Сергей Трунов

Книга 1: "Сварщик" с Юноны

"Я приехал сюда, чтобы воздвигнуть мост между

Америкой и Россией.

…Благословен Калифорнийский край!

…Я путь ищу как воин и мужчина,

но буду честен, есть еще причина…"

(из рок – оперы "Юнона и Авось")

Американский адмирал Ван Дерс утверждал: «Проживи Резанов на десять лет дольше, и то, что мы называем Калифорнией и Американской Британской Колумбией, было бы русской территорией»…

Вот и подумалось: А что если наш современник попадет в тело Резанова? И убережет командора от преждевременной кончины…

Пролог

«Сварщик» – сотрудник СВР на профессиональном сленге. СВР – Служба Внешней Разведки России.

8 апреля 2006 года, Калифорния, марафон "Бег лося".

Футболка и шорты холодным пластырем облепили тело. А в кроссовках хлюпает что в луже.

Но мне-то что, знай переставляй себе ноги, бегу как машина, не первый марафон после того как подорвался, а потом наладил бизнес и мотаюсь по мировым побегушкам удовольствия ради.

Правда такая резкая смена духоты как возле доменной печи на прямо-таки ниагарский водопад впервой. Но то фигня по сравнению с передрягами, которые подкарауливали на службе. Но то мне…

А вот девчонка-поводырь на велосипеде завиляла, ей потяжелее.

Сиденье под моей рукой скользит. До финиша ультрамарафона остались считанные километры.

Я прибавил ходу, поравнялся с велосипедистской чтобы расспросить об обстановке.

Слуховые аппаратики отсырели, так что Нэнси пришлось кричать мне, мол обложило до горизонта, такое тут вблизи побережья, случается – шторм. Может лить сутками.

Я приободрился, бывали марш-броски и поболе 100 здешних километров, да ещё с полной выкладкой. Но смысл слов не заслонил куда более существенное: голос девушки дрожал. Да ведь у неё зуб на зуб не попадает!

Ну да, раз у меня тело покрылось, как у нас говорят "гусиной кожей", то изнеженной студентке-волонтерке каково. Конечно, досадно почти у финиша прерывать забег. До соплей досадно. Но я ещё не раз, уверен, в подобных поучаствую, а девчонка и простудиться может! Поэтому решился без терзаний.

Остановил спутницу и попросил вызвать машину сопровождения. Та отважно рвалась продолжить путь, но я настоял. Хотел приобнять чтобы согреть, но вовремя вспомнил что тут за это могут и в сексуальных домогательствах обвинить, а на фига мне такой геморрой! Поэтому просто предложил найти укрытие.

Повернули направо, я положил ладонь на плечо спутницы чтоб не потерять ориентировку. Сошли с твёрдого асфальта, ещё недавно расплавленного и одуряюще воняющего гудроном.

Сделали пару шагов по скользкой обочине, потом простучали подошвами по слегка прогибающумуся под нами настилу через придорожную канаву.

По ногам захлестала мокрая трава и шагов через пятьдесят окатывать внезапно перестало. Так, отдельные, хотя и увесистые капли не в счет.

Ненси немного согрелась, затараторила и я с грехом пополам понял, что мы зашли под индейский священный дуб. Я и сам ощутил запах желудей вперемешку с озоном.

Здесь, по её словам, местные племена до появления американцев проводили обряды.

Мне на месте не стоялось, поэтому попросил подвести поближе. Она взяла меня за правое запястье и положила то, что осталось после взрыва от моей ладони на ствол.

На Ощупь кора что тёрка и как протектор трактора, изборождена глубокими трещинами. Из любопытства ощупью пошел вокруг исполина.

Шагов через тридцать запнулся о корень и едва не растянулся. В это мгновение страшный грохот потряс меня.

Руку, касающуюся коры словно ошпарило. Меня рвануло к дереву и садануло в грудь. "словно гигант приложился ногой", – отстраненно подумал угасающим сознанием.

Вступление

Кто из рожденных в СССР не видел рок – оперы "Юнона и Авось"! Музыка Алексея Рыбникова на слова Андрея Вознесенского. Графа Резанова неподражаемо сыграл его полный тезка заслуженный артист РСФСР Николай Петрович Караченцев, а Кончиту – бесподобно изобразила – заслуженная артистка РСФСР Елена Шанина.

Вот краткая история. Камергер вдовец Резанов, директор Русско – Американской компании весной 1806 года прибывает в Калифорнию за продовольствием для голодающих промышленников мехов Аляски. В Сан – Франциско знакомится с пятнадцатилетней дочкой коменданта крепости, красавицей Кончитой. Спеша в Санкт – Петербург за разрешением Императора на венчание с католичкой, трагически погибает от простуды в Сибири в марте 1807 года. Кончита так и не вышла замуж ожидая суженого.

Американский адмирал Ван Дерс утверждал: «Проживи Резанов на десять лет дольше, и то, что мы называем Калифорнией и Американской Британской Колумбией, было бы русской территорией»…

Вот и подумалось: А что если наш современник попадет в тело Резанова? И убережет командора от преждевременной кончины. И вот что получилось…

Но прежде чем приступить к повествованию, коротенькое...

Предисловие

Все события и персонажи повествования вымышлены, разве что прототип Савелия реально существует. А исторические личности никогда так не поступали. Поэтому любые совпадения случайны.

Но кто знает, может быть в какой-нибудь параллельной реальности что – либо подобное происходило. А может быть прямо сейчас происходит…

Глава 1: Попал так попал!

в которой наш современник, инвалид, капитан службы внешней разведки диверсант Савелий вместо финиша ультрамарафона проваливается во времени и попадает в тело директора Русско – американской компании Н.П. Резанова.

26 марта 1806 года.

Николай Петрович Резанов, директор Русско-Американской пушной компании, окинул взглядом бухту сан-франциско.

Удовлетворенно пошевелил губами: Юнона и Авось под погрузкой. Теперь Аляске продовольствия до нового урожая хватит. Пора к Кончите, и вступил на шаткий мосток.

Ноги сделались ватными, сердце заметалось чижом в клетке, к горлу подступил тошнотворный ком и чудилось, будто внизу разверзлась пропасть.

Высоты Резанов с малолетства боялся.

Ещё когда с ребятишками в родовом имении бросался с крутого обрыва в реку. До крови прикусывал губы одолевая страх, ибо дворянину трусить не престало, но прыгал наравне со всеми. Вот ведь позже ни сабельных кавалерийских сшибок с рубками до хрипоты, ни многодневных изматывающих штормов не страшился, а тут.

А тут граф нетвердой рукой достал платок, промокнул градины пота и упрямо двинулся через крепостной ров. Только побелевшие костяшки пальцев, сжимающих эфес шпаги выдавали его душевное состояние.

Взглядом уцепился за ромашку на противоположеной стороне и брел словно во сне.

Перебрался, но отдыхать не стал. Духота днем в Калифорнии стояла неистовая, куда там Новоархангельску в Русской Америке. Хотя сейчас, по весне, вечерами без плаща зябко.

Камергер, принужденный придерживаться приличий в одеянии страдал поболее матросов. Поэтому на солнцепеке не остался, а поскорее юркнул за стену, в спасительную тень. Здесь уж и остановился отдышаться в беседке.

Но едва опустился на шероховатую каменную скамью, как перед глазами всё поплыло и следом погрузилось во тьму…

Очнулся я, как показалось сразу.

В груди саднило: "Вот это молнией приложило!" – подумал, потянулся растереть. Рука словно протез.

Коснулся чего-то шершавого, зацепился ногтем как будто за отворот, соскользнул. Начала подниматься озадаченная мысль: "Что за фигня? Ногти-то откуда? Их же оторвало вместе с кончиками пальцев!". Но додумать не успел.

Отвлекла меня отчётливо слышимая гортанная перекличка словно бы по-испански. В школе и погранучилище учил английский, на службе пришлось заняться французским, но легко различаю основные европейские языки. Вот разве что испанский с португальским спутаю… Напряг слух – нет, всё-таки испанский.

Но удивиться и тут не нашлось секунды: пронзительно заныла чайка, показалось что прямо над ухом.

Голова сама собой задралась! Кое-как, шея-то слушалась со скрипом. И в рефлекторно распахнутые глаза ударил ослепительный свет!

Сердце забухало в ушах, а в мозгу билась только одна мысль: "Как? Я же после подрыва слепой!"

"Сон что ли?!" – от услышанного и увиденного усомнился в реальности происходящего. И не нашёл лучшей проверки как ущипнуть себя за бедро.

Пальцы тоже подчинялись еле-еле, поэтому резкой боли не получилось, но всё-таки шкрябание как котенок лапкой почувствовал. Спустя пару секунд справа на плечо кто-то внезапно навалился, задышал в ухо. Тяжело, с одышкой.

От неожиданности я отшатнулся.

Ну как отшатнулся. Попытался.

И с матюгами едва не сверзся со скамейки.

К счастью тот, второй, расторопно ухватился за столешницу.

Хотел поглядеть на него, но вопреки усилиям голова повернулась не вправо, а влево. Этот незнакомец, как я понял, управляет мною как тряпичной куклой-марионеткой, офигеть!

– Изыди нечистый! – проговорил мой рот требовательным, нисколько не испуганным баритоном. Довольно приятный, хорошо поставленный – как-то слышал такой в театре, когда нас курсом в погранучилище водили на спектакль.

– Иээээ коровья морда! – не нашел ничего умнее я.

Дальнейшее наблюдателю со стороны напомнило бы сцену у фонтана из "Золотого теленка" между Паниковским и Шурой Балагановым, когда они друг друга толкали и выясняли кто есть кто.

А если бы эту картину увидел кто – либо из местных жителей, то поразился бы странным кривляниям с бессвязными разноголосыми выкриками в исполнении русского посланника.

Но я это уж потом так вспоминал. А тогда было не до смеха.

Тот, второй, хотя и задыхался явно лучше владел телом. Что меня злило и заставляло предпринимать всё новые и новые попытки. Молодость победила.

Соперник выдохся и отступился. Однако едва отдышавшись дипломатично осведомился: – Кто вы сударь?

"Хорошенькое дело!" – возмутился я про себя. Но визави тем не менее каким-то образом меня услышал, потому что пожал плечами.

"Это чтоже, мы разговариваем каждый про себя, но друг друга слышим? – спросил собеседник, – Похоже на то… – подтвердил я".

Мне это понравилось, не люблю слабых противников, только сильные разжигают азарт, позволяют играть с удовольствием. Поэтому задумался прежде чем ответить.

Я уже сообразил, что кто-то законопатил меня в чужое тело. Из того, что костюм на нём старинный, а речь старомодная, догадался что скорее всего я очутился в прошлом. Где? Когда?

Да нет, не верил я во всяческие волшебство и чудеса, но факт оставался фактом. И Поэтому решил выведать побольше, чтобы знать как ответить лучше:

"Позвольте, сударь, но не находите ли Вы, что не слишком вежливо спрашивать у человека кто он не назвавшись самому?" – "Ваша правда, – легко согласился неизвестный, причем говорил также не раскрывая рта, – Тогда Позвольте представиться: камергер двора его Императорского величества Александра I. И директор русско – американской компании граф Николай Петрович Резанов к Вашим услугам".

Я переваривал. Севшим голосом уточнил: "А год – то сейчас какой?" – "Год 1806 от Рождества Христова, 26 марта", – удивлённо отвечали справа. – "Нифига себе", – промямлил я. – "Так стало быть мы сейчас в Сан – Франциско", – заключил полуутвердительно, полувопросительно. – "Да, – с ноткой удивления подтвердил камергер. – Но откуда Вам сие известно?" – "Ууу, – выдохнул я. И попытался поджать губы. немножко это получилось. Но вопрос собеседника до поры пропустил мимо ушей: – Что-то не верится". – "Хм, глядите", – попался на мою уловку, пробурчал камергер приподнимаясь и делая движение к выходу.

Собственно так я и задумывал, но такого проворства от владельца тела не ожидал. Меня на ватных ногах повело и вялыми пальцами я судорожно хватанул за столешницу.

Резанов плюхнулся обратно: "Нет, так не пойдёт. – Отдышался, продолжил: – Неуклюжий стал, члены хлипкие", – буркнул оправдываясь. – "Да похоже мы с Вами одним телом обои рулить пытаемся. Как в лодке каждый своим веслом. Эдак мы далеко не уплывем… Надо договориться, а то беда".

Резанов помедлил, затем спросил: "Скажите, как к Вам обращаться?" – "Ну что ж, извольте. Меня зовут Савинов Сергей Юрьевич. Друзья зовут Савелий, можете и Вы так, – обозначил я наши желательные взаимоотношения. – А остальное расскажу, когда удостоверюсь в Ваших словах. Ведь это справедливо, не находите? – и, помедлив добавил: – Вот что, коль скоро мы с Вами оба в одном и том же теле, а Вы, насколько я понимаю его хозяин, а я всего лишь гость, то давайте – ка мы станем поступать так: будем договариваться обо всём. И когда кому – либо что – то надо сделать, другой в этот момент будет как – бы затаиваться. Вот сейчас я попробую затихариться, а Вы тогда уж Вставайте Идите смотрите. Я – то наверное всё это Вашими глазами увижу". – "Доброе решение, – согласился Резанов. – Ну, я начинаю", – осторожно, будто ревматик, поднялся и словно по минному полю двинулся к выходу.

За крепостной стеной медленно повел глазами, озирая окрестности, давая мне время на осмысление.

Я остолбенел. Нет, то что парусники в бухте это ерунда – парусники и в мое время такие. Крепостную стену и бойницы – в мое время можно увидеть в таком ракурсе. Но вот то, что отсутствует знаменитый на весь мир мост "Золотые Ворота" – словно пыльным мешком по голове шандарахнуло. И уж совсем пустяком показалось, что нет ни небоскребов, громоздившихся в 21 веке на холмах Сан-Франциско, ни мощных причальных сооружений, а вместо них неказистые деревянные мостки, Похожие на виденные в детстве на речушках в маленьких городках, с которых ребятишки купались, рыбу ловили, а хозяйки полоскали белье. За ними крошечная, по сравнению с размерами необъятной бухты, Деревушка.

Потрясенный я выдохнул. И почуял беспокойство справа: будто владелец тела тоже что – то увидел. Но он промолчал. И я горько усмехнулся про себя: «Сбегал за хлебушком называется», – но в следующий момент собрался:

"А – это, стало быть, – я ткнул взглядом в сторону судна побольше: «Юнона». Капитан лейтенант Хвостов Николай Александрович по – моему. А вон – то «Авось». Там командует мичман Давыдов. И, Судя по тому, что оба судна под погрузкой, раз вокруг снуют лодки, Вы с Кончитой помолвлены". – "Именно так", – кивнул Резанов. И снова попытался повернуть голову влево, чтобы взглянуть на меня. Да где там!

"Мммдааа, вашбродь", – задумчиво протянул я. – "Вашбродь? – сдвинул брови Резанов. – Так Вы, что же, стало быть из нижних чинов?" – "Да это как сказать, – хмыкнул я, – Можно сказать и так. А вообще Николай Петрович, в моё время, – сделал ударение на слове "моё", – нижних чинов как таковых нет. Как нет и верхнего сословия. То есть дворян". – "Как это так?" – "Да вот так", – я как смог развёл руками.

"Постойте, постойте, а император? Император же дворянин!" – Резанов думал что поймал меня "за руку". – "Видите ли, Николай Петрович, ровно через 111 лет – Ну, чуть – чуть раньше, в феврале 1917 года Император Николай II будет низложен… А через год его вместе с семьёй в Екатеринбурге заколют штыками австрийские военнопленные".

Ноги Резанова, а значит и мои, от такой скверной новости подкосились и я пожалел, что заранее не попросил вернуться в беседку чтобы поговорить спокойной обстановке.

Словно боксерскими перчатками, как учил когда-то тренер, я растёр щёки, нос, лоб чтобы пригнать кровь со свежим кислородом к голове и быстро взбодриться. Подействовало! Попутчик видимо тоже что-то предпринял, потому что достаточно быстро оправился и, держась рукой за сердце сам поплёлся назад.

Рухнул на серый щербатый камень скамьи, откинулся на стену: "Что-то мне Вам не верится", – устало произнес он. – "Ну… Давайте сейчас не будем об этом… Вы спросили про нижних чинов… Так я капитан, офицер то бишь. Но в моё время офицером может стать любой. Даже женщины есть офицеры. Не много, но есть". – "Да ладно, – отмахнулся хозяин тела. Но в голосе прорезалось неподдельное любопытство, – Это уж Вы, сударь, завираетесь". – "Дааа, понимаю, Вам в это трудно поверить, как-нибудь порасскажу, сейчас просто поверьте на слово. Послушайте! – осенило меня, – Николай Петрович, предлагаю для упрощения перейти на "Ты". Сама жизнь нас к этому подталкивает. А?"

Резанов пожевал губами, махнул рукой: "Деваться и вправду некуда, давайте. – Тогда зови меня Савелием, а я тебя вашбродь, раз уж так сложилось, нас всё-равно никто не слышит".

Резанов вздохнул.

"Вот что, Николай Петрович, Я так понимаю, вы намерены, едва суда загрузят провиантом, как можно быстрее отплыть на Аляску?"

"Какую такую Аляску?" – насторожился партнер. – "Ах да, Да это ж Потом эту землю так назовут, Когда её американцам продадут". – "Как продадут?" – возмутился он. – "Так, Ладно, всё потом, – отмахнулся я, – В Новооархангельск наверное отплывете, так?" – "Ну да".

– "Вашбродь, не хотелось мне тебе этого говорить… Но боюсь, что тебе не судьба обвенчаться с Кончитой". – "Хочешь отговорить?" – напрягся Резанов. – "Да какое там. Отговаривать Тебя бессмысленно. Дело в другом. Скажи она давала понять что ждет от Тебя ребенка?" – "Как ждёт? – побледнел Резанов, – Всего один…" – и осекся.

– "Да знаю, в каюте вы там", – вздохнул я.

Резанов покраснел, вместе с ним и я.

" Странная физиология, надо учесть", – подумал я. Вслух же проговорил: "Ну так, в ближайшие дни она признается что ждет от Тебя ребёнка. И Ты, невзирая ни на что помчишься. Сначала в Новоархангельск, где будете долго разгружаться и потом забивать трюмы мехами, и всё время будешь задерживаться. Где-то в сентябре прибудете в Охотск. Оттуда верхами полетишь в Санкт-Петербург: Тебе надо как можно скорее получить разрешение Императора на венчание с католичкой. И его содействия для получения благословения для Кончиты от Папы Римского на брак с православным". – "Ммм", – промычал Резанов. уловив досаду в этом междометии, я продолжил:

"Боюсь Тебя огорчать, но где-то в районе Иркутска Ты с высокой температурой упадешь с лошади и в марте 1807 года скоропостижно скончаешься… Тебя похоронят подле Красноярского монастыря".

Резанов заворочался, заерзал, запыхтел протестуя.

"Вот что, Николай Петрович, – предупредил его потуги я, – не возмущайся Ты так. Тебе нельзя. У Тебя сердце больное, как я вижу. Заодно и мне хуже. Я это говорю не для того, чтобы Тебя заставить отказаться от Твоих намерений или напугать – Я Тебе хочу помочь, а заодно и себе. Поэтому предлагаю кое-что другое".

Резанов справа притих и словно погрузнел: я чувствовал что руки, ноги, тело, голова – да весь будто налился свинцом. "Может не надо было так вот сразу вываливать на него всё?" – пожалел я хозяина тела. – Но, с другой стороны, рано или поздно всё – равно пришлось бы открыть ему глаза на грядущее. И потом: он может попереть дуриком и помереть, а мне ещё пожить охота!

Пока собеседник переваривал услышанное, наконец и я получил время подумать.

Поразмыслив, озаботился двумя вопросами: Первое: как отсюда выбраться? И, второе: если выбраться не выйдет: Как обустроиться здесь поудобнее?

Насчёт "выбираться" сразу возникли сомнения: Возвращаться в слепоту и глухоту не хотелось жутко! И одновременно тянуло аж челюсти сводило к жене и дочке, да и маму жаль…

Покрутив эту мысль и так и эдак рассудил: пока оглядеться, а коли представится случай – возвращаться! И для начала надо отыскать тот чёртов дуб. Должен же он уже быть!

Едва утвердился в этом намерении тотчас отпустило. Даже показалось, что в груди саднит меньше.

Принялся вспоминать историю этого времени, чтобы спланировать какие знания можно использовать себе во благо. Надо только оглядеться сперва как следует!

Настроение приподнялось, отчего привычно принялся насвистывать забористую мелодию из Высоцкого. И почувствовал как тело подобралось и транслируемая справа тревога сменилась заинтересованностью.

"Что это?" – последовал вопрос. – "А? Ааа, это мелодия из песни моего современника Владимира Семеновича Высоцкого. Напеть?" – "Ну-ка, ну-ка!"

И я как мог, фальшивя немилосердно, тихонько напел "Ещё не вечер!"

"Необычно… А ещё что-нибудь?" – осипшим голосом попросил камергер.

Я напел "Не валяй дурака Америка" группы «Любэ», а вдовесок хулиганистый "Колхозный панк" "Сектора газа".

Резанов долго молчал. По-видимому песни пробили лазейку к его душе и убедили куда глубже предсказаний незванного постояльца. Наконец он глухо сознался: "А я ведь, сударь, уж к лекарю собирался…" – "Это к Георгу Лангсдорфу? Которого промеж собой зовете Григорием Ивановичем?" – "Вы и об этом осведомлены…" – "Да я много о чём осведомлен, да только помню урывками. Хотя историю в училище любил и преподаватели прекрасные были. Вот, к примеру: 25 июня 1807 года в Тильзите Александр I заключит унизительный для своей державы мир с Наполеоном Бонапартом… По нему Россия обяжется к торговой и иной блокаде Англии. Это, кстати больно ударит по ценам на ваши меха, их невыгодно станет добывать… И, вашбродь, мы ж договорились общаться на "Ты". – Напряжно мне так вот сразу, не серчай Сергей Юрьевич, Савелий, – выдавил граф с усилием и встрепенулся, – Так надобно немедля упредить Императора!" – . – "Николай Петрович, – с укоризной, как в фильме "Бриллиантовая рука милиционер говорил Семён Семёныч", урезонил я, – Ты только что спешил к своему лекарю по меньшему поводу. А приедешь с подобными вестями ко двору, так в лучшем случае засмеют!" – "Или в дом скорби упекут… – подхватил мою мысль камергер. – Ммм – да, погорячился. А как же быть? Нельзя же просто ждать таких напастей для России".

"Знал бы ты, какие её ожидают напасти в 1812…" – горько подумал, но пока благоразумно умолчал я. Вслух же произнёс: "По-моему надо просто сделать Россию настолько могущественной, чтобы никому и в голову не пришло воевать с нами".

– "Твои-то слова да Богу в уши, – горько хмыкнул Резанов, – Но что предлагаешь на деле предпринять?" – "Николай Петрович, – проникновенно начал я, – дай немножко оглядеться, прикинуть что к чему, чтобы мои рекомендации были дельные и взвешенные. Ты ведь сам дипломат, понимаешь что с бухты барахты такие решения не принимаются. – Дождался утвердительного кивка продолжил: – Ты иди куда шел, а я покамест пораскину мозгами. Добро?" – "Добро, – хлопнул по коленям камергер, – Я как раз к Кончите шел, пойдём".

– "К Кончите? Что ж, пойдём. Заодно проверю как выходит отключаться. Ну-с, готов, поехали!"

Резанов шёл, погруженный в раздумья. У меня же возникли странные ощущения: как будто мое тело движется само по себе.

Я про себя усмехнулся: это сильно напомнило детишек за спиной у азиатских женщин. А в мое время в России продаются специальные рюкзачки-кенгурятники для детей: можно впереди повесить, можно сзади. Ну вот ощущал себя видимо так же как тот самый ребёнок: болтаются руки, ноги, а сам глазею по сторонам.

В узкой пыльной улочке в нос ударило вонью: то ли гнилой рыбы то ли навоза. Я осматривался внимательно. Сознание отмечала места, удобные для засады, для нападения, для отхода. Вот в тот проулок можно юркнуть, вот оттуда удобно наброситься, там позиция для снайпера лучше не сыскать, там вооон пулеметчику самое место, а под тем углом хибары мина идеально укроется – ну и другие, привычные моей профессии думки. Хотя какие в это дремучее время снайперы, пулеметчики и мины…

Заинтересовал стук из подворья справа: тук, тук – тук, тук, тук – тук. Немножко порассуждал, догадался: кузнец скорее всего – ну да вон и Подкова висит на воротах.

Выше по улочке, на этот раз слева, пахнуло будто турецкими кожаными куртками. я поводил глазами благо Рязанов на дорогу внимания не обращал, весь ушел в себя и лишь механически переставлял ноги. Хотел было его толкнуть, поинтересоваться что здесь находится, но потом решил сам Подумать.

По хомуту уразумел что здесь работает шорник, который делает упряжь для вьючных животных.

Вскоре Однако надоело глазеть. Решил: "А почему бы не попробовать приноровиться к движениям владельца тела, постараться "поймать" ритм?"

Это принесло бы несомненную пользу: не любил я чтобы кто-то был надо мною. И потом, это может стать козырем в решительный момент.

Тихой сапой принялся включать ноги. Ощущения как при езде на раме велосипеда за пассажира: так и тянет рулить самому.

И в первые попытки никак не попадал в такт. Но вот уловил один раз, второй. Напоминало то, как маленький ребёнок учится ходить. Зациклился на собственных ощущениях, едва не споткнулся и чуть было не грохнулся.

Резанов только оступился, чуть качнулся вперед, но даже шага не переменил и я успокоив себя тем, что упасть всё равно не смогу, принялся упрямо повторять свои попытки.

Где – то на пятый раз попал в ритм и уже начал предугадывать движение тела: шёл пока не напрягаясь, но ноги уже чувствовал хорошо, вот только в ножнах то и дело путался. Затем к ногам подключил руки: благо ими владелец тела не очень-то размахивал, хотя эфес шпаги нет-нет да и придерживал. А глазами я уже и так во всю зыркал по сторонам.

И, в общем-то, от такого даже мизерного движения почудилось: потеплело, будто кровь побежала по жилам, мысли живее заворочались. Ну и настроение стало куда бодрее.

Вскоре улочка расширилась и вдали показалось группа деревьев ближе представшая парком. В глубине которого проглядывал добротный Барский дом. Именно такие в своё время видел в музее-усадьбе спасское-Лутовиново, в Скородненской сельской школе, которая находилась в бывшем помещечьем доме: колонны поддерживают мощный козырек над входом широкие гранитные ступеньки порога – да, типичный барский дом.

Шагов за двести увидел, как в левом крыле из-за бархатной шторы приветственно машет ручкой симпатичная девушка. Заморгал от поразившей схожести. Чуть головой не мотнул, пытаясь стряхнуть наваждение. А в сознание камергера по – видимому ничего не пробилось и он продолжал размеренно шуршать башмаками по ухоженной песчаной дорожке заложив левую руку за спину.

Глава 2: Любовь и ненависть и дружба

в которой Савелий встречает блезняшку собственной жены, схватывается с её воздыхателем и находит преданного друга.

По испански я понимал всего несколько слов. Поэтому пока Резанов передавал дворецкому шляпу и шпагу, я с любопытством осматривался.

Когда-то, в 9 классе я был на экскурсии в музее-усадьбе Ивана Сергеевича Тургенева Спасское-Лутовиново, что подо Мценском Орловской области. Но тогда мало что запомнил, хорохорился перед девчонками, прикалывался с пацанами – возраст был такой. В память врезался костяной нож для разрезания бумаг. Поразился что нож белый и не верилось, что им можно что-либо разрезать. Так вот здешние убранство и расположение апартаментов сильно напоминали те.

Командор подошел к ростовому зеркалу поправить шейный платок, на меня оттуда смотрел статный мужчина около метра восьмидесяти сантиметров, с лицом Штирлица. Как бишь того актёра зовут?… Ах да, Вячеслав Тихонов. Ну что ж, это тело мне по душе.

В большом зале (гостиной Резанова встретили миловидная женщина лет тридцати пяти, чем-то неуловимо напоминающая певицу из молодости моей мамы Людмилу Сенчину. И подвижный для его пухлости мужчина примерно того же возраста, сильно смахивающий на Александра Цекало из кабаре-дуэта «Академия». Все чинно расселись за массивным круглым столом и минут 15 болтали, насколько я понял, ни о чём. Пахло как в библиотеке, сухостью и книжной пылью.

Но вот слуги подали чай с пирожками и появилась ОНА.

Я сморгнул и чуть не подавился: Нет, бывает же такое! Кончита была точь-в-точь моя Машка! Ну разве что помоложе чуточку. И мне вспомнилось весьма образное и точное описание девушки, оставленное корабельным врачом экспедиции 1806 года в Калифорнию Георгом Лангсдорфом:

«Она выделяется величественной осанкой, черты лица прекрасны и выразительны, глаза обвораживают. Добавьте сюда изящную фигуру, чудесные природные кудри, чудные зубы и тысячи других прелестей. Таких красивых женщин можно сыскать лишь в Италии, Португалии или Испании, но и то очень редко».

Эх, умели предки красиво говорить, ничего не скажешь… Да ещё моя Машка блондинка – вот и вся разница.

Но вот церемониал, как я понял, завершился и родители степенно удалились. А следом незаметно исчезли и слуги.

Девушка весело щебетала, камергер поддерживал легкую беседу.

Вскоре Кончита звонко рассмеялась, вскочила, ловко подхватила живо поднявшегося жениха под руку и стремительно повлекла за собой.

Мы почти вбежали в девичью комнату. Это я понял по распахнутому шкафу с платьями, узкой кровати заправленной ярким покрывалом и пяльцам с неоконченным вышиванием на столике у окна.

Запыхавшийся Резанов плюхнулся на жалобно скрипнувший лёгкий гнутый стул.

Девушка подхватила второй и устроилась слева, прильнула показалось прямо ко мне. Пахнуло свежестью, потеплело в груди, губы вытянулись в идиотскую улыбу.

Граф и Кончита продолжали живо болтать. Я ничего не понимал, но чувствовал окутавшую этих двоих нежность. Девушка вылитая близняшка моей жены. Я мысленно сравнил её с Машкой и у меня свело скулы от желания.

Резанов, который до сего момента развлекал хозяйку комнаты светской болтовнёй, держа за хрупкую ладошку, споткнулся на полуслове, закашлялся. Кончита взметнула ресничищи, а потом распахнула во всю ширь глаза: она никогда ещё не видела своего суженого в таком конфузе. Я тоже почувствовал как у меня вспыхнуло лицо, а в штанах стала тесно. Что за ерунда, я ведь давно научился контролировать свои Физиологические реакции такого рода. Но Резанов каким-то образом среагировал, в эти времена отклик куда естественнее.

Девушка что-то тревожно спросила.

Камергер с жаром ответил, схватил и поцеловал её ладошку.

Я одобрительно крякнул. И вдруг почувствовал нежность. И в восторге подскочил, насколько смог управляться с ещё неуклюжим для меня телом, к девушке, едва не опрокинув изящный как хозяйка стул.

Подхватил, закружил, нашептывая в милое розовое ушко бессвязную нелепицу приятную всякой женщине. Кончита негромко счастливо засмеялась и шуточно принялась колотить кулачками меня в грудь, при этом что-то мило с придыханием щебетала. И прижималась всё крепче. Я не сдержался.

Наконец я поставил невесту Резанова.

Девушка раскраснелась от удовольствия, глаза так и сияли, а губками смешно отдувала сбившуюся на мраморного цвета лобик вороную челку.

Покинув словно в угаре гостеприимный дом будущего тестя коменданта Сан-Франциско Хосе Дарио Аргуэльо Резанов поспешно выбрался за ворота усадьбы, выскочил на воздух и остановился перевести дух.

Рванул шейный платок ослабляя узел и судорожно, словно "КАМАЗ" стравил воздух, выдохнул. После чего истово перекрестился и пробормотал: "Господи, Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй мя грешнаго".

Чем настолько меня поразил, что я спросил: "Ты что это, вашбродь?" – "А? – скосил влево будто в мою сторону глаза Резанов, – думаю сударь Вам этого лучше не знать… – "Как это не знать!? Хорошенькое дело! Тело-то у нас одно на двоих! Я тоже от подобных выкрутасов страдаю! Так что всё-таки случилось? Мы же теперь вместе".

Резанов подергал себя за ус и нехотя выдавил: "Там, – кивнул он головой за спину, – видение… Прости Господи…"

Я задумался: Какие нафиг видения? Или… Меня осенило: "Стоп-стоп-стоп вашбродь. А ну-ка, это когда ты стоял напротив Кончиты и тебе привиделось она, но только с белыми волосами с короткой стрижкой как у мужчины, в маечке без рукавов, в юбчонке, в чёрных блестящих обтягивающих чулках и туфлях с открытой ступней на высоченном каблуке, так?" – "Даа, – протянул камергер, – ааа откуда…" – "Да оттуда, – хлопнул я себя по лбу, – надо было тебе давно сказать, но всё не было повода. Видишь ли, твоя суженная как две капли воды похожа на мою жену Марию. Ну вот я её и вспомнил. Получается эти видения каким-то образом просочились к тебе. Странное дело", – "Что странного, – пробурчал Резанов, – Я уже что-то видимо из Ваших, Савелий, видений на пристани наблюдал, Когда Вы окрестности оглядывали" – "Опять он мне "выкает", – подумал я с досадой, но отложил объяснения на потом, командору же сказал: "Вон оно что. Ну да я же тогда почувствовал, но только не понял что к чему. Ну да Значит как-то наши Воспоминания могут передаваться друг другу, только видимо самые острые. Николай Петрович, – перешёл Я на серьёзный лад, – выбрось из головы всё это дело. Теперь ты знаешь: даже наши суженные как двойняшки друг друга копируют. По-видимому это судьба".

Явсё ещё находился под впечатлением, полной грудью вдыхал бодрящий морской воздух.

"Может быть, может быть, – задумчиво проговорил Резанов. – Сергей Юрьевич, простите за бестактность… – замялся он, – но почему Ваша… Твоя супруга одета… эээ… столь легкомысленно?" – "Так в моё время, Николай Петрович, так все женщины наряжаются, – пожал я плечами, – такова дамская мода". – "Мода!?" – поднял бровь командор. – "Ну иными словами так принято в обществе". – "Мммдааа, чудны дела твои, Господи, – качнул головой Резанов. И сменил тему:

– А дети у вас есть ли?" – "Как не быть, есть! Сын Петр и дочь Ольга. Как и у Вас. Такое вот совпадение.

– Да это промысел Божий, – покачал головой Резанов и добавил: – А знаете, Кончита, как Вы и предсказали, обрадовала меня тем, что ожидает ребенка, – он ещё раз кивнул. – Дааа, – Вы не поверите, но перед путешествием мне жена з… – я едва не ляпнул "звонила", но вовремя спохватился и поправился: говорила, что и у нас будет ещё один ребенок. Третий…

– Воистину, начал было командор, но тут что-то привлекло его внимание в бухте, он заскрипел зубами, выругался и стремительно зашагал к гавани.

Меня заботы командора пока не тяготили, поэтому я с наслаждением оглядывался. Та же деревня как в моем детстве: вот брешет собака, ей отвечает другая, кричит петух, кудахчут куры, хрюкает поросенок.

Едва Резанов свернул в тихую улочку ведущую к мостку через ров, как наперерез, из-за куста сирени тенью метнулся парнишка, перегородив дорогу. васильковые Фрак и панталоны подогнаны по фигуре, блестящие чернотой из кожи хорошей выделки штиблеты, лихо заломленная шляпа в тон обуви с бордовым пером: всё говорило о высоком происхождении. Юноша явно поджидал командора.

