяна Сухарева). Эти части ранее сражались под Нарвой в 1700 г., а в 1707 г. стрельцы этих полков были переведены в солдаты[673].

Факт участия бывших стрельцов в охране укрепленного лагеря можно истолковать как свидетельство их низкой боеспособности, но это ошибочное суждение, т. к. стрельцы сражались не только на этом участке битвы.

Ямбургский пехотный полк, 2 батальона которого входили в состав гарнизона редутов, был создан в 1708 г. и целиком состоял из бывших стрельцов новгородского полка стольника и полковника Захария Вестова[674], сформированного из собственно новгородских стрельцов и московских «сведенцев». Полтавская битва началась именно сражением за редуты. Думается, назначение «стрелецкого» Ямбургского полка является признанием стойкости стрельцов и лучшим подтверждением их боеспособности. Пока не был получен прямой приказ царя отступить, гарнизон редутов успешно оборонялся[675]. Ни один редут не был захвачен шведами до отступления по приказу царя.

Солдаты Ренцелева и Каргопольского полка приняли участие в бое за укрепленный лагерь на втором этапе сражения. После того как шведские полки под командованием А. Левенгаупта преодолели линию редутов, «к 5 часам утра… 10 батальонов Левенгаупта, обойдя глубокую промоину, начали атаку русского укрепленного лагеря»[676]. Но шведы не смогли приблизиться к укреплениям, т. к. 87 русских пушек буквально расстреливали их с дистанции 200–300 шагов[677]. Русская пехота поддерживала залпами огонь своей артиллерии. Левенгаупт и Роос отступили, а русские контратаковали и разгромили шведский отряд.

После Полтавской битвы стрельцы, кроме нескольких городовых полков, окончательно перешли в солдаты новой русской пехоты. Документы о вещевом довольствии, обмундировании и снаряжении Ямбургского и Ренцелева полка содержат точно такие же данные о форменных зеленых кафтанах, шляпах, шапках-«карпусах», мушкетах со штыками и т. д., как и у остальных пехотных полков[678]. После 1713 г. стрелецкие полки в числе полевых частей русской армии не прослеживаются.

Опыт боеспособных внесословных элитных воинских частей, накопленный московским стрелецким корпусом и Выборными полками, получил развитие в виде гвардейских Преображенского и Семеновского полков, в которых служили солдатами как представители податных сословий, так и дворяне. Как известно, сам царь Петр числился в Преображенском полку всего лишь капитаном бомбардирской роты. Была проведена унификация стрельцов и солдат. Солдатские полки получили часть прежних исключительно стрелецких привилегий, в т. ч. цветную единообразную униформу, жалованье и т. д. Стрелецкие критерии боеспособности – верность присяге, стойкость при любых обстоятельствах, меткий и убойный огонь – стали обязательными для всей русской пехоты.

Таким образом, устоявшийся историографический штамп об уничтожении московских стрельцов Петром I как небоеспособных и отсталых радикальных противников реформ следует признать несостоятельным. Московские стрелецкие приказы были признаны боеспособными лично царем-реформатором и достойно завершили свою историю в рядах русской пехоты, совершив подвиг при Фрауштадте и пролив свою кровь на полтавских редутах.

Заключение

На основании анализа широкого круга источников, как опубликованных, так и впервые введенных в научный оборот, автор приходит к следующим выводам о динамике изменений боеспособности московского стрелецкого корпуса во второй половине XVII – начале XVIII в.:

1) Исследование показывает, что царская администрация во второй половине XVII – начале XVIII в. понимала термин «боеспособность» как сочетание верности присяге, стойкости, здоровья и отличной выучки, что совершенно не совпадает с толкованием этого термина, принятого в трудах исследователей под влиянием «антистрелецкой» историографии. Указанные признаки являлись не только требованиями командования, но и критериями боеспособности московских стрельцов.

От личного состава московских приказов требовалась безусловная верность данной присяге, которая обеспечивалась религией, спецификой воспитания служилого сословия и экономическими мерами. Вторым по значимости было требование стойкости на поле боя при любом варианте развития сражения. Стрельцам предписывалось соблюдать высокий уровень дисциплины, понимаемой современниками как беспрекословное подчинение любым приказам своего начальства. Случалось, что московские стрельцы пользовались возможностями служебного положения в личных и семейных интересах. Власти были готовы время от времени закрывать глаза на нарушения этого требования при неукоснительном соблюдении московскими стрельцами первых трех, или даже одного первого. Требование учета «происхождения» стрельцов сводилось к запрету принимать на службу в московские приказы иноземцев в первом поколении и иноверцев, хотя к 1700 г. это правило уже не соблюдалось.

Профессиональные требования к боеспособности московских стрельцов включали в себя умение быстро и метко стрелять – «из самопалов стрелять ловки» – и знание пехотной тактики, своего места в строю и обязанностей на поле боя – «солдатский бой заобычай». Царь отдельно выдвигал требование стойкой стрельбы, т. е. умения подпустить атакующего врага на дистанцию кинжального огня. Государство отслеживало уровень физической подготовки и состояние здоровья московских стрельцов. Специальные требования по владению холодным оружием и навыками рукопашного боя не выдвигались, т. к. считались излишними для пехоты.

На практике требования к боеспособности московских стрельцов чаще всего сокращались до верности присяге, стойкости и умения быстро и метко стрелять.

2) Согласно данным источников, социальное положение московских стрельцов было двойственным: стрельцы являлись личным составом московских приказов и одновременно были полноправными членами стрелецкого сословия. Московские стрельцы представляли собой привилегированную военно-сословную социальную группу. Комплектование московских приказов в последней трети XVII в. осуществлялось за счет стрелецких семей и посредством верстания в московские лучших городовых стрельцов и солдат. При таком порядке комплектования московские приказы состояли из профессиональных воинов. Московские стрельцы регулярно получали денежное, хлебное и суконное жалованье вместо пахотных земель, и это обусловливало высокий уровень мобильности всего корпуса. Московские приказы, не связанные с аграрными работами и не привязанные к пашне, можно было поднять по тревоге в любое время и в кратчайшие сроки выдвинуть в поход.

3) Данные исследования динамики развития московского корпуса и участия московских стрельцов во всех основных сражениях 1655–1709 гг. позволяют утверждать, что во второй половине XVII – начале XVIII в. критерии боеспособности претерпевали некоторые изменения, но московский корпус сохранял и поддерживал высокий уровень боеспособности. Оборона Могилева и Витебска, штурм Динабурга, осада Риги, оборона Киева, битва при с. Верки, штурм и осада Конотопа, битва под Конотопом, битва под Полонкой, битва на р. Бася, битва на р. Суя, подавление Медного бунта и восстания Степана Разина, две обороны Чигирина, битва на Стрельниковой горе, Крымские и Азовские походы, битва под Нарвой, битвы при Эрестфере, Гуммельсгофе, под Салатами, при Якобштадте, при Фрауштадте, под Клецком, при Опошне и под Полтавой являются примерами стойкости и выучки московских стрельцов.

4) Во время Тринадцатилетней и русско-шведской войн в московском стрелецком корпусе сложилась и получила развитие практика пополнения личного состава ветеранами за счет зачисления заслуженных воинов из солдатских полков «нового строя». Между стрельцами и солдатами не существовало различий в комплексе вооружения, уставах и системе подготовки, поэтому слияние проходило без осложнений. Командование сохраняло кадры обученных и обстрелянных пехотинцев, солдаты переходили в служилое сословие из податного, московские стрелецкие приказы получали, таким образом, опытное пополнение, что только повышало уровень их боеготовности.

Военная реформа В. В. Голицына, направленная на реконструкцию вооруженных сил России, оказалась неудачной для московского стрелецкого корпуса. Реформа, которую князь проводил в условиях тяжелейшего экономического кризиса в России, требовала средств. Поэтому князь, воспринимавший пехоту как второстепенный, по сравнению с кавалерией, род войск, сэкономил на московских стрельцах. Голицын провел унификацию чинов и званий русской пехоты, чем понизил положение и статус московского корпуса вместо того, чтобы поднять солдат «нового строя» до уровня стрельцов путем предоставления солдатам ряда стрелецких привилегий. Все это привело к открытому восстанию, в ходе которого московские стрельцы стремились завоевать себе новое место в новом мире и были использованы как инструмент силового давления в борьбе придворных группировок. После победы Петра над Софьей стрельцы продолжали служить. Московский корпус участвовал в Крымских походах В. В. Голицына и пережил ротацию, во время которой произошло своеобразное перемешивание личного состава московских и городовых стрелецких полков, что значительно облегчило в дальнейшем переход стрельцов в солдаты. После восстания 1682 г. командование по-прежнему требовало стойкости и меткой стрельбы, но верность стрельцов присяге подвергалась сомнению.

Автор считает, что Петр I осуществил те необходимые преобразования, которые не смог сделать В. В. Голицын. Царь-реформатор смог превратить русскую пехоту в главную ударную силу на поле боя в соответствии с передовой для Европы линейной тактикой, не отвергая, а учитывая и максимально используя все ресурсы русской армии, в т. ч. и московских стрельцов. Солдатам были предоставлены некоторые стрелецкие привилегии – униформа, налоговые льготы и т. д. Опыт элитных внесословных частей – московских приказов и Выборных полков – был учтен при создании гвардии. Верность, стойкость и умелая стрельба, ранее считавшиеся отличительным признаком московских стрельцов, стали обязательными для всей пехоты. Азовские походы и Северная война помогли стрельцам реабилитироваться в глазах царя и интегрироваться в новую армию. Восстание четырех полков 1698 г. не было масштабным выступлением всего московского корпуса, как в 1682 г., и не оказало большого влияния ни на переход стрельцов в солдаты, ни на боеспособность стрелецких полков. Это подтверждают факты участия московских стрельцов в Северной войне. Подвиг Ренцелева (Саксонского) полка в битве при Фрауштадте и беспримерном переходе из Саксонии в Польшу по вражеской территории без снабжения и боеприпасов, стойкость Ямбургского полка при обороне полтавских редутов являются наиболее яркими примерами боеспособности московских стрельцов в Северной войне.