Мальчишка, на вид не более 16 – 19 лет сбивчиво что-то выкрикивал по-испански.

Камергер взмахнул рукой: мол, "Прочь с дороги!", однако я заинтересовался:

– Погодь вашбродь. Что он там лопочет?

Резанов поморщившись перевёл Что мол он, Резанов, не достоин руки кончиты. А он-де, Фернандо, мол, тут давно, к тому же родственник какой-то там. В общем чушь какую-то несёт. И вызывает меня, ну и тебя получается, на дуэль. – Его ноздри раздулись от гнева.

Я на миг задумался. Мне отлично известно, что оставлять врага, живого врага, за спиной нельзя. Учёные, было раз в Алжире… А кто его, этого испанца, знает? Если сразу не осадить, черт-знает что удумает. Хвастаться начнёт это полбеды. Но в своем времени я такого насмотрелся: друзья предавали, не то что недруги…

– Ага! Драться хочет?! – развеселился я. – Давай-ка, вашбродь, Погоди. Дай-ка я с ним потолкую. А ты давай переводи.

Как не торопился Резанов, но понимал, что вопрос сей рано или поздно решать придётся. Так почему пока не довериться гостю. Хмыкнул: "А одолеешь? Я-то со шпагой не очень, всё больше с кавалеристской саблей. Да и моя шпага скорее как эполеты у офицеров – показатель статуса, не боевая". – "А куда деваться? Надо одолеть! Сам понимаешь, иначе положение русского посланника, а значит и успех экспедиции, пошатнется", – ну не стану же хвалиться, что являюсь чемпионом России по рукопашному бою, на что и надеюсь. – "Ну, ну, попробуй", – с сомнением проговорил Резанов и как-бы отошёл в сторонку.

Я принялся проверять тело. Быстро передернул плечами, туловищем и ногами. Так перед схваткой всегда анализировал состояние организма, все сочленения.

Результат тестирование Не порадовал… Да что там говорить, по правде сказать, огорчил. Тело отозвалось нехотя, со скрипом. Плохонькое тельце мне досталась: дряблое, слабопрокаченное.

Но Я надеялся на рефлексы. Рефлексы-то остались при мне. Проверка прошла по наработанной схеме. Значит, хоть и коряво, но тело должно меня с командором выручить.

Жаль только рефлексы для камергера чуждые… Тело криво дергалось, словно марионетка с перепутавшимися нитями.

Резанов только крякнул от неожиданности. Непонятное кривляние, по его мнению, не пристало дворянину и он было вновь приготовился перечить. Но не успел.

Фернандо вовсе ничего не заметил ослепленный ревностью.

Будь на их месте человек знающий, догадался бы, что имеет дело с опаснейшим противником.

Фернандо конечно нашего внутреннего диалога не слышал. Поэтому изменения выражения лица соперника принял на счёт своей пламенной речи.

– Так ты любишь Кончиту? – поглядел Я в глаза противнику.

– Да! – с жаром ответил тот.

А любит ли она тебя?

Юноша смутился.

Я понял, что попал в точку.

– Слушай, так пусть она сама решит кто из нас ей дороже. Ну а если тебе вот прям непременно хочется подраться, что же давай. Я к твоим услугам.

Вместо ответа парень презрительно скривил лицо и играючи выхватил шпагу. Я вытащил свою через пень-колоду: владелец моего тела оказался правшой, а я левша, вот и запутался. Хотя обеими владею практически одинаково, всё-же ведущая левая. Наконец я неловко сжал эфес шпаги, изготовленный всё-таки для праворукого бойца, покачал проверяя прикладистость.

И, как всегда перед схваткой начал пританцовывать. Желаемой легкости не выходило, топтался косолапо.

Фернандо в сомнении поджал губы, но отступать по-видимому честь дворянина не позволяла. Однако кажется решил, что с таким неуклюжим соперником легко справится. И, не умничая, просто выпадом ткнул ненавистного ему русского в грудь.

Ну как ткнул. Попытался.

Только с выпучеными глазами провалился в пустоту. Потому как я чуть качнул "маятник" влево, уходя с линии атаки. Но недостаточно споро, так как острие шпаги противника всё-таки пропороло сюртук и чуть полоснуло по правым ребрам. Ах ты чёрт, эдак он меня и укокошит того и гляди!

Я поморщился, и пока дуэлянт восстанавливал равновесие тупо, как палкой отбил его клинок вправо. Но парень всё-таки кое-что умел, обратным горизонтальным движением попытался рубануть меня по предплечью. И рубанул бы, как я ни напрягал мышцы не успевал за мыслью. Выручили овощные очистки, моя правая нога поскользнулась, поехала назад и я просто привычно позволил телу присесть на левой в подобии выпада. Лезвие просвистело надо мной. Я разозлился. А возможно организм попав в привычные условия боя стремительно подстроилось под рефлексы, но пропустив оружие над головой я хладнокровно круговым движением вырвал клинок соперника. Фамильная шпага испанца жалобно звякнула о булыжник. Тот беспомощно хлопал глазами…

Затем покосился на мое оружие. На лице отчётливо написано: он понимает, что не имеет никаких шансов. Но что готов биться до конца. И парень выхватил кинжал из-за пояса.

Я кивнул и отложил шпагу. Жестам показал: "Давай, Нападай".

Тут, как позже сознался Фернандо, уже он растерялся.

Нет, он готов был к неравному поединку. Но в его горячечном воображении складывалось как раз Наоборот: вот ом с кинжалом отчаянно бросается на шпагу. И погибает. И тогда она узнает, как он её любил. "Белый шиповник" и всё такое прочее.

А тут получается как-то совсем не так. Получается, что он подло, с оружием нападает на беззащитного. Это выбило его из колеи и отняло всю решимость. Парень переминался с ноги на ногу.

Я на это и рассчитывал.

Подошел, похлопал по плечу:

– Но мы можем ппродолжить поединок с тобой и так, если хочешь. А кинжал, – я взял Из вялой руки Фернандо оружие, – мы пока пристроим вон туда, – и покачав клинком ловя баланс, внешне небрежным движением кисти, а на самом деле хлёстким отработанным многочасовыми тренировками метнул в косяк двери в 20 шагах от нас.

Кинжал ушёл Почти по рукоять.

Видимо брус подгнил. Но было это настолько эффектно, что глаза фернандо полезли на лоб. и он суеверно зыркнул на меня.

Я ободряюще улыбнулся и жестом поощрил к нападению.

Собрав остатки ярости, Фернандо зарычал, и бросился как молодой бычок головой вперёд.

А потом произошло невиданное для него.

Неведомая сила согнула парня вперёд, булыжная мостовая мелькнула перед глазами, ноги взлетели вверх и вот он уже приземлился всей спиной. Плашмя. На булыжник.

В последний момент я чуть-чуть придержал противника за руку чтобы тот не сильно ударился, но и припечатался чувствительно. Ещё несколько таких же эффектных, но в общем-то безопасных в исполнении мастера приемов, полностью вселили в Фернандо уверенность в бесплодности дальнейших попыток победить "этого невероятного русского".

Последний раз парень шлёпнулся со звуком куска мяса и обмяк. Мутные глаза бессмысленно таращились, вялые руки беспорядочно шарили вокруг. Я покачал головой и протянул руку. Фернандо бессмысленно уставился на меня, потом на лбу обозначилась складка, свидетельствующая что он начал приходить в себя, взгляд его медленно сфокусировался на моей открытой ладони, секунду он колебался и поднял свою навстречу. Я крепко ухватил ватную ещё руку и энергично вздернул мальчишку на ноги. Он покачиваясь потряс головой.

– Ох и приложили Вы меня, сеньор, с опаской но уважительно произнёс парень.

Знал бы он, что я несколько раз становился чемпионом по рукопашному бою в Российской Федерации.

И теперь-то уж он точно уверился, что за стоящим перед ним сильным благородным человеком Кончита будет чувствовать себя гораздо спокойнее, нежели с ним, Фернандо. Он поднял руки и признался что сдаётся.

Но я не стал глумиться. Подошёл, пожал руку и сказал что Фернандо очень отважный парень. Ему бы ещё немножко подучиться и из него получится превосходный боец. Самое главное – есть отвага, это очень важное для мужчины качество. Фернандо оттаял лицом и засиял.

Костюм юноши представлял собою удручающее зрелище: растрепался, покрылся пылью, а на правом бедре с наружной стороны красовалась ржавое пятно от свежего навоза. Как я ни аккуратно старался, всё-таки Фернандо вляпался в одну из многочисленных кучек, которые оставили ослы и лошади. К счастью шляпа пострадала меньше: при первом же броске слетела с головы испанца и упала под забор. Но когда он её поднял, на лице проступила обида: перо сломалось. И, видимо, именно это перо ему было очень дорого по каким-то причинам. Я сочувственно покачал головой.

Напоследок мы пожали друг другу руки. И Фернандо пошёл вытаскивать фамильный кинжал.

А я нахлобучил шляпу, напялил порванный сюртук, подхватил, шпагу и поспешил, подгоняемый ворчанием командора на пристань.

На сей раз мостик через крепостной ров камергер проскочил не заметив.

У причала нас ждала неприглядная картина: погрузка застопорилась. Гребцы скучали в лодках, мрачные возчики топтались у перегруженных телег.

Резанов перекинулся несколькими словами с теми и другими. Но испанского я не понимал и поэтому потихоньку поинтересовался: "в чём дело?" – "Да вот, – с досадой буркнул камергер, – Заплатить им некому, – он помрачнел. – Не знаю, что и делать… Бросить это всё – так разбегутся. А продовольствие грузить надобно…"

Тут со стороны торговых построек чуть выше по берегу, судя по суетившемуся подле люду показался взлохмаченный, ярко выраженного семитского вида мужичонка.

– Ну Самуилович, – подтверждая мою догадку, – что? – накинулся на него Командор.

– Да что, – отвёл глаза в сторону тот, – Нешто Вы не знаете…

– Опять, – всплеснул руками командор, – когда же это закончится!

"Да в чём дело-то", – шёпотом спросил я. – "Ааа, – в сердцах махнул рукой Резанов, – потом…"

Командор заметался как тигр в клетке, и я почувствовал как в нем закипает безисходная злость. Оно и понятно, доставка провианта голодающим промышленникам на Ситку срывается!

Тут нас догнал Фернандо. Остановился поодаль, внимательно прислушиваясь к происходящему. Мне такое импонировало. Я искоса Наблюдал за ним: парень успел более-менее привести в порядок одежду, что мне понравилось – значит он не белоручка. Перо, правда, на головном уборе отсутствует.

А обстановка между тем накалилась. Вот уже кто-то впереди хлестнул возжами понукая лошадь, а мерный шум прибоя нарушил скрип уключин самого нетерпеливого гребца.

В этот момент парень шагнул к нам, снял шляпу, с достоинством поклонился Резанову и воскликнул: – Сеньор!…

В общем, дальнейшее я узнал в переводе Резанова: мол, "Такой кабальеро не должен заниматься всякими пустяками! Сейчас он, Фернандо, со всем разберётся", – после чего ещё раз поклонился, шагнул сначала к возчикам. Что-то заговорил по-испански быстро-быстро, после чего те одобрительно загалдели. Затем обратился к лодочникам, которые тоже засуетились.

"Он говорит, – прокомментировал мне Резанов, – что его здесь все знают, и возчики это подтвердили и лодочники тоже. – И негоже мол им, гордым сынам Великой Испании, в таком свете представать перед гостями деревни Йерба-Буэна и миссии Сан-Франциско. И что мол он, Фернандо, за всё заплатит…" – "Угу… А знаешь что, вашбродь: А ведь он что-то от тебя хочет, этот Фернандо, – усмехнулся я". – "Да я уже и сам догадался, – улыбнулся командор, – сейчас выясним".

Фернандо с достойным видом вернулся к нам. Резанов шагнул Вперёд и с чувством пожал руку молодому человеку, И по-испански заговорил., Парень помялся, покраснел, что-то промямлил Резанов Согласно кивнул и бросил несколько фраз.

Юноша чуть ли не вприпрыжку побежал вверх.

На мой невысказанный вопрос командор хмыкнул: "Мальчишка обрадовался, что я его не прогнал взашей сразу. Завтра в десять прибудет на "Юнону", вот там и разбирайся сам с ним", – мстительно оскаблился он.

Погрузка возобновилась.

Резанов сел в присланную за ним шлюпку и, пока плыли, объяснил мне, что командир корабля лейтенант Хвостов назначался руководить погрузкой, но опять ушёл в запой. В таверне сейчас с деньгами, которые выделены под это дело. Ну завтра он ему покажет! А юноша завтра в 10:00 явится и пусть Савелий, раз такой добрый, учит парня. Мол, по восторженным дифирамбам бывшего соперника он, Резанов "Великий Воин". – "Да, вашбродь, молодец. Ну что, это по мне! А ты, заметь, приобрёл в его лице преданного приверженца! А мальчишка хороший: искренний и чистосердечный, я одобрительно кивнул. – А Хвостова нужно немедленно вытаскивать из забегаловки, спустит же казённые деньги!" – "Да спустил теперь, как пить дать, – насупился командор. – Не впервой… Вычту из жалования паршивца!" – стукнул он кулаком по банке.

Матросы покосились. Резанов зашипел в ухо:

– "Что Вы, Сергей Юрьевич, право слово, меня компромитируете!" – "Эээ, то ли ещё будет", – я чувствовал, что компаньон всё-таки доволен. – "А вообще я полезных перспектив никогда не супротив. Я готов хоть к пчёлам в улей, лишь бы только в коллектив", – улыбнулся я. – "Неплохие вирши. Ваши?" – "Нет. Леонид Филатов "Про Федота-стрельца", из моего времени".

Борт трехмачтовой бригантины «Юнона» заслонил нас, пассажиров шлюпки от солнца. Резанов насупился разглядывая прореху в испорченном сюртуке. А я думал что вот сейчас собственными глазами увижу внутри корабль из легендарной рок-оперы, песни из которой мы, курсанты, орали подвыпив под гитару.

Глава 3: Светописец

в которой Савелий вспоминает школьное баловство фотографией, коей обаял ученого с мировым именем Лангсдорфа наконец шлюпка ткнулась о борт Юноны.

Резанов ловко вскарабкался наверх, я при этом старался запомнить и копировать мышечные усилия хозяина своего тела.

На палубе я принялся с любопытством озираться. Никогда не видел так близко парусные суда: все эти блоки, канаты, тросы, реи, свернутые паруса. И запах дерева, смолы. И ещё какой-то, малопривлекательный.

Камергер в это время целенаправленно шёл вдоль борта. И внезапно застыл.

Вопреки моей воле глаза повернулись на разложенные прямо на палубе как показалось тушки птиц. Разных птиц. От них то и исходила удручающая вонь. Я судорожно выдернул из кармана надушенный платок, загородил нос, дышать стало немного легче, а Резанову хоть бы хны. Потом-то он мне растолковал, что на Аляске вонь при обработке шкур каланов гораздо удушливее, так что амбрэ на палубе для него показалась семечки.

Хотел поинтересоваться таким вывертом восприятия, но почувствовал поднимающийся гнев, ведь физиология у нас общая, гормоны как-никак одни.

Резанов занес ногу. И нацелился ткнуть ближайшую тушку. Но я был начеку: чуть изменил траекторию голени. Башмак врезал по креплению мачты. Трос завибрировал, недовольно басовито по-шмелиному загудел. Командор зашипел от боли. Я стоически стерпел, довольный тем, что вовремя сумел канализировать гнев командора.

Едва понял что партнёр собирается заорать, хладнокровно напряг голосовые связки. Тело при этом разевало рот, пучило глаза махала руками, но ни звука не вырвалось.

Вахтенный помощник капитана, увидев командора поспешил с виноватым видом навстречу. И пока не произошло непоправимого, я зашипел: "Николай Петрович, не делай глупостей! Ты что это выдумал!

Командор словно очнулся, взял себя в руки, махнул рукой подходящему вахтенному помощнику: мол, ничего не надо, я сам. Для меня выдавил: "Это проделки подлого Лангсдорфа. Надобно сию падаль немедля выкинуть за борт".

Я проницательно сыронизировал: – А не ревнуешь ли ты, вашбродь. Небось за его беседы с кончитой, когда на лугу он объяснял ей свои исследования?

Резанов насупился.

Я насколько мог проникновенно продолжил:, "Николай Петрович, поругаться Дело нехитрое. Но вспомни сколько он тебе пользы принёс. Вот сейчас, кстати, пошли к нему, надо рану на боку обработать чтоб не загноилась. А потом ребёнка-то Кончита ждёт от тебя, а не от него".

Подождал пока Резанов переварит и успокоится, потом воскликнул: "Слушай! А у меня появилась превосходная идея! Пошли. Только не мешай мне и я вас помирю".

Я вежливо постучал в каюту, которая предназначалась корабельному врачу. Резанов пытался шевелить бровями, чтобы показать своё недовольство. Ну да сейчас мне не до его капризов.

– Да, Да, войдите, – последовал ответ и я распахнул дверь. Ко мне порывисто обернулся высокий нескладный мужчина в кожаном фартуке поверх сюртука с закатанными по локоть рукавами. Прямо Паганель из любимого мною старого Советского фильма "Дети капитана Гранта"!

Распознать европейца в нем можно было только лишь по едва заметному не акценту даже, а чрезмерной старательности выговаривание русских слов, построения русских фраз и предложений. Редкий мой соотечественник так говорит.

Первое, что я почувствовал: резь в глазах от ужасающей вони, стократно превосходившей ту, которую обонял на палубе. А я-то думал, что хуже уже некуда! Несло болотом, рыбой, навозом, внутренностями, перьями. И немудрено: на столе лежит препарированная, по моим представлениям, утка. кожа с перьями отдельно, внутренности, кости тоже разложены по сторонам. Я еле сдержал рвотные позывы, но проглотил подступивший к горлу ком: хозяин лаборатории мог превратно понять такую реакцию. Лицо экспериментатора вытянулась при виде вошедшего – видно не частым гостем в его обиталище бывал Командор экспедиции.

– Что Вам угодно? – сдержано поинтересовался Лангсдорф.

– Это, так понимаю, – показал движением подбородка в сторону птичьей тушки, – чучело готовите? – Сделал вид что не обратил внимание на вызывающий тон я.

– Да. Имею право У меня прописано это в контракте, как Вы помните. – вздёрнул подбородок хозяин каюты.

Я примирительно поднял руки: – Да-да, Григорий Иванович. А много ли Вы успеете заготовить – мы ведь скоро отплываем.

– Увы нет, – сокрушенно вздохнул собеседник. – Стрелок я никудышный… А Вы, – тут он полыхнул глазами в мою сторону, – Ваше сиятельство, – помощников скупо выделяете.

Я поморщился. Сейчас мне никак не хотелось спорить.

– Что правда, то правда, – обезоруживающе развёл я руками, – моя вина в сём имеется.

Резанов внутри возмущенно засопел, ничего ради дела придется ему потерпеть, а я продолжил: – Григорий Иванович, а вот чтобы всё это, – я подбородком указал на препарированную дичь, – и там, на палубе выделать как можно скорее, сколько Вам помощников надобно?

– Хороших ещё двое достаточно, – пожал плечами собеседник и пытливо, уже без враждебности поглядел на меня.

– А кого из команды хотели бы заполучить?

Лангсдорф назвал матроса и корабельного кузнеца. Мол, оба охотники, превосходно разделывают тушки, а это самая нудная работа, так что ему останется лишь набивка чучел, а по времени сие пустяшное. Я тут же, под недовольное внутреннее ворчание командора отдал соответствующие распоряжения вестовому. Лангсдорф учтиво поблагодарил.

– А скажите, Григорий Иванович, словно не заметил сарказма в Голосе немца, – так вот я чем хотел поинтересоваться: А что, если бы Вы могли делать очень натуральные картинки, – на вскинувшего веки ученого я поднял ладонь, упреждая возражения., – Вот Представьте что не только вот такая утка будет сидеть на ветке. Это, конечно очень хорошо, Очень наглядно и сразу всё ясно про неё. Но если на картинке будет изображена она в её природной среде, с окружающей обстановкой, Да с её товарками. И, может быть, селезнем, который вокруг неё увивается.

Лицо натуралиста приняло мечтательное выражение. Он тоже представил эту картину. Вздохнул: – Это было бы превосходно Ваше сиятельство, – но художник-то я, как Вы сами прекрасно знаете, никудышний… Да и будут ли они дожидаться, покуда я их нарисую… Сколько времени уйдёт… Нееет, всё-равно это не выход… Хотя, – он поднял вверх палец, – это конечно было бы замечательно.

– А что, если я Вам дам такой инструмент, Григорий Иванович, а точнее мы с Вами вместе его сделаем, который мгновенно будет делать такие картинки: Раз и она у Вас готова, 2 – и следующая.

Лангсдорф недоверчиво воззрился на меня. А Я продолжил: – Вы не сомневайтесь. В твердости моего слова Вы имели возможность убедиться. – Корабельный врач хмыкнул.

Невозможно было понять: то ли он соглашается, то ли оспаривает. Я предпочел сделать вид что принял это междометие за согласие. – Так, смотрите, – я Подошёл к столу, – есть у Вас листок бумаги? – Корабельный врач быстро вытер руки о какую-то тряпицу, вытащил листок и карандаш. – Скажите, есть у Вас вот такая соль серебра, – написал я.

Лангсдорф сощурился читая. Потом поднял удивлённое лицо: – Не знал что Вы обучались в университете! Это же знания никак не ниже университетских!

– Ооо, у нас в артиллерии ещё и не тому учили, смеясь напустил туману я, – Так есть такое или нет?

– Да, есть.

– Тогда нужен ещё желатин. Найдётся?

– У меня нет, но я видел В Лавке На берегу, достать можно, – деловито включился в обсуждение Лангсдорф.

– Отлично! А вот такое вещество найдём? – я написал формулу тиосульфата натрия.

Натуралист внимательно посмотрел, почесал затылок и сказал, что, Пожалуй, и это может достать.

– Угу, фиксаж есть, – про себя подумал я, – а проявитель заменим соком смородины когда-то удачно экспериментировал.

– Ага. Тогда давайте, Григорий Иванович, Вы вот это делаете, А я закажу корабельному плотнику сделать ящик как для камеры-обскуры, знакомы поди. Да стеклянные пластинки нарезать. А ещё вот такое увеличительное стекло для объектива у Вас есть?

– Так Вы… камеру-обскуру… Нууу, – ну разочарована протянул Лангсдорф, – это очень долгий процесс. Я знаю, в Европе… – но я не дал докончить:

– Да-да, понимаю: Вы наверное имеете в виду даггеротипирование?

– Вы и такое знаете!? – в глазах учёного плескался искренний интерес.

– Знаю. Только хочу предложить Вам пусть похожий, но гораздо более быстрый процесс. Вот увидите как замечательно это будет работать.

– Откуда Вы все это знаете? В артиллерии наверняка такого не было, – всё-таки не удержался от чисто немецкой иронии корабельный врач.

Я только загадочно улыбнулся.

Не мог же я рассказать, как в детстве и юности занимался любительской фотографией. И не одну пленку и пачку фотобумаги испортил. И как по методичке от 1925 года для фотографических салонов, найденной в макулатуре, делал самодельные фотопластинки и фотобумагу. И даже фотопленку плохонькую получал. А как правдами и неправдами добывал химикалии у учителя химии и в агрохимлаборатории это отдельная "песня"!

– Добро, Григорий Иванович, – уже деловито подытожил я, приступаем. А сейчас дайте-ка мне чуток спиртику да клочок чистой материи.

Лангсдорф выдал затребованное и с нарастающим профессиональным любопытством наблюдал, как я протер смоченной спиртом материей рану на ребрах и перевязал оставшимся лоскутом.

– А это Вы зачем? – кивнул врач на плоды моей работы.

– Обеззараживание. Чтоб не загноилось.

Лангсдорф недоверчиво сложил брови углом, но промолчал, сейчас его мысли оказались заняты куда более насущными делами.

Вечером, потемну Уже, когда я ввалился в каюту-лабораторию Лангсдорфа, добрый немец едва не впал в гнев, при виде человека, которого сослепу принял за простого матроса, и мне пришлось рассказывать, как я получил у баталера матросскую робу, более сподручную на корабле, нежели командорское одеяние, которое то там зацепится, то тут испачкается… А в этой одежде, на вид грубой, но прочной, чувствую себя свободнее. Удовлетворившись объяснением, учёный сменил Гнев на милость.

Резанов справа явно скучал, позёвывал и в конце концов задремал, судя по потяжелевшему боку. Пусть, лишь бы не мешал.

Дальше мы, словно увлеченные пацаны-шкодники принялись за эксперименты.

Мне это напомнила Школьные годы: когда ночи напролёт вот также просиживал в импровизированной фотолаборатории, в которую превращал свою комнату: завесив шторами приносил ванночки, фотоувеличитель ставил, банки с растворами, плёнки, готовые снимки развешивал. А утром с красными от недосыпа глазами, но зато с набитым фотографиями – прекрасными фотографиями! – портфелем весёлый и безалаберный мчался вприпрыжку в класс.

Вечером, при красном фонаре мы наносили на стеклянные пластинки и картон смесь желатина со светочувствительным составом. И напоминали двух проказливых пацанов. я нетерпеливо переставлял ноги. При этом случились два знаменательных события, которые разительно повлияли на течение всего дальнейшего.

Первое событие определило мои взаимоотношения с Резановым. Камергер, который поначалу без интереса, как бы лишь по надобности присутствующий, мало-по-малу втянулся, заразился моим энтузиазмом. Да и что удивительного, гормоны-то у обоих общие, вот он волей-неволей поддался влиянию мыслей постояльца. А подпав под влияние сообразил, что обращение друг к другу согласно этикета излишне продолжительно. И незаметно для себя перешел на "ты".

И теперь в запале, улучив момент спросил: "А воон то если подсыпать, будет лучше?" – "Не, так испортим", – улыбнулся я, и командор ничуть не обидился, согласно кивнул.

А второе событие подняло Резанова в глазах Лангсдорфа как человека ученого на недосягаемую высоту. Дело в том, что хотя сам фотопроцесс я помнил назубок, количественный состав смесей сильно подзабыл. Ведь делал-то светочувствительный состав всего пару раз, только интереса ради, для практических нужд фабричные всё-таки подходили лучше и их хватало. Но я недаром слыл отличником по химии в школе, тогда как по остальным предметам учился ни шатко ни валко на уровне "хорошиста", а вот химию истово любил. И это невзирая на то, что учитель преподавал откровенно топорно. Так вот, расчёт массово-весовых параметров реакций по химическим формулам я выполнял отменно. А квалификацию, как известно, не пропьёшь. Так что опытному пути определения состава смесей, который практиковал Лангсдорф я противопоставил, а точнее предложил заменить для ускорения предварительными расчётами. Благо периодическую таблицу химических элементов Менделеева помнил наизусть, как первоклассники таблицу умножения.

Немец ворча вначале нехотя уступил, как он был уверен сугубо штатскому чиновнику. Но по мере появления на листках бумаги незнакомых письмен лицо вытягивалось. А когда командор, сверяясь с сей абракадаброй уверенной рукой принялся отмерять, взвешивать и перемешивать порошки заинтересованно склонился над плечом. Когда же с первых же составов вышли искомые смеси уже задышал на ухо в исследовательском ажиотаже. Позже Резанову придётся объяснять свои познания природной любознательностью и поразительной удачливостью. А пока мы лихорадочно химичили.

Где-то в третьем часу ночи я наконец-то сообразил, что Резанов не мальчишка, человек в возрасте, ему нужен отдых и нехотя, но предоставив самые полные инструкции Лангсдорфу, который и не думал отправляться На покой сам закрыл за собой дверь в импровизированную фотолабороторию.

Сам я привык просыпаться до рассвета. Так произошло и на сей раз. Однако камергер вставать никак не желал. Пришлось прибегнуть к всяческим ухищрениям: жужжать у него над ухом и т. п. В общем недовольный камергер кое-как пробудился, начал браниться, что "в такую рань не привык вставать" и всё такое прочее. Я Однако был непреклонен: Где уговорами, где увещеваниями, где угрозами всётаки заставил его подняться и умыться. Но тот всё ещё не понимал для каких целей в такую рань стал. И когда я взялся за матросскую рубаху, возмутился: "Чего он будет в это облачаться? Не престало ему…"

"Да, вчера-то ты молчал", вашбродь, – язвительно напомнил я, – "когда получали. А сегодня что? Сейчас пойдём делать с тобой на палубу зарядку".

Тут уже камергер почувствовал себя в своем праве, упер руки в боки, топнул ногой и заявил, что "ему: графу, командору, не престала при нижних чинах всяческими выкрутасами заниматься!"

Я внимательно выслушал, а потом вкрадчиво спросил:

"Николай Петрович, невесте твоей пятнадцать лет, тебе сорок два года уже – дальше будет ещё интересней. Как собираешься ей соответствовать в физическом плане?"

Резанов похватал ртом воздух, Но что ответить сразу не нашёлся, и я "сгладил углы": "Да и потом, сейчас, с утра на палубе скорее всего никого нет. Да и никому ты не нужен, поверь мне на слово вашбродь. А вообще будем потихонечку менять образ жизни. Так что привыкай", – жёстко закончил я. И немного подсластил голосом кота Матроскина из мультика «Каникулы в Простоквашино» моего времени: "Это, вашбродь что. Мы с тобой ещё и бегать начнём!"

Командор на миг замер. Но видимо благоразумно решил сейчас не перечить, дабы не обострять и без того ненавистную ситуацию.

После чего Резанов всё ещё ворча облачился в матросскую робу, хотя я всячески подгонял, осторожно приоткрыл дверь, выглянул, словно тать крадущийся в ночи проскочил коридор не ощущая холода босыми ступнями и взлетел на палубу.

Вахтенный офицер очнулся от дремоты при виде невероятной картины: в таком виде никогда командора не встречал. Никак не мог сообразить: то ли отдать честь, но тот вроде как матрос, то ли… Так и не решив, просто гаркнул что "всё в порядке!" Резанов отмахнулся, он видимо досадовал, что всё-таки кто-то его заметил. Мне же было непонять, что тут такого.

Небо на востоке серело. Но на палубе достаточно хорошо видно и я начал с простых упражнений: приседаний, махов, отжиманий. Тело всё ещё слушалось нехотя. Отжался всего три раза, после чего руки подломились. Приседать вышло поболее. И камергер уже злорадствовал, надеясь что этим всё и завершится. Однако я не думал на этом успокаиваться. Ещё поприседал. Потом отожмался. Начал махи руками, добавил ногами. Ещё и ещё. Где-то около сорока минут, часов-то я не взял, Так издевался над телом командора новый гость – попаданец.

Резанов поначалу злился. Но постепенно вошел во вкус, тело разогрелось, стало более гибким и тепло стало даже туловищу и ногам.

В этот момент внизу, По ступенькам загрохотало. И над палубой возник аппарат-светописец как какой-то монстр: на треноге по виду почтовый ящик с трубой спереди и свисающей сзади шторы за неимением специальной плотной материи. Я-то знал, что это фотоаппарат такой Примитивный. Но никто из ныне живущих в начале 19 века ничего похожего не видел. И впередсмотрящий матрос в "вороньем гнезде" свесился, пытаясь разглядеть что это такое за чудо-юдо, и вахтенный офицер во все глаза пялился. Заинтересовался и командор, ведь целого устройства он пока не видел.

Довольный Лангсдорф устанавливал на палубе свой аппарат. По его виду я догадался, что ожидается хороший результат. Новоиспечённый фотограф приноравливался, несколько раз снимал-надевал колпачок на торчащую из короба трубу. фокусничал под покрывалом. Вытаскивал из сумки Картонные, чёрной бумаги кассеты, подсовывал под штору. Хотя вчера мы отработали всю процедуру, но в натуре Лангсдорф делал это впервые. Новоявленный светохудожник разглядывал на задней матовой поверхности изображение, наводил резкость. Я хоть искоса и поглядывал, но занимался своей зарядкой.

Лангсдорф повернул аппарат на меня физкультурника и попросил, благо первые лучи солнца уже выглянули, замереть. Резанов занервничал, но отступать некуда. Утро выдалось ясным, море спокойным, корабль стоит на якорях неподвижно. Я остановился, принял хулиганскую позу: согнул руку в локте и как бы показывает бицепс. Которого конечно небыло в теле Резанова. Но позу соответствующую принял и зверски оскалился. Лангсдорф мелодично засмеялся, попросил замереть, какие-то манипуляции выполнил под чёрным покрывалом, снял крышку-колпачок с объектива, подергал-подвигал трубку, нахлобучил колпачок, достал коробку из сумки, опять вытащил руку, сдёрнул колпачок, которым описал круговое движение, по крайней мере такой пас я показал ему вчера, который видел фильмах сро старинных фотографов. В наступившей тишине послышался плеск весел приближающейся шлюпки.

Вскоре раздался стук о борт и минуту спустя на палубу по веревочной лестнице чертыхаясь вскарабкался лейтенант Хвостов. Который всё ещё нетвердо стоял на ногах. Увидев на палубе необычную каракатицу, трехногую, сбоку от которой торчали ноги – это он точно узнал – корабельного врача, от удивления по-индюшиному склонил голову набок. В этот момент послышался голос Лангсдорфа: "Секундочку!" – после чего из-под шторки высунулась рука, протянулась к трубке впереди, которую подвигала взад-вперёд и закрыла зияющее аки жерло малой пушчонки крышкой. Затем выудила из сумки внизу чёрный пакет и скрылась. Вскоре однако вновь появилась, сорвала только что надетую крышку и описала круг перед аппаратом, и опять нахлобучила на место. Похмельный капитан "Юноны" только проводил её осоловелыми глазами. После этого из-под материи высунулось улыбающиеся лицо корабельного лекаря: – Здравствуйте, Николай Александрович. Доброе утро.

– Доброе, – простуженно пробасил тот.

Судя по виду у него крепко болела голова, и настроение Поэтому было препротивнейшее. Плюс на голову Хвостова откуда-то появился Командор – который обычно спал подолгу, а тут торчал на палубе с утра пораньше в матросской одежде, да ещё босиком. Страдалец замотал головой, видимо в надежде. прогнать наваждение.

Налитые кровью глаза выпучились. Резанов Подошёл, посмотрелл, иронично сказал: – Дааа, хорош! Давайте-ка голубчик, Ложитесь спать. В два часа по-полудни жду у себя в каюте.

Проштрафишийся капитан шумно выдохнул и последовал столь желанному для него сейчас приказанию.

Полчаса спустя едва за Лангсдорфом закрылась дверь командорской каюты, оставшись в одиночестве Резанов обратился ко мне: "Сергей Юрьевич, а ловко Ты Григория Ивановича оборотил в собственную Веру". – "Ну да, – откликнулся я. – Теперь он Твой Ярый восторженный союзник. И все старые обиды надеюсь забудутся. Расположение такого всемирно известного учёного весьма пользительно. Но не это главное Николай Петрович, не это". – "Да? А что же?" – "Я ведь не просто так подкинул Григорию Иванычу светопись. Вот Вы сейчас помчитесь в Санкт-Петербург, дабы получить разрешение-благословение на венчание в Кончитой, так?" – "Да, всё так". – "А второй Вашей задачей будет присоединение Калифорнии к Российской Империи". – "И тут Вы правы. Есть у меня такое серьёзнейшее намерение. Я и места присмотрел". – "Воот, вашбродь. Но одно дело когда Ты это предложишь на словах – Да, Твой авторитет, Твой вес при дворе, в глазах Императора достаточно высок! – Но одно дело когда Ты всё Опишешь словами и совсем другое дело когда Ты представишь соответствующие светоснимки! Причём в грамотной последовательности – я Тебе подскажу, У меня есть опыт из моего времени в таких представлениях. Мы с Тобою поразим воображение Императора. И таким образом скорее повернем его мысли в сторону присоединение Калифорнии. Ты сейчас что застанешь в Санкт-Петербурге? К моменту, когда Ты доберешься до столицы пройдет самое малое половина года. А это значит, что если ничего не изменится – а пока мы с Тобой не взялись за дело всерьез, ничего не изменится – то где-то в декабре 1806 – январе 1807 года Наполеон разобьет Михаила Илларионовича Кутузова и Австрийскую армию. И Российские войска вынуждены будут отойти за Неман. Таким образом Наполеон со своим войском окажется прямо у границ России. И, как я Тебе уже рассказывал, Александру первому ничего не останется как постараться заключить мир. Наполеону тоже этого хочется, Ну да это другая история. Так вот, нас с Тобою здесь интересует то, что все мысли Императора будут направлены на Европу. И в Петербурге будет проявляться недовольство. Поэтому Император будет раздражённый. Если Ты в этот момент сунешься со своими прожектами о присоединении ещё каких-то далеких земель…" – "Да, да, – перебил Резанов, – Но ведь это не просто земли! Это богатейшие Земли! Это и продовольствие для Аляски, которое не надо будет везти из России, и…" – "Вот, Николай Петрович! мы с Тобою это оба прекрасно осознаем! Но, чтобы это осознал Император, ему необходим это дело показать. Так Ведь? Так. А то ведь Тебе вполне резонно возразят, что расходовать и так невеликие ресурсы России куда-то в тьму-таракань в столь нелёгкую для Империи годину преступно. Вот здесь светописные картинки, светоснимки придутся как нельзя более кстати! Есть ещё у меня кое-какие мысли, Сейчас они ещё не созрели достаточно. Но надеюсь завтра я смогу еще более укрепить Твою позицию в глазах Императора и Света.

После ухода судового врача Резанов засел за документы. Я от нечего делать пару раз заглянул в бумаги, но обилие "ять" и старорежимных слов при чтении давались с трудом. Поэтому уяснив, что это какая-то Деловая переписка и немножко личной, которую по-видимому камергер с оказией отправлял через Европу в Санкт-Петербург, так наверное было быстрее, потерял интерес и принялся рассуждать о своих дальнейших планах. Без пяти десять вестовой доложил о прибытии "сеньора Лопеса".

Я разумеется не знал кто это такой, Почесал за ухом кончиком пера и Резанов, пожевал губами махнул рукой – раз пришёл, так пришёл:

– Пусть входит.

Порог переступил, да-да, Фернандо. Держался молодой испанец гордо, спина прямая. Но не рассчитал при своём приличном росте высоту дверного проема. И перо, зелёное на этот раз, ударившись о притолку сломалась. Снимая шляпу для приветствия заметил это, опять сделал лицом обиженную мину.

Я едва не засмеялся, а Резанов не сдержался – улыбнулся уголками губ:

– Проходите, сеньор Лопес.

Следом за гостем, почти дыша в затылок, протиснулся Лангсдорф, лицо которого дёргалось и гримасничало. Я ничего не мог понять: "Зубы что ли болят?" Но по выражению глаз догадался, что невозмутимый обычно немец умоляет о чём-то просить. Но не решается.

Я подтолкнул Резанова узнать в чём дело. И командор разрулил ситуацию:

– Знакомы ли вы, сеньор Лопес, с нашим экспедиционным исследователем? Всемирно известным учёным и известным в Европе георгом Лангсдорфом?

Юноша с любопытством поглядел на корабельного врача. По-новому поглядел: раньше то ему представляли этого человека в незавидной роли переводчика. А сейчас он увидел Григория Ивановича в новом свете.

– Да, мы знакомились, – сказал с сомнением в Голосе испанец, – Очень рад, – поклонился Лангсдорфу. Тот отвесил ответный, и извинившись, Попросил у него разрешения как у гостя, пару слов сказать командору. Юноша благосклонно кивнул. И немец с достаточно сильным от волнения акцентом быстро-быстро заговорил, затараторил: – Николай Петрович, сеньор Лопес, – кивок в сторону Фернандо, – прибыл со слугой. А слуга его – индеец! И он своем народном одеянии.

Резанов вопросительно поднял брови. И этнограф заторопился: – Понимаете, я могу описать его, но чучело сделать как из утки не могу. А вот как бы светоснимок мне с него сделать.

Я не видел проблемы – вроде бы казалось: бери да фотографируй. Однако я в реалиях этого времени еще неважно ориентировался, Резанов быстрее понял о чём речь: – Так вы хотите, – начал он, – Да-да! Попросите, – молитвенно сложил руки на груди ученый сеньора Лопеса позволить мне сделать картину-светоснимок его слуги. – Резанов кивнул. И повернул голову: – Синьор Лопес, наш ученый собирает всяческие сведения о тех местах где бывает как путешественник. Это очень ценится в Европе. Вместе с Вами прибыл ваш слуга индеец и он хотел бы сделать его картинку. Позволите ли Вы?

Испанец расплылся в улыбке: – Да, конечно, рад служить Вашей Светлости! А где он собирается рисовать?

– А Вы не волнуйтесь, подготовка займёт десять минут, а сама съёмка картинки дело двух секунд.

Выражение лица Фернандо говорило о том, что он не очень-то верит, но стесняется расспросить подробнее.

– А вот Пойдемте, сами всё увидите, – Резанову тоже хотелось ещё раз посмотреть на этот процесс. Я, хотя и видел более совершенные, тоже обрадовался развлечению.

На палубе стоял с независимым горделивым видом, как будто бы у себя в прери индеец в кожаных мокасинах штанах и куртке. С волосами, заплетенными как в косу, с пером. Матросы то и дело косились на него. Но субординацию соблюдали, с лишним вниманием не лезли.

Фернандо обратился к нему видимо на его языке, потому что никто не понял. Краснокожий выслушал, коротко гортанно ответил. Фернандо разочарованно развёл руками: мол, он отказывается, считает что в картинке его душа и он не хочет свою душу отдавать. Я был обескуражен. Но Резанов нашёлся быстро:

– Сеньор Фернандо, а если я ему в ответ свою картинку подарю?

Испанец с загоревшимися глазами перевёл этот вопрос слуге. Тот помолчал с минуту, после чего коротко что-то ответил.

– Он сказал "Да, согласен"!

– Ну что, Григорий Иванович, пока Ваш экспонат не передумал, – обратился я к Лангсдорфу, – Давайте-ка светописец наш сюда.

С несвойственной для него прытью учёный сломя голову кинулся вниз по трапу. И уже через минуту с помощью кряхтения и двух матросов вытащил на палубу и установил светописец. Странное устройство поразило даже невозмутимого индейца: Хотя он старался сохранить Независимый вид, Однако глаза его блестели, то и дело постреливали на аппарат. Лангсдорф скрылся под покрывало. Следующим на места слуги испанца встал Резанов. Фернандо, заинтересовавшись процедурой попросил тоже сделать ему картинку. Так прошла первая в мире фотосессия.

Будь больше пластинок, то наверное оказалось бы больше желающих. Но Лангсдорф поднял последнюю кассету, разочаровал что "Всё!".

Когда разгоряченные герои светосьемки ввалились обратно в кабинет-каюту командора, Фернандо вдруг опять принял официальный вид, откашлялся и начал: – Сеньор Резанов, Вы вчера назначили мне на десять по-полудню и вот я здесь. Прошу принять меня в ученики Вашей светлости. – Закончив речь замер в ожидании.

Резанов сделал вид что задумался, принялся жевать губами, а сам буркнул мне: «Что я тебе говорил. Ну и как прикажешь поступать?" – на что я невозмутимо ответствовал: «А что такое? Бери. Малый он грамотный, местный, знакомства какие-никакие имеет – бери, пригодится. А драться, так уж и быть, я его подучу».

После минутной паузы командор прихлопнул ладонями по столу как бы приняв решение: – Ну что ж, сеньор Лопес, могу взять Вас в Русско-Американскую компанию, а пока к себе секретарем. Это Вас устроит?

– Несомненно! – задохнулся от восторга юноша.

Будучи морским офицером, человеком чести лейтенант Хвостов раз дав обещание, выполнял его неукоснительно. И без пяти два шагнул в каюту командора. И встал в позе, которая должна была означать стойку смирно одновременно показывая презрение. Любой морской офицер, прошедший гардемариновский корпус умел это делать Превосходно. Внутренне усмехаясь я исподволь наблюдал, как посетитель воздел очи к потолку, как бы говоря: "Ну давай бухти как космические корабли бороздят просторы Большого театра".

Но в наступившей тишине слышалось только шорканье пера командора по документам. Я заметил, как Хвостов скосил глаза вниз: он-то видимо ожидает нахлобучки, а тут такое.

Внимание на вошедшего никакого.

Тогда посетитель переступил с ноги на ногу и как бы от скрипа половиц я поднял глаза. Еще раз внимательно осмотрел вошедшего, будто диковинку какую, потом порылся в бумагах, достал большой лист с картинкой И пальцем поманил к себе капитана корабля. Тот завороженно приблизился. И, следуя указанию перста, пригляделся к картинке. На какого-то мужика с головой набок.

Сначала на лице Хвостова возникла улыбка. Но вот лоб пересекла складка, губы вытянулись: опознал в этом Раздолбае самого себя. Приподнял голову, недоверчиво посмотрел на командора. Я кивнул на картинку:

– Хорош, а?

– Дааа, – просипел Хвостов. Дубленое штормами лицо пошло бурыми пятнами, выпрямился, прокашлялся: – Ну что ж. Воля Ваша. Теперь Вы имеете прямые доказательства. Имеете возможности… – но я не дал ему договорить, прервал смехом.

Не просто смехом – хохотом. Такого Хвостов от командора никогда не слышал, поэтому воззрился в изумлении.

Отсмеявшись, я промокнул носовым платком уголки глаз от проступивших слёз: – Напрасно Вы, Николай Александрович, меня обижаете подозрением в недостойном использовании доказательств Вашего… Хммм…. Недуга, – наконец подобрал нужные слова в затруднительном положении я, – А это, – я постучал пальцем по поразительно чёткой, прямо как живая, картинке, – наш опыт с Григорием Ивановичем. Никуда это картинка не пойдёт, – Я поднял её со стола и взялся так, как-будто собираюсь порвать.

Спектакль сработал, в медлительности Хвостова никто упрекнуть не мог, он тут же с жаром воскликнул: – Стойте! Ваша светлость, умоляюще поднял глаза, – Отдайте её мне.

Теперь уже оторопел хозяин кабинета: – Зачем?!

– Отдайте. – вид у капитана был торжественный и я шепнул командору: "Отдай, вашбродь, отдай, – Резанов хмыкнул: Сам и отдай", – уступил мне место.

– Пожалуйста, пожал плечами я. И протянул картинку. – Да, это называется светописью, чтобы Вы знали. Ну что ж, Николай Александрович, надеюсь, что мы с Вами победим-таки Ваш недуг. А сейчас идите, справляйте свои обязанности.

Надо сказать, Хвостов повесил эту светопись у себя в каюте. И, когда ему неимоверно хотелось выпить, заходил, садился на койку и долго внимательно разглядывал картинку. Потом вздыхал, поднимался, уходил, но с алкоголем с той поры завязал.

Глава 4: Невидимая сила

в которой Савелий чтобы добраться до золотых россыпей вспоминает как в детстве строил паровой кораблик.

После ухода Хвостова Резанов пописал ещё с часок. Потом отложил перо, с хрустом потянулся. Я к этому моменту уже кое-что придумал, толкнул хозяина тела: "Слышь, Николай Петрович", – камергер замер. Столь равное Обращение, по его опыту, означало серьёзные намерения гостя. Поэтому серьёзно же ответил: "Что, Сергей Юрьевич"? – "Консультация Твоя нужна. Мне не хватает сведений для принятия решения. Вот скажи: что важнее окажется в глазах Императора: шкуры морского зверя или золото? Учти, что основной покупатель пушнины, Европа, для России скорее всего окажется недосягаемым из-за происков Наполеона". – "Так Ты сам и ответил: золото оно всегда и везде золото. Те же шкуры всё-равно в конечном итоге на золото же и меняется. А что это Ты про золото заговорил?" – насторожился камергер.

"Видишь ли, Николай Петрович, тут, неподалеку обширнейшие золотые россыпи. Богатейшие! Через сорок лет, если ничего не изменится, американцы захватят сие земли исключительно из-за сего самого презренного металла. А мы с Тобой могли бы наложить руку России на это богатство прямо сейчас. Причём, чтобы не быть голословными пред царем, сходим туда и наберем самородков для показа. А Григорий Иванович заодно наснимает светописей в подтверждение. Как Ты полагаешь, такой подарок склонит чашу весов в глазах Александра I в пользу присоединения земель этих к России? К тому же здесь есть и ещё один аргумент в пользу данного предприятия". – "Знаешь, Сергей Юрьевич, очень занимательные вещи Ты говоришь. – сдвинул брови Резанов, – И весьма пользительные для блага державы, насколько понимаю интересы Империи. Золото – шутка ли! Но как далеко рудник? Многое ведь упирается в трудности добычи. Золотых промыслов и в России довольно, только добраться до оных порою весьма, весьма затруднительно…" – "Карта побережья есть?" – оживился Я. И когда командор покопавшись в рундуке, заменявшем на судне сейф, разложил на столе требуемое, я потер руки и ткнул пальцем: "На дне сей речки, которая впадает в океан. Километрах в пятнадцати от побережья, то бишь верстах в десяти примерно. А отсюда верстах где-то в ста – ста пятидесяти, – прикинул Я.

"А какой аргумент ещё?" – ввернул заинтригованный камергер. – "Скоро войскам Наполеона в Европе кормиться станет сложно. А здесь, в Америке у Франции между Испанскими владениями и Русскими есть Канада. И отсюда пойдут караваны судов с провиантом. Так вот стоит перехватить их – на войне как на войне! Сами французы так говорят – и Наполеон сам сдуется. Кстати, если опять-таки ничего не изменится, то в 1812 Бонапарт вероломно нападёт на Россию и Михайла Илларионович Кутузов именно так его, супостата, и одолеет. Погонит по дорогам, которые сами лягушатники и разорят. Те от бескормицы и околеют почитай все кряду". – "Дааа, страшные вещи Ты вещаешь, Сергей Юрьевич… – помрачнел Резанов. – Но ведь заложить и построить корабли тоже времени стоит. Да и людей, инструменты доставить… Хотя бухты здесь отменнейшие!" – "А золото на что?! Тем же американцам заплатим – они за золото чёрта достанут! А уж кораблей на своих верфях нам наклепают! Потом можно их корабелов и к себе переманить, но не будем пока загадывать. Так что предлагаю не медля и отправиться".

"Юнона и Авось ещё под погрузкой продовольствия, Ты, Сергей Юрьевич, не забыл? – командор поднял ладонь, упреждая мои возражения, – а груженые скорее всего в речку не войдут". – "Почему?" – не понял я, сухопутный гость.

– "Осадка большая", – и, видя мое непонимание добавил, – "глубоко сидят". – "Ах ты ж, – хлопнул я в досаде себя и заодно Резанова по лбу, – "тогда… – я задумался, – тогда надо небольшой кораблик прикупить. На нём и сгонять. Хватит на это денег?" – "Пожалуй это выход, – пожевал губами командор, – Только времени в обрез, некогда искать".

– "Но и руки опускать не стоит. А тем более упускать золото из рук. Давай-ка Вашбродь Фернандо спроси, тестя своего, может ещё кого припомнишь, Ты ж тут среди бар крутился".

После нашего разговора камергер отправился на очередное свидание с Кончитой. Ну, конечно же по моему совету иновременца взял с собой Лангсдорфа, а тот без светописца теперь уже нигде не появлялся. Оно и к лучшему.

Камергер преподнёс Кончите две своих фотографии с подписями, как я советовал, которые вставил в заказанные у корабельного плотника деревянные рамки как для картин. Мне понравилось та, на которой он сидел за столом с бумагами. Ну что: нормальный серьёзный дядька. Однако невесте почему-то приглянулась совсем другая. Она смеялась до слез, тыкала пальчиком и прижимала к груди тот снимок, самый первый, где командор дурачился, со зверской рожжей, на зарядке. Вот и пойми этих женщин!

Светоснимки произвели фурор в доме коменданта форта. У домочадцев и гостей горели глаза, новоиспеченный светописатель пританцовывал от желания всё и вся запечетлеть и я ловя удачный момент пригласил всех сниматься на новомодные светокартинки.

"Ты что, зашипел мне в ухо камергер, – неприлично как-то… – Так, вашбродь, угомонись! Ты принёс им новомодную европейскую вещицу, они ж тебе ещё и благодарны останутся!" – Резанов отошел вглубь нашего общего тела, а я принялся руководить расстановкой людей, животных и предметов в живописные композиции, благо глаз на подобных фотосессиях в 21-м веке набил. Лангсдорф снимал без передышки и только время от времени машинально утирал пот с лица порядком помятым платком. Снимали вновь до полного израсходования запаса взятых с корабля светочувствительных пластин.

Резанову более других пришлась по вкусу светописная картинка, где Кончита гарцевала верхом на породистой тонконогой кобылице. И я саркастически заметил: "Вашбродь, вот так и тебе она со временем на шею сядет да погонять наладится". На что Резанов только легкомысленно отмахнулся: мол, Ну что будет, то будет.

На этом свидании при традиционной беседе с отцом Кончиты, я вскользь упомянул о нужде русской экспедиции. И Хосе Дарио Аргуэльо с живостью откликнулся. Подозвал Фернандо, который теперь также следовал неотступно за командором, кратко переговорил с ним и тот отвел к еще одному Дальнему родственнику.

То ли дядя, то ли брат, то ли племянник – и я и камергер запутались во всех этих родственных связях. С другой стороны я позавидовал как они друг друга поддерживают и крепко связаны, почти Как евреи.

Так вот этот самый родственник в своё время по протекции тестя камергера, К тому моменту коменданта крепости, купил неплохой участок земли под поместье здесь неподалеку. И за последние годы хорошенько обогатился. А вот теперь решил уйти на покой, вернуться в метрополию, продавал поместье. Сбывал сейчас и судно, батель.

На этом судне, по речушке, впадающей в океан, в бухту как раз этот самый родственник со своего поместья сплавлял продукцию, которую потом грузили на океанские корабли для отправки в Европу или здесь, на побережье Америки, продавали.

Если на русский манер переводить, батель – небольшой ботик. Как объяснил капитан "Юноны" это судно каботажного плавания, полупалубное. Тоесть до половины корпуса была палуба, дальше нет, как в обычной лодке. В бухте суденышко сейчас и стояло. Владелец торопился уступить нам обременительное теперь имущество, поэтому немедля отправил своего торгового представителя.

Кораблик нам понравился. Но командор решил призвать специалистов и вот тут я с ним солидарен. Последние тоже прибыли с осмотра весьма довольные. Хотя и не очень-то понимали Зачем такое суденышко в их переходе. В свои помыслы мы с Резановым их пока не посвящали.

Из докладной записки:

"Командору Калифорнийской экспедиции Русско-Американской компании, его светлости графу Резанову Н.П. лейтенанта Русского Императорского флота Хвостова Н.А., Мичмана Русского Императорского флота Данилова г.и.

Рапорт

Осмотренная батель в полной исправности. Содержалось бережно. Доски менялись вовремя. А паруса таки вовсе новые. Ходовые испытания в бухте Сан-Франциско показали приличную ходкость и превосходную управляемость.

Из недостатков: однако данное судно имеет прямое парусное вооружение и хорошо идёт по ветру, а под углом к ветру идти невозможно. Это объясняется видимо тем обстоятельством, что использовалась батель для плавание по реке, которая перпендикулярно береговой линии. Господствующие ветра в прибрежной зоне пассаты: днём дует с берега на океан, ночью с океана на берег. И для плавания вдоль побережья сия батель пригодна мало".

Я заерзал: "И что это значит, вашбродь?"

Резанов почесал за ухом кончиком пера: "Да сдаётся мне, Савелий, что дела плохи. Судно-то у нас есть… Но вдоль берега плыть на нём мы, увы, не можем. Разве что на вёслах". – "Ах ты, ёлки-палки… Ах ты коровья морда… – закипятился Я, – так-так-так, так-так-так", – я погрузился в раздумья, покуда резанов взялся за другие бумаги.

Сама собой в моей голове всплыла картинка из детства: Весеннее снеготаяние разлив, половодье. мы с ребятами пускаем кораблики. Вот я, такой важный, в расстегнутой на груди куртке, из-под которой видна тельняшка, вразвалочку иду к ручью.

У всех пацанов кораблики – ну что это за кораблики: обломок штакетины заостренный спереди, вбитый взамен мачты гвоздь и вместо паруса согнуты дугой лист бумаги.

А у моего кораблика нет ни мачты, Ни паруса – у него кое-что покруче.

И поэтому мой кораблик идет Не только вниз по течению, но и снизу вверх.

И Вот мой кораблик плывет, расталкивая кораблики других пацанов. Ребята с ревом, с плачем бегут к отцам. Кто к завгару, кто к директору магазина, а кто и ксекретарю райкома. мой Отец, как мне тогда говорили – капитан дальнего плавания. Я его никогда и не видел. "Вот, – говорят, – вот должен вернуться".

И поэтому я всем с жаром показываю, что вот тельняшка, отец подарил. Хотя на самом-то деле это просто свитер в вертикальную полоску: такой-то удалось мать уговорить купить, тельняшки не было. И я с помощью хитрых манипуляций и булавок закрепил на груди свитер таким образом, чтобы в куртке нараспашку можно было подумать будто это Тельняшка. Я и сам в это почти что верю. И про кораблик говорю, что отец прислал.

Хотя взрослые-то конечно поймут, что игрушка самодельная. Да и на самом-то деле я сам его сделал в сарае по одному из журналов, найденному в макулатуре на школьном дворе. В которых были тридцатых сороковых годов чертежи паровых машин для судомодельного спорта. Для судовых моделек.

Особо конечно пришлось поломать голову и поработать руками над моторчиком. Над паровым моторчиком. Но зато Теперь мой кораблик пыхтя и отдуваясь как всамделишний, настоящий корабль, слывет снизу вверх супротив течения. Расталкивая встречные кораблики и попадающиеся плавающие льдинки и снег на поверхности ручья.

Вот паровой моторчик я сейчас и задумал изготовить.

И решил сначала провести испытания: смогу ли я здесь сделать что-либо подобное. А как это провернуть?

Но, понятное дело, самому несподручно: как-никак для других Я – Командор, Граф, Ваше благородие и всё такое прочее. Могут не так понять. Хотя, конечно, даже Царь Пётр I не гнушался на токарном станке выточить деревянные детали. Но то царь…

Я толкнул в бок хозяина тела: "Слушай, вашбродь. Есть тут у меня кое-какая мыслишка…"

Накануне я подбил командора на обход судна. Для того, чтобы осмотреть: что имеется в моем распоряжении.

Непонятно было, найдутся ли в начале 19 века подходящие материалы. Вот поэтому-то и как попаданец подыскивал умельцев на корабле.

Я взял за правило разговаривать с нижними чинами, интересоваться их бытом. Хотя самого Резанова это коробило: не по чину – но тем не менее он в некоторых пределах доверял своему постояльцу и не мешал. Так вот ри очередном обходе "Юноны" я расспросил боцмана кто из корабельной команды склонен к механике. И тот, помявшись, назвал бомбардира Ерёму. Предмет затруднения почему он не хотел его сразу называть, так это тяга к загулам, запоям пушкаря. "Руки золотые, голова светлая, но как возьмется за стакан – то и глотка луженая", так его отрекомендовал боцман.

И вот сейчас Ерёма как раз входил.

Робко постучав в косяк распахнутой каюты вытянулся за комингсом в струнку. Я улыбнулся, поскольку хотел расположить парня к себе: – Заходи, братец, заходи.

Тот осторожно переступил через порог, представился: матрос-бомбардир Синельников Ерёма по вашему приказанию явился.

– Иди сюда, братец. Присаживайся, – указал я ладонью на стул напротив.

Затем молча сунул руку в ящик и плюхнул на столешницу огрызок разорванного ствола фузеи.

Ерёма внимательно её осмотрел, поднял глаза, типа: "что надо-то?" Резанов тоже недоуменно пыхтел в правое ухо, будто видел железяку впервые, хотя подготавливал всё при нём.

Я всё также молча взял листок бумаги, карандаш – перьевой ручкой как-то так и не научился пользоваться как следует, Резанов в основном писал – и быстро нарисовал паровую машину с качающимся цилиндром. Ткнул пальцем:

– Ерёма, вот такую штуку сможешь смастерить? Это будет здесь, это вот сюда, – показывал и рисовал я. Битых полчаса втолковывал что хочу. Но как только мастеровой сообразил что к чему, быстро перестал стесняться, ухватил суть.

И вот уже я объясняю Как из старого разорванного дула фузеи сделать цилиндр, Как из свинца отлить поршень, Как станину изогнуть, где просверлить отверстия, как вал, как винт устроены… Ну а уж лодочку из доски и горелку из сальных свечек Ерёма сам подсказал. Единственное над чем поколдовали, так это конструкция котла: пришлось в баке предусмотреть несколько широких трубок для прохода дыма, спаянных из медного листа для лучшей теплоотдачи.

Разошлись до того, что Резанов, который поначалу досадовал на то, что его отрывают от дела, в конце-концов заинтересовался сам как бывший артиллерист: как это будет в стволе двигаться такой снаряд как поршень от пара? Я пытался втолковать что пар от огня напитывается невидимой силой, подобно закрученной пружине, которой и выпирает поршень.

В конце концов Ерёма молвил:

– Вашбродь, сделаю Через три часа будет. Как раз до моей вахты успею.

«Дойдёт! – Не дойдет! – Дойдёт!" – Резанов одним глазом смотрел на двоих азартно спорящих Матросов, а другим через их головы на игрушечный кораблик, шныряющий близ «Юноны». Я про себя посмеивался: ну чисто мальчишка! Он переживал не меньше матросов, которые уже на чарку водки поспорили. Другие матросы тоже толпились у борта.

Но больше всех переживал бомбардир Ерёма. Наравне со мною.

Но вот подишь ты! – моделька длиной около полуметра (Ерёма мерил локтями да вершками, это я уже в привычные для себя единицы перевел(возле шлюпки, с которой её спустил ерёма, матроса на веслах с удивлением крутили головами, Ерёме хватило ума руль на Кораблике чуть-чуть повернуть чтобы далеко не уплыл, настолько тот ходко сновал вокруг шлюпки. "Пожалуй, на вёслах будет и не угнаться", – прикинул Резанов.

Теперь-то Он полностью поверил тем образам, которые подбрасывал ему я. Честно сказать, по-первости-то он шибко сомневался: Ну как так, Это же невозможно: из огня, из воды, без паруса… А вот поди ж ты!

Паровой кораблик был не первой моей моделью поэтому я наблюдал со снисхождением за ажиотажем у борта. Резанов поначалу важничал, как бы не пристало ему участвовать в забавах простонародья. Я чувствовал что любопытство гложет его и пользуясь сложившимся за последние дни отношением к командору как к человеку не Чурающемуся общаться с нижними чинами посмеиваясь подошёл к борту, матросы передо мной расступились и Резанов пригляделся к судомодели, которая бегала вокруг шлюпки.

Чуть правее, в нескольких метрах вдоль борта с неизменным Светописцем суетился Лангсдорф. Он умолял Ерёму внизу замереть на пару минут, чтобы он, Ламгсдорф, запечатлел исторический момент. Но Ерёма сам захваченный азартом и подгоняемый криками матросов всё никак не внемлил просьбе судового доктора. Тогда я, пользуясь своим положением начальника экспедиции взмахом руки привлёк внимание моделиста-бомбардира и зычно попросил удовлетворить просьбу светолетописца. Лангсдорф поднятием шляпы поблагодарил меня и ловко, весьма изящно снял и одел колпачок на объектив заранее заряженного светоаппарата.

У меня мелькнуло превосходная идея и я обратился к партнёру в теле: "Вашбродь, а ведь этот аппарат, этот процесс, – я мотнул головой в сторону светописца, – нужно привилегией закрепить за Россией", – "Зачем?" – не понял Резанов. – "а затем, что это статус Российской Империи поднимет в глазах европейцев. Да и всего мира! С одной стороны. А с другой – это деньги. И немалые деньги! Не против, если я сейчас об этом переговорю с Лангсдорфом?"

Резанов пожал плечами: "Пожалуйста…". Но я чувствовал, что несмотря на вынужденное примирение с ученым осадок в душе командора всё-таки остался, и он с облегчением перепоручает мне этот разговор.

Я отступил. И двинулся в сторону светолетописца, который в этот момент деловито менял фотопластинку. Моё место тут же заняли жаждущие зрелища моряки.

– Удобная штука, – кивнул я на аппарат для того, чтобы завязать разговор.

Лангсдорф поднял на меня блестящие возбуждением исследователя глаза: – Дааа, Ваше светлость, Замечательная вещь, весьма пользительная и удобная!

– А Вы знаете, Григорий Иванович, что я тут подумал? Я вот сейчас готовлю дипломатическую почту с оказией отправить. Давайте-ка мы с Вами заодно отправим заявку на привилегию на вот сей процесс. На аппарат-то не получится, Он уже всё-таки известен многим, а вот процесс, который мы с Вами разработали…, – Лангсдорф протестующе поднял руку:

– Нет Ваша светлость, это Ваш процесс!

– Ваша скромность известна всем Григорий Иванович, – покачал я головой, – но без Вас мне бы его так быстро не создать… Поэтому предлагаю, раз уж Вы считаете меня изобретателем, соотношение, ну скажем 55 к 45 долей оформить привилегию. И когда вернёмся в Санкт-Петербург тут же организуем производство.

Учёный возмутился: – Да я ученый-натуралист, я не делец!

– так и я не делец, вздохнул я и пожал плечами, – Но ведь это деньги. Если этим процессом без нашей привелегии воспользуется кто-то другой, эти деньги достанутся ему. Это во-первых. А во-вторых, это те самые деньги, которые Вам как учёному на Ваши изыскания придутся весьма Кстати! Вы не находите?

Лангсдорф хмыкнул: – Ну Вы делец, Николай Петрович. Вот никогда бы за Вами не подумал…

– Да какой там делец, дёрнул я левой щекой. Да, это, конечно, деньги. Но в первую голову это положение моей страны в глазах мирового общества. Это ставит моё государство в один ряд со столь просвещенными как Германия, Англия, Франция и другими Европами. Ну, тогда мы оформляем, – подытожил я.

Когда я отошёл, Резанов спросил: "Слушай Савелий, а зачем это нам?" – "А вот зачем Вашбродь: я надеюсь увлечь этим процессом Александра I. Сделать его, Ну или хотя бы кого-нибудь из членов Императорской семьи пайщикам, Ну так же как они пайщики русско-американской компании. А это что значит?" – "Вот это да!", подёргал за ус Резанов, как он всегда делал как я понял когда был приятно поражён, – "Это значит, что наше общество станет Императорским обществом, будет под покровительством Императорского дома. А это уже совсем другие деньги, совсем другой коленкор!" – "Да. А кроме того, светопись это, Николай Петрович, не только развлечение на потеху публике. Светопись, Николай Петрович, это ещё и снимки например преступников, которые будут у жандармов и у полиции, представляешь насколько легче будет тогда государстве порядок обеспечивать. Да мало ли чего ещё, чего сейчас мне в голову не придёт, То есть пока будем добираться до столицы мы придумаем – я вспомню ещё много-много пользы государству, которую может принести светопись. Так что Прямая Выгода Императору". – "Да, Сергей Юрьевич, голова", – засмеялся Резанов. Засмеялся впервые с того момента, как мы с ним Со-жительствуем в Едином теле.

Рев матросских глоток отвлек командора от рассуждений. Кораблик на стакане жира целых полчаса сновал вокруг шлюпки. Но вот порыв ветра поднял волну возле борта и опасно приблизившийся отважный кораблик опрокинулся. Он ещё дольше бегал бы, топлива хватало, но вот незадача. И разочарованные матросы хлопали друг друга по плечам, пытались выяснить: Кто выиграл. Тот ли, который ставил на то, что кораблик пройдёт до выгорания топлива. Или другой, который говорил что суденышко сгорит раньше. И как Теперь определить победителя. Я усмехнулся: Да, мне бы их заботы. А мне теперь предстояло построить настоящую паровую машину на настоящий кораблик – на батель.

Вечером, когда командор прогуливался по берегу с Кончитой, я приметил торчащий из груды мусора казенник старинной бронзовой пушки. и утром попросил корабельного приказчика доставить эту пушку на судно. Готов был заплатить за неё, но intendant крепости только выпучил глаза: чего это русским понадобилось древнее, да тем более выгоревшая сильно изнутри, ни к чему не пригодная уже пушка. Ну выкинули, да выкинули. Так, если только на бронзу. Ну вот по цене бронзового лома её и взяли.

В маленькой бухточке пятеро самых сообразительных Матросов под руководством Ерёмы приступили к установке паровой машины на батель. Вал заказали у местного кузнеца.

Котёл склепали сами из медных листов. Очень кстати один из работников оказался туляком из семьи потомственных мастеров самоварных дел. Он-то сноровисто гнул, лудил, паял и клепал невиданную емкость. А материал, на их счастье, оказался в запасе небольшой судоремонтной верфи, это уж боцман углядел да подсказал.

Резанов поначалу наблюдал со стороны. Как бы инспектировал. Но я тут же заставил полезть всё пощупать собственными руками. Камергер было возмутился: мол, штиблеты замараю, сюртук порву. Только Я весело шикнул: «Ничего вашбродь, у тебя слуга есть, почистит, заштопает. Да и знал ведь куда едем, мог бы и попроще приодеться!» Резанов только губы пожевал, крыть было нечем. Полез отдуваясь, оскальзываясь на раскисшей глине, больно ударяясь об угловатую конструкцию.

А я, лазая среди выпуклых медных листов сообразил, что котёл-то слабоват выходит, как бы не разорвало силой пара. Из закоулков памяти всплыла картинка из когда-то читаной книги о паровозах. Внук соседа-железнодорожника собирался выкинуть в макулатуру, а я перехватил. Так вот там было о системе связей внутри паровозного котла. Я по памяти Нарисовал. Туляк с бомбардиром склонились над рисунком, долго водили заскорузлыми пальцами, чесали затылки, но постановили-таки: «Барин-то голова!». В итоге котёл получился хоть и внешне неказистый, зато весьма прочный. Ну для тех условий, в которых его пришлось клепать.

Немножко помучились с гребным винтом, но и эту проблему решили: вытесали из бревна Конус, в который врезали лопасти из железных пластин.

Наладив переоборудование батели я занялся терзавшим вопросом. Попросил командора обещанную для слуги Фернандо светопись заключить в рамку и надписать. И вот теперь, во время перерыва торжественно – а уж это Резанов умел прекрасно! – вручил индейцу. Тот принял подарок с достоинством английского лорда, но загоревшиеся глаза выдавали душевное состояние. Так индеец первым на земле обзавелся фотографией Русского посланника с автографом.

Вот тут-то я и поинтересовался, устами Резанова разумеется, при возникшей доверительной беседе историей краснокожего. И услышал, как лучший – ну кто бы сомневался! – воин племени на охоте едва не погиб от когтей раненого гризли. Но сеньор Фернандо застрелил медведя. И индеец поклялся оберегать юношу. Наводящими вопросами: а где бился со зверем, где кочевало племя и тому подобными я, ушлый разведчик разговорил простодушного аборигена. Жаль о дубе-тотеме индеец хотя и слышал от других краснокожих, сам толком не знал где растёт Дерево

Я возликовал: всё-таки дуб имеется! И воспрял духом. Первым моим стремлением было всё на фиг бросить и кинуться на розыски чёртова дерева. Но что скажу Резанову? Нет, наплести-то с три короба могу, не впервой, на службе приходилось. Но то с врагами, а Резанов какой враг… И что же я, Савелий, вот так возьму и брошу Россию перед столь судьбоносными для Империи перепитиями? Да и потом: иди туда, не знаю куда не мой метод.