В итоге следует особенно отметить, что власть никогда не считала московских стрельцов устаревшими и небоеспособными и не противопоставляла стрельцов и солдат «нового строя». Более того, государство было заинтересовано в слиянии этих видов русской пехоты. Процесс такого слияния и превращения московского стрелецкого корпуса во внесословное соединение начался в 1655 г., после массового перевода городовых стрельцов в московские, и продолжился до воцарения Петра I за счет практики зачисления солдат-ветеранов в стрельцы. В ходе петровской военной реформы стрельцы, фактически ничем не отличавшиеся от полков «нового строя», окончательно перешли в солдаты, не утратив своей боеспособности. Боевой опыт, накопленный московским стрелецким корпусом, стал достоянием всей русской пехоты нач. XVIII в.

Список источников и литературы

Архивные источники. Неопубликованные:

1. РГАДА. Ф. 27. Приказ Тайных дел. Оп. 1. Д. 18, 81, 82, 84, 86, 102, 176, 338, 349, 350, 361, 364, 414, 419, 477.

2. РГАДА. Ф. 210. Разрядный приказ. Оп. 20. Д. 18,171.

3. РГАДА. Ф. 210. Разрядный приказ. Оп. 21. Д. 11, 48, 54, 62, 63, 133, 134, 135, 162, 324, 415, 436, 518, 519, 520, 521, 522, 523, 580, 646, 652, 668, 669, 703, 704, 705, 970, 991,1064,1065,1066,1067,1068,1069,1070,1071,1072,1073, 1074, 1075, 1076, 1077, 1078, 1079, 1080, 1083, 1099, 1206, 1335, 1643, 1646, 1799, 1807,1890, 2282, 2386, 2397.

4. РГАДА. Ф. 210. Разрядный приказ. Оп. 22. Д. 23.

5. РГАДА. Ф. 210. Разрядный приказ. Оп. 24. Д. 170,189, 207, 208, 209, 213, 217, 224, 225, 235, 279, 290, 307, 330, 336, 428, 432, 474.

6. РГАДА. Ф. 229. Малороссийский приказ. Оп. 5. Д. 39, 45, 60, 70,110,111,112, 123, 569.

7. РГАДА. Ф. 124. Малороссийские дела. Оп. 4. Д. 102,152.

8. РГАДА. Ф. 124. Малороссийские дела. Оп. 6. Д. 68, 89.

9. РГАДА. Ф. 396. Приказ Оружейной палаты. Оп. 1. Ч. 4. Д. 3590, 4182, 4125, 4246, 4224, 4394, 4562, 4657, 4681, 4971, 4313, 4737, 4970, 4980.

10. РГАДА. Ф. 143. Аптекарский приказ. Оп. 2. Д. 61, 72, 111, 137, 149, 222, 236, 250, 242, 276, 296, 289, 298, 339, 3646, 373, 370, 406, 408, 433, 444а, 548, 557, 583, 768, 769, 770, 771, 772, 773, 774, 775, 776, 777, 805, 846, 849, 901, 925, 935, 966, 973, 977, 995,1018,1044.

Опубликованные источники:

1. Акты исторические, собранные и изданные Археографической комиссиею. – СПб., 1841–1842. – Т. 4. – 683 с.

2. Акты Московского государства, изданные императорскою академиею наук под. ред. Д.Я. Самоквасова. – Т. 3. Разрядный Приказ. Московский стол. 1660–1664. – СПб, 1901. – 674 с.

3. Восстание в Москве 1682 года. Сб-ник док-тов. – М.: Наука, 1976. – 347 с.

4. Восстание московских стрельцов. 1698 год. Материалы следственного дела. Сб-ник док-тов. – М.: Наука, 1980. – 326 с.

5. Городские восстания в Московском государстве в XVII в. Сб-ник док-тов. – М-Л., 1936. – 124 с.

6. Гордон П. Дневник генерала Патрика Гордона. – М., 1892. – 244 с.

7. Гордон П. Дневник 1635–1659. – М.: Наука, 2000. – 314 с.

8. Гордон П. Дневник 1659–1667. – М.: Наука, 2002. – 315 с.

9. Гордон П. Дневник 1677–1678. – М.: Наука, 2005. – 235 с.

10. Гордон П. Дневник 1684–1689. – М.: Наука, 2009. – 339 с.

11. Гордон П. Дневник 1690–1695. – М.: Наука, 2014. – 618 с.

12. Дела Тайного приказа. Кн. 1 // Российская Историческая Библиотека. – СПб., 1907. —Т. 21.

13. Дополнения к актам историческим, собранным археографической комиссией. – СПб., 1848. – Т. 3. – 539 с.

14. Записки русских людей. События времен Петра Великого. – СПб., 1841. – 512 с.

15. Котошихин Г.К. О России в царствование Алексея Михайловича. – СПб., 1859. —214 с.

16. Котошихин Г К. О России в царствование Алексея Михайловича. – М.: РОССПЭН, 2000. – 272 с.

17. Крестьянская война под предводительством Степана Разина. Сб-ник док-тов. – М.: Изд-во Академии наук СССР, 1957. – Т. 1. – 322 с. – Т. 2. – 665 с.

18. Лизек А. Донесение о посольстве // Журнал министерства народного просвещения. – 1837. – № 11. – С. 329–395.

19. Лось Я. Записки Якуба Лося. Пер. В. С. Селивановой, прим. А. А. Васильева // Армии и битвы. – 2008. – № 10. – С. 13–15.

20. Малороссийские дела. Отписки 7182 года (1673-74) Киевскаго воеводы к. Ю.П. Трубецкаго с товарищи к Царю Алексею Михайловичу // Синбирский сборник. – М., 1845. – С. 1–11.

21. Михайлов О. Устав ратных, пушечных и других дел, касающихся до воинской науки. – М., 1607. – 467 с.

22. Придворный дневник. – СПб., 1901. – 348 с.

23. Сметы военных сил Московского государства 1661–1663 гг., опубликованные С. Б. Веселовским. – М., 1911. – 59 с.

24. Тихомиров М. Н. Соборное Уложение 1649 г. – М.: МГУ, 1961. – 444 с.

25. Учение хитрости ратного строения пехотных людей. – М., 1647. – 357 с.

26. Царь Алексей Михайлович. Сочинения // Московия и Европа. – М.: Фонд Сергея Дубова, 2000. – С. 491–548.

Литература:

1. Андреев И.Л. Алексей Михайлович. – М.: Молодая гвардия, 2003. – 638 с.

2. Бабулин И. Б. Князь Семен Пожарский и Конотопская битва. 350 лет Конотопской битвы. – СПб., 2009. – 168 с.

3. Бабулин И. Б. Московские стрельцы: боевой путь приказа Василия Пушечникова // Армии и битвы. – 2005. – № 4. – С. 10–13.

4. Бабулин И. Б. Генерал из Шотландии // Армии и битвы. – 2004. – № 3. – С. 46–48.

5. Бабулин И. Б. Борьба за Украину и битва под Конотопом (1658–1659 гг.). – М.: Фонд «Русские витязи», 2015. – 400 с.

6. Баиов А. К. Курс истории русского военного искусства. Вып. 1. От начала Руси до Петра Великого. – СПб., 1909. – 159 с.

7. Базилевич К. В. Денежная реформа царя Алексея Михайловича и восстание в Москве в 1662 г. – М.: АН СССР, 1936. – 226 с.

8. Бегунов Ю. К. Театр царевны Натальи Алексеевны и драма «Стрельцы» на петербургской сцене // Русская драматургия и литературный процесс. Сб-ник научных трудов. – СПб. – Самара, 1991. – 270 с. – С. 27–34.

9. Беляев И.Д. О русском войске в царствование Михаила Федоровича и после его, до преобразований, сделанных Петром Великим. – М., 1846. – 118 с.

10. Беспалов А. В. Битвы Великой Северной войны. – М.: Рейтар, 2005. – 249 с.

11. Бобровский П. О. Постоянные войска и состояние военного права в России в XVII столетии. – М., 1882. – 51 с.

12. Богданов А. П. «Чигирин был оставлен, но не покорен»: наши солдаты и политики в Турецкой войне XVII в. // Воин. – 2005. – № 18. – 28–41 с.

13. Борисов В. Е., Папенгут П. Осада Риги царем Алексеем Михайловичем в 1656 г. с 22 августа по 5 октября. – Ковно, 1910. – 15 с.

14. Буганов В. И. Московское восстание в 1662 г. – М., 1964. – 139 с.

15. Буганов В. И. Московские восстания конца XVII в. – М., 1969. – 362 с.

16. Буланин Д. Оборона Чигирина в 1677 г. // Российское государство в XIV–XVII вв. – СПб., 2002. – С. 30–38.

17. Булъвтский А. Конотопьска битва 1659 р. // Украшьский 1сторичний журнал. 1998. – № 3–4. – С. 35–77.

18. Великанов В. С. Русский вспомогательный корпус на польско-саксонской службе в 1704–1707 гг. и сражение при Фрауштадте. – М.: Фонд «Русские витязи», 2018. – 96 с.