Через трое суток из бухточки вынырнула батель к Юноне, а затем от неё к Авось нещадно дымя (для отвода глаз с парусом, Хотя Никакого ветра не было. Испанцев этим обмануть было сложно, они поначалу удивились, но потом собрались на берегу и все тыкали пальцами в сторону кораблика, который Резанов назвал Мария в честь Кончиты) корабль бегал довольно ходко и наверное мог бы потягаться с парусником иди тот при хорошем попутном ветре.

Чем ближе подходил день отплытия тем сильнее росло во мне желание вернуться домой. Если первые дни, отходя ко сну, по ночам ворочался Командор, удрученный моим внезапным появлением в его теле, то теперь он смирился с этой мыслью, но зато я, зная о существовании дуба, потерял сон. Едва закрою глаза и перед внутренним взором встают картинки: вот мы с детьми в зоопарке у вольера бегемота, вот с дочкой из кубиков строим башню, вот сына на велосипеде учу кататься, вот мы с женой на пикнике шашлыки трескаем. И я задавался вопросом: "Савелий, а так ли оно тебе нужно, это золото? Ведь жили же здесь без тебя, и дальше будут жить. Ты уже многое сделал, Ты уже рассказал Резанову какова будет его судьба, и какова будет судьба России, и можешь ещё много чего рассказать, Пока не отыщешь дерева. А уболтать простодушного командора отправиться на поиски дуба, извернуться так для тебя ведь труда не составит, в здешние времена еще не владеют психотехнологиями смены убеждений".

Меня так и подмывало плюнуть на всё и ломануться на поиски выхода, на поиски дуба. Что я им тут, нанимался что ли?!

Так я думал, Но в груди свербило недовольство собой и я никак не мог понять Отчего хоть это недовольство, ведь всё так ясно я для себя разложил по полочкам… Поэтому ночами ворочался, злился и просыпался раздражительным. Это моё раздражение заметил даже камергер. Как-то утром, перед зарядкой, он помявшись как приличный человек, как интеллигенты в моё время, поинтересовался: "Сергей Юрьевич, что это с тобой? Что ты такой сердитый?" – "а?!" – очнулся я. И вот этот простой, Казалось бы элементарный, вопрос словно мгновенно высвободил невидимую силу, которая вдребезги, будто стеклянные, расколотила мои отмазки, поставила в моей тупой башке всё на свои места. Да ведь я на службе в группе никогда не бросил никого! И меня никто никогда не бросил, прикрывали спины друг другу, а ведь ведь друзьями-то не всегда были. Как же я тут, здесь, в этом времени могу, подумал даже что могу бросить того человека, который волей или неволей но приютил моё сознание. И ту страну, которую я и 200 лет спустя защищал. А значит: делай что должен Савелий и будь что будет!

Глава 5: Золото для державы

в которой Савелий понимает, что отыскать драгоценности мало

Собрались быстро. Для экспедиции закупили кирки, лопаты, носилки, мешки и другое. Я извелся от нетерпения, а Резанов медлил и всё находил какие-то неотложные задержки.

"Ты чего, вашбродь! – наконец не выдержал я, Чего время тянешь? Давно были бы на месте!" – "Боюсь всё это бросать, – признался командор, обводя рукой "Юнону" и "Авось", – Как без пригляда оставить… А случись с нами или тут чего, как узнаю и поправлю… И это было правдой: увлеченный своей идеей я совсем забыл, что нахожусь в ином времени и радио ещё не изобрели. Радио… А почему бы и нет? Штука, по большому счёту несложная. Когда знаешь как изготовить. А я знаю. Но помозгую попозже. А сейчас… "Вашбродь, мичман Данилов весьма ответственный и достаточно опытный офицер, чтобы в самой неблагоприятном исходе нашего похода доставить провизию на Ситку", "Да, это так", – вздохнул Резанов. К вечеру он отдал распоряжение на отчаливание.

Утром 14 апреля 1806 года батель "Мария" ходко порысила вдоль берега в направлении будущего форта Росс с командой в пятнадцать человек. Плюс я, плюс секретарь командора со слугой-индейцем, да ещё корабельный батюшка и врач Юноны Лансдорф с фотоаппаратом-светописцем. Для сельского хозяйства, как я читал в моем времени, земли там окажутся непригодными: то наводнение, то холода, но для контроля морских путей и колонизации территории Америки лучше не придумать. А продовольствие по-первости закупать станем, да и отсюда подходящие плодородные земли заимеем.

В экспедицию двадцать первым напросился капитан Юноны хвостов. Его неуёмный характер просил выхода, а рутина погрузки провианта для Аляски не выводила энергии полностью. Он с дозволения командора экспедиции поручил нудные работы своему помощнику. И вся компания отправилась в путь.

Для торговли с индейцами, буде таковые окажутся в тех местах, а это Пока ещё ничейные Земли, предусмотрительный и дипломатичный Резанов набрал одеял, заступов и топоров. Оружие индейцам Испанцы продавать либо дарить не советовали.

Отшвартовались от "Юноны" едва посерело небо на рассвете и в первый день до сумерек прошли миль 60–70.

Резанов не находил себе места, я чувствовал это по раздражению. Я мог понять как тот переживает за оставленный без присмотра караван, как волнуется за Кончиту и одновременно желал поскорее добраться до золота. Но в свои 27 лет я не мог уразуметь, как не насладиться-надышаться морским воздухом который казалось сам вливается в легкие. Как не насмотреться таким изменчивым побережьем: то уходящие в небо заросшие изумрудом весенней флоры берега, то каменистые либо песчаные пляжи, то протыкающие небо скалы с мириадами морских птиц. А командор то и дело стремится запереться в каюте с бумагами. И в такие минуты я ощущал себя словно тяжелый водолаз в глубоководном скафандре на дне: руки-ноги ворочаются неохотно, хотя вроде за последние дни здорово наловчился управляться ими.

Батель даже при встречном ветре давала 3 узла. А при попутном, да под парусом разгонялась до 8, иногда аж до 11. Правда трижды пришлось приставать к берегу для пополнения запаса дров, которые ненасытный паровик сжирал будто проглот. Ну и ладно, для каботажа это не страшно, леса вдоль пути следования на побережьи девственные, обширнейшие. Но вот если придётся удалиться от берегов… Эх, знатная штука прогресс, но уж очень связывает по рукам и ногам…

К полудню следующего дня вошли в устье речушки, которую я безапеляционно назвал "Русская", а Резанов безропотно, я-то пером так и не выучился пользоваться, калиграфическим почерком надписал на карте. Лейтенант Хвостов, который слёзно напросился капитанить нашей ватагой в двадцать рыл, оказался превосходным лоцманом и благополучно провел суденышко по извилистому речному фарватеру до предполагаемой золотой россыпи, где и встали на якорь посреди русла во избежание превратностей. В нетерпении поисковая партия с инструментами сгрудилась у борта, спустили прихваченные для подобного случая лодки, с хеканием налегли на весла. Мое сердце грохотало в рёбра в апогее ожидания развязки: есть или нету?!

Я впервые видел золото под ногами. А столько золота и подавно. Нет, я помнил, что тут богатое месторождение, но не представлял что это выглядит вот так. Внимание же Резанова приковал замысловатый булыжник.

Который поразительно напоминал то ли баранью, то ли козью голову с загнутыми назад подобно раковинам улиток рогами. Один отросток торчал над стремниной и подле него то и дело закручивались бурунчики, отрывались и весело прыгали постепенно растворяясь в струе. Собственно именно за это и зацепился глаз Николая Петровича. Что и меня заставило переключить внимание, отвлекая от въевшегося в кровь диверсанта осмотра местности на предмет возможных засад."Словно от статуи отломилась", – мелькнуло у меня в голове.

Я нагнулся, ухватил поудобнее и попытался поднять грязно-бурый, мало отличающийся от окружающих камень. Пальцы соскользнули. Тот оказался неожиданно тяжелым. "Пожалуй с пуд будет", – подумал поднатуживаясь.

На воздухе камень оказался ещё тяжелее. Пришлось торопливо шагнуть ближе к берегу чтобы положить ношу на обсохшую после недавнего весеннего половодья гальку.

Достал перочинный ножик и царапнул на изломе шеи предполагаемой статуи. Подспудно камергер не хотел портить выразительную морду. Характерного скрежета железа о камень не услышал, вместо этого сталь чуть скрипнула по металлу и слегка углубилась, оставила блестящий желтизной след. "Неужто золото", – растерялся я, а руки предательски задрожали. Аккуратно положил слиток рядом, поднял голову выравнивая дыхание.

В это время цепко запоминал всё, на что падал взгляд. От меня не укрылась угнетенная растительность: если везде по пути трава буйно пробивалась сквозь прошлогоднюю, листья играли свежей сочной зеленью, то тут даже тростник чахлый. А вездесущих водорослей в реке вовсе нет. Я отметил эту странность, но приписал её недавнему половодью. Об истинной причине я пока не догадывался.

"Сергей Юрьевич, передохни маленько. Дай-ка предварительно, на глазок оценю запасы", – деловым тоном произнес Резанов и я с благодарностью уступил. Всё-таки в таких делах у командора опыта куда поболее моего. Он пристальнее оглядел галечную отмель. Почти половина – где-то больше, где-то меньше – гальки цвета исследованого золотого – в этом теперь не было никакого сомнения! – самородка.

Русло на самой ширине саженей, пожалуй пятьдесят и всё покрыто похожей россыпью. "Это ежели все такое же, то золота тут десятки, да что там десятки, сотни и тысяч пудов!" – обрадовался командор. Но одновременно и ужаснулся: это сколько же сил и средств понадобится, чтобы всё это оприходовать!

Это, постояльцу в его теле кажется что нашел золото и ты в шоколаде. А ведь его надо добывать, перевозить, охранять наконец. И на всё это потребны надёжные люди и сильные корабли. Всё это кратко, но взволнованно мне и высказал.

Я был не столь наивен, как думалось хозяину тела. С послезнанием я прекрасно отдавал себе отчет, откуда ждать опасность. И просто решал оперативно-боевую задачу: как обеспечить удержание, охрану и оборону прииска наличными средствами при сохранении приемлимой секретности.

Командор и другие участники экспедиции бродили по отмели, с азартом выбирали пока только крупные самородки. А мне сверлила мозг мысль: "Почему столь богатейшие россыпи драгметалла до сих пор никто не прибрал к рукам?". И пока ответа не находил. А между тем чутьё подсказывало, что лежит этот ответ на поверхности. В чём на следующий же день и убедился.

Резанов наравне со всеми кидался то за одним самородком, то за другим. Словно ребенок нашедший клад. я, тоже впервые увидевший столько золота на некоторое время утратил обычное свое самообладание. Но годы службы в постоянном противоборстве с порою незримым противником обострили интуицию. Которая охладила ум и предупреждала о надвигающейся опасности. Чем и поделился с владельцем тела.

Правда для этого пришлось сначала гаркнуть в ухо, а когда тот вздрогнул, настойчиво предложил организовать охрану работ.

"Чего ради?" – буркнул командор, обводя взглядом как будто безлюдные окрестности. – "Ты, вашбродь, чиновник, твое дело пользу государства блюсти. А я, не забывай, военны, мое дело оборонять. Так что давай-ка каждый свое дело блюсти станет!" – Резанов нехотя оторвался от увлекательного поиска, вытер руки и подозвал Хвостова, которому уже я поставил задачу: – Николай Александрович, вооон на тот пригорок на том берегу отправьте толкового часового с ружьем. Вооружите людей. А на "Марии" прикажите зарядить обе кулеврины.

Хвостов открыл было рот для привычного возражения: мол, да кому мы тут нужны. Но мой жесткий взгляд в глазах командора заставил непривычно вскинуть руку к козырьку: – Есть!

И отправил на пост охотника из амурских старообрядцев.

Капитан, как и командор, уважали единоверцев часового Пахома за самостоятельность, рассудительность и неприятие винопития. И, как выяснилось, равнодушие к золотому тельцу.

Лет тридцати от роду кряжистый русоволосый парень расположился на высотке как в засаде на зверя, что очень понравилось мне, но сильно нервировало Резанова, который нет-нет через плечо поглядывал на тот берег, ища глазами часового.

Пахом однако не подвел.

Где-то полчаса спустя, когда все остыли от первоначального ажиотажа и принялись методично собирать самородки, негромко на таком расстоянии хлопнул выстрел. В ту же секунду затрещали камыши слева.

Я в силу боевого опыта соображал скорее Резанова. Стремительно обернувшись на звук краем глаза заметил движение в камыше на нашем берегу.

Это могло быть волнение стеблей от дуновения ветра или тень перепорхнувшей птицы. Могли. Вбитые годами тренировок инстинкты тем не менее заставили тело начать разворачиваться. И не зря.

В то же мгновение над порослью материлизовался раскрашеный краснокожий и с присущей прирожденным охотникам сноровкой спустил тетиву лука. Не каждый стрелок из ружья быстрее нажмет на спусковой крючок!

Мое тело ещё не поспевало за мыслью. Хотя как недавнему попаданцу и удалось повернуться боком снижая площадь поражения и чуть наклониться уходя с линии прицеливания.

Острие спущенной стрелы лишь чиркнуло по ребрам, распоров одежду. Зато древко пребольно хлестнуло по предплечью.

Боль впрыснула адреналин в тело и я с низкого старта рванул к противнику. И хотя по гальке бежал внешне неуклюже, раскачиваясь и как бы оступаясь, метивший в меня индеец стрелять благоразумно передумал. Зато отбросил мешающий сейчас лук, выхватил из-за пояса тамагавк и с боевым кличем "Хэйо!" ринулся на меня, бледнолицего.

В ответ я неожиданно для нападающего заорал "Уррраааа!". А лицом напомнил противнику, как он позже признался, хищного гризли.

Тамагавк свистнул в воздухе. Это был страшный неотразимый удар, в бесчисленных поединках всегда приносящий победу этому воину. Краснокожий оскалился, предвкушая как сейчас хлынет кровь из разрубленных мышц. Ему даже почудился солоноватый привкус на губах. Впрочем, он не ошибался.

Только то была его собственная кровь. Потому что проклятый бледнолицый каким-то чудом скользнул в сторону, тамагавк, выхлестнутый искуссной рукой по инерции провалился.

В последний миг я отклонил голову, перехватил руку врага и заломив за спину шмякнул мордой вниз, о каменистый берег. Сдернул с пояса поверженного кожаный шнурок, стянул руки и, захлестнув за шею, стреножил. Так, что плененный выгнулся дугой. А выпрямить ноги или руки не мог без опасности задушить себя.

Индеец в горячке подергался, но вскоре понял всю тщетность попыток освободиться, зауважал врага: к такому в плен попасться не стыдно для воина.

Один из матросов неодобрительно пробурчал:

– Чтой-то ты его мучаешь, барин.

Я в образе командора с натугой кхекнул, затягивая узлы и искоса поглядел на говорившего. Прищурился припоминая:

– Тебя Демьяном ведь кличут?

– Так, Ваше высокоблагородие! – вытянулся мужик.

Я взмахом руки подозвал жалостливого, ткнул пальцем в мохнатый правый лампас индейца:

– Что сие по-твоему?

Матрос, наклоняясь, чтобы пощупать, начал:

– Не могу знать… – и осекся, отдернул руку, побледнел и перекрестился: – Батюшки свят…, – перевел выпученные глаза на меня.

Я наклонил голову и опустил веки, мол: "Да, да", а вслух пояснил:

– Это, мил человек, у них как у нас медаль за храбрость. Георгий ихний. Вот сим топориком кожу на голове надрезают, дёрг за волосы – вот и трофей. Коли он развяжется, то запросто твою шевелюру затрофеит.

Мужик инстинктивно схватился за голову и попятился.

– Но, продолжил я, – насколько они свирепы в битве, настолько же преданы в дружбе. А превыше всего ценят силу и справедливость, – и я подмигнул Демьяну. Тот от неожиданности заморгал.

Я похлопал очнувшегося противника по плечу: мол "лежи, лежи".

А Хвостов с отрядом из девяти человек и снятой кулевриной уже уткнул в гальку противоположенного берега шлюпку.

В минуту опасности вездесущая русская безалаберность словно испарилась, люди действовали слаженно, команды отдавались ясные и выполнялись четко. А с пригорка нет-нет да и постреливал Пахом. Потом он со смехом рассказал, что едва краснокожие поняли что их замыслы захватить золотодобытчиков врасплох провалились, как кинулись всем скопом на пригорок. Но поскольку охотник он бывалый, то вторым выстрелом обездвижил троих, подловив на линию прицеливания, а третьим двоих нападающих стреляя по ногам.

Потеряв в минуту четверть бойцов индейцы попрятались, в чём они мастаки, и принялись поливать пригорок стрелами. Безуспешно, слишком далеко. Тут подоспел Хвостов со-товарищи. В лоб он бросаться не стал. А обогнул по удобной ложбинке место откуда летели стрелы застал врасплох впавших в ярость и оттого утративших бдительность краснокожих.

Русских было меньше, но действовали они организованнее и слаженнее. Убивать Хвостов никого не хотел, поэтому выстрелом из кулеврины поверх голов заставил перепугавшихся индейцев пасть наземь, после чего пленить и повязать их ничего не стоило. Правда большинство, пользуясь отменным знанием местности ускользнули, попались только те, которых ранил часовой.

Я с командором обозрел поле боя.

Увидел Лангсдорфа, прикрывавшего светописец собственным телом, подошел укоризненно покачивая головой: – Григорий Иванович, что же Вы творите, батенька… Ведь это всего-навсего деревяшка, сделать новый недолго, а Вы у нас бесценны. Разве так можно…

– Николай Петрович, да я и задуматься ни о чем не успел, – извиняясь развел руками провинившийся, – А он для меня, – погладил светописец, – родной уже. Вот и защищал как собственное дитя, – смущенно улыбнулся ученый.

Увещевания пришлось отложить, так как вытащили из тростника раненого в плечо бледного от болевого шока и потери крови индейца, которого самым первым выстрелом обезвредил зоркий Пахом и корабельный врач окунулся в привычные дела: приказал положить страдальца на подстилку, принялся обрабатывать и перевязывать. А вскоре переправили и пятерых раненых с противоположенного берега, с которыми тоже пришлось возиться.

Когда пострадавшие более-менее пришли в себя, Резанов попросил краснокожего слугу своего секретаря перевести, что сейчас их накормят, после чего они могут идти на все четыре стороны. Это же касается и здорового пленника. Тот, до того сидевший со связанными руками и ногами с каменным лицом и видимо готовый к обычным у краснокожих пыткам, заморгал. А потом поинтересовался у собрата, почему бледнолицые так поступают. "Русские с ранеными и пленными не воюют", – гордо ответили ему. Мало того, если сюда придёт племя, то Великому Командору есть о чем говорить с вождем и чем одарить остальных.

Пленников накормили. После чего здорового и его раненого в плечо товарища, оказавшегося военным вождем местного племени, на шлюпке перевезли на свой берег. Каждый получил одеяло. Остальные пока идти не могли.

Солнце готовилось нырнуть в океан, уставшие добытчики собирали дрова для костров, когда со сторожевого поста прозвучал окрик, прекрасно слышный в предвечерней тишине.

Тревожная команда переправилась за пару минут, остальные расхватали оружие.

Я из истории знал, что индейцы весьма умелые воины, с младенчества живут на природе и постоянно охотятся либо воюют с соседями. А Резанов сам познакомился на Ситке с повадками местных обитателей. И оба мы прекрасно осознавали насколько ловко те стреляют и владеют холодным оружием. Да, стрела слабый соперник пуле. Даже выпущенной из дульнозарядного ружья с дымным порохом. Но когда стрел очень много, а пуль крайне мало…

Но один из раненых объяснил слуге Фернандо, что его племя идет с миром. Что и подтвердили вскоре вернувшиеся разведчики вместе с прежним пленником и вождем с шаманом, больше места в шлюпке не нашлось. Вождь переговорил с ранеными и убедившись что бледнолицые коварства не замышляют, кивнул соплеменнику и тот что-то гортанно выкрикнул.

Со стороны камышей тотчас повалили многочисленные фигуры: женщины, дети, старики, воины. Оказалось выше по течению есть брод. Я напрягся готовясь к бою, мои спутники положили руки на оружие, с "Марии" на местных хищно повела жерлом пушка. Но Резанов хладнокровно урезонил: "Савелий, не показывай враждебности, они идут без дурных намерений, это не коварные европейцы" – "Ты уверен, вашбродь?" – "Совершенно!" – твёрдо ответил командор и я доверился хозяину тела, который вполголоса отдал похожие приказания нашим.

Прибывшие споро разбили становище неподалеку.

Я с интересом наблюдал, как ловко эти дети природы возводят свои конусовидные жилища. "Как бишь там они называются? А, вигвамы!". Или "типи"?

Раненых тотчас под бдительным оком Лангсдорфа перетащили в один из таковых. Добровольной помощнице-аборигенке наш врач растолковывал, как и когда менять повязки. "Тут порядок", – отпустило Резанова.

Вечер накрывал речную долину, пора было подумать об ужине.

Резанов отдал необходимые распоряжения. Двое матросов шустро сложили очаг из подходящих валунов, развели огонь, принесли с судна пятиведерный бригадный котел.

Трое других принялись вытягивать сеть, которой перегородили речку в узости и теперь обремененную рыбой. С берега за рыбалкой во все глаза наблюдали свободные от дел индейцы. И когда наши еле-еле выволокли добычу, одобрительно зашумели.

Один из матросов, весёлый русоволосый здоровяк обернулся, потыкал пальцем в десяток ближайших мальчишек и поманил. Те настороженно блестя угольками любопытных глазенок приблизились. Матрос достал из вываленой кучи мелкую рыбешку, показал пальцами какая она маленькая и скорчив пренебрежительную мину выпустил обратно в реку. Взял крупную, мимикой выразил довольство и откинул на берег. Мальчишек жестами попросил проделать то же с остальной рыбой. Уговаривать детвору не пришлось. Как саранча, с шумом и смехом накинулись на улов. Спустя десяток минут на берегу высилась солидная куча крупной рыбы. Тогда матрос, с поощрительного кивка командора и меня наделил каждого маленького работника самой большой, отборной рыбиной и гордые пацаны, задрав носы – как же, настоящие добытчики! – поволокли награду к своим типи. У самого мелкого мальчугана рыбий хвост волочился по траве и бил по пяткам. Внимательно наблюдавшие краснокожие одобрительно загалдели.

Индейцы пришли в совершеннейший восторг, когда по моему совету командор, отобрав потребное для ужина экспедиции рыбу пригласил остальное разобрать гостям. А от моего внимания не ускользнула зависть, с которой вождь провожал складываемую до следующей рыбалки сеть. Резанов же вовсе поразил краснокожих проявив истинное русское хлебосольство.

Под завершение трапезы в обоих лагерях с судна вынесли пыхтящий трехведерный самовар и несколько мешков свежеиспеченных блинов. Индейцы любопытны как дети. И хотя воины пытались делать вид, что им совершенно неинтересно, что это там за сверкающий зверь у бледнолицых, всёже нет-нет да и бросали жадные в любопытстве взгляды наравне с детворой и женщинами. Резанов же, к моему одобрению, на правах хозяина пригласив через переводчика вождей с шаманом к своему костру угостил всех крепким ароматным чаем с выпечкой. А когда те зацокали языками от удовольствия широко поведя рукой дал понять, чтобы все члены племени присоединились к чаепитию.

Однако настороженость из глаз индейцев не исчезла. Причина её прояснилась, когда военный вождь спросил: – Разве бледнолицые братья пьют только вкусный отвар?

Главный вождь неодобрительно глянул на молодого соплеменника.

– А что ещё должны пить бледнолицые? – открыто улыбнулся командор.

– Другие бледнолицые пили огненную воду, – глухо проговорил шаман.

– Огненная вода есть и у нас, – пожал плечами Резанов и остро глянул на Хвостова, – Только мы её пьем лишь по праздникам.

От моих глаз не укрылось проскочившее во взглядах краснокожих оживление, о чем я шепнул Резанову, и тот быстро сориентировался и торжественно произнес: – Сегодня ко мне пожаловали мои краснокожие братья и это для нас великий праздник, поэтому хочу угостить вас нашей огненной водой!

Индейцы зашевелились, переглянулись и важно закивали.

С "Марии" принесли водку. Как ни мизерно наливали гостям, индейцы за час наклюкались как сапожники.

Подвыпивший вождь разоткровенничался, что вынужден уводить племя с летнего стойбища от плохих бледнолицых гринго. Которые неделю назад напали на лагерь, безжалостно убивали стариков, женщин и детей. Воинам ценою серьёзных потерь удалось задержать взбесившихся гринго и племя побросав почти всё ушло через грязную землю и вонючие озера. Мой мозг царапнуло столь образное описание, но ума разузнать подробнее на тот момент не хватило.

Зато хватило озорства научить военного вождя, петь "Катюшу". А то тот заплетающимся языком принялся было выводить заунывную боевую мелодию. Фернандо метнулся на судно и принёс гитару. Шестиструнка! Я жестом попросил инструмент с тонким удобным грифом и принялся аккомпанировать. Память разума растекалась по телу и вскоре получалось более-менее сносно. Для пьяной-то кампании. Слова "Выходила на берег Катюша, на высокий берег на крутой" выводили с особым чувством, речка-то вот она. Шаман оказался слабоват и давно выводил рулады носом, завалившись за обрубок бревна, на котором доселе восседал.

Я же ломал голову над охраной приисков, сообразив что алчные американцы не сегодня завтра доберутся досюда. "Утро вечера мудренее", – решил наконец.

Но тут зашевелился шаман и принялся пророчествовать, что Великий Дуб, с его разумеется помощью, убережет племя от любых напастей. С меня весь хмель смыло словно ледяной водой! Я навострил уши. Применяя полученные на службе навыки выведывания где-то поддакивая, где-то как бы сомневаясь выудил из служителя местного культа, что поклоняются они дубу, который растет испокон веков в половине дня пути отсюда. Там, за горами откуда несет воды река. И если командор сомневается вправдивости шамана завтра воины отведут его к священному дереву.

Резанов недоуменно вытянул лицо, но я торопливо упредил отказ, веско сказал: "Надо мне туда, Николай Петрович!", – и тот сдался, только плечами пожал. Ну не станешь же ему объяснять и самому не до конца ясные надежды…

Бледнеющие звезды предвещали рассвет, кашевар раздувал огонь в очаге. Военный вождь Быстроногий Волк со слугой Фернандо в роли переводчика и я на скорую руку перекусывали вчерашней рыбой с лепешками и запивали остывшим чаем. Путь предстоял неблизкий.

Волк поднял самородок с ноготь: – Зачем моему брату Командору желтый металл? Гринго тоже за ним гоняются.

Красные глаза военного вождя говорили о тяжелейшем похмельи, однако держался он на зависть стоически, только в речи проскакивала горечь.

Я, надеявшийся подольше сохранять в тайне золотодобычу, не нашелся сразу что ответить. Чуть помолчал, собрался с мыслями и, ни на минуту не сомневаясь в наблюдательности индейцев начал: – Мой краснокожий брат Быстроногий Волк прав: Русским бледнолицым желтый металл нужен также как и гринго. Но есть большая разница. Скажи, что с моими краснокожими братьями сделают гринго, когда придут сюда?

На скулах индейца заходили желваки. А я устами командора словно гвозди забивал:

– Гринго ищут желтый металл золото каждый сам для себя. И поэтому готовы обманывать, убивать, красть ради него. А русские ищут золото для всего своего племени. На золото они покупают еду и инструменты, поэтому никого притеснять им не надо. У нашего племени есть Великий вождь Император России, который живет на другом краю земли, – махнул я в сторону запада, – и по-отечески оделяет своих детей-подданных.

Индеец уважительно покивал удовлетворенный услышанным.

Пришедший проводить нас основной вождь кутался в одеяло, то и дело ронял еду из дрожащих рук и стучал зубами об оловянную кружку. Шаман и вовсе ещё дрыхнул в своем типи на отшибе. мне было жаль их, но Командор наливать для опохмелки опасался: могут уйти в запой и тогда труба дело…

Однако услышав о племени русских краснокожий подобрался, отставил кружку и спросил: – А может ли мой бледнолицый брат попросить своего вождя Императора заступиться за его краснокожих братьев?

Это было как раз то, к чему индейцев подвигал я и через командора величественно кивнул: – Это очень хорошая мысль. Пусть мой краснокожий брат сейчас отдыхает, а когда мы вернемся, сядем и заключим договор. Я шепнул несколько слов и Резанов добавил:

– а пока пусть мой брат накормит своих утомленных тяжелой дорогой людей рыбой. Мои товарищи дадут сеть, покажут и если надо помогут, – он жестом поманил вчерашнего рыбака.

Вождь просиял. Гортанно выкрикнул и из жилищ выскользнули пятеро молодых мужчин. Которые по его знаку присоединились к рыбной ловле.

Спозаранку к самовару потянулась очередь краснокожих вперемешку с пассажирами "Марии". Люди не знали языка друг друга, но довольно сносно изъясняются знаками и жестами. Вон групка рыбаков, вон Лангсдорф что-то размахивает знахарке и та кивает, а вот молоденькая стройная индианка стыдливо угощает белозубо скалящегося здоровяка-матроса. И все, проважая нас машут вслед.

Глава 6: Дуб найден

в которой Савелий нашел не только "дверь" домой

– А где он сейчас?

– Там, – Быстроногий волк указал ладонью на стоящий на особицу вигвам, из которого доносились невнятные причитания, – молится за нас бестолковых.

– Сейчас я потолкую с этим достойным человеком.

– Ты что! – испугался бывший проводник, – Нельзя отвлекать его!

Но я уже размашисто шагал к шатру командора. Там выудил из походного сундука настойку боярышника и отправился прямиком к жилищу шамана. Индейцы сбились в стайки и с ужасом поглядывали на безумного русского, который конечно же должен будет непременно умереть после бесцеремонного вмешательства в переговоры шамана с духами.

Я, помахивая пузырем откинул полог и протиснулся внутрь, произнося зазубренное вчера индейское приветствие. Хозяин вигвама с длинными седыми волосами видимо до такой степени поразился наглости чужака, что упустил момент для праведного возмущения. Правда, взрыв его красноречия чуть погодя последовал, но я невозмутимо устроился сложив ноги по-турецки напротив служителя культа и совершенно спокойно переждал словесный понос.

Когда разговор начался с шаманом единственный переводчик слуга Фернандо Орлиный коготь наотрез отказался лезть в след за мной в вигвам Шамана, Несмотря на то что сам совсем из другого племени. Правда он прекрасно переводил из-за полога. Едва местный священник забормотал послышался отчётливый голос переводчика: – Мудрый лис говорит…

Я про себя тут же усомнился: Этот старый пьянчужка мудрый?! Кхм, кхм. Но вот то, что Лис – да. Да, весьма похоже: мордочка вон прямо-таки лисья.

Дождавшись тишины сочувственно поинтересовался: – Отчего мой брат Мудрый лис так сердит?

– А разве мой белый брат командор не знает, что индейские духи разгневались за обещание показать чужакам их святилище и наслали на своих неразумных детей болезнь, – саркастично проскрипел старик. Красные слезящиеся глаза, а особенно необычайный перегар подсказали мне, что я не ошибся. Вот только кто вопреки запрету командора так напоил этого бедолагу? "Узнаю, морду набью!", – решил я. А вслух молвил: – Да, вижу, духи индейцев сильны. И они любят своих детей, раз наказывают их за проступки, – он склонил голову в знак одобрения, – Но я могу их умилостивить.

Индеец поднял страдальческие глаза, в которых теплилась робкая надежда: – Ты правда можешь прогнать болезнь? Я попробовал все известные мне снадобья, – сокрушенно вздохнул и прыгающим пальцем потыкав в пучки, развешанные тут и сям.

– А дай-ка мне вооон ту чашу, – указал я пальцем на полузарытую в тряпье подходящую по размеру.

Старик с неожиданным проворством подал. Командор с бумканьем вытащил пробку из принесенной бутыли и, бормоча по-русски под нос что мол пить надо меньше и что мол вот столько этому старикашке достаточно, которые шаман принял за заклинания, набулькал с два пальца настойки боярышника, из походной фляжки с пояса разбавил водой. Помогла бы конечно и водка, но для пользы дела я решил замаскировать по сути тот же алкоголь под лекарство, которым, впрочем, сейчас он и являлся. Ибо недаром же сказано Великим Авиценой: "Подобное лечи подобным".

Дедушка схватил дрожащими руками поданый сосуд, недоверчиво понюхал, вздохнул и торопливо выпил. На лице его, словно на пособии для врачей, последовательно отразились все стадии отходняка от похмельного синдрома у пьяниц. Наконец отобразило блаженство и я, не желавший упускать момент, участливо спросил: – Перестали ли злые духи терзать моего брата Мудрого лиса?

– О да! – у старика выступили слёзы благодарности. Он Пал ниц перед оторопевшим Резановым и воодушевленный новой порцией алкоголя провозгласил: – Мой белый брат Командор Великий Шаман! Он сильнее индейских злых духов! Я сейчас же, немедленно, извещу об этом моих чад! – и подталкиваемый пьяным возбуждением пополз к выходу. А я вспомнил утренний поход.

Мне поначалу всего-навсего хотелось убедиться а тот ли это дуб, и чем дальше удалялись от лагеря, тем большее возбуждение я испытывал к собственному изумлению. "А вообще, Тот ли это дуб?" – пришла мне в голову отрезвляющая мысль. А с другой стороны Какой же это может быть ещё что тут их много что ли, у каждого племени свой что ли? Да, Но ведь Вот например у нас, у православных достаточно много чудотворных скажем икон: вот есть Казанская Божья Матерь, есть Иверская… ДА и Узнаю ли я дерево – двести лет шутка ли даже для дуба. Да и не видел же я его, как узнаю? Такие мысли будоражили моё воображение. Резанов же отдал мне бразды правления нашим общим телом сам безучастно погрузился в собственные думы. В то время, как я энергично месил ногами спутанную прошлогоднюю траву, покуда мы пересекали речную долину. Где-то километра три до крутого правого берега предгорной речушки.

Мое внимание отвлекла скатка через плечо проводника. Прямо как в фильмах про Великую Отечественную шинели у красноармейцев! Собственно, только поэтому полюбопытствовал – бледнолиций же, что с меня возьмёшь, нам простительно:

– Что это, Быстроногий волк?

– Это лодка, возвращаться, – немногословно, но в то же время по его мнению доходчиво ответил тот.

Больше спрашивать мне показалось излишним: придет время все увижу собственными глазами, а развлекаться пустопорожней болтовней меня отучил первый же рейд: когда на третий день непрерывного бега по оврагам да рощам пот ест тело, а ноги отстают от жопы и в затылок дышат овчарки язык от трепа сразу отвыкает!. Я молча кивнул: понял мол. Что же поберегу дыхание: я-то морально подготовлен, а вот Резанова длительный переход может извести…

Когда взобрались на берег, прежде чем углубитьсяв в лесную чащу Резанов в беспокойстве бросил взгляд на речку, которая казалась уходила совсем в другую сторону. Заметивший эта проводник успокоил: – Пусть Мой белый брат командор не волнуется, речка делает крутой поворот, – он описал рукой дугу, – А мы пойдём Напрямую. Это гораздо быстрее и повел действительно по видимой только ему звериной тропке.

Часа через два вышли к преграждающей нам Путь горе, прямо к седловине, ещё час потребовался на то, чтобы преодолеть это препятствие. Я вспотел, взмок. Непривычный к таким подъёмом телом Резанов, не понимающий пока ничего и вовсе пыхтел как паровоз. Но вот показалась желаемая цель, сердце застучало в висках, тело стало лёгким, Я чуть ли не вприпрыжку помчался к видимому издалека по могучей вершине дубу.

Тут конечно не было никакой дороги, тут сплошняком рос мрачный захламленный дубняк, в отличае от смешанного леса предгория за седловиной. Но вот впереди показался просвет и мы вышли на громадную поляну, посреди которой рос патриарх, гигант среди Дубов. Позже я, логически рассуждая, прикинул что скорее всего именно он послужил родоначальником всех других деревьев вокруг него, жёлуди разнесли животные, ураганы, Вот и… Ему уже на тот момент было о-го-го Сколько лет.

Ветви, сами с доброе бревно, раскинулись Так что казалось можно под ними разместить не одну стоянку с легковушками, да большегрузов дальнобойщиков поместилось бы по десятку, а то и побольше.

У меня почему-то При виде этого великана сразу обмякли ноги, не знаю почему, но пришла уверенность что это именно тот самый – ОН. Иррациональное чуство, просто вот поднялось к сердцу какое-то ощущение сопричастности именно с этим деревом. Ну наверное как у детей с родителями – не знаю как сравнить, Нет у меня других слов.

Остановившиеся поодаль Быстроногий волк и Орлиный коготь что-то прочитали на моём лице, потому что стали торжественными и почтительно остановились поодаль.

Я как тогда, в прошлой уже казалось жизни, двинулся вокруг дерева. Пахло теми же желудями. Солнце, припекавшее с утра, поблекло. Я прикрыл глаза, стараясь как можно точнее припомнить и воспроизвести свое тогдашнее состояние.

На радостях я забыл смотреть под ноги запнулся вновь о злополучный корень Как прошлый раз и со всего размаху хлобыстнулся оземь. к счастью успел выставить рукии подстилка из листьев смягчила падение, но я инстинктивно закрыл глаза, и боялся поднять веки. Боялся вновь оказаться слепым. Лежал и думал: "Ну вот на какой фиг я всю эту канитель затеял? Лежал, уткнувшись лицом в палую листву вперемешку с пробивающейся свежей травкой.

Накатило паника: А что если переход Вот так и осуществляется Вот так и происходит раз и всё и я сейчас очнусь и опять слепой глухой и безрукий калека?! Опять мне караулить чиновников управы чтобы выбить себе место под ларёк-магазинчик у метро и опять бегать марафоны? А что дальше? И почему я и Зачем я сюда попёрся… Вот столько было планов там, в девятнадцатом веке, столько можно было сделать… Хотел поскорее вернуться? Ну вот предположим вернулся, и что? А что если в 21 веке я ожил, а в 19 Резанов у сего дуба "дал дуба"?

Разве я, Савелий, такого исхода хотел?". Горечь, неизбывная горечь и досада на себя вызвали тошноту. Помог называется России "сварщик" блин…

Но панические мысли в забубенной головушке также быстро отступили, потому что я ощутил под ногтями травинки. И мозг тут же начал обрабатывать информацию: Раз ногти целые, то скорее всего значит я сам цел. Вот сквозь веки как будто пробился солнечный зайчик, проскочивший сквозь молодую ещё листву. И тогда я осторожно приоткрыл один глаз. Ещё неполностью веря в благополучный исход медленно, очень медленно и осторожно разлепил ресницы. Сердце радостно заколотилось. Дыхание перехватило. Уфффф! Бинго! Ура! Я вижу и скорее всего я всё там же! Ух. Какая же пакость не придет в голову.

Вынырнув из своих невесёлых мыслей я почувствовал тормошение справа и услышал встревоженный голос Резанова: "ЧТы что это, Савелий?" – "А?! Да так, Вашбродь. Ничего. Рыло задрал, засмотрелся, споткнулся, поделом". – скривил Я лицо в подобии улыбки. – "Ты пожалуйста так больше не пугай", – укорил Резанов. – "Сознаю свою вину. Меру, тяжесть, глубину. И готов хоть щас поехать на текущую войну! Нет войны, я все приму: нары, каторгу, тюрьму. Но: желательно в июне! И: желательно в Крыму!" – "Да ну тебя, шутника", – Резанов попытался состроить суровую порицающую мину, однако в уголках глаз лучилась стрелками улыбка, – "Филатов? "Федот-стрелец"?" – "Ага", не стал я отпираться. Но сознание внезапно просверлила мысль: А с чего это я решил, что перенесусь сам? Вдруг не моё сознание, а сознание Резанова перенесется в моё время, в мое покоцанное туловище! А я останусь здесь, один на один совсем этим, с моими задумками… Спросить не у кого будет… А у Резанова там, в моём времени, совсем Мозги набекрень поехать могут от царящих в том мире толерантности да либерализма, а особенно от суперсвободных нравов Сан-Франциско 21 века. Холодный пот выступил на моих висках. Резанов облегченно выдохнул, посчитав это признакам моего отходняка от удара о землю.

А тело между тем жило своей жизнью. И продолжало посылать в мозг сигналы от различных органов чувств. Вот заболел ноготь на правой руке, под который при падении и попытках ухватиться хоть за что-нибудь забились кусочки коры.

Прямо перед правым глазом, сантиметрах в десяти, не больше, большой желудь. Прямо-таки огромный на таком расстоянии. И муравей возле. Обнюхивает усиками-антенками находку. Потом упирается передними лапками. Ноль эффекта. С тем же результатом я мог бы пытаться сдвинуть груженый "КАМАЗ". Набежала тень от облачка. Муравей меж тем развернулся и приподнявшись пробует нажать задними лапками, налегает брюшком. Впустую. Убегает за желудь, так что секунд десять его не видно, скорее всего пробует с обратной стороны. Дохлый номер. Вернулся, побегал вокруг семени дуба, приложился ещё и ещё. Увы… Я затаил дыхание чтобы не спугнуть трудягу. Но вот тот что-то решил и проворно устремился прочь от человека. Внезапно замер, словно размышляя, вернулся, снова обнюхал, словно опасался что добычу украли. "Беги уже, я покараулю", – мысленно подбодрил букашку я-попаданец. Тот словно услышал, мне даже почудилось что согласно кивнул головой, развернулся и побежал. Сантиметрах в двадцати пяти встретился с двумя сотоварищами. Видно тут у них тропа, потому что один пришел слева, а второй справа. Все трое как будто посовещались. Но обнаруживший желудь в итоге вернулся один.

"Вот сволочи!", – посочувствовал я насекомому, ставшему уже родным. Но нет. Напрасно я приписывал муравьям человеческие пороки. Вот к одинокому добытчику прибежал на подмогу один товарищ, потом ещё двое и вот уже облепили желудь со всех сторон. Желудь качнулся, приподнялся и медленно двинулся прочь, к кладовой в муравейник видимо. Солнце вновь появилось, освещая труженикам путь.

Только теперь я приподнял голову. Чтобы увидеть муравьиный триумф и левым глазом, который всё это время загораживал темно-красный завернувшийся край прошлогоднего дубового листа.

Отожмался на руках, осторожно, чтобы не задеть какую живность, сел, глубоко, с шумом вдохнул, аж грудь заломило. Солнце вновь скрылось за тучами, которые теперь уже заволокли полнеба, стало зябко.

Осмотрел, ощупал себя: вроде тот же, что пришел. Чтобы окончательно удостовериться, внутренне обратился к Резанову: "Вашбродь, ты как? – "Всё в порядке" – последовал незамедлительный ответ.

Я переполз к дубу, облокотился спиной о ствол, сорвал травинку, сунул в рот, принялся автоматически жевать. Внешне невозмутимый сейчас я напряженно думал. Только что муравьи, неразумные букашки подсказали мне, так называемому "высшему существу" гениальную стратегию. Которую коротко сформулировала Русская пословица: "Один в поле не воин!". А что это значит?

А это значит: объединять вокруг себя команду. Команду единомышленников. Племя. Собственное племя. Но "под крылом" власти. Мощной власти. Державы Российской. А значит как минимум покровителем нашего племени-клана должен стать Император России, в данное время Александр I.

Решив так, я рывком поднялся. Слева глухо зарокотало. Бросил взгляд – километрах в пяти клубилась чернотой грозовая туча. Я встал на ноги, стряхнул налипший на одежду мусор и решительно зашагал к спутникам.

Проводник, военный вождь Быстроногий волк и слуга Фернандо, переводчик Орлиный коготь встречали меня почтительно. Вчера, да ещё сегодня утром демонстративно общались на равных и я вопросительно поднял брови. Вождь велиречиво забубнил, слуга Фернандо коротко перевел: "Вождь знал что ты, белый брат командор, большой воин. Но сейчас, когда в твоем присутствии на месте силы Бог грома прислал своего сына поздороваться с тобою, вождь признает тебя Великим Воином!". Смеяться над верованием краснокожих я не стал. В конце концов в этом дубе действительно что-то мистическое есть, недаром же я возле него прозрел. Прозрел как в прямом, так и в переносном смысле. Поэтому я для важности задрал нос и насколько мог невозмутимо кивнул, как бы принимая слова индейцев. Туча, начавшая было угрожающе приближаться словно передумав медленно рассасывалась.

Ну что ж, теперь я, по крайней мере, знаю где находится моя "дверь" домой. А открывать/закрывать попробую когда здесь всё "подчищу". Хотел было на радостях поделиться с Резановым, но по здравому размышлению пока отложил, не ровен час вновь впадет в суеверие, лечиться вздумает, а мне сейчас и без этого проблем полон рот.

Площадка словно специально созданная как смотровая, на которую мы взобрались обходя пороги на горной речке открывала вид далеко окрест. Ранняя весна подгоняла растительность тянуться к солнцу, яркая зелень веселыми пятнами пробивалось сквозь ржавчину прошлогодней травы. Трепещущие бледно-салатовые юные листочки на кустарниках и деревьях веселили глаз, но всё-таки ещё полностью не скрыли унылые стволы и ветви. Однако тёплый ветерок доносил их смолистый запах. К которому природа-парфюмер прихотливо примешивала аромат пока ещё редких цветов. Я вдыхал полной грудью запах всё ещё девственных мест, не изуродованных ради собственного удобства рукой человека. И вдруг на меня пахнуло цивилизацией, прямо-таки моим временем. Я даже инстинктивно поискал глазами нет ли Где поблизости автомобиля?

Я вертел головой, поводил носом как собака когда почует дичь. Почудилось? Почудилось. Нет, вот опять! Проводник, завидев моё беспокойство поинтересовался: – Что так взволновало моего бледнолицего брата командора?

Я ещё раз демонстративно подёргал носом: – Скажи, мой краснокожий брат Быстроногий волк, Ты тоже чувствуешь этот запах?

– Так это дыхание грязной земли, как о чём-то обыденном ответил пожав плечами индеец.

– Грязной земли? – наморщил я лоб, – А где она? Как она выглядит?

– Да там, – махнул рукой индеец сторону океана. – Чёрная. Как выглядит? Наши воины, охотники туда редко заходят: там не растёт трава, по ней не ходит зверь, над ней не летает птица. А если что-то попадает на грязную землю, так грязная земля проглатывает смельчака.

Конечно язык индейцев образный и поэтичный, Но мне бы объяснить попроще. Жернова мыслей в моей голове провернулись, у меня наконец всё связалась в одну цепочку: запах, грязная земля, поглощает, не растёт… Нет, я конечно не большой знаток, и вряд ли отличу скажем Соляр, керосин, бензин по запаху, Но это было явно что-то из этой же оперы. Значит это был запах нефти!

На берегу Быстроногий волк в десяток минут спора нарубил томагавком в прибрежных зарослях гибких прутьев толщиной в большой палец руки, расправил на песке тонкую отменно выделанную кожу и ловко вставил каркас из подогнанных тут же по месту хлыстов. "Надо же, – мысленно восхитился я, – а я – то думал, что байдарка – изобретение скудного Советского времени!" Между тем байдарку из первобытных материалов лёгкую как Пёрышко индеец одной рукой перенес в речку, иза всё плавание внутрь не просочилась ни одна капля воды! Трое нас разместились с достаточной свободой.

Когда отчалили и устроились в лодке: проводник на носу, а переводчик на корме с короткими веслами мне в центре никакого дела не осталось, я пялился на живописные берега, постепенно переходящие из отвесных скал во всё более, пологие и Резанов помявшись задал по-видимому мучивший его последние часы вопрос: "Савелий, а вот племя-то пришло, за ними американцы-бандиты гнались… Не придут ли они по следам краснокожих беглецов к нам?

Я оторвался от созерцания окрестностей, нахмурился, ответил: "Вашбродь, Ты наверное внимания не обратил, занятый распоряжением людьми в лагере, а я краем уха слышал обрывки разговоров нашего переводчика с индейцами-беженцами. Так вот, их через болото и горы провёл только ему одному ведомой тропинкой шаман. Знание о которой передаётся из рода в род от отца к сыну только по мужской линии. Так что, думаю, в ближайшее время вряд ли нам стоит ожидать набега. Но Ты прав: долго наша тайна не продержится. Я думаю что надо здесь ставить наш форт Российский. Тем более, что в моей прошлой жизни из истории мне известно, что Ты здесь Как раз в это время Форт Росс и организовал. Но тогда Ты его создал для снабжения продовольствием на Ситке промышленников Мехов и долго он не продержался, не простоял". – "Почему?" – подобрался Резанов. – "Ну, видишь ли, – вздохнул я, – в мое время считается, что Ты ошибочно неспособных к земледелию креолов да северных индейцев колошей завез. А они землю обрабатывать не умеют, Да и выбрали участки почвы, которые попадают под разливы. А вскоре ты погиб – Я тебе уже об этом говорил – И без Тебя здесь всё зачахло… А спустя 40 лет о золоте в этих местах таки пронюхали пронырливые американцы, Они же придумали повод и Напали войной на испанцев и отвоевали Калифорнию. Так что сейчас мы той ошибки постараемся избежать, сейчас всё будет иначе!

Вскоре однако любование природой Переключилась на вычленение опасностей: никуда не денешься, вывернутые мозги диверсанта везде их ищут, а здешние места самой природой обустроены для засад. Вот сверху той скалы например даже стрелять не надо: достаточно камушек столкнуть и нам всем здесь кранты. А вот в Том "языке" леса, который сбегает прямо к галечной россыпи на берегу из густых Кустов стреляй по нам – не хочу, мы же отсюда нифига не увидим. Да, конечно не такие уж мы беспомощные: не скажу за спутников, но я на дно упасть могу и даже за борт при нужде юркнуть. Тем не менее Настроение это поначалу не прибавило, но вскоре внутри джинькнул привычный калькулятор, как тот, в детстве у мамы на работе, механический – ручку крутанешь и опля! – получи результат. Вот и теперь мозг обработал вводные, поскрипел, поднатужился и готов к азарту боя!

Обратно на лодке из шкур сплавились буквально за час.

Вылезая на берег мой глаз зацепился за смутно знакомый камушек среди гальки. Нагнулся, поднял, сунул в карман: на обратном пути в Сан-Франциско время будет рассмотреть потщательнее. Да и с Лангсдорфом посоветоваться нелишне, как-никак минералог он получше дилетанта Резанова вкупе со мною.

А оба индейца застыли истуканами. Как-никак люди вынужденные природой к наблюдательности раньше белого попутчика обратили внимание на сюреалистичную картину, да так и открыли рты в изумлении. Резанов усмехнулся, а я вспомнил городские бочки с пивом. К ним вытягивались такие же внушительные очереди страждущих. Только тут индейцы толпились подле корабельного пятиведерного самовара, который солидно возвышался на массивном чурбаке. И требовательно, наперебой протягивали всевозможные чашки и кружки. А разливал чай корабельный же половой. С перекинутым через плечо полотенцем, которым он то и дело утирал обильный пот. И вид у него был настолько очумелый, будто он на рынке продавал товар вороватым покупателям. Не сговариваясь Савелий и Резанов захохотали, хлопая себя по ляжкам и утирая слезы.

Отхохотав на шамана-забулдыгу и попивая чай со вчерашними блинами, покуда свежие уплетали за обе щёки с восторженными возгласами индейцы, я с набитым ртом пробубнил: "Вашбродь, давай-ка сейчас сразу прикинем где Ford Будем ставить. И покуда мы Здесь, может быть мы его и отгрохаем".

Резанов кивнул головой, что-то промычал, согласна насколько я понял. – "Хорошо", – отставив кружку я поднялся и по совету Резанова подозвал Пахома как бывалого земледельца и Хвостова.

Посовещавшись мы переплыли на ялике на более привлекательный правый берег, где принялись осматривать пойму. Да, здесь действительно при весеннем половодьи и скорее всего при разливах реки во время дождей в горах почву затапливает. Об этом говорили характерные отметки докуда Доходила вода на береговом откосе, Да и разбросанные тут и там коряги и камни.

"А я бы, Савелий, вот тут", – потопал Резанов ногой по участку на котором буйно тянулась к небу прямо-таки бройлерная трава, – и поставил бы форт".

"Ну вот Наверное в прошлый раз Ты тут его и поставил, Вашбродь, – буркнул я, – сейчас надо поискать местечко получше".

Хвостов осматриваясь ничего дельного пока не сказал. Зато Пахом огляделся и уверенно повел нас к холму на берегу. Он, как выяснилось, и как своим острым глазом издали узрел сибиряк-старообрядец, несколько возвышался над близлежащими, видно с него далеко, Кроме того рядом, у подножья бежит Ручеек, впадающий в речку через неприметную расщелину от рудника не видную потому, что берег немножко поворачивал перед нею.

Резанов достал подзорную трубу, принялся оглядывать окрестности. Я же отметил следующие особенности: отсюда видно океан, значит можно подать сигнал проходящим кораблям, и неплохо просматривается Рудник, есть куда отойти, здесь имеется вода. Хвостов походил по вершине, изрек:

– Ваша светлость, а вот если тут пушченку поставить, она накроет русло реки и до рудника даже та, которая у нас запасная, Докинет ядрышки-то.

Угу, – командор теребил ус.-

Но Пахом всё ещё осматривался. Сбежал и вскоре, невидимый за кустарником прокричал: – Ваша светлость, Ваше благородие, подьте-ка сюды, гляньтесь-ка что туточки!

Мы спустились.

Достаточно большой участок, земля ровная, и Хотя не такая тучная как в речной долине, но тем не менее можно поверить опытному землепашцу вполне пригодная для посевов.

– Ну что же, – Резанов достал карту и карандашом ловко очертил участок: – Вот так, так, и так. И вон там неплохой строевой лес, – ткнул тупым кончиком карандаша, – так Пахом?

– Так Барин, степенно поглаживая бороду согласно наклонил голову мужик, светясь от удовольствия что с ним советуется Командор.

Хвостов в это время в стороне заглядывал в расщелину где тек ручей, крикнул: – Во, а вот тут можно будет сделать ступеньки и спускаться прямо к речке, где можно будет сделать небольшой причал, всё будет Как раз очень удобно. – Посмотрел на нас: – Как у нас со временем?

– Да есть ещё, давай.

Он спустился вниз покряхтывая, пошуршал, минут через 20 пыхтя и отдуваясь забрался назад: – Можно и так взбираться, – сказал отряхивая ладони, – но и там, возле берега Я глянул на скорую руку, камень бросил, глубины достаточно и так, позже чуть-чуть придётся дно почистить, можно будет почти к самому берегу приставать, мостки только поставить.

– Ну что ж, – хлопнул ладонями подбивая бабки Резанов: – Быть Посему!

Мы вернулись на берег где лагерь, нашего отсутствия Никто не заметил. Кроме индейцев. А вот это уже монетка в мой карман, надо "ковать краснокожих, пока горячо"!

Я покрутил головой. Фернандо усердно записывает, отрабатывает секретарский хлеб, а его индеец-слуга примостился рядом на корточках, накинул на плечи так любимое ими одеяло. Я помахал, подзывая и он по-тигриному встал.

– Не может ли мой брат Орлиный коготь пригласить Тяжелого камня, Мудрого лиса и Быстроногого волка к моему огню?

Краснокожий величественно кивнул.

Спустя пяток минут сановные индейцы чинно расселись подле меня вокруг очага. Шаман достал трубку, набил щепотью табака, раскурил и молча подал мне, что, как подсказал Резанов, показывает что меня почтили великой честью. Чтобы расположить к себе хозяев здешних земель я сунул чубук в рот и пару раз пыхнул дымом, несмотря на то что ни я, ни Резанов не курили, затем передал трубку по кругу по старшинству Тяжелому камню. Трубка обошла присутствующих. Лишь после сего ритуала вождь племени Тяжёлый камень нарушил молчание: – Мой бледнолицый брат Командор хочет обосноваться на собачьем холме? – он кивнул головой туда, куда мы только что лазили. Холм и впрямь разительно походил, я теперь обратил внимание, на горбатого пса.

Я степенно кивнул: – Да, мой брат Тяжелый камень читает мысли, я хотел бы поставить свой большой деревянный вигвам на вершине собачьего холма. И хотя я через несколько дней уплыву, но непременно вернусь. И вот именно об этом я пригласил говорить моих краснокожих братьев. Я посмотрел на каждого по очереди. И кое о чем ещё я хотел говорить с моими краснокожими братьями Тяжелым камнем, Мудрым лисом и Быстроногим волком.

Глава 7: Грязная земля и неожиданные помощники

в которой Савелий учуял нефть

– Мой краснокожий брат Орлиный коготь Пусть позовёт своего бледнолицого брата Фернандо.

И когда секретарь появился, яотдал распоряжение, которое из его уст имеют вес как мои. Поскольку самому мне покидать совет неуместно. И только когда у каждого старейшины индейского племени в руках парила кружка с чаем, а рядом на блюде высилась топка горячих блинов я приступил к переговорам.

Отхлебнул из своей кружки, поцокал языком: мол, "чай удался!" и начал:

– Мои краснокожие братья уже догадались, что мы пришли сюда, на эти земли чтобы обосноваться надолго и поэтому нам нужна земля. Мы, русские, Не гринго, мы не хотим истреблять или сгонять со своих угодий краснокожих братьев. У нас там, – я махнул рукой в сторону северо-запада, – в моей стране русские и краснокожие братья издревле живут мирно бок-о-бок.

В глазах Быстроногого волка проскочила недоверие. Отвечая на невысказанный вопрос военного вождя я продолжил: – Да-да, в моей стране также есть краснокожие братья: есть индейцы, есть и другие народы с иным цветом кожи – и все мы мирно живём. Вот поэтому я пригласил вас к моему огню сейчас чтобы попросить: Мы хотим приобрести эти земли.

– А сколько земли нужно моему бледнолицому брату Командору? – задал вопрос Тяжёлый камень.

– Сейчас мои братья я вам отвечу. Но прежде, чтобы вы знали, хочу рассказать как мы будем этими землями распоряжаться. Нас по сравнению с испанцами будет мало. И мы скорее там за горами, если здесь не получится, если туманы повредят посевам, участки земли восделаем: вспашем и засеем зерном, овощами, сладкими ягодами, другими культурами, плодовыми деревьями. Но это небольшие участки земли. Да, мы здесь, на реке и в горах, добывать руду, минералы, металл начнём, но это тоже небольшие участки. А вот мои краснокожие братья смогут также как и прежде охотится на этих землях, ловить рыбу, ставить свои вигвамы и по вашему приглашению также другие краснокожие. Я вас не тороплю с ответом, но как только закончу обустройство здесь я уезжаю, Мне нужно этот ответ показать моему большому вождю в моей стране, потому что только он может взять под покровительство эти земли.

– А чем мой брат командор заплатит за земли? – продолжил дипломатию Тяжёлый камень.

– Мы дадим индейцам то, что есть у бледнолицых, – пожал я плечами, – ведь они наши братья.

– И оружие? – прищурил глаз военный вождь Быстроногий волк.

– А почему бы и нет. – Я привстал, подбросил в огонь полено, сел на место: – Ведь мои краснокожие братья не станут поворачивать его на русских, так?

"Ты что, Савелий, Ополоумел!? Индейцам! Оружие! – накинулся на меня Резанов. – Вашбродь, угомонись, – успокоил я: Охотничье. Дульнозарядное. Под дымный порох. – Какой-какой порох? – опешил собеседник, попавшийся на мою уловку "а ля Штирлиц": "Запоминают последние слова". – Я тебе потом объясню, есть задумки. А лучше покажу", – на том наша внутренняя перепалка завершилась.

Меж тем индейцы дружно закивали.

– Но опять-таки, – продолжил я, – всё это будет зависеть от того, как решит мой Великий вождь в моей стране.

– А как зовут твоего Великого вождя? – поинтересовался Мудрый лис.

– Его имя, его звание – вот у тебя шаман, а у него Император. Мы называем его царь. Страна называется Россия. А имя у него Александр первый.

Индеец важно закивал так, как будто всё понял.

– А пока вы будете думать, у меня к вам ко всем, – я подчеркнул это слово, – старшинам племени есть просьба. Быстроногий волк поведал мне, что в той стороне на расстоянии пяти криков находится грязная земля.

– Да, он не обманул тебя, – поднял глаза Тяжелый камень.

– Так вот, Я бы хотел поглядеть на неё. И, кстати, почему грязная земля?

– На ней ничего не растёт, зверь не водится, стороной обходит, – как несмышленому ребенку растолковал вождь, – а местами в озера собирается дурно воняющая грязь. Которая и отмывается с трудом. От большой воды, океана по-вашему, легче подобраться, совсем близко от берега, за каменной грядой.

– И чьи это земли?

– Те? Ничьи. Кому они нужны, – вождь презрительно пожал плечами.

– Тогда будут русскими. Наши люди вычерпают плохую грязь.

Индейцы подозрительно поглядели на меня: странные эти белые русские. А Резанов проскрипел: "Нам это действительно нужно? – Если это нефть как я предполагаю, то очень даже нужно! – энергично парировал я. – А зачем? – Объяснять долго, покажу поймёшь".

Когда страсти поулеглись, я попросил вождя послать кого-либо за вонючей водой. Индеец покосился на шамана, замялся, на мой вопросительный взгляд пожал плечами и, глядя под ноги извиняющимся голосом сказал: – Надо советоваться с духами.

Но шаман на последние слова вождя, пожевал губами и обратился ко мне: – Ты Великий вождь, Командор, тебя слушаются духи, ты Сын Грома. Но духов грязной земли ничем нельзя умилостивить, никакие заклинания либо снадобья не действуют. Мы не можем послать туда воинов, ибо никто оттуда ещё не возвращался. И что мы скажем их женам и детям, случись беда? Надеюсь Командор понимает бедного шамана.

– Да мой краснокожий брат Мудрый лис, – приложил руку к груди в знак уважения я, – И я прошу тебя об одном. Давай пошлем туда молодого воина, у которого ещё нет жены и детей. Я научу его заклинанию белых моего племени и он через полтора часа будет здесь – Не успеем мы с тобою выпить по 3 кружки крепкого напитка из вон того замечательного водогрейника.

Шаман задумался. Огляделся.

Я, чтобы не смущать совет краснокожих встал и отговорившись необходимостью проверить лагерь, отошел.

Достал подзорную трубу, поглядел на Собачий холм, Хвостов с Еремой как раз втащили пушку, устанавливали углы наводки. Так, тут порядок. Заглянул в шатер к раненым индейским воинам: трое уже худо-бедно ходили, лишь один, которому пуля Пахома раздробила-таки бедро, лежал с шиной, бледный, но к счастью гангрена его миновала, выкарабкается. Раненый же в плечо военный вождь Быстроногий волк и вовсе отделался содранной кожей и сильным ушибом, так что вполне сносно держался при походе к дубу, да и практически здоров. Ну что ж, идём дальше.

Золото, два ведра по меркам моего времени, а по массе 318 килограмм 790 грамм, если верить весам Лангсдорфа, упаковали в полотняные мешки и под неусыпным караулом от греха подальше складировали на судне. Брали только крупные самородки для пущего воздействия на воображение, песок отделять пока нечем, да и других дел образовалось по горло, так что оставим на будущее.

Моё внимание привлёк кузнец. Он уже второй день в переносной кузнице доставленной с батели на берег, поправлял индейцам их железные изделия. Скудный запас металла с борта он уже пустил в дело и сейчас отковывал криницы из свежесваренного железа. Я подошёл поближе, он как раз отбивал шлак из пористого бесформенного куска.

– Вот такого у нас не было, – задумчиво произнёс я, переворачивая клещами подобный рядом.

– А это, Вашбродь, – поднял закопчённое улыбчивое лицо кузнец Архип, – всё Пахом. Вооон он, – показал мне рукой на нашего старообрядца. – Говорит, что в ихних краях когда новь вдали от обитаемых мест поднимают и соху к примеру изломают, а запаса железа при себе нет, они по-старинке из Болотной руды выплавляют.

Заинтересованный, я пошёл в сторону групки грушеобразных сооружений почти в человеческий рост и увидел как женщины из глины Лепят такую под руководством Пахома, детишки волокут в корзинах от берега куски коричневого минерала. На мою просьбу Пахом охотно растолковал: – Да это, Вашбродь вот Болотная руда. Там видать раньше то ли ручей тёк, то ли вода разливалось постоянно, осела вот эта руда. Её вот с этим углем древесным, вчерась пережгли, вот сюды, сверху закладываем, разжигаем, да тут мехами воздух вдуваем, когда перегорает внизу Вот такая вот штука получается, – он подошёл к остывшей грушевидной печи, несколько раз ударив расколол самообожженную глину, – Это доменка такая маленькая, – отбросил ногой в сторонку серый бесформенный по виду камень, облепленный наростами шлака, – Конечно железо дрянное, не ровня казенному, но здешним бедолагам и то хлеб.

– Надо же, – качнул я подбородком влево-вправо удивляясь: – Голь на выдумки хитра!

Вернулся я к вождям и шаману, когда увидел как они поднялись, что означало – решение ими принято. Вождь гортанно выкрикнул, племя стеклось к нам, шаман громко задал вопрос.

Вперед выступил юноша из тех, кто мечтает о подвигах: – О Великий Шаман краснокожих и ты Великий Белый Командор! Разрешите мне принести Вонючей Воды, я самый быстрый бегун в племени!

Шаман молча кивнул, теперь все условности соблюдены и его руки в случае трагедии чисты.

Отряженному молодому охотнику я в теле Резанова выдал глиняную крынку и наказал заходить из-под ветра как на зверя, у озера задержать дыхание, зачерпнуть и прытко уносить ноги.

Час спустя я, не веря своему счастью, нюхал едва не переливающуюся через край емкости блестящую антрацитом нефть.

Чуть позже меня нашёл Быстроногий волк: – Мой белый брат Командор, Быстроногий волк хочет с тобой говорить.

– Да, – Я закончил отдавать распоряжение и мы втроём с переводчиком отошли в сторонку. И Орлиный коготь перевёл: – Быстроногий волк просит тебя, бледнолицый брат Командор, чтобы ты распорядился обучить кузнечному ремеслу нашего воина Объятья медведя. Когда-то он был хорошим охотником, но в погоне за оленем неудачно спрыгнул с поваленого дерева, вот сломал ногу, с той поры как следует охотиться не может, а вот тянет его к кузнечному ремеслу. Поучиться было негде.

– Хм. Сейчас решим, – мы подошли к кузнецу: Архип, – Я передал просьбу. Тот заулыбался: – А чё, Вашбродь, мне это ещё к лучшему. Будет помощником. Всё наши высвободятся, – он кивнул на хмурого помощника-молотобойца, – дел-то невпроворот. Где он? – Вот, – Быстроногий волк подозвал соплеменника. Подковылял кряжистый индеец, который видимо свою покалеченность компенсировал руками. Оставив Орлиного когтя, чтобы перевёл ученику Архипа какие-то слова и первоначальные сведения мы с Быстроногим волком довольные друг другом разошлись по своим делам.

Я уже отдалился шагов на десять, когда услышал звон молота о наковальню и бросил беглый взгляд через плечо, новый подмастерье-молотобоец уже по указаниям нашего кузнеца отбивает металл. А мне требовалось утрясти с краснокожими ещё один вопрос.

– Скажи Тяжёлый камень, сколько у вас народа, сколько в твоём племени людей? – поинтересовался я у вождя, встретив того у самовара.

– Воинов осталось мало, на лицо вождя мирного времени набежала туча и он показал на руках, получалось около чуть больше двух с половиной десятков. – Остальные старики, женщины да дети из-за проклятых Гринго. – в сердцах скрипнул зубами индеец. – Зачем Мой белый брат Командор спрашивает?

– Вопрос разумный, ты имеешь право получить на него ответ мой краснокожий брат Тяжелый камень, кивнул я. – Дело в том, что как ты знаешь мы собираемся вон на том холме строить свой большой деревянный вигвам, форт. Который предназначен для защиты. При опасности мы будем укрываться в нём и отбивать нападение. Так вот, я тебе обещал что мы защитим тебя и твоих людей, так поэтому мы должны построить форт, рассчитывать так, чтобы поместились и твои люди. Мы не сможем защитить их в лесу, но при опасности твои люди смогут прийти к нам и мы их укроем. Поэтому нам надо сейчас подумать Какого размера Какие материалы заготавливать, Чтобы построить такой форт, чтобы было где разместиться всем.

Индеец покивал головой: – Спасибо моему брату командору. Мы можем чем-то помочь?

– Пожалуй да, – задумчиво ответил я, – вигвам-форт получится большим, материала потребуется много. Мои люди заготовят, а вот чтобы перенести и помочь в строительстве твои люди окажутся весьма кстати. Сможете?

– Мой белый брат Командор пусть считает что мы уже помогаем. кивнул вождь. – Сколько надо людей, что делать?

"Ну зачем нам в поселении индейцы! – накинулся на меня Резанов, – Неужто ты, Сергей Юрьевич, не знаешь что они Бездельники и пьяницы… На что уж на Ситке кОлоши живут сколько рядом с нами, а отлынивают от тдел, пропивают и украсть могут…"

"Ээээ, Николай Петрович! – остановился и поднял палец я, – Ты Божий дар с яичницей не путай! Индейцы такие же люди, как и мы с тобой. Да, ту работу, которую делаем мы, они не любят выполнять. Но ты сам видел, как нынче они нам подсобили".

"Ну да", – вынужден был согласиться Резанов.

А я принялся закреплять успех: "Так вот: индейцы отличные работники когда знают что от труда получат. Проще говоря, когда свою выгоду видят. Вот ты кОлошей упомянул, а они видят что мы, русские, да и другие белые, бьём морского зверя только ради шкурок. А они-то с младых ногтей знают, что: зачем лишнее? Всё остальное гниёт, тухнет, пропадает… Вот они и не хотят этого делать…

А насчёт пьяниц, Николай Петрович, ну и что мы кривим душой, дорогой. Ты же прекрасно знаешь например, что у нас северные народы, чукчи там, ненцы, иные на питье хлипкие, пьянеют сразу и спиваются быстро. И индейцы такие же, корни у этих народностей одни. Я тебе секрет открою, ты о нём может быть ещё и не знаешь, а в моё время учёные давно посчитали: так вот, у этих народностей и северных, и индейцев, которые алкоголя никогда до нас не знали, в организме нету вещества, которое спирт, содержащийся в вине, Ну тот же алкоголь, расщепляет, перерабатывает. И поэтому они пьянеют моментально и спиваются стремительно. Ты говоришь: кОлоши у тебя там пьют – так кто их спаивает-то! За своими промышленниками гляди. Да американцев с англичанами не допускайте, которые у вас там ходят как у себя дома и за спирт эти шкурки у вас из-под носа и уводят! – распалился я.