19. Висковатов А.В. Историческое описание вооружения и обмундирования Российских войск, составленное по Высочайшему повелению. – СПб., 1899. —Ч. 1. —188 с.

20. Волков В. В. Войны и войска Московского государства XV–XVII вв. – М., 2004. – 572 с.

21. Володимирска. Культурологичний путивник. – Киев.: Амадей, 1999. – 56 с.

22. Гудим-Левкович П. К. Историческое развитие вооруженных сил в России до 1708 года. – СПб., 1875. – 204 с.

23. Гурлянд И.А. Приказ Великого Государя тайных дел. – Ярославль, 1902. – 243 с.

24. Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. – М.: Рус. Яз. – 1981–1982. – Т. 4. – 683 с.

25. Денисова М. Русское оружие. Краткий определитель русского боевого оружия IX–XIX вв. – М.: Госкультпросветиздат, 1953. – 168 с.

26. Епифанов П. П. Хитрость ратного строения пехотных людей (из истории русской армии XVII в.) // Ученые записки Моск. Ун-та. – Вып. 167. – М.: МГУ, 1954. – С. 77–98.

27. Истомин М. Рига и осада ее царем Алексеем Михайловичем. Труды археологического съезда. – б.м., б.г. – Т. 1. – 10 с.

28. In hoc signo vinces: A Presentation of The Swedish State Trophy Collection. – Printografen, Halmstad, 2006. – 240 c.

29. Карамзин Н.М. Записка о древней и новой России // О древней и новой России. Избранная проза и публицистика. – М.: Жизнь и мысль, 2002. – С. 378–436.

30. Каргалов В. Полководцы XVII в. – М.: Патриот, 1990. – 495 с.

31. Костомаров Н. И. Казаки. Исторические монографии и исследования. – М.: Чарли, 1995. – 604 с.

32. Лебединская Г. В. Облик далеких предков. – М: Наука, 2006. – 241с.

33. Левыкин А.К Пушечный наряд и пушкари во второй половине XVII в. в России (по материалам южнорусских городов). Автореф. на соиск. учен. степ, канд. ист. наук. – М.: МГУ, 1985. – 25 с.

34. Ленченко В.А. История и картография Чигирина в XVII веке // Гордон П. Дневник 1677–1678. – М.: Наука, 2005. – С. 160–185.

35. Летин С. XVII столетие. Стрелец // Империя истории. – 2002. – № 2. – С. 13–17.

36. Лобин А. Н. Подготовка похода на Азов: малоизвестный эпизод русско-турецкой войны 1672–1681 гг. // Война и оружие. Новые исследования и материалы. Международная научно-практическая конференция. – СПб.: ВИМАИ-ВиВС, 2010. – С. 35–42.

37. Малов А. В. Московские выборные полки солдатского строя в начальный период своей истории 1656–1671 гг. – М.: Древлехранилище, 2006. – 623 с.

38. Малов А. В. Русская пехота XVII в. Государево жалованье – служилое платье // Цейхгауз. – 2002. – № 1(17). – С. 13–15.

39. Малов А. В. Государевы московские выборные полки солдатского строя: Краткий очерк истории и организации // Цейхгауз. – 2001. – № 1 (13). – С. 2–7.

40. Марголин С. Л. К вопросу об организации и социальном составе стрелецкого войска в XVII в. – Мос. Обл. пед. Ин-т. Учен, записки. Т. 27 // Труды кафедры истории СССР. – Вып. 2. – 1953. – С. 63–95.

41. Марголин С.Л. Вооружение стрелецкого войска. – М., 1949. – 57 с.

42. Мегорский Б.В. Реванш Петра Великого. Взятие Нарвы и Ивангорода русскими войсками в 1704 году. – М.: Кордергардия, 2016. – 203 с.

43. Мелешко В. И. Могилев в XVI – середине XVII в. – Минск.: Наука и техника, 1988. —264 с.

44. Москва в ее прошлом и настоящем. – М., 1909. – Вып. 6. – 215 с.

45. Михаилов А. А. Списки раненых как источник по русской военной истории второй половины XVII века // Экономические и социально-политические проблемы отечественной истории. – М.: Ин-т рос. истории, 1992. – С. 38–43.

46. Оглоблин Н. «Расходная книга» Киевской приказной избы за 1675–1676 гг. // ЧИОНЛ. – 1896. – Т. 11. – Отд. 2. – С. 3–21.

47. Очерки русской культуры XVII в. – М., 1979. – Ч. 1. – 328 с.

48. Павленко Н. И. Петр Первый. – М.: Молодая гвардия, 1975. – 384 с.

49. Павленко Н. И. Петр Великий. – М.: Молодая гвардия, 1990. – 554 с.

50. Паласиос-Фернандес Р. Московские стрельцы XVII в. Непременные войска русского государства // Цейхгауз. – 1991. – № 1. – С. 8–15.

51. Пенской В. В. Великая огнестрельная революция. – М.: Эксмо, 2010. – 448 с.

52. Писарев А. Е. Бердыши русской пехоты. Сер. – вторая пол. XVII в. // Армии и битвы. – 2008. – № 9. – С. 15–27.

53. Погодин М.П. Петр Первый и национальное органическое развитие // Русский вестник. – 1863. – Т. 46. – № 7–8. – С. 373–406.

54. Рабинович М.Д. Стрельцы в первой четверти XVIII в. // Исторические записки. – М., 1954. – Т. 58. – С. 283–301.

55. Roberts К. Pike and Shot Tactics 1590–1660. – Osprey Publiching Ltd., 2010. – 64 c.

56. Родиславский H. Стрельцы // Москвитянин. – M., 1850. – № 1; отд. З. – С. 168–189.

57. Романов Н. Ю. Стрельцы московские. – М.: ГПИБ, 2004. – 352 с.

58. Романов Н. Ю. Москва стрелецкая. – М.: Москвоведение, 2012. – 280 с.

59. Русский биографический словарь. – М., 1995. – Т. 3. – 683 с.

60. Саганович Г. Невядомая вайна 1654–1667. – Минск: Навука i тэхшка, 1993. —145 с.

61. Сокирко О. Конотопська битва 1659 р. Тр1умф в час Руши. – Кшв: Темпора, 2008. – 70 с.

62. Соловьев С. М. История России с древнейших времен // Соловьев С. М. Сочинения. В 18 кн. – М.: Мысль, 1991. – Т. 13–14. – 702 с.

63. Сытин П. В. Из истории московских улиц (очерки). – М.: Московский рабочий, 1948. – 319 с.

64. Татарников К. В. Русская полевая армия 1700–1730. Обмундирование и снаряжение. – М., 2008. – 352 с.

65. Татищев В. Н. История Российская с самых древнейших времен // Татищев В. Н. Собрание сочинений в 8 т. – М.: Ладомир, 1994. – Т. 2–7.

66. Тверская Д. И. Москва второй половины XVII в. – центр складывающегося всероссийского рынка. – М.: Сов. Россия, 1959. – 126 с.

67. Ткаченко А. В. Князь Василий Васильевич Голицын – государственный деятель России последней трети XVII в. Автореф. на соиск. уч. степ, к.и.н. – М.: МПГУ, 2002. – 16 с.

68. Устрялов Н. Г. Русское войско до Петра Великого. – СПб., 1856. – 23 с.

69. Файзов С. Ф. Письма ханов Ислам-Гирея III и Мухаммед-Гирея IV к царю Алексею Михайловичу и королю Яну Казимиру 1654–1658 гг. Крымско-татарская дипломатика в политическом контексте постпереяславского времени. – М.: Гуманитарий, 2003. – 28 с.

70. Федосов Д. Г. Клинок, перо и «бунташное время» // Гордон П. Дневник 1659–1667. – М.: Наука, 2002. – С. 233–264.

71. Федосов Д. Г. Полковник и инженер против Блистательной Порты // Гордон П. Дневник 1677–1678. – М.: Наука, 2005. – С. 131–160.

72. Ходырева Г. В. Украинский вопрос во внешней политике России в 1673–1676 гг. // Культура народов Причерноморья. – 1991. – № 11. – С. 86–95.

73. Хмыров М.Д. Стрельцы и первый стрелецкий бунт с раскольничьим мятежом // Северное сияние. – 1863. – Т. 2. – № 3. – С. 146.

74. Чернов А.В. Вооруженные силы Русского государства в XV–XVII вв. – М.: Воениздат, 1954. – 224 с.

75. Шпаковский Н. Стрельцы // Журнал Министерства Народного Просвещения. – 1898. – № 9. – С. 135–151.

Примечания

1

Татищев В. Н. История Российская с самых древнейших времен // Татищев В.Н. Собрание сочинений в 8 т. М.: Ладомир, 1994. Т. 2–7.

2

Карамзин Н. М. Записка о древней и новой России // О древней и новой России. Избранная проза и публицистика. М.: Жизнь и мысль, 2002. С. 387.

3

Погодин М. П. Петр Первый и национальное органическое развитие // Русский вестник. 1863. Т. 46. № 7–8. С. 378.

4

Беляев И.Д. О русском войске в царствование Михаила Фёдоровича и после его, до преобразований, сделанных Петром Великим. М., 1846.

5

Устрялов И. Г. Русское войско до Петра Великого. СПб., 1856.

6

Висковатов А.В. Историческое описание вооружения и обмундирования Российских войск, составленное по Высочайшему повелению. СПб., 1889. Ч. 1.

7

Соловьев С. М. История России с древнейших времен // Соловьев С. М. Сочинения. В 18 кн. М.: Мысль, 1991.

8

Там же. С. 255.

9

Там же. С. 71.