Резанов недовольный заворочался, запыхтел и я продолжил "забивать гвозди": "Ты, Вашбродь, понапрасну Не дуйся, а вот посчитай. Ты-то не подумал, а я наперёд прикинул: индейцев около двухсот душ. Ну, чуть меньше. Причём воинов из них всего человек тридцать. Старики, дети, бабы. И среди этих баб сколько молодых девок? А сколько осталось вдов от тех охотников которые гринго, американские разбойники-душегубы поубивали? Как говорят индейцы: отправили в края вечной охоты… мужей у молодых Баб…

А наших здесь Сколько останется: десяток. Ну привезём ещё. Опять мужиков же! И сколько мужиков будет представляешь!? А баба и индианка, и русская – она всегда как мужик так и она, баба. У них дети пойдут. Если у десятерых 10 детей – в следующем году будет у тебя уже здесь двадцать человек. А через год тридцать. И через пятнадцать лет первые ребятишки подрастут так, что уже будут здоровые работники. Вот это даже без учёта того, что кого там ещё привезём. И все они будут жить по нашим правилам, по нашим обычаям! Ну, если конечно мы всё по-правильному сделаем. А сделаем мы с Тобой по-правильному! Так, Николай Петрович?"

– "Да уж", – буркнул Резанов, "выдумщик ты, Савелий", – сказал он уже примирительно.

На том наша "дискурсия" и закончилась.

Я собрал своих Строителей и выяснил: кому, сколько и для чего нужны помощники. После этого все собрались вместе с племенем, и вожди споро распределили соплеменников по нашим специалистам. Работа закипела. Мужики пилили брёвна, разделывали их на доски, на брус, индейцы тащили на стройплощадку.

Возводить из сырого сырья Конечно опасно, но мы собирались поставить временную избушку на десяток остающихся здесь поселенцев, а остальные материалы складировать – устроить большой навес, доски, брус и бревна разместить под ним чтобы сохли. Основная работа сейчас – это огородить частоколом территорию будущего укрепленного поселения, сделать калитки, спуски, в общем-то благоустроить территорию достаточную для размещения до трехсот человек. Я рассчитывал на пополнение населения новой колонии прибывающими жителями в том числе из России.

Люди смеялись, работали задорно, весело. Вот наши лесорубы валят дерево, а их помощницы, молодые девушки-индианки визжат, разбегаются в стороны, мужики гогочут – все довольны. Понятно, что это игра, никто никому вреда не причинит.

К вечеру, когда основные работы поделали, Резанов вновь заворчал: "Сергей Юрьевич, зачем нам терять время на добычу этой нефти. И так опаздываем, а люди на Ситке с голоду пухнут", – "Зачем?"

Я не стал препираться, а просто привстал, выудил из кучи дров для костра два примерно одинаковых полена. Одно окунул в кувшин с нефтью. И сунул оба в огонь: – Видишь, насколько жарче и дольше горит просто намоченое нефтью дерево? А одна нефть горит куда жарче!"

Впечатленный Резанов покачал головой.

А я добавил: "Теперь мы сможем плавать без дров, которые в открытом океане и нарубить-то негде с одной стороны. И гораздо дольше на заправке топливом с другой. Согласись, есть смысл потерять чуточку времени, чтобы получить столь весомое преимущество. Преимущество, заметь Вашбродь, как для нашей экспедиции, так и для Державы Российской!"

"Так-то оно так, – согласился Резанов, – Только когда всё это делать? И кто будет?" – "А мы не станем делать одно вместо другого, мы сделаем всё вместе. – Как это? – Завтра увидишь", – зевнул я так, что едва челюсть не вывернул, так жутко хотелось спать. Совладелец тела насупился, и я смягчил: Понимаешь, вашбродь, показать выйдет куда быстрее. Да и гораздо проще. Нежели растолковывать. Тем более сейчас – до рассвета-то осталось всего ничего".

На востоке ещё только гасли звёзды, когда я потащил полусонного Резанова к погасшему костру. Тот спросонья бурчал, мол "то спать гонит, а то тащит незнамо куда ни свет, ни заря", но так, для проформы больше. Попаданец выкатил палкой с десяток несгоревших головешек, кликнул индианку, знаками растолковал как истолочь. Женщина безмолвно, что особенно понравилось мне – наша-то замучила бы ворчанием "А зачем, да куда?" – кинула на плоский камень первый огарок и принялась мельчить другим, поменьше, а порошок ссыпала в мешочек из-под пороха. я меж тем поманил рукой матроса, которого послал от имени командора на "Марию" к исполняющему обязанности баталера-кладовщика за отрезом ситца. Тот вернулся как раз к наполнению тары. я воздел глаза вспоминая ватно-марлевую повязку, а затем сложил и раскроил ножом материю на десять кусков размером примерно 50 на 30 сантиметров. Жестами объяснил индианке как и каким слоемнасыпать толченый древесный уголь, как заворачивать края ткани и где надрезать для получения завязок. Женщина молча согласно кивала, кое-где вопросительно поднимала глаза на инструктора, а вокруг собрались любопытные и таращились на происходящее.

Я, дождавшись полного понимания, поднялся, отряхнул руки и пользуясь присутствием нужных людей отдал распоряжения. Хвостову со старателями и охраной продолжить добычу золота. Двум толковым матросам с людьми вождя племени Тяжелого камня, оконтурить новые владения Державы Российской. А десяток воинов вместе со вчерашним гонцом вытребовал для похода к новоприобретенным нефтяным озерам.

После шумного умывания в речке, к удивлению взрослых краснокожих и восторгу детворы и собак, и сытного завтрака маленький отряд вскарабкался на крутой берег. Если бы не индейцы, указавшие звериную тропу, намаялись бы и промучились гораздо дольше. Нынче ветер сменился и сюда явственно наносило нефтяной запах. Внизу, в речной долине его не чувствовалось.

Добрались через полтора часа. Да, по прямой тут было всего ничего, километра три. Но лощины, нагромождения камней и чащобы с буреломами утроили путь. Никаких троп нет. Звери сюда не забегают, птицы не залетают ибо пища для них не растёт. А значит и люди сюда не заглядывают из-за отсутствия дичи. "Но ничего, – думал я утирая пот и сдирая паутину с лица, – скоро тут всё изменится!".

Чем ближе подходили, тем резче шибала вонь. Ну это вонь для краснокожих и командора, а мне как благоухание, как долгожданный аромат. Однако вот самому могучему с виду индейскому воину поплохело, стало дурно. И вот тут я под видом командора жестом фокусника извлёк из заплечного мешка заготовленные повязки. И сам показал как их одеть. Раздал. Аборигены настороженно, переглядываясь, сперва неуклюже, затем всё веселее и помогая друг другу нацепили защитные маски. Округленные глаза показали полнейший… провал затеи! Не, я-то под самовнушением как будто почувствовал что воздух вроде стал чище. Но командор, не привычный к нефтяным испарениям, да ещё страдавший переживаниями об оставленных людях морщился по-прежнему.

Видимо уголь не лучший фильтр для испарений нефтепродуктов. А я-то в своем всезнайстве-послезнании возомнил себя и вправду всесильным, вот и получил "по носу". Не, но я-то почему-то был уверен, что противогаз с угольным фильтром защищает от любых отравляющих газов – ан нет! Поэтому позже решил ставить помпу для перекачки нефти. А сейчас я попросту нашел хорошо проветриваемое место и захваченной лопатой принялся копать яму, куда тут же сквозь стенки засочилась нефть, довольно чистая, фильтрованная пластами почвы, и мы принялись отчерпывать бурую жидкость в принесенные бурдюки.

Наметили кратчайший путь до стоянки на реке. А один из аборигенов показал проход к океану, всего-то каких-то 250 метров! Оказывается, однажды сюда его завел раненый олень. Проход меж скал вывел в защищенную от ветров бухточку как раз под судно класса брига. И перед мною встала дилема: натаскать нефти на "Марию" пока она под погрузкой или подойти по морю потом? Решил заполнить взятые бурдюки и унести сколько сможем. Воины оказались настолько выносливы, что самый щуплый поднял и попер литров пятьдесят. А тот, здоровяк, но квелый и все сто. Я тоже взялся нести, однако больше тридцати литров далеко тащить не смог. Но уж эту ношу взвалил и исправно волок наравне со всеми под бурчание камергера что ему мол "невместно". Зато индейцы поглядывали уважительно.

Уставший от брюзжания хозяина тела я перевел разговор: "Видишь, Вашбродь, как всё удачно сложилось. Это я про наш ночной разговор. Тогда мне ещё неясны были и подходы, и в чём доставлять придётся, и каковы запасы нефти. Да и многое другое, что и в голову-то сразу не придёт. Те же, хоть и оказавшиеся бесполезными, маски для защиты дыхания. Я не знал найдется ли в достатке древесныйуголь, а то ведь пришлось бы тратить время чтобы его нажечь. Не знал, смогу ли подобрать человека для изготовления масок, самому-то недосуг. Не знал даже того, помогут ли эти маски безвредно дышать! Да, это знание из моего времени, но материалы-то подручные! К тому же чем именно фильтровать воздух от паров нефти я специально не изучал, так, краем уха слышал. Вот и требовалось всё перепроверить. А теперь ты сам всё увидел! И даже потрогал и понюхал", – пошутил напоследок. Резанов обескуражено засопел.

Доставили около кубометра горючей жидкости. Даже Лангсдорф, который конечно же увязался с нами со своим неразлучным светописцем, и тот истребовал себе небольшой бурдюк из-под воды. И ужасно довольный собою волок около десятка литров, ведро, маслянистой жидкости. Даже этот ученый подпал под общий настрой коллективизма. "Прямо как пионеры с металлоломом. Или макулатурой", – посмеивался про себя я, довольный результатами похода.

По возвращению индейцы доложились вождю поглядывая на меня, командора. Впечатленный глава краснокожих важно прошествовал к начальнику экспедиции и, приложив руку к сердцу изрек: – О Великий Командор, мои воины принесли весть, что Ты не только Сын Грома, но и повелитель злого духа Грязной Земли!

– Ты, Тяжелый камень, преувеличиваешь мои скромные возможности. Это не я, это мне помог мой Великий Бог белых людей моего племени, – так же высокопарно и приложив руку к груди ответил я устами Резанова.

– Да, мои краснокожие братья из окрестностей Сан-Франциско рассказывали, что Бог тамошних бледнолицых очень могущественен.

– Ничего удивительного: Их Бог – младший брат нашего, – чинно качнул я головой.

Индейцы продали мне территорию вплоть до дуба, когда я пообещал любых индейцев допускать, но охранять дуб, о чём мы составили соответствующий договор, соответствующую бумагу. Которую индейцы со своей стороны скрепили отпечатками пальцев и крестиками – Тяжелый камень, и Мудрый лис и Быстроногий волк: все трое поставили свои подписи. Второй экземпляр я торжественно вручил на сохранение Тяжёлому камню. В этом экземпляре наш договор помимо русского был повторен по-английски и по-испански: на основных языках, которые в этих краях встречаются. Я объяснил им, что они могут показать эту бумагу представителям бледнолицых, которые встретяться, если к ним будут претензии. Ну, а если это не поможет, то мы всегда укроем племя моего краснокожего брата Тяжёлого камня.

После этого я на главных направлениях, основных тропах, откуда можно к нам прийти, приказал поставить пограничные столбы: просто отесанные и обожжённые снизу, на которых выжжено на тех же трёх языках, что дальше начинается территория Российской Империи на которой действует все законы Российской империи.

Обходя фронт работ, на одном из таких участков залюбовался нашим силачом Макаром. разгоряченный, обнаженный по пояс, поигрывая могучими мускулами он взвалил на плечо и с хеканием обрушил в подготовленную яму знак форпоста России. За ним, словно собачонка ходила молодая индианка выполняя поручения и помогая ему. Когда я прибыл, она принесла ему ковш с отваром, по вкусу напоминающим компот, который он пил щурясь от удовольствия, с благодарностью поглядывая на девушку-индианку. А та смущенно улыбалась опустив глазки. Я ещё подумал тогда: "Какая прекрасная пара!" – и словно нарек. Его молочно-белая кожа не видящего загара северянина резко контрастировала с мягко-коричневой кожей барышни. Да так, что индейские мальчишки, по-воробьиному бойкая стайка которых повсюду прыгала подле меня застыли с раскрытыми ртами и бесцеремонно тыкали пальцами в сторону довольного силача.

Спустя четыре дня, вечером 23 апреля Макар подошёл ко мне и смущаясь словно нашкодивший ребёнок, мямля, плохо связанными словами попросил оставить его здесь, в поселении.

– Зачем тебе, Макар!?

– Да вишь, Ваша светлость, вишь какое дело, барин… Девка мне тут здешняя лЮба. Вот хочу с ней вместе тут жить… Она вроде согласная, он беспомощно огляделся.

– Ну чего это ты: жить, – поморщился я. – разве это по-христиански. А жениться?

– Дык я, барин, готов! – ударил он себя в гулкую грудь, – А так разве можно?

– А это мы сейчас у батюшки узнаем. Пошли!

Мы приблизились к корабельному священнику, который наравне со всеми работал, с удовольствием перекидывая грунт лопатой.

– Батюшка, – обратился я к нему. Он протянул мне руку для благословения, которую я поцеловал, – Что, сын мой?

– Вот у нас с Макаром к Вам вопрос имеется.

– Говорите, дети мои, – выпрямился батюшка и отер пот рукавом рясы.

Я быстро, в нескольких словах обрисовал наше затруднение.

– Сын мой, – обратился священник к Макару, – Негоже жить во грехе. Ежели ты готов жениться и она согласна идти за тебя замуж, то надобно её окрестить, и тогда я вас обвенчаю. Чтобы всё было по-Божески, чин по чину.

Вопрос был серьёзный. Непонятно, отпустят ли племя соплеменницу. И я пошёл опять собирать Совет Старейшин.

У индейцев оказалось всё куда проще, чем у как бы цивилизованных белых. Тяжелый камень, взглянув на Макара тут же сообразил о ком идет речь, гортанно крикнул, и вскоре прибежала смущённая суженая нашего богатыря. Вождь и шаман задали несколько вопросов, на что она бойко тараторила, потом открыто глядя Согласно кивнула.

– Проворная ласточка согласна креститься если для этого надо чтобы её мужем стал Макар. А вождь или шаман, хотя им и не нравится что соплеменница меняет веру предков, тем не менее запретить не могут: кто они такие, чтобы вмешиваться в волю духов. А рас духи так решили, Значит так тому и быть.

Когда закончились работы, состоялась импровизированная служба: в начале прошёл обряд крещения Проворной ласточки, новокрещёной под именем Мария, в честь нашего судна. И сразу вслед обряд венчание сына Божьего Макара с дщерью Божьей Марией. Лангсдорф расщедрился и из своих неприкосновенных запасов выделил светопластинку, сделал светоснимок молодой пары, это была первая в мире свадебная фотография, которую добрый доктор вставил в рамку и вручил молодоженам. Резанов по-видимому вспоминал Кончиту, потому что вначале умилялся, а под занавес бракосочетания захандрил. Счастливые молодые в эту ночь почивали в одном шатре.

Глава 8: Канитель с радио

в которой Савелий мучается отсутствием связи и вспоминает радиолюбительскую юность

Утром 24-го Мы проснулись ещё до рассвета. Собирали вещи, ставили последние задачи, отдавали последние распоряжения.

Пока я, довольный поисками, растолковывал Ереме как лучше сжигать нефть в топке парового котла, Резанов молчал.

"Вашбродь, ты чего кручинишься?" – заметил я наконец напряжение владельца тела. – "А? – вынырнул из задумчивости камергер, – Да не то что кручинюсь… Думаю как разгребать твои "подарки". Ты-то прыг-скок и в дамки: вот вам золотишко, вот землица, вот новые подданные Империи, вот нефть. Вот и думаю как всё это пристроить".

"Так договор у тебя на руках", – беспечно пожал я плечами.

"Договор договором. Мало приобрести, надобно удержать, сохранить и приумножить. Но и это полдела". – "А что ещё?" – "Как что!? Вот ты представь: мы тут всё наладили, золотишко и нефть добывается, землица обрабатывается, идёт стройка, людишки трудятся. Мы уплыли, а сюда нагрянули супостаты. Те же алчные до золота гринго, янки-американцы, надолго-то сохранить в тайне сии россыпи не получится. И покуда до нас сия неприятная весть дойдёт, оне тут уже всё, всё приберут к рукам…" – "Ммм-дааа… Знаешь Николай Петрович, а ты прав. Как-то я об этом не подумал… Послушай", – воскликнул я спустя полминуты напряженного раздумья: "А если мы тотчас узнаем о противнике? Ну, в смысле если сумеем поддерживать постоянную связь?" – "Тююю, – взмахнул Резанов, – Эдак нам никаких денег на гонцов не хватит. Однако ежели вовремя спохватиться, то пожалуй отстоим". – "А и не надо никаких гонцов". – "?" – "В моё время есть устройство для мгновенной передачи мыслей на любые расстояния. Твои, – я закатил глаза подсчитывая, – да, правнуки уже будут им вовсю пользоваться. Называется "радио". Раньше него появится телеграф и телефон, но они по проводам и нам не подходят. Хотя по проводам связь надежнее. Попробую-ка сделать радио. Но на всякий пожарный случай давай-ка подстрахуемся как оговаривали…"

Я, чувствуя напряжение Резанова, всю инициативу отдал ему и сам пока что просто Наблюдал за деятельностью со стороны. Здесь, на месте нашего лагеря предметы уже хорошо различались, но на реке, где стояла "Мария", всё ещё сумрачно из-за тени от противоположного берега и отплывать чревато опасностью посадить судно на мель.

Резанов в который раз втолковывал Макару, старшине остающихся поселенцев, что сразу после отхода батели необходимо поднять на шесте Вымпел, для которого нашли кусок Красной тряпки. Я про себя ухмыльнулся: "Прям красный флаг". Втолковывал до такой степени, столько раз повторял, что довёл мужика до белого каления, у того свело лицо как от кислого.

Наконец все вопросы порешали, Макар с помощниками на лодке отправились к форту. Резанов в возбуждении ходил вдоль берега.

В общем-то я сам виноват: когда мы проводили на Собачьем холме реконгсцировку я обратил внимание Резанова что виден океан, и что если поставить флаг, будет заметно с океана. Логически всё верно, но вот как оно обернется на практике…

Напоследок перед отплытием Резанов решил ещё пройтись по берегу. В гальке что-то блеснуло пригляделся: нет, не золото. Но я придержал, нагнулся, подобрал: точно как найденный в первы день, сначала показалось кусок металла, настолько увесистый. Но на изломе заметил кубики кристаллов. Всё ясно: минерал, камень. Причем смутно знакомый. Сунул в карман. Резанов принялся отчитывать: "Сергей Юрьевич, ну ты хоть на людях-то меня не позорь. А то что это такое: командор камушки как какой-либо мальчишка собирает по карманам!" – "Погоди, Николай Петрович, это не простой булыжник. Сдается мне это руда какая-то, хочу у Лангсдорфа уточнить".

Резанов только вздохнул. И, резко повернувшись размашисто зашагал к судну.

Все уже суетились на борту, ожидали только командора. Я остановился посреди трапа, обернулся: нас пришли провожать индейцы.

Наряженные в наши подарки они выглядели живописно, так что Лангсдорф бросился устанавливать светописец, чтобы запечатлеть незабываемое зрелище. Вождь в накинутом на плечи малиновом верблюжьем одеяле, рядом шаман в канареечно-желтом, оба донельзя довольные. "Ну чисто дети", – толкнул я командора. Позади элиты племени взрослые в темносиних. Такие же у меня были в Галицинском погранучилище, да и на заставах после: "Неужто вон с каких времен повелось?" – подумалось.

Резанов приветственно поднял кулак. Вождь в ответ вскинул томагавк и многократно повторенное эхом "Хэйо!" прокатилось по руслу. Макар Ребров с Марией, новоиспеченной молоденькой женой-индианкой держась за руки стояли подле подаренного им на свадьбу громадного самовара. Который весело разбрасывался солнечными зайчиками от начищенного бока. Я не стерпел и схулиганил, прогорланил: – Уррраааа!!! – русские громогласно поддержали.

Глубоко осевшая под драгоценным грузом "Мария" осторожно лавируя в русле выбралась наконец на чистую воду и Хвостов облегченно вытер пот со лба.

По заранее проверенному фарватеру по течению двигаться гораздо быстрее, уже где-то через пару километров разве только в подзорную трубу удавалось разглядеть вымпел на форте. Резанов поник. Я ободрял его как мог: "Вашбродь, Ну что Ты? Ну придумаем ещё что-нибудь! Сейчас выйдем на простор – из пушки пальнём, нам ответят как договаривались с Макаром". Резанов резко огрызнулся: мол, "Ты, Сергей Юрьевич, прыг-скок и в дамках, ни за что не болеешь. А вот он, резанов как государственный чиновник печется о благе державы: теперь всё оприходовал и чувствует себя обязанным держать ответ". Я понимал его состояние, поэтому оставил в покое…

А пока что я пощупал карман в котором лежал подобранный странно знакомый минерал, что-то мне свербило в мозгах, что я его хорошо знаю, раньше использовал, но додумать всё никак не удавалось, то и дело что-либо отвлекало. Вот сейчас позвал Ерёма и в радостном возбуждении показал что он придумал как пар, который до сего времени просто выпускали в атмосферу, так он придумал как его хотя бы частично конденсировать и возвращать воду обратно в котёл. Немножко усовершенствовал опору для вала, ещё какие-то детали паровой машины. Я порадовался: "Вот есть у нас первый рационализатор!"

Около шести часов утра Нас вынесло в открытый океан, мы повернули налево и поскольку пришвартоваться оказалось невозможно, встали на якорь в метрах трёх от берега.

Ерёма раскочегарил тлеющий в топке огонь, чтобы поднять давление пара в котле, который до сего времени поддерживался подогретым и занялся обязанностями бомбардира. Пушка шандарахнула холостым и если бы Резанов, бывший артиллерист не открыл бы рот, то я, пенёк, сейчас мотал бы головой как остальные пассажиры.

Звук пролетает примерно километр за три секунды, прииск где-то в пятнадцати километрах, значит около сорока пяти секунд добираться до них будет. Выждали на всякий пожарный минут пяток – нет ответа. Ну понятное дело, всё как всегда: "гладко было на бумаге, да забыли про овраги"! – оба мы с камергером полагались на идеальные условия, на полную тишину в природе то есть. А то, что тут, на побережье, практически постоянно ревет прибой нам как-то и не "в ум". Да и на прииске шума пусть и поменьше, но всё-равно хватает: и речка на перекатах "разговаривает", и ветер в скалах завывает…

Резанов места себе не находил. Мне тоже стремно в безвестности. Однако отчаиваться считаю глупым, да и в нашу "контору" нытиков не брали, сразу прикинул иные варианты связи с поселенцами. Поэтому поспешил успокоить и камергера: "Погоди-погоди, Николай Петрович, меня тоже учили своих не бросать! А "голову посыпать пеплом" – делу не поможет, гляди ещё как вариант: вооон там парочка вершин на берегу, – я поглядел на них, Резанов кивнул, – так вот, ежели к ним есть подход, то в следующее посещение прииска договоримся с ребятами о системе сигналов. Ну, скажем, столб там вкопать и тот же вымпел вешать, например синий – порядок, а красный – "Лёлик, всё пропало!"", – Резанов улыбнулся, чего я собственно и добивался чтобы отвлечь от бестолковых волнений. И, пока он не пристал с расспросами, сам пояснил: "Это, Вашбродь, из фильма моего времени. А фильм это история из движущихся и разговаривающих картинок", – "Экие в Ваше время чудеса!" – покрутил головой Резанов.

Паровик размеренно пыхтел.

Пока мы так меж собой общались, повернули налево. Спустя сорок восемь минут по хронометру командора батель дошла до бухты подле нефтяного озера, куда судно осторожно завели. Хвостов уже наблатыкался маневрировать машиной, так что развернулись и стали под погрузку практически без матюгов и багров.

Судя по отметкам на боках скал подоспели как раз к дну отлива. Вход довольно узкий, но для батели легкопроходимый. А при некотором мастерстве и суда класса "Юноны" проскользнут. Разве что обломок скалы на дне повредит киль, ну так тогда крупным кораблям входить лучше в прилив. Внутри места тоже довольно. "Мария" на одном двигателе аккуратно маневрируя развернулась. Главное чтоб глубины позволили.

– Николай Александрович, а "Юнона" сюда зайдёт? – поинтересовался я у Хвостова, обвел бухту рукой.

– При нужном ветре зайдёт, – придирчиво оглядевшись выдал вердикт капитан нашего флагмана экспедиции.

– А под паровой машиной?

– Хм, – ухмыльнулся собеседник, – А как Вы, господин командор, считаете? Раз под парусом-то… Разве что разворачиваться придётся подтягиваясь якорями… Но нужно пробовать.

Высадили краснокожего проводника, которого щедро наградили. По очищенному проходу для пробы принесли десяток ведер нефти. Я прикинул, что для облегчения заправок хорошо бы поставить помпу, похожие на те, какие на судах экспедиции откачивали забортную воду из трюмов. Ручная пожарная помпа качать нефть отказалась, мы с Еремой додумались отчего, но сейчас исправить не время, поэтому тупо наносили горючки ведрами.

Здесь мы потратили полтора часа, но залили под пару тонн нефти во вчера специально сколоченный и просмоленный переселенцами еловый бак. Ерема все ещё топил пропитанными нефтью поленьями, но мы уже горячо обсудили устройство нефтяной горелки, впрочем, забегая вперед, дошли до Сан-Франциско без пополнения древесным топливом, а уже одно это окупает затраты на нефть.

"А вон там, на пике возле перевала неподалеку от прохода удачно встанет антена", – прицелился я.

Как это нередко случается в этих местах внезапно налетел шквал. В океане, за скальным створом бушевали нешуточные волны, сюда же, в бухту проникали только отголоски, в виде мерного покачивания. А ветер разбивался о скальный мешок вокруг бухты. За воздушными порывами хлынул ливень. Теперь поверхность океана забурлила от дождевых, почти тропических, струй.

Открытую корму накрыли ненужным сейчас парусом. По совету Савелия через командора Ерема так подпер полотнище, чтобы дистилированная вода стекала в подставленные емкости: в открытом океане дождь единственный источник пресной воды, которую паровой мотор поглощает жадно.

Капли барабанят по тканевой крыше, в топке гудит пламя, пыхтит выходящий пар – люди почувствовали себя в тепле и уюте.

Однако забегая вперед: дойти одним днем всё-равно не успели, встали на якорь близ берега под прикрытием скалы и заночевали на "Марии".

Время в пути занять нечем, вот я и успел прикинуть как бы сгородить керосиновую лампу, набросал чертежик, сидя у борта. И что-то мне постоянно мешало, тянуло в кармане. Сунул руку и достал подобранный среди золотых самородков три дня назад необычно тяжелый минерал, брат-близнец поднятому поутру. И здесь наконец пришло в голову что он мне напоминает: это скорее всего галенит, сульфид свинца, кристаллы коего я применял для изготовления самодельного диода для детекторного приемника на заре своего увлечения радиолюбительством! Оба-на, на ловца и зверь бежит, радио!

Я вскочил и, в спешке от возбуждения наступая на ноги ворчащих со-пассажиров, кинулся за консультацией к Лангсдорфу: – Григорий Иванович!

На переходе с прииска к Сан-Франциско Лангсдорф перебравший в своём кофре фотопластинки и классифицировав уже растения в гербарии и скромную коллекцию минералов, пробовал делать записи, но на болтающемся небольшом суденышке отбросил эту затею, не получилось у него. И поэтому сидел сейчас понурый, свесив голову и руки, но неизменный светописец прижал к себе.

И когда я протянул ему для обследования неизвестный минерал, обрадовался ему как манне небесной: глаза загорелись блеском исследователя, он повертел камень в руках, подковырнул отслоившуюся на сколе чешуйку – та отскочила, провел ногтем по блестящему серому кубику, пожевал губами, изрек: – Ну что же, вряд ли сильно ошибусь Ваша Светлость Николай Петрович, если скажу, что это свинцовый блеск или галенит. Очень уж характерная руда. Из неё ещё древние римляне свинец извлекали. Он и по сию поры основной источник свинца. Так что примите поздравления. Сей минерал – соединение свинца и серы. И, скорее всего, нашли Вы его там же, где и золото, на россыпи, так? – он поднял испытующий взгляд на меня. Я утвердительно кивнул.

– Ничего удивительного, – продолжил, согласно кивнув учёный: – Полиметаллические руды часто сопутствуют золоту, являются спутниками золота. – На мои поднятые вопросительно брови он пояснил: – Полиметаллические это когда много разных металлов. Вот в частности с золотом частенько вместе встречаются соединения свинца как этот, – он провел заскорузлым, изъеденным кислотами пальцем экспериментатора по грани кубического кристалла моего минерала, – серебра, меди и некоторых других.

– Значит, это, Вы считаете, соединение свинца с серой… – проговорил я, думая о своём.

– Да, – протянул назад мою Находку натуралист, – Конечно, можно провести лабораторные исследования, Но скорее всего это так и есть. А зачем он вам?

– Видите ли Григорий Иванович, пока рано говорить, но есть у меня кое-какие мысли, кое-какие планы на этот минера., Если это действительно тот, о котором вы говорите. Есть кое-какая на них надежда. И, в этой связи, покуда Я здесь скажите: у Вас проволока в вашем хозяйстве какая-нибудь есть?

– Что-то есть. Надо на "Юноне" смотреть, сейчас не упомню сколько. Там кое-какие исследования я делал – должны быть.

– А станиоль?

– А как же, экспонаты оборачиваю. А Вам зачем? Ещё что-то придумали? – глаза ученого заблестели.

– Да есть задумка… Но надо пробовать, пока говорить рано. А цинк в Вашем хозяйстве водится?

– Есть. В цинковые коробки запаиваю препараты, которые надолго хочу сохранить.

– Хорошо, Григорий Иванович. И ещё я Вас хотел кое-что спросить, коль скоро мы плывем и делать особо нечего, можем неспешно обсудить: А вот ещё – Я хотел у Вас полюбопытствовать, мне пришла мысль: хочу на нефти, а точнее на одной из составляющих нефть прозрачной горючей жидкости, которая полностью сгорает и которую я назвал керосин, вот на этом керосине сделать лампы вместо жира китового, тюленьего и т. п. Это дёшево, а светить станет гораздо ярче. Всё-равно с Вами это дело экспериментировать, без Вас никуда! – потрафил я самолюбию учёного. Хочу советоваться по конструкции керосиновой лампы, Григорий Иванович, когда вернёмся. Подсобите?

Ученый утвердительно смежил веки.

Удовлетворившись ответом Лангсдорфа я сунул камень минерала Свинцовый блеск, предварительно обмотав тканью дабы не окислялись кристаллы, в походный сундук и угнездился на своё место, задумавшись: Ну что ж, кристадин Лосева я буду делать на этих кристаллах. А пока что под руками ничего иного нет, вынужденное безделье, а времени ещё уйма, которое жалко убивать попусту, хотелось бы потратить с пользой.

Я мысленно пробежался по тем задачам, которые наметил для себя. Затем, не надеясь на память, вытащил блокнот, перелистал: ну да, практически всё помню. О чём прямо сейчас могу подумать из этого списка? Пальцем провел по столбику и уткнулся: так, оружие…

Оружие с нами было. Но здесь сейчас Хоть не так тесно, как когда мы плыли на золотодобычу, экипаж сократился вдвое, стало свободней, Однако всё равно не самое подходящее место для того, чтобы изучать оружие. Ружья-то под руками, да не развернуться тут с ними, не разложить удобно. Меня вдруг словно током ударило: Ёёё! У меня же пистолет имеется как у Командора! Пистолет вот он. Принципиально он Ничем не отличается от ружья.

Я вытащил из простейшей кобуры пистолет, принялся вертеть. Чем больше рассматривал, тем жиже становился мой оптимизм. Я-то надеялся каким-нибудь образом переделать дульнозарядное оружие в казнозарядное чтобы ускорить стрельбу, но действительность расколотила мои мечтания… Оказывается для заряжания с казны оружию требуется ствольная коробка, на которой, как на раме держатся остальные части: вкручивается ствол, ходит затвор, размещается ударно-спусковой механизм, даже приклад крепится! А вот дульнозарядное оружие просто до безобразия: всего-навсего ствол прикрученный к деревяшке. Ну и на этой деревяшке – рукоятке пистолета либо прикладе ружья – врезан кремневый сейчас замок и спусковой крючок. И всё! Затвор тут некуда пристроить… Деревянная ложа, на которую тупо хомутом притянут ствол, заглушен сзади. Сбоку на стволе затравочное отверстие. Кремневый замок и спуск врезаны в ту же ложу. Ну обрежу я ствол сзади для ускоренного заряжания, а куда затвор-то крепить? Деревяшка силы выстрела не выдержит! Ладно, оставим до Тулы, до тамошних оружейников, авось народ помозговитее моего, чего-нибудь сладят по моим прикидкам. Я в сердцах ткнул пистолет обратно в кобуру. И тут же вытащил вновь: А ну-ка, ну-ка…

Заглянул в ствол – дааа, стволы сейчас "слонобои", палец можно запихнуть! Пуля круглая как правило. Пуля… Круглая… Или картечь… А что, если поиграться с пулей!? Ведь точность боя можно увеличить не только за счёт нарезки, но и за счёт изменения конструкции пули. Угу… Ну и плюс ещё использую порох пироксилиновый, бездымный вместо дымного. Лангсдорф вроде как-то оговорился что серная и азотная кислоты для него не проблема. Ну что ж… Тогда задача после прибытия: раздобыть хлопок, который практически на 100 % состоит из клетчатки, чистая клетчатка и смесь азотной и серной кислот – вот нам будет пироксилин. Это по прибытии – Я записал себе задачи. И, пока еду, надо вспомнить различные конструкции пуль, ну а на месте уже попробовать отлить и испытать… И я на отдельной страничке принялся рисовать пули, какие я помнил из своей охотничьей жизни.

Вошли в бухту Сан-Франциско мы Когда краешек солнца показался над горизонтом. К "Юноне" пришвартовались совсем посветлу.

Ерёма отговорившись нужностью – вот прямо кровь из носу! – умотать в бухточку, где изготавливался второй паровой мотор, что надо сразу внедрить придуманные им усовершенствования. Я поинтересовался проформы ради: – Кто же будет здесь с паровой машиной управляться?

Ерёма беспечно махнул рукой: – Да вон помощник мой, Савка, за время плавания наловчился. Так что не хужей мого сладит, барин.

И я его отпустил правами командора.

Резанов с головою погрузился в заботы: под прикрытием высоких бортов развозил золото по обоим судам на шлюпках, чтобы подстраховаться от случайностей, для скрытности раскладывал по пороховым погребам и решал кучу сопутствующих проблемм: организацию охраны золота таким образом, чтобы никто не догадался что это. Пришлось сказать что огнеприпасы. Потребовалось выставлять серьёзный караул, заводить документацию помимо погрузки. Да текучки накопилось в отсутствие хозяйского глаза, вот и пришлось попутно разгребать.

Я прекрасно понимал всю занятость командора экспедиции и старался не мешать. Лишь в редкие минуты отдыха Резанова вновь углублялся в блокнот. Резанов зацепился взглядом как-то за непонятные значки, но благоразумно распрашивать пока не стал: сейчас отвлекаться некогда.

Хотя я понимал что Кристалл для моей затеи весьма важен, но осознавал что провода всё-таки на первом месте. Ведь именно провода потребны на основную часть приёмника – телефонный капсюль. да и на антену и на катушку тоже нужны они. Детектор сам по себе бесполезен.

Я успел накоротке узнать у Лангсдорфа что проводов у него с гулькин нос.