10

Котошихин Г. К. О России в царствование Алексея Михайловича. М.: РОССПЭН, 2000. С. 157.

11

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. С. 238.

12

Федосов Д. Г. Клинок, перо и «бунташное время» // Гордон П. Дневник 1659–1667. М.: Наука, 2002. С. 261–262.

13

Родиславский Н. Стрельцы // Москвитянин. 1850. № 1. С. 168–189.

14

Хмыров М.Д. Стрельцы и первый стрелецкий бунт с раскольничьим мятежом // Северное сияние. 1863. Т. 2. № 3. С. 146.

15

Гудим-Левкович П. К. Историческое развитие вооруженных сил в России до 1708 года. СПб., 1875.

16

Бобровский П. О. Постоянные войска и состояние военного права в России в XVII столетии. М., 1882.

17

Баиов А. К. Курс истории русского военного искусства. Вып. 1. От начала Руси до Петра Великого. СПб., 1909.

18

Там же. С. 132.

19

Чернов А.В. Вооруженные силы Русского государства в XV–XVII вв. М.: Воениздат, 1954.

20

Там же. С. 91.

21

Епифанов П. П. Учение и хитрость ратного строения пехотных людей (из истории русской армии XVII в.) // Ученые записки Моск, ун-та. М.: МГУ, 1954. Вып. 167. С. 77–89.

22

Марголин С. Л. К вопросу об организации и социальном составе стрелецкого войска в XVII в. // Мос. обл. ин-т. Учен. зап. труды каф. Истории России. Вып. 2. М., 1953; Марголин С.Л. Вооружение стрелецкого войска. М., 1949.

23

Рабинович М.Д. Стрельцы в первой четверти XVIII в. // Исторические записки. М., 1954. Т. 58. С. 283–301.

24

Буганов В. И. Московское восстание в 1662 г. М., 1964; Буганов В.И. Московские восстания конца XVII в. М., 1969.

25

Павленко Н.И. Петр Великий. М.: Молодая гвардия, 1990. С. 4.

26

Волков В.В. Войны и войска Московского государства XV–XVII вв. М., 2004.

27

Малов А. В. Московские выборные полки солдатского строя в начальный период своей истории 1656–1671 гг. М.: Древлехранилище, 2006.

28

Бабулин И.Б. Московские стрельцы: боевой путь приказа Василия Пушечникова // Армии и битвы. 2005. № 4. С. 10–13.

29

Романов М.Ю. Стрельцы московские. М.: ГПИБ, 2004; Романов М.Ю. Москва стрелецкая. М.: Москвоведение, 2012.

30

Пенской В.В. Великая огнестрельная революция. М.: Эксмо, 2010.

31

Паласиос-Фернандес Р. Московские стрельцы XVII в. Непременные войска русского государства // Цейхгауз. 1991. № 1. С. 8–15.

32

Летин С. XVII столетие. Стрелец // Империя истории. 2002. № 2. С. 15.

33

РГАДА. Ф. 27. Оп. 1. Д. 18, 81, 86, 102, 439, 350, 338, 364, 477.

34

РГАДА. Ф. 210. Оп. 22. Д. 23; Оп. 20, Д. 171; Оп. 24, Д. 170, 189, 207, 208, 235, 432, 474.

35

РГАДА. Ф. 229. Оп. 5. Д. 60, 70, 110, 111.

36

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Ч. 4. Д. 3590, 4182, 4125, 4246, 4224, 4394, 4562, 4657, 4681, 4971, 4313, 4737.

37

Тихомиров М.Н. Соборное Уложение. М.: МГУ, 1961.

38

Акты исторические, собранные и изданные Археографической комиссией. СПб., 1841-42. Т. 4.

39

Акты Московского государства, изданные императорскою академиею наук под. ред. Д.Я. Самоквасова. Т. 3. Разрядный Приказ. Московский стол. 1660–1664. СПб, 1901.

40

Крестьянская война под предводительством Степана Разина. Сб-ник док-тов. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1957. Т. 1–2.

41

Восстание в Москве 1682 года. Сб-ник док-тов. М.: Наука, 1976.

42

Восстание московских стрельцов. 1698 год. Сб-ник док-тов. М.: Наука, 1980.

43

Котошихин Г. К. О России в царствование Алексея Михайловича. М.: РОССПЭН, 2000.

44

Гордон П. Дневник 1677–1678. М.: Наука, 2005.

45

Михайлов О. Устав ратных, пушечных и других дел, касающихся до воинской науки. М., 1607.

46

Учение хитрости ратного строения пехотных людей. М., 1647.

47

Леонтьева Г.А. Предисловие к изданию, комментарии // Котошихин Г. К. О России в царствование Алексея Михайловича. М.: РОССПЭН, 2000. С. 5; с. 195–239.

48

Дневник генерала Патрика Гордона. М., 1892.

49

Гордон П. Дневник 1635–1659. М.: Наука, 2000; Гордон П. Дневник 1659–1667. М.: Наука, 2002; Гордон П. Дневник 1677–1678. М.: Наука, 2005; Гордон П. Дневник 1684–1689. М.: Наука, 2009; Гордон П. Дневник 1690–1695. М.: Наука, 2014.

50

Михайлов О. Устав ратных, пушечных и других дел, касающихся до воинской науки. М., 1607; Учение хитрости ратного строения пехотных людей. М., 1647.

51

Епифанов П.П. Учение и хитрость ратного строения пехотных людей (из истории русской армии XVII в.).

52

Чернов А. В. Вооруженные силы Русского государства в XV–XVII вв. С. 77.

53

Там же. С. 87.

54

Там же.

55

Там же. С. 92.

56

Там же. С. 95.

57

Там же. С. 92.

58

Павленко Н. И. Петр Великий. М.: Молодая гвардия, 1992. С. 4.

59

Ожегов С. И. Словарь Русского языка. М.: Русский язык, 1992. С. 59.

60

Дополнения к Актам историческим, собранным и изданным Археографической комиссиею. СПб., 1855. Т. 5. С. 79–82.

61

Гордон П. Дневник генерала Гордона. М., 1892. С. 235.

62

Базилевич К. В. Денежная реформа царя Алексея Михайловича и восстание в Москве в 1662 г. С. 98; Буганов В.И. Московское восстание в 1662 г. С. 68.

63

Крестьянская война под предводительством Степана Разина. Т. 1. С. 68–69.

64

Там же. С. 30.

65

Там же. С. 92–93.

66

Там же. С. 37.

67

РГАДА. Ф. 210. Оп. 24. Д. 201. Л. 1.

68

Романов М.Ю. Стрельцы московские. М.: ГПИБ, 2004. С. 67.

69

Файзов С. Ф. Письма ханов Ислам-Гирея III и Мухаммед-Гирея IV к царю Алексею Михайловичу и королю Яну Казимиру 1654–1658 гг. Крымско-татарская дипломатика в политическом контексте постпереяславского времени. М.: Гуманитарий, 2003. С. 8.

70

Романов М.Ю. Указ. соч. С. 65.

71

Там же.

72

Царь Алексей Михайлович. Сочинения // Московия и Европа. М.: Фонд Сергея Дубова, 2000. С. 494.

73

Записки Якуба Лося. Пер. В. С. Селивановой, прим. А.А. Васильева // Армии и битвы. 2008. № 10. С. 15.

74

Бабулин И. Князь Семен Пожарский и Конотопская битва. 350 лет Конотопской битвы. СПб., 2009. С. 112.

75

Дела Тайного приказа. Кн. 1 // Российская Историческая Библиотека. СПб., 1907. Т. 21. С. 123.

76

РГАДА. Ф. 229. Оп. 5. Д. 225. Л. 1.

77

Крестьянская война под предводительством Степана Разина. Т. 2. С. 137–140.

78

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Ч. 4. Д. 4224. Л. 2.

79

Дополнения к Актам историческим. Т. 5. С. 79–82.

80

РГАДА. Ф. 210. Оп. 22. Д. 23. Л. 111.

81

Дополнения к Актам историческим. Т. 5. С. 79–82.

82

Там же. С. 60.

83

Там же. С. 79–82.

84

Малороссийские дела. Отписки 7182 года (1673-74) Киевскаго воеводы к. Ю.П. Трубецкаго с товарищи к Царю Алексею Михайловичу // Синбирский сборник, М., 1845. С. 48.

85

Дополнения к Актам историческим. Т. 4. С. 60.

86

Гордон П. Дневник 1659–1667. М.: Наука, 2002. С. 108.

87

Дела Тайного приказа. Кн. 1 // Русская Историческая библиотека. СПб., 1907. Т. 21. С. 74.

88

РГАДА. Ф. 210. Оп. 24. Д. 189. Л. 1.

89

Там же.

90

Чернов А.В. Вооруженные силы Русского государства в XV–XVII вв. С. 72.

91

РГАДА. Ф. 143. Оп. 2. Д. 296. Л. 20.

92

Романов М.Ю. Стрельцы московские. С. 46.

93

Акты исторические. С. 559.

94

Малов А. В. Московские выборные полки нового строя в начальный период своей истории. С. 212–213.

95

Марголин С.Л. Вооружение стрелецкого войска. С. 87–94.

96

РГАДА. Ф. 210. Оп. 21. Д. 991, 1064, 1065, 1066.

97

Романов М. Ю. Стрельцы московские. С. 215.

98

Дополнения к Актам историческим. Т. 5. С. 79–82.

99

Крестьянская война под предводительством Степана Разина. Т. 2. С. 37.

100

Писарев А.Е. Бердыши русской пехоты. Сер. – вторая пол. XVII в. // Армии и битвы. 2008. № 9. С. 27–29.

101

Учение хитрости ратного строя пехотных людей. М., 1647. С. 79–84.

102

Писарев А.Е. Указ. соч. С. 27–29.

103

Там же.

104

Учение хитрости ратного строя пехотных людей. С. 79–84.

105

Крестьянская война под предводительством Степана Разина. Т. 2. С. 82–83.

106

Там же. С. 124.

107

Чернов А.В. Вооруженные силы Русского государства в XV–XVII вв. С. 72.

108

Волков В.В. Войны и войска Московского государства XV–XVII вв. С. 468–469.

109

Акты Московского государства. Т. 3. С. 170

110

Гордон П. Дневник 1659–1667. С. 110.

111

Царь Алексей Михайлович. Сочинения // Московия и Европа. М.: Фонд Сергея Дубова, 2000. С. 528.

112

Крестьянская война под предводительством Степана Разина. Т. 2. С. 137–140.

113

Гордон П. Дневник 1659–1667. С. 93.

114

Паласиос-Фернандес Р. Московские стрельцы XVII в. Непременные войска Русского государства. С. 15.

115

Марголин С.Л. Вооружение стрелецкого войска. С. 87.

116

Бабулин И.Б. Московские стрельцы: боевой путь приказа Василия Пушечникова. С. 12.

117

РГАДА. Ф. 210. Оп. 24. Д. 189. Л. 1.

118

Крестьянская война под предводительством Степана Разина. Т. 2. С. 33.

119

Там же. С. 115–118.

120

Там же. С. 126–127.

121

Гордон П. Дневник 1677–1678. М.: Наука, 2005. С. 21.

122

Roberts К. Pike and Shot Tactics 1590–1660. Osprey Publishing Ltd., 2010. C. 32–33.

123

Там же. С. 43–46.

124

Дополнения к Актам историческим. Т. 5. С. 79–82.

125

РГАДА. Ф. 27. Оп. 1. Д. 102. Л. 5–6.

126

Малов А. В. Московские выборные полки солдатского строя в начальный период своей истории. С. 197.

127

РГАДА. Ф. 27. Оп. 1. Д. 86. Ч. 1 (2). Л. 309.

128

РГАДА. Ф. 143. Оп. 2. Д. 298. Л. 1.

129

РГАДА. Ф. 143. Оп. 2. Д. 3646. Л. 1.

130

РГАДА. Ф. 143. Оп. 2. Д. 61. Л. 1.

131

РГАДА. Ф. 143. Оп. 2. Д. 72. Л. 1.

132

РГАДА. Ф. 143. Оп. 2. Д. 1044. Л. 6.

133

Там же. Л. 17.

134

РГАДА. Ф. 143. Оп. 2. Д. 1044. Л. 19.

135

РГАДА. Ф. 210. Оп. 21. Д. 1335. Л. 2.

136

Малов А. В. Русская пехота XVII в. Государево жалованье – служилое платье // Цейхгауз. 2002. № 1. С. 15.

137

РГАДА. Ф. 143. Оп. 2. Д. 3646. Л. 1.

138

Тверская Д. И. Москва второй половины XVII в. – центр складывающегося всероссийского рынка. М.: Сов. Россия, 1959. С. 59.

139

РГАДА. Ф. 210. Оп. 22. Д. 23. Л. 119.

140

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 4182. Л. 1.

141

РГАДА. Ф. 143. Оп. 2. Д. 995. Л. 1.

142

РГАДА. Ф. 143. Оп. 2. Д. 433. Л. 1.

143

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Ч. 4. Д. 4246. Л. 1.

144

Дополнения к Актам историческим. Т. 3. С. 68.

145

Тихомиров М.Н. Соборное Уложение. М.: МГУ, 1961. С. 196.

146

Там же. С. 196.

147

Котошихин Г.К. О России в царствование Алексея Михайловича. М.: РОССПЭН, 2000. С. 157.

148

Дополнения к Актам историческим. Т. 3. С. 70–76.

149

Андреев И.Л. Алексей Михайлович. М.: Молодая гвардия, 2003. С. 227.

150

РГАДА. Ф. 27. Оп. 1. Д. 102. Л. 7.

151

РГАДА. Ф. 27. Оп. 1. Д. 102. Л. 7.

152

Гордон П. Дневник 1659–1667. С. 110.

153

Малов А. В. Московские выборные полки нового строя в начальный период своей истории. С. 195–196.

154

Гордон П. Дневник 1677–1678. С. 121.

155

Дела Тайного приказа // Российская Историческая Библиотека. Т. 21. Кн. 1. СПб., 1907. С. 123.

156

РГАДА. Ф. 210. Оп. 24. Д. 208. Л. 1.

157

Там же.

158

Придворный дневник. СПб., 1901. С. 229.

159

Там же.

160

Гурлянд И.А. Приказ Великого Государя тайных дел. Ярославль, 1902. С. 179–181.

161

Восстание в Москве 1682 года. Сб-ник док-тов. М.: Наука, 1976. С. 300.

162

РГАДА. Ф. 210. Оп. 22. Д. 22. Л. 23. Л. 114, Л. 118–119.

163

РГАДА. Ф. 143. Оп. 2. Д. 1044. Л. 68.

164

Оглоблин Н. «Расходная книга» Киевской приказной избы за 1675–1676 гг. // ЧИОНЛ. 1896. Т. 11. Отд. 2. С. 12.

165

Романов М.Ю. Стрельцы московские. С. 80.

166

Котошихин Г.К. О России в царствование Алексея Михайловича. С. 113.

167

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Ч. 4. Д. 4737. Л. 1.

168

РГАДА. Ф. 210. Оп. 22. Д. 23. Л. 111.

169

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Ч. 4. Д. 4657. Л. 1.

170

Малов А.В. Московские выборные полки солдатского строя в начальный период своей истории. С. 195.

171

Мелешко В.И. Могилев в XVI – середине XVII в. Минск: Наука и техника, 1988. С. 244.

172

Царь Алексей Михайлович. Письма к Артамону Матвееву // Московия и Европа. М.: Фонд Сергея Дубова, 2000. С. 520.

173

Саганович Г. Невядомая вайна 1654–1667. Минск: Навука i тэхшка, 1993. С. 35.

174

Мелешко В.И. Могилев в XVI – середине XVII в. С. 244.

175

Каргалов В. Полководцы XVII в. М., Патриот, 1990. С. 293.

176

РГАДА. Ф. 27. Оп. 1. Д. 86. Ч. 1. Л. 22.

177

Акты Московского государства. СПб., 1901. Т. 2. С. 430.

178

РГАДА. Ф. 27. Оп. 1. Д. 86. Ч. 1. Л. 22.

179

Акты Московского государства. Т. 2. С. 408.

180

Там же. С. 430.

181

РГАДА. Ф. 27. Оп. 1. Д. 102. Л. 9-10. Автор выражает благодарность И. Бабулину за уточнение факта передачи командования приказом от Л. Аничкова к И. Монастыреву.

182

Каргалов В. Полководцы XVII в. С. 293.

183

Саганович Г. Невядомая вайна 1654–1667. С. 36; Царь Алексей Михайлович. Письма к Артамону Матвееву. С. 520.

184

Акты Московского государства. Т. 2. С. 430.

185

Там же. С. 420.

186

Каргалов В. Полководцы XVII в. С. 294.

187

РГАДА. Ф. 27. Оп. 1. Д. 102. Л. 9-13.

188

Каргалов В. Указ. соч. С. 294.

189

Там же. С. 293.

190

Мелешко В.И. Могилев в XV – середине XVII в. С. 249.

191

Акты Московского государства. Т. 2. С. 408.

192

Саганович Г. Невядомая вайна. С. 36.

193

Мелешко В.И. Могилев в XV – середине XVII в. С. 248.

194

Акты Московского государства. Т. 2. С. 408.

195

Там же.

196

Там же.

197

Мелешко В.И. Указ. соч. С. 250.

198

Акты Московского государства. Т. 2. С. 430.

199

Там же. С. 408.

200

Там же.

201

Там же.

202

Там же.

203

Там же.

204

Романов М.Ю. Стрельцы московские. С. 45.

205

РГАДА. Ф. 27. Оп. 1. Д. 102. Л. 5.

206

Там же. Л. 6.

207

Там же.

208

Там же. Л. 8.

209

Там же.

210

Там же.

211

Там же.

212

Там же. Л. 12–13.

213

РГАДА. Ф. 27. Оп. 1. Д. 102. Л. 9-13.

214

Малов А. В. Московские выборные полки солдатского строя в начальный период своей истории. С. 208.

215

Чернов А.В. Вооруженные силы Русского государства в XV–XVII вв. С. 95.

216

Котошихин Г.К. О России в царствование Алексея Михайловича. С. 112–113.

217

РГАДА. Ф. 27. Оп. 1. Д. 86. Ч. 4. Л. 1.

218

Котошихин Г. К. О России в царствование Алексея Михайловича. С. 53.

219

Андреев И.Л. Алексей Михайлович. М.: Молодая гвардия, 2003. С. 302–306.

220

РГАДА. Ф. 143. Оп. 2. Д. 296. Л. 2–4.

221

Там же.

222

РГАДА. Ф. 210. Оп. 21. Д. 1335. Л. 5.

223

РГАДА. Ф. 143. Оп. 2. Д. 296. Л. 24.

224

Там же. Л. 4–9.

225

Там же.

226

Там же. Л. 17–25.

227

Там же. Л. 8-16.

228

Там же. Л. 20.

229

Там же. Л. 1.