Когда я перебирал провода в каюте-лаборатории Лангсдорфа – немного, вряд ли этого хватит на задуманный мною кристадин… – но хоть что-то, и то хлеб, Ученый хитро прищурившись не удержался всё-таки от вопроса: – Ваша Светлость, Николай Петрович, а всё-таки для каких целей провода Вам потребовались? Всё равно будем вместе делать.

– Ну да, Григорий Иванович. Ну что ж, – я выглянул в иллюминатор: собирались тучи, которые предвещали грозу. Я пожевал губами, поиграл лицом: в принципе должно получиться… – Чтобы Я Вам не голословно объяснял, а на примере… Компас ведь у Вас имеется?

Лангсдорф с огоньком любопытства во взгляде молча выдвинул один из многочисленных ящичков в походном шкафчике, в котором у него всё хранилось в совершеннейшем порядке и выудил требуемое.

Я взял кусок провода длиной сантиметров 20, который свернул в кольцо, один конец на другой внахлёст, положил на стол и в центре поместил компас.

– Смотрите сюда Григорий Иванович. Вот видете там тучи собираются, сейчас будет гроза.

Как по заказу в этот момент Сверкнула молния, а от грома даже судна вздрогнуло. И в тоже мгновение Стрелка компаса скакнула в сторону. Мой палец, на который Лангсдорф смотрел в этот момент, почти упирался в стекло прибора. От увиденного брови ученого поползли вверх: – Как это?

– А вот смотрите ещё разок, – я убрал палец. Следующая молния не заставило Себя ждать.

И снова Стрелка компаса дёрнулась, но теперь уже в обратную сторону.

– Что это означает? – Лангсдорф оторвал взгляд от прибора, поднял глаза на меня.

Я прищурил глаз: – Григорий Иванович, а давайте так: Вы же исследователь, натуралист, учёный. Вот вам факт, факт научный: сверкнула молния и стрелка компаса, находящегося внутри проволочного кольца отклоняется. Я-то могу всё объяснить, а Попробуйте-ка самостоятельно исследовать, а? Потом я Вам всё расскажу Ну вот мне Просто любопытно: что у Вас получится.

Глаза учёного загорелись огоньком исследователя: – Так-так-так, так-так-так, – забегал он вокруг стола, принялся переворачивать компас, кольцо распремлять, разглядывать, бросая взгляды в иллюминатор – я его уже не интересовал.

Под шумок, я на цыпочках отступил и тихонько-тихонько притворил за собою дверь с обратной стороны лаборатории.

В коридоре молчавший до того Резанов озадаченно поинтересовался: "И что это было?"

Я шмыгнул в нашу командорскую каюту, плюхнулся на койку, откинулся на переборку и лишь тогда продолжил внутренний диалог: "А это, Вашбродь, Помнишь я тебе обещал что придумаю как нам поддерживать связь с поселенцами? радио обещал Вот ответ на этот самый вопрос то, что ты видел в лаборатории Лангсдорфа Я демонстрировал. Это по сути грозоотметчик. То есть он чувствует грозу на расстоянии. Я собираюсь сделать похожий прибор, который будет чувствовать грозу на гораздо большем расстоянии".

"Нафига нам Гроза?" – сбитый с толку оторопел обескуражены Резанов.

"Ээ, Николай Петрович, Погоди, не спеши наперед батьки в пекло! прибор, который мы сделаем будет принимать то, что создаёт вокруг себя гроза. Я тебе голову забивать не стану, назовем их эфирные волны. Сверкнула молния, от неё во все стороны растеклась эфирная волна. Как от камня по воде, чтоб тебе нагляднее представилось. Так вот, мы сделаем прибор, который воедино соединит как бы молнию, которая делает эти волны и как бы приемник Тех самых волн, приёмопередатчик. Радиостанция или коротко рация. Ну и вот на расстоянии друг друга Они будут "видеть". Иначе говоря обмениваться информацией меж собой. Непонятно?" – "Не очень", сознался Резанов поджав губы. – "Ну я и не надеялся, Вашбродь, что ты вот так сразу поймёшь. Поэтому вот и не хотел рассказывать. А лучше я тебе покажу когда всё сделаю. Просто ты постарайся мне не мешать. А лучше поддерживай. Хорошо?" – "Ну что же, коли ты, Савелий, Обещаешь что будет работать, а до сего момента всё что ты обещал и потом Делал – всё это работает, можешь положиться на меня. Можешь рассчитывать полностью на мою поддержку".

Резанов с головой ушел в накопившиеся за наше отсутствие дела, я старался не мешать и лишь попутно распорядился нарезать квадратные шайбы из цинка и медных обрезков обшивки корпуса для вольтова столба, то бишь батарейки, да приказчику, съезжавшему на берег, заказал прикупить тюк лучшего хлопка.

Всё это время я напряженно думал, вспоминал, когда выдавалось возможность что-то черкал на бумаге. Резанов видел какие-то каракули, рисунки непонятные, но пока не спрашивал ни о чём – времени катастрофически не хватало Несмотря на то, что он всех кого можно нагрузил, распределил различные задачи и Фернандо, и Хвостов, и Данилов, и боцман – все вовлечены, даже матросы. Все бегали, суетились. Но тем не менее дел не отбавлялось.

И всё-таки вечером Резанов бросил всё, выбрал время для прогулки с Кончитой.

Гуляя по берегу он вел непринужденную светскую беседу, но отчётливо понимал, что надо как-то сгладить перед девушкой свою вину за столь долгое отсутствие. А что может быть лучше чем украшения для такой красавицы. И поэтому завёл Кончиту в ювелирную лавку.

Малоизбалованый посетителями ювелир скакал вокруг них как павиан. Которых Резанов во множестве насмотрелся в Индии: очень уж они там попрошайничали у людей, прямо из рук вырывали всё. Резанов вытащил из кармана золотой самородок. По его расчётам такого должно хватить на хорошую брошку. Ювелир внимательно осмотрел слиток, остро взглянул на Рязанова. Тот чтобы пресечь подозрения отговорился тем, что у него в России есть прииск, вот оттуда и самородок. Так-то он ничего не соврал: то что новые земли в Калифорнии принадлежали России у него уже был документ. Что на этих землях был Прииск также было правдой.

И пока камергер договаривался с хозяином лавки, я осматривал выставленные украшения: серёжки, цепочки, брошки, браслеты. Тут же, в задней комнате, была и мастерская. В открытую дверь виднелся подмастерье, который что-то паял. У меня перехватило дыхание и сердце радостно забилось.

Дождавшись когда Резанов свои вопросы решил, вставил свои "5 копеек": – Скажите сеньор…

– Аурелио, – расплылся в улыбке хозяин лавки.

– Сеньор Аурелио, – кивком поблагодарил я, – А вот ваш ученик, он что-то делает из золотой нити?

– Да, сеньор Командор.

– А много у Вас этой золотой нити?

– О, сколько угодно.

– Как это, – опешил я в теле камергера.

– Ну я сам её делаю, – выпятив грудь важно поведал Ювелир.

Я решил подначить хвастуна и изобразил лицом Резанова сомнение. Уловка прекрасно сработала:

– Если командору угодно полюбопытствовать, прошу, – с обиженой миной поднял барьер румяный толстяк и сделал приглашающий жест.

В закутке мастерской на столе стояли тиски, дырчатая металлическая плита, рядом огрызки различного металла. – Вот Эрнесто, – позвал парнишку, – Покажи сеньору командору, как мы делаем канитель.

"Точно, – вспомнил я как называется золотая нить: канитель, тянуть канитель".

Приспособление довольно простое: стальная плита, в которой проделаны конусные отверстия. А кусок золота нагревается в пламени горелки чтобы размягчился – как кузнец железо, куется стерженек, заостряется и кончик протыкается в подходящее отверстие в плите, захватывается щипцами, и тянется пока горячий. Затем в отверстие поменьше. И так пока не получается провод нужной толщины.

– И сколько Вот это проволока стоит? заинтересовался я.

– Чуть дороже золота, махнул хозяин.

В моем мозгу уже щёлкало. я спросил Резанова: "Сможем ли мы потратить килограмм золота на нить?" – Резанов сегодня был добрый: рядом невеста, отказать не мог, поэтому только коротко кивнул. И я устами Резанова попросил сделать из килограмма золота вот такую, только что вытянутую нить в полмиллиметра.

– Заказать хочу золотое шитьё на платье невесте, доверительно нагнулся к хозяину, – мало ли, может не подойдёт к свадьбе.

Ювелир понимающе выпятил губы: "Понимаю, понимаю".

– Тогда, сеньор, золото моё или ваше?

– Вам принесут. А ещё, – взял под руку и отвел в сторонку хозяина, чтоб никто не слышал, – Сеньор Аурелио, а из меди можно так же нить вытянуть?

– Почему нет. Кузнецы вон из железа тянут, – и видя в глазах гостя недоверие, мастерски сыгранное мною, заверил: – Я своими глазами наблюдал, когда у нашего кузнеца забирал плиту с отверстиями.

Я сделал пометку в мозгу и на завтра заказал кузнецу подобное приспособление. А ювелира попросил и из меди проволоки, пообещав щедро заплатить. Хозяин лавки не очень-то избалованный заказами в эдаком захолустье обрадовался и такому необычному заказу.

– Знаете, сеньор Аурелио, я пришлю к Вам дюжего матроса с медью. Используйте его совершенно бесплатно для вытягивания проволоки, работенка-то это тяжелая как япогляжу.

По ювелиру было видно, что прозрачную хитрость русского он раскусил. Но то ли и в самом деле берег собственного подмастерье, то ли не видел ущерба для себя в обучении зачаткам ремесла человека постороннего, а только согласно кивнул. Командор же получил специалиста по производству проволоки.

– Зачем тебе столько золотой нити? – пристала Кончита едва за нами закрылась дверь в ювелирную лавку.

Резанов растерялся, но я пришел на выручку: сделал таинственное лицо, возвел очи к небу – мол увидишь. А потом как бы снизошел. И шепнул на ушко девушке: – У тебя будет то, чего нет ни у кого кроме Императора России. Ну ещё может быть меня.

Девушка зарделась, ей было очень приятно.

Явственно чувствовалось насколько Резанов за наше плавание осатанел без женского общества. И я, улучив подходящий момент, насколько мог деликатно намекнул, мол "Теперь уж ничего не попишешь с нашим сосуществованием, придется приноравливаться, поэтому пусть он отбросит всяческое стеснение из-за меня и следует зову своей природы. А я отвернусь". Резанов воспрял духом, выпрямился, расправил плечи и уже спустя полчаса нашел возможность уединиться с Кончитой. Я честно следовал уговору! До поры, до времени, эх, каюсь… Но голова сильно прочистилась, мммдааа.

После свидания, к вечеру получив канитель я устами командора послал приказчика к столяру за мебельным лаком. На самом деле, не изолировать же проволоку шелковыми нитками! Да я и не умел этого делать. А вот покрыть лаком дело нехитрое.

Доверить изготовление кристадина Лосева (https://www.youtube.com/watch?v=4qMcj-e_1g), а именно его я обдумывал последнее время – ничего другого столь же простого но и эффективного – в нашей ситуации сделать невозможно, некому. Поэтому я ковырялся сам. Кому доверишь: никто в этом времени ведь ничего не знает. Мотал катушки, намагничивал железо, делал телефонные капсули, искал чувствительные точки на кристалле галенита. К

К вечеру я уже имел около трехсот метров проволоки, покрытой лаком. И пошёл к Ереме, который вторые сутки Перемонтировал паровой двигатель и Винт батели, для которой оказался излишне мощным, на "Юнону". Делали вторую паровую машину, поменьше, для батели.

Вокруг себя Ерема сумел сколотить бригаду толковых Матросов. Резанов попал на перекур и отозвал Ерему в сторону, попросил дать самого толкового парня. Собеседник тяжело вздохнул, очень уж Ему не хотелось никого отдавать.

– Да не переживай ты так, – положил ему руку на плечо я в образе командора, – себя-то вспомни, интересно же тебе было. А что интересно, то и делаешь с душой. Может кому-то из этих ребят, – кивнул на перепачканых но довольных мужиков, – будет интересно то, чем я сейчас попрошу заняться.

– А что там такое, – без интереса спросил Ерема.

– А вот, – вытащил кусок проволоки, – надо будет из них намотать катушки.

Среди курильщиков топтались двое некурящих И один из них с любопытством Наблюдал за манипуляциями командора. – Интересно? глянул я на него. Парень часто-часто закивал.

Ерема ещё раз вздохнул и махнул: мол, Забирай.

– Как зовут-то тебя? – подал я руку.

– Анисим я, – смущенно отирая узкую, прямо дворянскую ладонь о клок ветоши и торопливо протягивая добавил: – Шомников.

Так я получил своё распоряжение первого радиолюбителя.

Немного поразмыслив я решил на катушки первых трех кристадинов потратить золотую проволоку. Аппарат получался нарядным, даже по виду дорогим и можно будет дарить такие важным людям.

А вот начать я решил с телефонных капсулей, самых важных частей приёмника.

На прямоугольной гильзе, склеенной из картона от табака намотал катушку, внутрь сунул один из кусков железа, резаных прямоугольниками по размеру и попеременно засовывая их внутрь гильзы и подавая коротким искрением на вольтов столб напряжение намагнитил. После чего на каждой намотал катушку и по торцам расположил пластинки и вставил в выточеные деревянные низкие баночки, которые накрыл жестяными шайбами, вырезанными из консервных банок, которые использовал в качестве мембран. Первый наушник получился неказистым, второй лучше. Потом Анисим, который мучался глядя на такое дело, несмело подсказал как улучшить и я всё передоверил ему – наушники получились замечательными в итоге переделок.

Анисим оказался усидчивым, за 3 часа сделал десяток телефонных капсулей – будущих наушников.

У Лангсдорфа нашелся цинк. Тот им упаковывал различные экспонаты: оказывается не только в мои времена патроны в цинк запаивали, ученые придумали эту укупорку гораздо раньше. На наше счастье. Ну а уж из перемежающихся медных и цинковых, с прослойками из бумаги квадратиков, залитых в деревянном корытце морской водой сделать вольтов столб ничего не стоило. Подбирая количество элементов я достаточно быстро нашёл напряжение, при котором полупроводниковый Кристалл в паре с подпружининым острием из балалаечной струны Не только детектировал, но и усиливал и генерировал высокочастотные Электрические колебания.

Наблюдательный помощник схватывал всё "на лету". На столе, превращенном на время в верстак как по мановению волшебной палочки появились аккуратные конденсаторы из станиоля, катушки на трубах из картона от табака, дощечки на шасси для сборки, короба для корпусов с гнездами под антену, заземление, питание и головные телефоны. Я даже по-хорошему позавидовал Анисиму, у того всё словно горело в руках.

А к утру мы уже испытали первый кристадин. Сначала как детекторный приёмник, уловив далёкие грозовые разряды. А затем количеством медных и цинковых шайб подбирая напряжение нашли в детекторе усиливающую точку. А с помощью конденсатора из станиоля организовали обратную связь через контакт превращали быстро в генератор И второйй кристадин прекрасно принимал сигналы.

Для прозвонки электрических цепей простейшего пробника из батарейки и телефона оказалось маловато, потребовался зуммер. Как он устроен я не знал. Но помнил, что он похож на сигнал автомобиля, на Клаксон. А Из чего тот состоит прекрасно помнил: уж очень дотошный был преподаватель по автоделу.

Все его кострошили за занудство. Зато и когда обмывали права все хвалили, потому что в их группе сдали все, А вот в соседних Хорошо если половина.

Зуммер в моем исполнении не сильно отличался от телефонного капсуля: добавился контакт между мембраной и проводом. Так, что напряжение подавалось через провод на контакт, тот замыкался с мембраной, электромагнит притягивает мембрану, она чуть-чуть разрывает контакт, напряжение пропадает, мембрана возвращается на место, замыкает контакт – цикл повторяется. Таким образом мембрана колеблется со звуковой частотой и с капсуле слышится тон.

Зуммер позже отлично пригодился и для обучения Азбуке Морзе. Которую здесь я решил назвать радиоазбукой. Но Народная молва окрестила её "резанкой". Вроде как будто бы Резанов её придумал. Ну что же, в мое время то была "морзянка", сейчас "резанка" – всё как всегда.

Неожиданно у зуммера обнаружилась ещё одна полезная особенность. В кристадине слышался тон при его работе. я пораскинул мозгами, сообразил, что разрыв контактов, а значит и искрение происходит со звуковой частотой. Вот радиоколебания эфира от искр и несет в себе звук. Как говорят радисты радиоволна модулируется звуком. Я пристроил к зуммеру катушку с конденсатором и добился усиления передачи на избранной волне.

Резанов, окрыленный участившимися свиданиями с Кончитой под умопомрачительные картинки из моего подсознания, носился шустрее чем тинейджер 21 века на электросамокате и дела горели в наших руках. Девушка на правах невесты хвостиком таскалась с нами. Подвижная словно ртуть она живо совала свой прелестный носик во всё. Подаренный ей "золотой" кристадин, один из трёх, привёл её в восторг, она захлопала в ладошки и тут же потребовала обучить им пользоваться.

Пришлось мне вспомнить и пропищать зуммером азбуку Морзе и набросать Анисиму для изготовления чертеж простейшего телеграфного ключа. А затем ещё разработать алгоритм нахождения рабочей точки на кристалле рации и составить подробнейшую инструкцию на испанском для суженой моего "партнёра".

Но нет худа без добра, эта памятка сослужила в последствии добрую службу, принятая за основу при обучении новых радистов.

К моему изумлению и радости камергера барышня перестала отрывать нас от дел и досаждать миллионами милых вопросов, а засела у себя в комнате и часы напролет крутила ручки аппарата. Дошло до того, что она потребовала провести сеанс связи прямо ночью 27 апреля и старательно, но сбивчиво как первоклассница отстучала первое в эфире признание в любви командору.

И это тоже сыграло нам на руку, так как выкроить минутку для проверки работоспособности радиосвязи на больших нежели каюта расстояниях у командора никак не получалось. Выручили, как и в мое время радиолюбители. А честнее сказать – первая в мире радиолюбительница.

Глава 9: Вооружаемся

в которой Савелий как может модернизирует наличное оружие

Оставшиеся до отплытия считанные дни пролетели насыщено и в основном успешно. Если бы не омрачившие финал экспедиции события. Впрочем обо всём по-порядку.

В этот день, 27 апреля, я уболтал-таки хозяина тела на утреннюю пробежку. А что, на "Юноне" всё-равно аврал, боцман с Еремой ставят паровой двигатель, мы с командором ничего в этом не смыслим, так хоть под ногами мешаться не будем.

Ворча, Резанов спустился в шлюпку – сначала же надо добраться до берега. И принялся было моститься на привычном, пассажирском сиденьи-банке. Но я, как чёртик из табакерки тут как тут: "Эээ нет вашбродь! Сиди-ка смирно, тут я покомандую", – и уже от имени командора обратился к гребцу: – Братец, а дай-ка я сам на весла сяду. Зарядка так уж зарядка, – подмигнул ошарашеному матросу.

Когда-то в юности камергер, как он успел поведать мне пока ерзал, плавал на веслах. Но одно дело грести саженей сто в спокойном барском прудике на прогулочной лодочке, и совсем иное тут. А я и вовсе из сухопутных краёв, лодку только по телевизору видел, но надо же когда-то начинать!

До берега казалось бы рукой подать, да для ловких гребцов-матросов так оно и есть, а тело Резанова уже спустя пяток минут взмокло от напряжения. А тут ещё волна, пусть и невеликая в штиль, толкала почти в борт, сбивая и без оной ненадежный ритм. Спина тотчас занемела, руки отсохли, а пальцы едва удерживали скользкие рукоятки весел.

Согнанный матрос поглядывал с сочуствием. А под конец не утерпел: – Ваша Светлость, дозвольте слово молвить.

Я не сразу понял, что обращаются ко мне. Отвык, да и слишком сосредоточился на новом для себя процессе. Наконец сообразил: – А? Чего?

– Ты, Вашсветлость, спиной да ногами боле наддавай. Упирайся вооон в тот брус на дне. Ага, так-так. А на себя весла таперича тяни не руками, а спиной, как бы отваливаешься. Руками же весла только держи покрепче.

Через десяток нестройных, суматошных гребков дело пошло на лад.

Вскоре шлюпка уткнулась в прибрежные камни. Разогретый греблей веселый я, пеняя на запущенное тело выскочил как мог на откос. Я чувствовал глухое недовольство Резанова справа, но в душе посмеивался над нежеланием физической бодрости этого увальня.

На берегу нетерпеливо переминался Фернандо, одетый по индейской моде. Мне требовался проводник, а новый секретарь жаждал обучаться боевому искусству. И разглядывал наставника с изумлением. Ещё бы: командор, а одет по-матроски!

– Удивляешься? – я проницательно мотнул головой, указывая на шлюпку. Юноша потупился, а новоиспеченный гребец в моем лице продолжил: – А зря. Мужчина не тот, кто от физической работы увиливает, а тот, кто любую возможность использует для совершенствования.

Затем с удовольствием притопнул ботинком по земле. Неказистая обувка, вместо носков портянки. Неприглядно, да. Зато, как уверяли знакомые боевые пловцы на марш-броске по пересеченной местности не хуже сапог. Что ж, поглядим, проверим.

Я осмотрел юношу и озадачено дернул головой. Было отчего. Кожаные мокасины, подумал: "Себе бы такие". Щегольские штаны и куртка того же материала, лихо заломленный голубой берет – десантник блин! – с неизменным пером. И шпага. Нет, ну вот куда он собрался!

– Фернандо, амиго, мы же побежим сейчас, перо опять потеряешь, – засмеялся я после обмена рукопожатием. – И шпага в ногах запутается.

– Побежим? – лицо юноши разочарованно вытянулось.

Фернандо выглядел растеряным. Видимо что-что, а бегать он не собирался. Я подозревал, что юноша мечтал о всяких эдаких приемчиках. И понимал его, потому что сам когда-то таким был. Но понимал и то, что без базовой подготовки, без выносливости любые, самые замысловатые и эффектные приемчики туфта. Ну два-три, самое большее пять, а дальше сдулся. И что? Бери тебя голыми руками! А так если и не одолеешь супротивника в открытом бою, то умотаешь. Так и сказал Фернандо. Проникновенно, насколько сумел, сказал. Парень немножко посветлел лицом, распрямил плечи.

И только после этого я в теле пассажира шлюпки поинтересовался маршрутом для бега. Для начала эдак мили на две-три: надо же пожалеть и молодого нетренированного испанца, и владельца собственного тела. Хотя мне, в прежнем так сказать исполнении и тридцать миль бывали нипочем – эх, да чего теперь вспоминать…

Тут выяснилось, что хороший маршрут есть как раз вдоль бухты. Индейская тропа, по которой местные жители ходят на рынок и в город.

Экипировку юноши я одобрил. Особенно похвалил мокасины, поинтересовался где взять похожие, получил горячие заверения в том, что командору через пару дней принесут. Я же прикинул, что это неплохая замена кроссовкам. Похвалил берет испанца и показал как его надеть для удобства в тренировках. Перо испанец отстегнул и передал Орлиному когтю, слуге-индейцу. Тот деловито воткнул перо себе в волосы рядом со своим, куда более невзрачным.

А вот шпагу гордый кабальеро наотрез отказался снять: как это он, потомок столь прославленных идальго, будет среди простолюдинов да без шпаги?!

Я лишь пожал плечами: хозяин – барин. Я-то хорошо знаю что произойдет дальше, видел не раз. Но свой собственный мозоль объяснит всегда куда доходчивее и, главное быстрее самых толковых учителей. Так оно и вышло.

Фернандо стартанул резво, словно на стометровке. Я ухмыльнулся. И правда, юноша ещё до середины маршрута сдулся. Пытался бежать придерживая шпагу левой рукой. Но тогда ритм рвется, сбивается дыхание. Руки при беге нужны свободные! А если бросал эфес, ножны будто живые принимались колотить почему-то прямо по правой коленке. Словно нарочно! Фернандо скрипел зубами, но терпение в итоге лопнуло, пришлось изменить убеждения. Остановился, сжимая побелевшими пальцами ненавистный клинок и глядя на него как на врага народа. И как ни крепился, а в уголках глаз предательски поблескивали слёзы обиды. Я деловито, словно ничего особенного не произошло показал как укрепить оружие за спиной: раз взял, так взял, теперь уж неси. Выручил Орлиный коготь, играючи бесшумно бежавший поодаль, у индейца всегда при себе имелись кожаные ремешки:

Правда и мне было нелегко в теле Резанова. Слабая дыхалка, грузноватое тело, дряблые мышцы ног давали о себе знать одышкой, излишней потливостью и дрожью конечностей. Но вот я поймал свой ритм и если поначалу подотстал от прыткого сотоварища, вскоре нагнал, а там и оставил далеко позади.

По пути приметил пару деревьев с удобными для подтягивания сучьями. Подождал соратника, показал как надо выполнять упражнение. Предложил небольшое соревнование: начать с одного подтягивания, затем два, три. И так до стольких, пока один не сдастся. Я конечно чуточку хитрил, я-то на вантах "Юноны" маленько поднаторел. Но за Фернандо "играла" молодость. Однако молодость сдалась на четырех. А я, со вздувшимися от напряжения венами на шее, вытянул-таки шесть раз. И это тоже был урок для Фернандо. Отдышавшись я объяснил, что если преодолеешь себя, то одолеешь и противника.

Чуть далее нашли полянку, словно специально предназначенную для борцовских схваток: с мягкой подстилкой из опавших сосновых иголок. Здесь я, чтобы совсем уже не разочаровывать нового ученика и не отбить таким образом охоту к нудным, однообразным тренировкам показал, как надо падать так, чтобы остаться без увечий. И Фернандо с азартом, с горячностью щенка плюхался и кувыркался. Лицо вновь оживилось, приобрело бесшабашный вид.

Наконец с сожалением поднялся под понукания меня, наставника. И посетовал, что командор нынче без шпаги, ведь свою-то прихватил в надежде узнать тот самый прием, которым лишился оружия при поединке. Я улыбнулся, повертел головой, нагнулся за обломком ветки. Как раз длиною с автомат Калашникова с примкнутым штык-ножом. А прием был ничем иным, как вбитый в инстинкт на занятиях по штыковому бою в училище. Кивнул, мол "давай". Фернандо с горячностью выпростал клинок из ножен. Выпад! И… Снова переводит непонимающий взгляд с опустевшей руки на отброшенную шпагу. Но ведь сейчас-то он был готов, как же так? Я отшвырнул палку, хлопнул себя по ляжкам и расхохотался глядя на разинутый рот напарника.

Отсмеявшись и утерев выступившие слезы сжалился над парнем: медленно, по разделениям, показал прием. И научил уходить от него. Теперь удавалось выбить шпагу из рук парня хорошо если через раз. С другой стороны и я ещё недостаточно освоил тело командора.

И внезапно сообразил, что именно такой спаринг-партнёр по тренировкам мне и необходим: есть на чью гибкость, неутомимость и энтузиазм равняться, к каким показателям подтягивать собственное, ну в смысле Резанова, тело. А ботинки вкупе с портянками и правда показали себя замечательной обувкой для бега, не обманул морской спецназовец! Позже, в мокасинах, мне даже показалось хуже.

После тренировки я снял ботинки и размотал портянки чтобы просушить, проветрить. Орлиный коготь встал, подошёл, нагнулся, взял ботинок, пошёл ближайшему кусту, срезал чуть длинее ботинка веточку, разрезал пополам и сложенную вдвое сунул внутрь, раздвинул, пока концы половинок не уперлись в носок и пятку, ножиком насек риску, вытащил. Я с любопытством следил за его манипуляциями: – Что это ты делаешь, Орлиный коготь?

– Мерку беру.

Первый раз встречаю. – кивнул я головой.

– Тебе для мокасин, мой бледнолицый брат Командор.

– Успеете? – усомнился я, – мы отходим через пару дней.

– Пусть мой бледнолицый брат этого в голове не держит, без тени бахвальства просто ответил индеец.

Краснокожий во время наших тренировок сидел поодаль и вырезал фигурки из дерева. Я заинтересовался, подошел: – Красивая работа, Орлиный коготь. Что это?

Он молча протянул мне копию оленя, повторенную до мельчайших подробностей Казалось что даже рогами нервно поводит.!

– Превосходно! – не стал я сдерживать похвалу. И наклонил голову ловя неясную мысль. Наконец – Оба-на! – мысль созрела: – Орлиный коготь, а можешь вырезать мне модельку пули, если нарисую?

Индеец молча протянул раскрытую ладонь: мол "Давай".

Я проворно достал блокнот и набросал рисунок пули Майера, в охотничьем просторечьи турбинки: с наклоненнными наискосок в одну сторону ребрами как снаружи так и во внутреннем полом канале: – А толщина вот такая, – я выудил из сумки круглую пулю от пистолета.

Пока мы отдышались и оправили одежду индеец протянул мне готовую деревянную пулю, выполненную необычайно точно. А гипс у меня есть на корабле. Теперь смастерить пулелейку пара пустяков, до сего времени дело тормозило отсутствие под руками хорошей глины дабы вылепить модель. Но всё что ни делается – всё к лучшему.

Матросы, дожидающиеся окончания моих экзерсиций у шлюпки, от скуки убивали время игрой в ножички. Складные ножи вошли в моду и наши моряки друг перед дружкой понакупили их у англичан и американцев. Когда мы с Фернандо приблизились, матросы встали отряхиваясь.

– Что, Ваша Светлость, назад? – мотнул головой старший в сторону шлюпки.

– В ножички режетесь?

– Ну да.

– Ну-ка, протянул я руку.

Получив ещё не сложенный но уже очищенный от набившейся меж лезвием и рукояткой земли складник, Я подбросил его несколько раз, покрутил ловя баланс, взял за рукоятку, за лезвие и присев на корточки у того места, где они играли, положил на ладонь лезвием вперёд, подбросил вспоминая свою детскую пору, ножик перевернулся в воздухе и воткнулсячуть наискось.

Матросы уважительно закивали.

Я, положив на тыльную сторону ладони рукояткой вперёд, подбросил – нож снова воткнулся. Взял за Лезвие и сидя на корточках кинул его – опять получилось. Тело потихоньку вспоминала полузабытый навык. Это как на велосипеде после зимы: сначала руль дрожит, но через несколько десятков метров навык восстанавливается. Про себя подумал: "Ну да, квалификацию не пропьёшь". Напоследок схулиганил: приложил лезвие ко лбу рукояткой вниз и резко бросил – почти получилось, но к сожалению нож немножко не – докрутился, воткнулся самым кончиком почти лег на землю.

– Ого! глаза матросов загорелись азартом, – Мы такого не знали, Ваша Светлость.

– Так в разных местностях свои ухватки. Я вот некоторые ваши впервые вижу, – улыбнулся я вытирая нож пучком травы и, сложив возвратил матросу похвалив: – Знатный клинок, – тот выпятил грудь. – Ну что, по машинам!

– По каким машинам? – матросы переглянулись.

– Да так. Не обращайте внимания, в смысле: пошли.

На судне я, растирая онемевшие от гребли руки и затекшую спину, первым делом нырнул в трюм проинспектировать установку паровой машины – доверяй, но проверяй. Перепачканные Ерёма со-товарищи пыхтели, таскали, стучали.

Увидев меня, Ерема растянул рот в улыбке, кивнул на полуустановленный агрегат, крикнул, перекрывая шум: – Ваша Светлость, а когда будем ставить такую на "Авось"?

– Эээк ты разогнался, голубчик, – засмеялся я. – Не спеши. Ты ещё Эту до ума доведи: форсунку нефтяную доделай так, чтобы коптило поменьше, получше сгорало бы топливо, поменьше бы расходовать нефть. Пар чтобы получше использовался, поменьше выбрасывался. А то так на неё ни нефти, ни воды не напасешься. Сейчас-то, в моём понимании, паровая машина не главный двигатель "Юноны", главными останутся паруса. А паровая машина – так, подработать где паруса беспомощны: вот когда на рейд выводить начнём, её запустим. Так что надо доводить до ума наше с тобой детище, – Я кивнул на паровик и похлопал парня по плечу.

Лицо собеседника потускнело и, дабы подсластить "пилюлю" я пояснил: – Недостаточно же тех нескольких дней, что мы провели на "Марии", согласись.

Парень нехотя кивнул.

Из кормового трюма я заскочил с проверкой в кают-компанию, это единственное просторное помещение, где получалось разместиться на занятия. Сейчас здесь собрались будущие радисты: с "Марии", с "Авось", с "Юноны" и убывающий на форт "Росс". Анисим на зуммере проверял знание телеграфной азбуки. Больших скоростей им пока не надо, лишь бы записывали по два-три знака сокращений, которые я вспомнил из армейских. Сами телеграфные знаки помогали усвоить так называемые "напевы", в мое время "отскакивающие от зубов" любого радиста.

ППри моем появлении парни вскочили было, никак к такому не привыкну, махнул: мол "занимайтесь", и русоголовый "ученик" с "Марии", водя неровно обрезаным ногтем по памятке, списанной Фернандо и переведенной с той, что я приготовил для Кончиты, бубнил по-слогам: – Га-га-рин…, – А что это, Вашсветлость, – поднял он на меня любопытные глаза.

– А? – не нашелся что сразу ответить я, – Ну это, понимаешь, – принялся выкручиваться, – птица такая на севере есть, гагара. Так вот еёйная стало быть. А вообще это просто слова чтоб облегчить заучивание. Смотри, на букву "Г" как раз начинается и легче же, чем точки да тире подсчитывать?

– Легче, легче! – загомонили все разом.

"Памяткиу всех, матросы худо-бедно читать умеют", – отметил я про себя с облегчением.

После полудня они, как мы с Анисимом замыслили, все вместе отправятся сначала на Батель, а затем на "авось "устанавливать рации, делать будут все вместе, друг другу подсказывать, таким образом набираться опыта. Я надеялся, что хотя бы начальные сведения ребята усвоят, а дальше будем медленно передавать кодовое сокращение по нескольку раз – примут. И пока дойдём до нефтяной бухты, ещё в течение полутора суток у них будет возможность попрактиковаться и поправить аппаратуру всем вместе.

Так, здесь пусть не идеально, но работа шла: у кого-то со спотыканиями, у кого-то ловчее, но все ребята уже уверена обращались с кристадином. Да и что там обращаться: найти по сигналу зуммера чувствительную точку, настроиться на нужную волну. Удовлетворившись увиденным я отправился за материалом для пулелейки.

Гипсовую форму изготовил достаточно быстро и отлитые в ней пули хоть и не были такими ровными, как в железной пулелейке, но тем не менее получились достаточно точные. Я изготовил десяток пуль для пробы, взял с собой такое же количество обычных пистолетных круглых пуль и поднялся на палубу.

Расстояния от носа до кормы для пистолета довольно. Поставил вместо мишени на корме доску. Да, заряжать по времени получалось при некоторой сноровке примерно также. Первые три Пули я шомполом нещадно смял, к сожалению. Потом немножко покумекав способ заряжания пересмотрел, но быстрота та же самая что для родной.

Второй неприятной для меня особенностью оружия стало отсутствие каких бы то ни было прицельных приспособлений, я подумал, что это только для пистолета. Наводя по стволу выстрелил все заряды. На таком расстоянии трудно судить, но мне показалось, что всё-таки новой пулей пистолет бьёт точнее, что меня несколько воодушевило. Ладно, из пистолета пока можно палить и круглыми, расстояния плёвые, а вот для ружья пулю придется отливать иную, к сожалению калибры разные у них с пистолетом.

Пришлось просить вновь Орлиного когтя, благо он сидел на палубе молча следя за моими пробами. Ни слова не говоря, индеец принялся вырезать модельку для ружейной пули, а я пошёл поглядеть своё ружьё.