230

Михайлов А. А. Списки раненых как источник по русской военной истории второй половины XVII века // Экономические и социально-политические проблемы отечественной истории. М.: Ин-т рос. истории, 1992. С. 38–43.

231

Истомин М. Рига и осада ее царем Алексеем Михайловичем. Труды археологического съезда. Т. 1. б.м., б.г. С. 6.

232

Борисов В.Е., Папенгут П. Осада Риги царем Алексеем Михайловичем в

1656 г. с 22 августа по 5 октября. Ковно, 1910. С. 14.

233

Истомин М. Рига и осада ее царем Алексеем Михайловичем. С. 10.

234

Там же.

235

Романов М.Ю. Стрельцы московские. С. 222.

236

Костомаров М.Н. Казаки. М.: Чарли, 1995. С. 108.

237

Там же. С. 100.

238

Романов М.Ю. Стрельцы московские. С. 222.

239

Климовский С.И. Замковая гора в Киеве: пять тысяч лет истории. Киев: Стилос, 2005. С. 117.

240

Там же. С. 128.

241

Лггопис Самовидця. Киев: Наукова думка, 1971. С. 42.

242

Белозерский М.М. Южнорусские летописи. Киев, 1856. С. 64.

243

Костомаров М.Н. Казаки. С. 107–108.

244

Там же.

245

Там же.

246

Акты Московского государства. Т. 3. С. 65–66.

247

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. 1657–1676. Кн. VI. М.: Издательство ACT; Харьков: Фолио, 2001. С. 56.

248

Булъвшский А. Конотопьска битва 1659 р. // Украшьский кторичний журнал. 1998. № 3–4.

249

Сокирко О. Конотопська битва 1659 р. Тр1умф в час Руши. Кшв: Темпора, 2008.

250

Бабулин И.Б. Борьба за Украину и битва под Конотопом (1658–1659 гг.). М.: Фонд «Русские витязи», 2015.

251

Там же. С. 176.

252

Там же. С. 346.

253

Там же. С. 180.

254

Там же. С. 347.

255

Там же.

256

Там же. С. 177.

257

Там же. С. 179.

258

Там же.

259

Там же. С. 180.

260

Там же.

261

Там же.

262

Там же.

263

Там же. С. 202.

264

Там же. С. 252.

265

Там же. С. 252–262.

266

Романов М.Ю. Стрельцы московские. С. 230.

267

Бабулин И.Б. Борьба за Украину и битва под Конотопом (1658–1659 гг.). С. 254.

268

Курбатов О.А. «Литовский поход 7168 года» князя И.А. Хованского и битва при Полонке // Славяноведение. 2003. № 4. С. 36.

269

Бабулин И.Б. Битва под Полонкой, 1660 // Рейтар. № 15(3). 2003. С. 70–84.

270

Там же. С. 71.

271

Бабулин И. Московские стрельцы: боевой путь приказа Василия Пушечникова // Армии и битвы. 2005. № 4. С. 12.

272

Там же.

273

Бабулин И.Б. Битва под Полонкой, 1660. С. 76.

274

История боевых искусств. От Нового Света до Черного континента. М.: Олимп, Издательство ACT, 1997. С. 327–328; Бабулин И.Б. Указ. соч. С. 78.

275

Бабулин И.Б. Указ. соч. С. 79.

276

Там же.

277

Записки Якуба Лося. Пер. В. С. Селивановой, прим. А.А. Васильева // Армии и битвы. 2008. № 10. С. 15.

278

Там же.

279

Бабулин И.Б. Битва под Полонкой, 1660. С. 79.

280

Там же.

281

Акты Московского государства. Т. 3. С. 430.

282

Акты Московского государства. Т. 3. С. 118.

283

Там же.

284

Царь Алексей Михайлович. Сочинения // Московия и Европа. М.: Фонд Сергея Дубова, 2000. С. 494.

285

Акты Московского государства. Т. 3. С. 170.

286

Там же. С. 127.

287

Там же. С. 164.

288

Там же. С. 163.

289

Там же. С. 164.

290

Там же.

291

Там же. С. 166.

292

Там же. С. 170.

293

Там же. С. 153.

294

Там же. С. 164.

295

Там же.

296

Там же.

297

Малов А. В. Московские Выборные полки солдатского строя в начальный период своей истории. С. 459.

298

Акты Московского государства. Т. 3. С. 164.

299

Там же.

300

Там же. С. 165.

301

Записки Якуба Лося. С. 17.

302

Акты Московского государства. Т. 3. С. 167.

303

Малов А. В. Московские Выборные солдатские полки в начальный период своей истории. С. 457.

304

Там же. С. 456.

305

Акты Московского государства. Т. 3. С. 136–137.

306

Там же. С. 167.

307

Малов А. В. Московские Выборные солдатские полки в начальный период своей истории. С. 458.

308

Акты Московского государства. Т. 3. С. 167.

309

Малов А.В. Указ. соч. С. 459.

310

Там же. С. 458.

311

Акты Московского государства. Т. 3. С. 153.

312

Там же. С. 170.

313

Там же.

314

Там же. С. 171.

315

Там же. С. 171.

316

Там же. С. 137.

317

Бабулин И.Б. Генерал из Шотландии // Армии и битвы. 2004. № 3. С. 47.

318

Там же.

319

Акты Московского государства. Т. 3. С. 204.

320

Там же.

321

Там же. С. 205.

322

Там же.

323

Котошихин Г.К. О России в царствование Алексея Михайловича. С. 157–158.

324

Акты Московского государства. Т. 3. С. 205.

325

Там же.

326

Мелешко В.И. Могилев в XVI – середине XVII в. С. 263.

327

Малов А. В. Московские выборные полки солдатского строя в начальный период своей истории. С. 475–478.

328

Бабулин И.Б. Генерал из Шотландии. С. 48.

329

Т.е. русская пехота сразу же открывала интенсивный огонь. Я. Почобут Одланицкий имел в виду характерный запах сгоревшей селитры. Переводчик не обратил внимания на польскую военную идиому XVII в. и перевел буквально. – А.П.

330

Малов А.В. Московские выборные полки солдатского строя в начальный период своей истории. С. 51–54. С. 477.

331

Бабулин И.Б. Генерал из Шотландии. С. 48.

332

Акты Московского государства. Т. 3. С. 395.

333

Малов А. В. Московские Выборные полки солдатского строя в начальный период своей истории. С. 335.

334

Там же.

335

Там же. С. 286.

336

Писарев А.Е. Бердыши русской пехоты. Сер. – вторая пол. XVII в. // Армии и битвы. 2008. № 9. С. 3–8.

337

Там же.

338

Марголин С.Л. Вооружение стрелецкого войска, М., 1949.

339

Учение хитрости ратного строения пехотных людей. М., 1647.

340

Малов А.В. Московские выборные полки солдатского строя в начальный период своей истории. С. 166.

341

Там же. С. 188.

342

Там же. С. 196.

343

Лизек А. Донесение о посольстве // Журнал министерства народного просвещения. 1837. № 11. С. 363.

344

Бабулин И. Московские стрельцы. Боевой путь приказа Василия Пушечникова. С. 15.

345

Ходырева Г. В. Украинский вопрос во внешней политике России в 1673–1676 гг. // Культура народов Причерноморья. 1991. № 11. С. 89.

346

Каргалов В. Полководцы XVII в. С. 355.

347

Лобин А. Н. Подготовка похода на Азов: малоизвестный эпизод русско-турецкой войны 1672–1681 гг. // Война и оружие. Новые исследования и материалы. Международная научно-практическая конференция. СПб.: ВИМАИВиВС, 2010. С. 39.

348

Малороссийские дела. Отписки 7182 года (1673-74) Киевскаго воеводы к. Ю. П. Трубецкаго с товарищи к Царю Алексею Михайловичу // Синбирский сборник. М., 1845. С. 2.

349

ЛобинА.Н. Подготовка похода на Азов: малоизвестный эпизод русско-турецкой войны 1672–1681 годов. С. 34.

350

Там же.

351

Там же. С. 37–38.

352

Малороссийские дела. Отписки 7182 года (1673-74) Киевскаго воеводы к. Ю. П. Трубецкаго с товарищи к Царю Алексею Михайловичу. С. 78.

353

Там же.

354

Там же. С. 69, С. 77.

355

Гурлянд И.А. Приказ Великого Государя Тайных дел. Ярославль, 1902. С. 179–181.

356

Там же.

357

Малороссийские дела. Отписки 7182 года (1673-74) Киевскаго воеводы к. Ю.П. Трубецкаго с товарищи к Царю Алексею Михайловичу. С. 80.

358

Там же. С. 3.

359

Там же. С. 10.

360

Там же. С. 2.

361

Там же. С. 121.

362

Там же. С. 78; РГАДА. Ф. 210. Оп. 24. Д. 74. Л. 3.

363

Костомаров Н. И. Казаки. С. 100–101.

364

Малороссийские дела. Отписки 7182 года (1673-74) Киевскаго воеводы к. Ю. П. Трубецкаго с товарищи к Царю Алексею Михайловичу. С. 48.

365

Там же. С. 73–74.

366

Там же.

367

Там же.

368

Там же.

369

Там же. С. 71.

370

Там же. С. 73.

371

Там же. С. 76.

372

Там же. С. 98.

373

Там же.

374

Там же. С. 127.

375

Там же.

376

Там же.

377

Там же. С. 143.

378

Там же. С. 151.

379

РГАДА. Ф. 229. Оп. 5. Д. 110. Л. 1–7.

380

Гордон П. Дневник 1659–1667. М.: Наука, 2002. С. 111.

381

Гордон П. Дневник 1677–1678. М.: Наука, 2005. С. 9.

382

Буланин Д. Оборона Чигирина в 1677 г. // Российское государство в XIV–XVII вв. СПб., 2002. С. 36.

383

Гордон П. Указ. соч. С. 195.

384

Там же. С. 11.

385

Там же. С. 19.

386

Буланин Д. Оборона Чигирина в 1677 г. С. 28.

387

Там же. С. 29.

388

Ленченко В.А. История и картография Чигирина в XVII веке // Гордон П. Дневник 1677–1678. М.: Наука, 2005. С. 167.

389

Федосов Д. Г. Полковник и инженер против Блистательной Порты // Гордон П. Дневник 1677–1678. М.: Наука, 2005. С. 138–139.

390

Гордон П. Дневник 1677–1678. С. 21.

391

Буланин Д. Оборона Чигирина в 1677 г. С. 28.

392

Гордон П. Указ. соч. С. 167.

393

Буланин Д. Оборона Чигирина в 1677 г. С. 29.

394

Там же. С. 30.

395

Гордон П. Дневник 1677–1678. С. 21–22.

396

Буланин Д. Оборона Чигирина в 1677 г. С. 30.

397

Там же. С. 31.

398

Там же.

399

Там же. С. 32.

400

Там же. С. 32.

401

Гордон П. Дневник 1677–1678. С. 26.

402

Буланин Д. Оборона Чигирина в 1677 г. С. 36.

403

Гордон П. Дневник 1677–1678. С. 29.

404

Там же. С. 30.

405

Там же. С. 29.

406

Буланин Д. Оборона Чигирина в 1677 г. С. 32.

407

Федосов Д.Г. Полковник и инженер против Блистательной Порты. С. 158–159.

408

Гордон П. Дневник 1677–1678. С. 212.

409

Там же. С. 33–34.

410

Там же.

411

Там же.

412

Там же. С. 35.

413

Там же. С. 47.

414

Там же. С. 50.

415

Там же. С. 59.

416

Там же. С. 89.

417

Там же. С. 60.

418

Бабулин И. Б. Московские стрельцы: боевой путь приказа Василия Пушечникова. С. 15.

419

Гордон П. Дневник 1677–1678. С. 62.

420

Там же. С. 64.

421

Там же. С. 70.

422

Там же. С. 93.

423

Марголин С.Л. Вооружение стрелецкого войска. С. 87.

424

Бабулин И.Б. Московские стрельцы: боевой путь приказа Василия Пушечникова. С. 15–16.

425

Там же.

426

Гордон П. Дневник 1677–1678. С. 93.

427

Там же.

428

Roberts К. Pike and Shot Tactics 1590–1660. С. 46.

429

Гордон П. Дневник 1677–1678. С. 71–72.

430

Там же. С. 73.

431

Там же. С. 72.

432

Там же.

433

Там же.

434

Там же. С. 73.

435

Там же.

436

Там же.

437

Там же. С. 75–76.

438

Каргалов В. Полководцы XVII в. С. 408–409.

439

Федосов Д. Г. Полковник и инженер против Блистательной Порты. С. 149–150.

440

Гордон П. Дневник 1677–1678. С. 76.

441

Там же. С. 76.

442

Там же.

443

Там же. С. 85.

444

Базилевич К. В. Денежная реформа царя Алексея Михайловича и восстание в Москве в 1662 г. М.: АН СССР, 1936. С. 57.

445

Там же. С. 116.

446

Буганов В.И. Московское восстание в 1662 г. М., 1964. С. 51; Акты исторические, собранные и изданные Археографической комиссией. СПб., 1841. Т. 4. С. 341.

447

Буганов В.И. Указ. соч. С. 52.

448

Там же. С. 63.

449

Акты Московского государства. Т. 3. С. 170.

450

Крестьянская война под предводительством Степана Разина. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1957. Т. 1. С. 94.

451

Там же. С. 123.

452

Там же. С. 143.

453

Там же. С. 126.

454

Там же. С. 129–130.

455

Там же. С. 150.

456

Там же. С. 171.

457

Там же. С. 172.

458

Там же. С. 229.

459

Там же. С. 182–184.

460

Там же. Т. 2. С. 213–214.

461

Романов М. Ю. Стрельцы московские. С. 263.

462

Крестьянская война под предводительством Степана Разина. Т. 1. С. 216.

463

Там же. С. 182–184.

464

Там же.

465

Там же.

466

Там же. С. 172.

467

Там же. С. 219.

468

Там же. С. 184–185.

469

Там же. С. 234.

470

Там же. С. 225–227.

471

Там же. С. 384.

472

Там же. Т. 2. С. 64.

473

Там же. С. 43.

474

Там же. С. 225.

475

Там же. С. 68–69.

476

Там же. С. 196–200.

477

Там же. С. 288.

478

Там же. С. 166.

479

Там же. С. 137–140.

480

Там же.

481

Там же.

482

Там же. С. 123.

483

Там же. С. 225.

484

ЛобинА.Н. Подготовка похода на Азов: малоизвестный эпизод русско-турецкой войны 1672–1681 гг. С. 32.

485

Малов А. В. Московские выборные полки солдатского строя в начальный период своей истории. С. 533–542.

486

Крестьянская война под предводительством Степана Разина. Т. 2. С. 33.

487

Там же. С. 82–83.

488

Там же. С. 86–87.

489

Там же. С. 82–83.

490

Там же. С. 120–122.

491

Там же. С. 131–132.

492

Там же. С. 115–118.

493

Там же. С. 143.

494

Там же. С. 249.

495

Там же. С. 161–163.

496

Там же. С. 171–172.

497

Там же. С. 192–194.

498

Там же. С. 327.

499

Там же. С. 242.

500

Там же. С. 241–245.

501

Там же. С. 237.

502

Там же. С. 218.

503

Там же. С. 235.

504

Там же. С. 238.

505

Там же. С. 258–261.

506

Там же. С. 276.

507

Там же.

508

Там же. С. 302.

509

Там же. С. 294.

510

Там же. С. 279.

511

Там же. С. 181.

512

Там же. С. 293.

513

Там же. С. 300.

514

Там же. С. 303.

515

Там же. С. 327.

516

Там же.

517

Там же. С. 349.

518

Там же. С. 361.

519

Там же. С. 364.

520

Там же. С. 481.

521

Там же. С. 365.

522

Там же.

523

Там же. С. 409.

524

Там же. С. 365.

525

Там же. С. 431.

526

Там же. С. 458.

527

Там же. С. 495–496.

528

Там же. С. 521.

529

Там же. С. 522.

530

Там же. С. 528.

531

Там же. С. 539.

532

Там же. С. 545.

533

Там же.

534

Ткаченко А. В. Князь Василий Васильевич Голицын – государственный деятель России последней трети XVII в. Автореф. на соиск. уч. степ. к.и.н. М., 2002. С. 3.

535

Там же.

536

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Т. 13–14 // Соловьев С.М. Сочинения. В 18 кн. М.: Мысль, 1991. С. 238.

537

Там же. С. 255.

538

Там же. С. 256.

539

Чернов А.В. Вооружённые силы Русского государства в XV–XVII вв. С. 105–111.

540

Там же. С. 108.

541

Там же. С. 72, 76, 92, 96.

542

Павленко Н.И. Петр Великий. С. 4.

543

Там же.

544

Богданов А.П. «Чигирин был оставлен, но не покорен»: наши солдаты и политики в Турецкой войне XVII в. // Воин. 2005. № 18. С. 40.

545

Павленко Н.И. Петр Великий. С. 4.

546

Романов М.Ю. Стрельцы московские. С. 264.

547

Восстание в Москве 1682 года. Сб-ник док-тов. М.: Наука, 1976. С. 9.

548

Романов М.Ю. Стрельцы московские. С. 128.

549

Восстание в Москве 1682 года. Сб-ник док-тов. С. 12.

550

Там же. С. 20.

551

Там же.

552

Павленко Н.И. Петр Великий. С. 4–5.

553

РГАДА. Ф. 210. Оп. 22. Д. 23. Л. 111.

554

Малов А. В. Государевы московские выборные полки солдатского строя: Краткий очерк истории и организации // Цейхгауз. 2001. № 1. С. 2–7.

555

РГАДА. Ф. 210. Оп. 21. Д. 62 (1647 г.); Д. 63 (1647 г.); Д. 162 (1664 г.); Д. 324 (1674 г.); Д. 518 (1679 г.); Д. 519–523 (1679 г.); Д. 580 (1681 г.); Д. 703–705 (1686 г.); Оп. 24. Д. 209 (1675 г.); Д. 225 (1676 г.); Д. 235 (1678 г.).

556

Романов М. Ю. Стрельцы московские. С. 131.

557

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Т. 13–14. С. 259.

558

Там же.

559

Павленко Н.И. Петр Великий. С. 6.

560

Романов М. Ю. Стрельцы московские. С. 133.

561

Восстание в Москве 1682 года. Сб-ник док-тов. С. 23.

562

Романов М. Ю. Стрельцы московские. С. 138.

563

Там же. С. 137.

564

Восстание в Москве 1682 года. Сб-ник док-тов. С. 36.

565

Там же. С. 38.

566

Там же.

567

Там же. С. 40.

568

Там же. С. 50.

569

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Т. 13–14. С. 272.

570

Там же. С. 279.

571

Романов М. Ю. Стрельцы московские. С. 154.

572

РГАДА. Ф. 210. Оп. 22. Д. 23. Л. 111–114.

573

Там же.

574

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Т. 13–14. С. 278.

575

Восстание в Москве 1682 года. Сб-ник док-тов. С. 281.

576

Там же. С. 177.

577

Там же. С. 196.

578

Там же. С. 225.

579

Там же. С. 227–228.

580

Там же. С. 238.

581

Там же.

582

Там же. С. 275.

583

Там же. С. 267.

584

Там же.

585

Там же. С. 268.

586

Там же. С. 267–275.

587

Гордон П. Дневник 1684–1689. М.: Наука, 2009. С. 215.

588

Восстание в Москве 1682 года. Сб-ник док-тов. С. 276.

589

Там же. С. 271.

590

Там же. С. 276.

591

Гордон П. Дневник 1684–1689. С. 8–11.

592

Там же.

593

Там же. С. 139–140.

594

Каргалов В.В. Полководцы XVII в. С. 455.

595

РГАДА. Ф. 210. Оп. 21. Д. 1335. Л. 3–5.

596

Восстание в Москве 1682 года. Сб-ник док-тов. С. 39.

597

РГАДА. Ф. 210. Оп. 21. Д. 1335. Л. 3–5.

598

Восстание в Москве 1682 года. Сб-ник док-тов. С. 40.

599

Там же.

600

Каргалов В.В. Полководцы XVII в. С. 466.

601

Там же. С. 467.

602

Восстание в Москве 1682 года. Сб-ник док-тов. С. 44.

603

Каргалов В.В. Полководцы XVII в. С. 482–484.

604

РГАДА. Ф. 229. Оп. 5. Д. 535. Л. 1–5.

605

Рабинович М.Д. Стрельцы в первой четверти XVIII в. // Исторические записки. М., 1954. Т. 58. С. 275.

606

Восстание московских стрельцов. 1698 год. Материалы следственного дела. Сб-ник док-тов. М.: Наука, 1980. С. 4.

607

Там же.

608

Там же. С. 3.

609

Рабинович М.Д. Стрельцы в первой четверти XVIII в. С. 277.

610

Там же. С. 283.

611

Восстание московских стрельцов. 1698 год. С. 41.

612

Исторические песни. Баллады. М.: Современник, 1991. С. 451.

613

РГАДА. Ф. 210. Оп. 21. Д. 991; Д. 1064; Д. 1065; Д. 1066; Д. 1067; Д. 1068; Д. 1069; Д. 1072; Д. 1073; Д. 1074; Д. 1075; Д. 1076; Д. 1077; Д. 1077; Д. 1078; Д. 1079; Д. 1080; Д. 1083.

614

Восстание московских стрельцов. 1698 год. С. 44.

615

Рабинович М.Д. Стрельцы в первой четверти XVIII в. С. 282.

616

Восстание московских стрельцов. 1698 год. С. 42.

617

Романов М. Ю. Стрельцы московские. С. 197.

618

Восстание московских стрельцов. 1698 год. С. 42.

619

Там же. С. 55.

620

Там же.

621

Там же.

622

Рабинович М.Д. Стрельцы в первой четверти XVIII в. С. 276.

623

Симевский М. Восстание и казни стрельцов в 1698 г. (рассказ очевидца И.Г. Корба). СПб., 1861. С. 118–119.

624

Исторические песни. Баллады. С. 453–454.

625

Бегунов Ю. К. Театр царевны Натальи Алексеевны и драма «Стрельцы» на петербургской сцене // Русская драматургия и литературный процесс. Сб-ник научных трудов. СПб. – Самара, 1991. С. 31.

626

Там же. С. 32.

627

Романов М.Ю. Стрельцы московские. С. 205.

628

Рабинович М.Д. Стрельцы в первой четверти XVIII в. С. 273.

629

Московских стрельцов в составе заново сформированных стрелецких и солдатских полков. – А.П.

630

Беспалов А.В. Битвы Великой Северной войны. М.: Рейтар, 2005. С. 17.

631

Там же.

632

Мегорский Б. В. Реванш Петра Великого. Взятие Нарвы и Ивангорода русскими войсками в 1704 году. М., СПб.: Кордергардия, 2016. С. 60.

633

Там же.

634

Там же. С. 61.

635

Там же. С. 60

636

Там же. С. 61.

637

Там же.

638

Беспалов А.В. Битвы Великой Северной войны. С. 15.

639

Мегорский Б.В. Реванш Петра Великого. С. 61.

640

Там же.

641

Там же.

642

Там же. С. 66.

643

Там же. С. 62.

644

Там же.

645

Там же.

646

Рабинович М.Д. Стрельцы в первой четверти XVIII в. С. 285.

647

Там же. С. 284.

648

Там же. С. 285.

649

Беспалов А. Битвы Великой Северной войны. С. 54.

650

Там же.

651

Там же. С. 55.

652

Там же.

653

Рабинович М.Д. Стрельцы в первой четверти XVIII в. С. 285.

654

РГАДА. Ф. 210. Оп. 21. Д. 1335. Л. 3–6.

655

In hoc signo vinces: A Presentation of The Swedish State Trophy Collection. Printografen, Halmstad, 2006.

656

Рабинович М.Д. Стрельцы в первой четверти XVIII в. С. 285.

657

Беспалов А.В. Битвы Великой Северной войны. С. 82.

658

Там же. С. 80.

659

Там же. С. 82.

660

Там же. С. 83.

661

Там же.

662

Там же.

663

Рабинович М.Д. Стрельцы в первой четверти XVIII в. С. 285.

664

Великанов В. С. Русский вспомогательный корпус на польско-саксонской службе в 1704–1707 гг. и сражение при Фрауштадте. М.: Фонд «Русские витязи», 2018. 96 с. С. 62.

665

Там же.

666

Там же. С. 60.

667

Там же, С. 62.

668

Беспалов А.В. Битвы Великой Северной войны. С. 83.

669

Рабинович М.Д. Стрельцы в первой четверти XVIII в. С. 83, С. 286.

670

Беспалов А.В. Битвы Великой Северной войны. С. 179.

671

Рабинович М.Д. Указ. соч. С. 279.

672

Там же.

673

Там же.

674

Там же. С. 280.

675

Беспалов А.В. Указ. соч. С. 167.

676

Там же.

677

Там же. С. 168.

678

Татарников К.В. Русская полевая армия 1700–1730. Обмундирование и снаряжение. М., 2008. С. 233. С. 250.

Content

Алексей Писарев
Московские стрельцы второй половины XVII – начала XVIII века. «Из самопалов стрелять ловки»

Введение

Степень разработанности проблемы

Дореволюционная историография

Советская историография

Современная историография

Цель и задачи исследования

Методология и методы исследования

Хронологические рамки

Источниковедческая основа

Глава 1 Проблема боеспособности московских стрельцов

1. Морально-этические и профессиональные требования современников

1.1. Морально-этические требования

1.2. Профессиональные требования

2. Социальное положение, комплектование, обеспечение и социальная защита московских стрельцов во второй пол. XVII в.

2.1. Социальное положение

2.2. Комплектование

2.3. Социальная защита

2.4. Жалованье

Глава 2 Боеспособность московских стрельцов в 1655–1661 гг

1. Московские стрелецкие приказы в обороне Могилева в феврале – апреле 1655 г

2. Переформирование московского стрелецкого корпуса в 1655 г

3. Система старшинства московских стрелецких приказов

4. Московские стрелецкие приказы в русско-шведской войне 1656–1658 гг.: штурм Динабурга и осада Риги

4.1. Штурм Динабурга 31 июля 1656 г

4.2. Осада Риги 21 августа – 5 октября 1656 г

5. Московские стрелецкие приказы в боевых походах 1658–1661 гг

5.1. «Щекавчищина»: Московские стрельцы в обороне Киева 22–24 августа 1658 г

5.2. Битва при с. Верки 8 октября 1658 г

5.3. Штурм и осада Конотопа (29 апреля – 28 июня 1659 г.), битва под Конотопом (третий этап битвы, 2-10 июля 1659 г.)

5.4. Битва под Полонкой 18 июня 1660 г

5.5. Битва при Басе (Губаревская битва) 28 сентября 1660 г

5.6. Битва на р. Суя (21 октября 1660 г.)

5.7. Московские стрельцы и солдаты «нового строя». Эволюция и синтез

Глава 3 Боеспособность московских стрельцов в 70-е гг. XVII в.

1. Московский стрелецкий корпус в 1671-73 гг. ротация и «Донской поход»

2. Московские стрельцы в Киевском гарнизоне в 70-е гг. XVII в.

3. Московские стрельцы в обороне Чигирина в 1677 г. и 1-м Чигиринском походе армии Г. Г. Ромодановского

4. Московские стрельцы в обороне Чигирина в 1678 г. и 2-м Чигиринском походе армии Г. Г. Ромодановского

Глава 4 Московские стрельцы во внутренних конфликтах второй половины XVII в. Медный бунт и восстание Степана Разина

1. Московские стрельцы и медный бунт 1662 г

2. Московские стрельцы и восстание Степана Разина

2.1. Первые бои с повстанцами

2.2. Падение Царицына

2.3. Царицынская трагедия

2.4. Гибель Астрахани

2.5. Московские стрельцы в обороне Симбирска

2.6. Московские стрельцы в составе воеводского полка Ю. А. Долгорукого: контрпартизанские операции в Поволжье

Глава 5 Боеспособность московских стрельцов в 80-х гг. XVII в. – нач. XVIII в.

1. Военная реформа князя В. В. Голицына 1680 г

2. Восстание 1682 г

3. Московские стрельцы в 1683–1698 гг

4. Московские стрельцы в Северной войне

Заключение

Список источников и литературы

Архивные источники. Неопубликованные:

Опубликованные источники:

Литература:

Примечания