Новое оружие 805 года ещё и в войска поступило мизер, насколько я помню из истории, а уж нам-то, гражданским, даже в Центральной России вовсе не перепадало, куда уж говорить о нас на отшибе Империи. Мне, то бишь Резанову конечно, как бывшему офицеру удалось раздобыть старое образца 1898 года Пехотная ружьё, это пожалуй единственное новое оружие в русско-американской компании. Осмотр наличного на судах экспедиции оружия показал, что каких только образцов нет: больше всего фитильных, были колесцовые, несколько с ударными кремневыми замками. Но даже на моём, Самом новом, прицельное приспособление оставляет желать лучшего: некое подобие мушки на хомуте, который прихватывает ствол к ложе. Целик вообще практически отсутствует: разве можно считать таковым утолщение на пятке ствола? Пришлось нечто вроде мушки нарисовать покуда мелом, потом попробую припаять медный шпинек, а целик наподобие прицельной планки на современном мне охотничьем оружии, прилепил полоску кожи, пока, для испытаний. Но к тому моменту, покуда новая пулелейка затвердела как следует, приказчик привёз тюк хлопка килограмм на двести.

Матросы отволокли объемистое приобретение и кое-как пристроили в трюме. А я оторвал приличный кусок килограммов в пять и в обнимку с ним направился к Лангсдорфу.

Учёный сидел в позе мыслителя за столом у компаса и провода, поднял на меня красные от недосыпа глаза: – Николай Петрович, никак не пойму, Ваша Светлость, что-то ничего не получается у меня. Уж Вы бы рассказали старику.

– Григорий Иванович, сейчас не время. Единственное, что Вам подскажу: смотрите, вот эти концы проводов должны находиться достаточно близко друг от друга, чтобы между ними могла проскочить искорка. Вот эта вся хитрость. А сейчас мне надо вот что: Вы помните мы с Вами разговаривали что есть у Вас запас купоросного масла и селитряногго воздуха? – Естествоиспытатель склонил голову соглашаясь и я продолжил: – Вот в такой пропорции надо их смешать и этот вот хлопок выдержать в сей смеси по часам пятнадцать минут, а потом вынуть, промыть и хорошенько высушить.

– Сделаю, Николай Петрович, – кивнул головой учёный, – и показал глазами на компас: – Что же, мне грозы дожидаться?

– Да не надо никакой грозы дожидаться. Есть у Вас лейденская банка? Вот зарядите пока искра проскочит – в этом проводе меж концами, если в темноте понаблюдаете, тоже заметите. Ну и стрелка покажет.

Та электрическая энергия, которая в лейденской банке вроде считается что разряжается через искру, ан нет, она по, назовем его эфиром, вот по эфиру как бы разбегается, наподобие волны по воде, во все стороны и в проводе снова превращается в электричество. Вот и всё. Попробуйте. Это вот и есть способ радиосвязи. А Мне сейчас некогда, извините, пойду.

Пока я сосредоточенно отливал пули, Резанов, со-владелец тела не утерпел, заворчал: "Савелий, а слушай, Нафига нам всё это? Эти пули… Вот этот вот пироксилин, про который ты говоришь. Нам обязательно со всем этим возиться, больше заняться что ли нечем? Дел невпроворот же!" – "Ну, Николай Петрович, давай начнём издалека: мы сейчас приедем в Санкт-Петербург. Просто представь: вот мы приехали. Чем сейчас занят царь? Какая у него сейчас головная боль? Да, правильно, та же что и у всей Европы: Наполеон. И вскоре будет очередная стычка с его войсками: сражение под Фридландом 2 июня 1807 года и Наших вновь разобьют.

Дело не в том, что наши солдаты хуже. Дело в том, что сейчас французы, которые давно воюют по всей Европе, применяют новую тактику. Мы всё по-старинке колоннами, да в штыковую, а они издали расстреливают из пушек, когда подпускают ближе, перестраиваются в цепи и стреляют накоротке. В толпу попасть несложно, а попробуй в одиночного солдата. Тем более что прицельно бить наши ружья не приспособлены, вот и палим залпами, на авось. А у них достаточно много солдат, которые обучены прицельно стрелять. Вот и бьют наших по чём зря пачками. Посему и нам надобно менять строй да обучать служивых бить неприятеля издали. Но тут мешает оружие. Из гладкого ствола казенной пулей разве что природные охотники навроде Пахома белку в глаз бьют, а нарезные штуцера заряжаются чересчур долго. Да и мало их совсем. Вот поэтому я особую пулю, из своего времени, отливаю, она почти так же метко как из нарезного ствола попадает. Теперь про пироксилин – это, Вашбродь, тот самый бездымный порох. Сейчас стрелка обнаруживают по дыму от выстрела. Того же Пахома индейцы, хотя он прячется не хуже ихнего, после первого засекли и скрадывать принялись, да не на того напали, но это уже другая история. Так вот в строю дым от выстрела мешает целится покуда не рассеится, а из пушки совсем беда. Короче, дифирамбы петь пироксилину могу долго, но лучше покажу как обычно, сам оценишь", – "Ну-ну", пробурчал Резанов и у меня непроизвольно скептически дернулись губы – общая физиология, мать её.

Вечером, после ужина, Ерема доложил что паровая машина нормально работает на холостых оборотах, нефтяная горелка устойчиво выдает более-менее слабокоптящее пламя. Анисим поведал, что все рациина суда установлены и проверены, он даже провел учебную радиосвязь между всеми сверх задания. Я, с подачи Резанова, оделил парней по целковому за усердие. На выходе из кают-кампании Лангсдорф уведомил, что на весь хлопок у него кислот не хватило, но десяток фунтов к утру высохнут. Он, невзирая на мои предостережения о чрезвычайной огнеопасности получаемого вещества на свой страх и риск принудительно подсушил щепотку – так вот та сгорела от искры моментально и абсолютно бездымно! Я для себя перевел: "Около четырех кило пироксилинового пороха имею".

Перед закатом отпустил-таки Резанова на свидание с Кончитой, завтра день обещает выдаться напряженным, вдруг это крайняя возможность. Но за час до выхода меня осенило: "Вашбродь, Николай Петрович, почему бы тебе с Кончитой не установить собственный, так сказать личный и секретный канал радиосвязи? Ведь кристадины есть у вас обоих". – "А что, прекрасная затея!" – загорелся Резанов. – "Тогда, Вашбродь, сядь и запиши частоты, позывные и время обоюдного выхода в эфир. Основные частоты и запасные, резервное время – вдруг неординарные обстоятельства. И Евангелие у тебя подарить невесте есть?" – "Зачем?" – опешил Резанов. – "А вот так шифровать свои послания станете: Первая буква чье Евангелие – от Матфея, Фомы и т. п. А дальше первая цифра номер страницы, вторая номер строки, третья – слова. Если кто случайно и примет вашу переписку, да ничего не разберет. К тому же раз Кончита примет Православие в замужестве, то изучать нашу Библию ей сам Бог велел!" Резанов задумчиво покивал моей головой: "Это ты, Савелий, ладно удумал, благодарствую".

Утро 28 апреля, как и предидущее, началось с тренировки невзирая на густой, словно кисель, туман. Который рассеялся под лучами взошедшего солнца вместе с моими опасениями что отстрелять изготовленные накануне порох и пули не выйдет. Вышло. И довольно неплохо, особенно учитывая что ружье мне непривычное. А после обеда случилось непредвиденное…

За день до отплытия экспедиции из Сан-Франциско, 28 апреля 1806 года, вахтенный в неурочное время уведомил меня о подходе шлюпкис с хорошо одетыми пассажирами. Я привёл себя в порядок и поднялся на палубу, чтобы Встретить гостей. Спустя пять минут на борт поднялись комендант крепости, губернатор Калифорнии, прибывший с объездом подотчётных территории и судья со скорбными лицами. Такой состав делегации по словам Резанова мне в правое ухо настолько выходил за пределы этикета, что я переполошился: – Сеньоры, чем обязан? Что стряслось?

Хосе Аргуэльо на правах родственника поспешил успокоить: – Сеньор Командор, ситуация требует пренебречь условностями. Просим Вас не беспокоиться: ничего, что касалось бы государства, которое Вы представляете, тут иное. Тут скорее личное. Видите ли, мой младший сын, брат кончиты Пабло, с его закадычным другом, с сыном губернатора Родриго, который путешествует вместе с батюшкой, оба двенадцати годов, – губернатор в этот момент кивнул, подтверждая слова коменданта Сан-Франциско, – и дочка судьи одинадцати лет от роду Эстелла, исчезли. Исчезли Вчера. Мы перевернули все окрестности. Сегодня вот с утра Выяснилось, что они распрашивали индейцев и рыбаков как люди живут в дальних странах, Как управлять лодками – мы боимся, что они тайком забрались на какое-либо судно. Мы объезжаем не только Ваши суда. Просим Вас оказать содействие в поиске наших детей.

"Вашбродь, – засомневался я, – Ну побегают пацанята да вернутся". – Однако Резанов встревожился не на шутку и его состояние передалось мне: – Аааа, Сорванцы! Не Извольте беспокоиться, – я взмахом руки подозвал капитана "Юноны" и Хвостов отдал распоряжения выстроить всю команду на палубе, после чего я с жаром, в цветистых выражениях обрисовал ситуацию, попросил обшарить все Закоулки.

То же самое, взяв рупор, прокричал на "Авось" и "Марию".

– Сеньоры, – когда все формальности были выполнены, обратился я к безутешным родителям: – Покуда идут поиски Прошу вас быть моими гостями, спустимся в кают-компанию. У меня есть настоящий китайский чай, запасы которого вожу с собой.

– Гости переглянулись и губернатор, который Здесь всё-таки главный, опять Согласно кивнул: они больше ничего не могли поделать и поэтому оставалось только ждать результатов.

Спустя полчаса Хвостов постучавшись доложил, приложив ладонь к козырьку, что перерыли всё в трюмах, матросы заглянули в каждый закоулок, но даже лишней мыши не обнаружили на судах экспедиции.

Когда гости убыли, Резанов, сменив меня и сидя за своим столом в сердцах хлобыстнул папье-маше о столешницу в кабинете так, что подскочили песчинки из тех, которыми подсушивал чернила на документах, и жалобно звякнула серебряная ложечка в стакане с подстаканником.

Глава 10: Уходим чтобы вернуться

в которой радио спасает детей, а Савелий нежданно приобретает влиятельных друзей

Город отпускать не хотел. В день отплытия, 29 апреля 1806 года, чаша бухты Сан-Франциско вместе с закрайками прибрежья накрыл манной размазней туман. Сниматься с якоря в такую хмарь самоубийственно, я поддался настроению Резанова в моем теле и нервным призраком в белесой дымке сновал по "Юноне" совал нос во все закоулки: мол, "А всё ли надежно закреплено? А не забыли вот это? А то?" Люди отчётливо понимали состояние командора и потому хоть и матерились в сторонку, но беззлобно, так, для порядку.

Наше намерение уйти сразу после рассвета в пять утра "сожрал" проклятый туманище! Напрасно мы играли "Подъём!" команде в четыре. Противоборство солнца с невзгодой длилось томительно, но к половине седьмого берег прояснился и камергер, я почувствовал это отчётливо, успокоился. Понимая его состояние я тоже как бы уступил ему управление нашим общим телом и он, вцепившись в фальшборт сорвал шляпу и неистово замахал фигурке в кремовом платье на огромном валуне.

Кончита, а это была она, отвечала пронзительно-белым платком. Мне припомнилась статья в интернете, в которой похожий каменюка подле опоры моста "Золотые ворота" объявлялся тем самым, с коего мол Кончита провожала и где ежедневно ожидала графа Резанова – выходит не обманули. Я ощутил как стянуло кожу на лице и посочувствовал камергеру: "Эк мужика скрутило!"

Мозг пронзила мысль: "А ведь ей там зябко!" – по телу пробежал озноб невзирая на утепленный мундир и накинутый плащ. Несчастный разум раздирало противоречие: мне хотелось поскорее отчалить, чтобы отважная дурочка успела вовремя согреться и не дай Бог не простудилась, а Резанов всеми фибрами души жаждал отсрочить расставание. Вот послушный подсознанию организм и вырабатывал противоборствующие гормоны, которые терзали многострадальное тело.

Сами собой в голове зазвучали слова: "Не мигают, слезятся от ветра безнадежные карие очи…"

Видимо в таком состоянии стихи прорвались сквозь перегородку между нашими сознаниями, потому что тело дёрнулось и голос Резанова хрипло спросил: "Что это? – Это, Николай Петрович, в мое время поэт Вознесенский напишет о Вас поэму, слова оттуда. – Значит помнят потомки… Душевные и весьма точные слова… Савелий, ты распорядись, а я покуда тут… – Конечно-конечно, Вашбродь!"

Я поманил ладонью капитана "Юноны": – Николай Александрович, распорядитесь – отходим.

– Будет исполнено, Ваша Светлость, – козырнул Хвостов.

Задробили по палубе тяжелые матросские ботинки будто копыта лошадей отъезжающего экипажа, отчаянно заскрипел таллреп выбирая якорный канат, натужно, словно кит, запыхтела паровая машина, лихорадочно задрожал корпус и судно медленно, будто нехотя, поковыляло вон из бухты. Чуть левее и сзади "Мария" тянула на буксире "Авось".

Я не отходил от борта щадя чувства камергера пока фигурка на камне не растворилась вдали. А бездушная бухта по-прежнему нависала громадами береговых скал. Но всему приходит конец, вот и корабли экспедиции вышли на большую воду, с хлопанием, словно взлетающие чайки, расправили паруса, поймали свежий почти попутный ветер – обратная дорога началась.

Стремясь сменить уныние командора, которое настораживало экипаж, я дабы встряхнутся вознамерился провести утренний комплекс зарядки. Пусть Резанов безучастно болтается внутри меня, пусть, я его через физиологию взбодрю! Тем более есть повод "обновить" одни из двух пар мокасин, что вчера вечером привезли-таки Фернандо с Орлиным когтем, перебираясь окончательно на корабль.

Тогда на радостях я сунул было индейцу золотой червонец, который тот принял с достоинством высокородного дворянина, но тут же передал Фернандо. Я ещё подасадовал, ведь хотел-то наградить слугу, а тот отдает хозяину. Образ Фернандо как чистосердечного юношив моих глазах поблек. Но, как выяснилось, я ошибся: Орлиный коготь что-то на родном языке сказал Фернандо, парень словно школьник на уроке кивнул, проворно кинулся к борту, перегнулся, переговорил с лодочником и передал монету, а мне улыбаясь пояснил, что на эти деньги Орлиный коготь наказал приобрести для своего племени необходимые вещи и инструменты. Я сунул руку в карман, вроде там бренчали ещё монеты, но Орлиный коготь положил ладонь мне на предплечье: – Те деньги ты, мой бледнолицый брат Командор, дал от сердца. Что куплено на них послужит хозяевам как друг, верой и правдой. А на другие как гости: пришло-ушло. Пусть мой бледнолицый брат Командор не думает больше об этом.

"Мудрый, блин, индеец!" – хмыкнул я про себя, а наяву благодарно кивнул.

Мы отошли миль на двадцать от бухты Сан-Франциско, погода стояла превосходная, солнце припекало спину, я отдуваясь от очередных настырных попыток пройтись, как практиковал в прошлой жизни, на руках, дышал свежим морским воздухом и глазел по сторонам в подзорную трубу. Штука хорошая, и увеличение приличное, но уж дюже неудобная: длинная и если рука дрожит, то изображение смазывается. Слева в полумиле виднелся Островок, в поперечнике полторы-две Мили и вытянутый в длину. Я направил объектив в его сторону. Что-то на берегу мне показалось чужеродным: свет не такой или форма другая, никак не могу разглядеть.

– Эй, приятель! – крикнул я впередсмотрящему в "вороньем гнезде", указывая рукой – Что там, на том островке, не видишь?

Матрос козырьком приложил ладонь к глазам: – Нет, никак не разгляжу…

Тогда я передал на верёвке, на которой ему подавали воду, наверх подзорную трубу: – ну-ка глянь повнимательней Что там, на берегу?

Мужик долго крутил окуляр, наконец воскликнул: – Ей-Богу, Барин, детишки! Там ребятишки, ей-Богу! Сколько, отсель не разглядеть. Но двое точно.

Резанов, который до этого внимания на мои манипуляции не обращал, был погружен в свои мысли, наслаждался морским воздухом, встрепенулся: "Слышь, Савелий, а ведь это могут быть те самые, сгинувшие, ребятишки. Ну-ка… давай-ка мы сейчас пошлём…" – "Точно, Вашбродь!" – хлопнул я себя по бедру: "Пока батель тут – она побыстрее, давай отдадим приказ".

И как не увиливал Резанов, а я уболтал со-владельца тела спрыгнуть на "Марию" и самолично отправился осматривать Островок.

Когда Дети увидели приближающееся суденышко, один выскочил на высокий камень и что есть мочи замахал над головой грязно-белой тряпкой. При приближении мы услышали охрипший голос. Да, это оказались сыновья губернатора и коменданта, и дочка судьи, они стырили лодку, выгребли из бухты, дальше отплыть силенок не хватило, даже вернуться не осилили и течением их понесло. Увидев этот остров они из последних сил кое-как до него добрались. Издали приняли прошлогодние былки высокой травы за поросли кустарника. На радостях бросились вглубь забыв привязать лодку. Но на острове не нашлось ни пищи, ни воды, а пока они бродили унесло и лодку.

Тяжелее всех пришлось девочке: изящные туфельки из тончайшей легкой кожи очень быстро разлохматились об острые камни, скрывающиеся там и сям среди прошлогодней травы. Мальчики готовы были защищать свою благородную даму с мечом и шпагой в руках, как настоящие рыцари из тех романов, которые им читали Няньки, но на острове не оказалось ни драконов, ни злодеев, а как победить репейники, которые мириадами нацеплялись к платьицу девочки и пытаясь освободиться от которых она исколола пальчики, ребята не знали и от того растерялись. Они даже еды не знали Где найти. Но они отважно сражались с обрушившимися на них невзгодами.

Они сначала кричали, Но кто их услышит в такой пустынной местности. Ночью здорово похолодало, ведь до лета ещё далеко и юные идальго чем могли укутали маленькую синьориту, а сами жались друг к другу стуча зубами – ведь удрали в том, в чём вышли гулять под припекающим солнцем.

На следующий день мальчишки пытались ловить рыбу, но тут и природному островитянину ничего не светило, куда там изнеженным няньками ребятишкам.

Но особенные страдания доставляла жажда, как на зло ни единой капли дождя на остров не упало, хотя на их мучения предидущим днём в полумиле послеобеденная гроза обильно поливало океан. Вторая ночь далась совсем туго.

К нашему прибытию Эстелла бредила, позже она созналась, что тайком от мальчишек вдоволь напилась морской воды. Матрос на руках перенес невесомое пышущее жаром тельце в шлюпку, а оттуда после спасения невольных жертв кораблекрушения в батель, где ею тутже занялся Лангсдорф, на время плавания корабельный доктор. Девочка открыла глаза чуть-чуть попила.

К прибытию на "Юнону" Эстелла перестало метаться в бреду, а ещё через полчаса пришла в себя. Детей напоили бульоном.

– Не волнуйтесь, Николай Петрович, – успокоил Лангсдорф на мои вопросительно поднятые брови, – дети осмотрены, накормлены, мальчики уже по кораблю носятся, девочка в каюте отдыхает.

Камень свалился у меня с души. Ну что, нужно как можно скорее вернуть детей домой, исстрадавшимся родителям! Но всем судам разворачиваться излишне, достаточно посадить ребятишек на батель, пожалуй сам на "Марии" пойду. Внезапная мысль сбила с шага, Я замер, словно уперся в стену и ударил себя полбу: Ёлки-палки, а почему бы нет?!

Сорвался с места взбежал на капитанский мостик: – Николай Александрович! – обратился к командующему нашей небольшой флотилии на переходе лейтенанту Хвостову, – Посмотрите по своим картам, Где мы находимся от Сан-Франциско, На каком расстоянии и с какими там координатами, Как нас найти при необходимости?

Если капитан "Юноны" и удивился, то виду не подал, взял навигационную линейку, на морской карте принялся что-то измерять и помечать, проводить линии карандашом: – Ну, если прямым курсом, то двадцать три мили на северо-северо-запад, азимут 29 градусов.

– Обстоятельства вынуждают меня вернуться на "Марии" в Сан-Франциско. – Хвостов понимающе кивнул, и я продолжил: – Вы следуйте прежним курсом, встречаемся в нефтяной бухте. Пока мы обернемся, вы заправитесь, связь по радио.

На палубе я подошел к борту и в рупор приказал готовить батель в обратный путь, попросил следовавшего за мною вестового разыскать детей, а сам спустился в каюту командора. Проверил по записям, до оговореного времени ещё час, а нам уходить, но всё-таки натянул наушник.

Сердце забухало, ладони стали неприятно липкими, видимо Резанов всё-таки волнуется и мне его состояние передается. Минуту вслушиваюсь в эфир, только редкие потрескивания от молний отдаленной грозы.

Деревянными пальцами обхватил ключ: в эфир полетели позывные: "КА КО, КА КО, КА КО". "По нашей договоренности КА" значит "Катя", так Резанов любовно звал Кончиту, а "КО" – Коля называла его она. Постучав с минуту я прислушался: нет ответа… Ну да, до оговоренного времени связи не менее часа, вряд ли девушка в неурочное время находится у аппарата. Но не сидеть же сложа руки! Я сжал зубы и упорно принялся работать ключом.

Через 5 минут внезапно послышался ответ: "КО КА" – она! – девушка всё-таки здесь, и я передал: "Нашли детей". Я отстучал одно и то же послание 3 раза насколько мог медленно, чтобы Кончита абсолютно точно приняла и поняла смысл переданного. После паузы, показавшейся вечной, корреспондентка сбивчиво передала: "Слуги убежали". Что бы это значило? А, ну по-видимому: побежали искать родителей! Ожидание длилось томительно. В этот момент в дверь постучал вестовой и доложил, что детей собрали и зачем-то запустил их.

Я знаками попросил ребятишек молча подождать на диване. Спустя пятнадцать минут в эфире послышался вопрос: "Где?" Я пододвинул листок с координатами, написанными рукой Хвостова и передал в эфир. Через 5 минут пришло подтверждение по международному телеграфному коду из моего времени, которое оказывается умная девчонка несмотря на волнение додумалась отыскать в моей памятке: "ЩСЛ" – "Принято!" Я с облегчением вытер пот тыльной стороной ладони. Где-то в кармане был платок, но ввиду того, что сидел неудобно, доставать его не с руки. Ну что же, коли сообщение принято – всё, время действовать. Я передал в эфир: "К" – "конец передачи", и в заключение "73!" – "Наилучшие пожелания!" и получил в ответ от Кончиты Резанову "88" – "любовь и поцелуй". Ну что же, теперь я знаю, что хотя бы на какой-то короткий срок, до того как мы приедем, родители перестанут убиваться.

– Ну вот, ребята, теперь о том, что вы нашлись знают дома, – я кивнул на кристадин.

Ребятишки с живым интересом глазели по сторонам. Пабло весь извозился нефтью, как мне доложили изводил распросами Ерёму подле паровой машины.

Эстелла кротко сидела на краю дивана, крепко сжимая в ладошке слуховую медицинскую трубку, прообраз стетоскопа моего времени и постреливала любопытными глазками по убранству каюты.

Родриго открыв рот неверяще моргал, наконец решился спросить: – А это что, сеньор командор?

– Радио, – коротко ответил я и потянулся с хрустом разминая затекшие спину и шею, – Вот с сестрой Пабло, Кончитой переговаривался, – улыбнулся, – А скоро и вы будете дома.

– А как это Вы? У Вас голуби наверное? – загорелись любопытством глаза Родриго, сына губернатора, – но ведь они так быстро не могли долететь…

– Да нет, – улыбнулся я, – у меня специальное устройство, радио называется, – я указал подбородком на кристадин. – Второй такой же в Сан-Франциско у сестры Пабло, у Кончиты, вот я сейчас ней общался, а она передала вашим родителям.

– Ра… ра… ра… – пробует непослушным языком повторить мальчишка.

– Ра-ди-о, – подсказал я.

– Ра-ди-о медленно проговорил Родриго. – А посмотреть можно?! – умоляюще вскинул он глаза. – Пабло, с Кончитой говорил! – ткнул он в бок острым локотком слегка полноватого, похожего на отца мальчишку.

– Подойдите ближе, – радушно улыбаясь приглашающе машу ладонью.

Дети несмело потянулись к столу. Пришлось снова включить кристадин и ещё раз вызвать Кончиту. Ребята недоверчиво по очереди слушали писк в наушнике. Даже Эстелла послушала, но особого впечатления это на неё не произвело и она просто с любопытством оглядывалась в моей каюте, Резанова каюте точнее, ну как любая женщина, убранством заинтересовалась.

А я отстучал Кончите, что рядом со мной сейчас находится Пабло, она передала ему привет и от него Я передал привет сестре.

Пабло весь светился в лучах славы сестрицы. Родриго расширенными глазами рассматривал кристадин со всех сторон, склонился так, что чуб цвета крыла ворона то и дело спадал на глаза и казалось будто обнюхивает, но никак не осмеливался дотронуться. Наушники-то я ему дал, а вот сам кристадин… Я подозвал его взмахом ладони и кивком головы: – Подойди, одень, можешь повернуть вот эту ручку. – Он покрутил настройку, потом Снял наушник: – А что ещё это Радио может?

– Ещё вот у меня с нашими кораблями связь есть, вот будем на форте радио ставить: Тогда стану со всеми связываться, узнавать всё.

– Здорово! – восхитился Родриго, – вот бы мне такую, а? – серые глаза его горели вожделением.

Я поднял уголки губ в улыбке: – Ну это уже как батюшка твой позволит.

– А если я его упрошу?

– Ну, упросишь, Что же делать – в следующий раз привезу тогда и тебе.

– Ой здорово Синьор Резанов! – запрыгал мальчишка. Но тут же вспомнил, что он – знатный идальго, принял серьёзный вид и важно кивнул головой. Меня разбирал смех, я еле сдерживался. А Эстелла прыснула: – Ну ты и задавака, Родриго! – залилась колокольчиком девчонка. И мальчишки заулыбались, толкая друг дружку локтями.

В каюту заглянул настороженный Лангсдорф, я шагнул к двери и он шепотом спросил, косясь на ребятишек: – Как они, Николай Петрович?

– Ну как видите, Григорий Иванович. Вроде бы нормально, – я вернулся за стол, сел, покопался в ящиках, отыскал карандаш взамен исписанному в блокноте, – Вы готовы? Тогда поехали! – прихлопнул я ладонями о столешницу поднимаясь.

Пока мы с по-воробьиному суетливой ребятней поднялись по трапу, Лангсдорф уже дожидался нас На палубе с неразлучным светописцем и медицинской сумкой, улыбнулся Эстелле: – Юная синьорита уже вылечила своих идальго? – Девочка зарделась и замотала кудрявой головкой, сжимая слуховую трубку.

– Ребята, а давайте Григорий Иванович ваш светопортрет снимет, – переключил я внимание ребятишек на себя.

Дети с очень серьезными лицами, мальчики как настоящие Идальго, девочка как маленькая сеньорита, чинно расселись на стульях вдоль борта, пока их снимал светописцем Лангсдорф. В будущем эти дети сыграют огромную рольв для Русской Калифорнии, но в тот момент я этого не знал.

Паровой двигатель батели зафыркал учащеннее, едва мы расселись, и сделав полукруг "Мария" легла на обратный курс. Пабло тут же сунулся к машине донимать механика Савву. Лангсдорф примостился подле меня, кивнул на Эстеллу: – Очень любознательная девочка, все медицинские инструменты и лекарства у меня с необычайным усердием разглядывала-распрашивала. Была бы мальчиком, замечательный доктор мог бы вырасти.

Ямог бы рассказать, что в мое время женщины как раз и составляют большинство врачей. Мог бы, но пациентом доктора стать пока не хочу.

Родриго с завистью поглядывал на закуток с кристадином и на радиста. Делать всё-равно нечего, поэтому я пробрался к оному и, тихо переговорив, поманил мальчишку. Когда он услышал телеграфные сигналы в наушнике мне показалось, что этот ребенок никогда прежде не испытывал такого счастья. Странно, в кабинете командора сынишка губернатора вёл себя гораздо сдержаннее…

Час спустя впередсмотрящий загорланил: – Вижу паруса!

Встречным курсом шел фрегат, на котором, насколько я знал, губернатор объезжал Калифорнию. Едва суда пришвартовались друг к другу, как властитель провинции нетерпеливо отодвинув матроса скатился по веревочной лестнице на "Марию". Он первым делом, кивнув по дороге мне, переступая через ноги команды кинулся к сынишке и принялся общупывать невольного горе-путешественника. Похожим образом вели себя и комендант с судьей.

Надо было видеть прыгающее лицо губернатора который тряс руку командору и уверял в личной дружбе, величайшем почтении и что теперь он обязан по гроб жизни русскому посланнику. Резанов также был растроган и твердил что поступил просто как родитель, тоже прекрасно понимает родительская горе когда пропадают дети. Происшествие сблизило губернатора Калифорнии и судью с посланником Российской Империи крепче любых официальных представлений и я решил в будущем использовать данное обстоятельство при приобретении новых земель.

Пабло, неистово жестикулируя взахлёб хвалился счастливо улыбающемуся моему, то бишь Резанова, будущему тестю, указывая пальчиком в сторону коптящей трубы паровика. Эстелла обняла седовласого отца и плечики её подрагивали, однако когда повернулась мокрые глазки лучились радостью.

Как выяснилось, рыбаки милях в пятнадцати подобрали злополучную лодку, на дне которой обнаружили шляпку Эстеллы и Сан-Франциско погрузился в траур – детей посчитали утонувшими либо каким-либо иным образом погибшими… И вот!

Но наибольший сюрприз ожидал Резанова: с борта фрегата махала ручкой Кончита! Солнце просвечивает золотом и платиной сквозь завитки каштановых волос, а глаза так и брызжут восторгом!

В следующее мгновение я аки обезьянка карабкался по веревочной лестнице, Резанов-таки перехватил управление нашим совместным телом! Причем пребольно стукнулся коленом о борт и в уголках глаз самопроизвольно выступили слезы, которые Кончита приняла на свой счёт. Девушка подхватила меня под локоть и затараторила о том, как носилась по делам в доме – это ведь только мужчины думают что женщины бездельницы! – и поминутно забегала в свою комнату, чтобы ещё раз бросить хоть один взгляд на подарок Коли. И вот не удержалась, и прижала к уху наушник и услышала как он её зовет! Как зацепилась проклятым кружевом рукава, который пришлось торопливо засучивать, чуть не сгребла со стола батарейку – так я под личиной Резанова при обучении работе на кристадине предложил называть излишне длинное для девичьей памяти название "вольтов столб". А потом в доме забегали все. И даже папенька с маменькой! И даже примчавшиеся губернатор с престарелым судьей метались словно угорелые! Рассказывая, девчонка не забывала коситься: как бы не услышали её неприличные слова те, о ком она вела речь. Время от времени к нам подходили офицеры корабля и с уважением прикладывались к ручке "виновницы" спасения детей, а мне жали руку, в эти моменты девушка превращалась в величественную даму.

Когда на фрегат перебрались воссоединившиеся с родителями дети и я взялся за борт чтобы спрыгнуть на батель, осмелевший Родриго смущаясь дёрнул меня за рукав: – Сеньор командор, а Вы мне подарите кри-ста-дин? – старательно выговорил он по слогам трудное и потому зазубренное слово.

– Если твой батюшка позволит, непременно подарю, – потрепал я по волосам мальчишку. И, увидев завистливый взгляд брата Кончиты добавил: – А тебе, Пабло, привезу маленький паровой кораблик. – Я показал руками, словно заправский рыбак, размер игрушки и уже знал где её возьму. Глаза и этого мальчишки засветились надеждой.

Уже сидя в батели, когда фрегат лихо переложив паруса вспенил океан и шурша о воду лёг на обратный курс я, глядя ему вслед испытал озарение, торопливо, цепляя углами за складки выдрал из кармана блокнот и записал в список задач: "Брошюры для начинающих судомоделистов и радиолюбителей". И по другим специальностям, которые вспомнятся, вот, скажем, по той же фото, тьфу ты! – светописи конечно. Разумеется, если найдутся подходящие печатные средства, типографии. И непременно на русском языке! Пусть весь мир перенимает мой родной язык, а не английский как там, откуда меня сюда забросило. Читать в это время умеют либо дворяне, либо самые настойчивые и жадные к грамоте низы, а значит следует своевременно притянуть их к себе. Дети будущее любой нации и обратить пытливые, но ещё по-детски податливые словно пластилин умы и душевный пыл будущей элиты на Россию проще всего через увлечения. Придется, конечно, ещё прикинуть как подыскать и привлечь, коли таковые сыщутся, талантливых журналистов и литераторов, способных не просто доходчиво описать создание того или иного устройства, а ещё встроить в повествование любовь к России. Скажем, через разбор механизмов, созданных русскими изобретателями, через истории освоения новой революционной техники русскими мальчишками в деревенской глуши или тайком в царских дворцах. Ладно, тут есть ещё над чем поломать голову, а пока я перебрался к радисту: – Есть связь с "Юноной"?

– Точно так, Ваша Светлость Господин командор. Судно с позывным "Юн" на подходе к нефтяной бухте. – повернул ко мне радист усталое лицо и потряс занемевшую, как у у натрудившегося прописью первоклашки, руку.

Сами мы добрались до места встречи только на следующее утро. Ручная помпа, переделанная под перекачку нефти, то и дело забивалась сгустками, поэтому ей помогали заправляться с помощью крепких слов и пяти матросов с ведрами. Но за пару часов управились-таки. А я, наладив процесс и пока шла работа, перепрыгнул на площадку на скале, сел обдумать дальнейшее. Тянуло на форт, проверить как идут работы, да и какк обстановка вообще, ту же рацию в конце концов установить. Но вмешался Резанов: "Савелий, понимаю тебя, это твое детище. Но сам же готовил людей чтоб без тебя управились, неужто утратили твое доверие?" – "Да прав ты, Вашбродь, – вздохнул я, – отваливаем".

"Мария" взяла на буксир тендер "Авось", в ёмкости в трюме которой мы также залили нефть про запас и потащила из бухты в открытый океан, "Юнона" разрезала небольшую волну поодаль. Наконец ветер окреп достаточно чтобы идти под парусами и мы встали чтобы распрощаться с бателью.

– Фрегат справа по курсу! – встревоженно прокричал впередсмотрящий из "вороньего гнезда". В области солнечного сплетения натянулось от дурного предчуствия. А по телу прокатилась волна мелкой дрожи, как от раскручивающегося жесткого диска на компьютере и тело вмиг наполнилось энергией, а мозг сообразительностью.

Глава 11: Корсары обожглись

в которой на Савелия нежданно "сваливается" куча оружия и фрегат

Второй день обещал спокойное плавание, но приключения продолжились.

Казалось бы: всё идёт хорошо. Как около десяти часов по полудни местного времени, справа по курсу из-за прибрежных скал подо всеми парусами наперерез "Юноне" кинулся фрегат. Так Резанов предположил, а Хвостов подтвердил. Красавец, я так и залюбовался, хотя ещё слабо разбирался в парусниках. Но чутье держало на взводе.

Вскоре стал виден полоскающийся Французский флаг. А ещё чуть погодя на реи взлетели вымпелы, которые Хвостов перевел как требование убрать паруса и лечь в дрейф для досмотра.

Резанов подталкивал послать за документами, поскольку был уверен что произошло недоразумение. Но я попридержал рвение дипломата-командора: "Погодь Вашбродь. Тут что-то неладное, жопой чувствую, – и ощутил лицом, как Резанов во мне поморщился от такого натурализма. А я, не обращая внимания, приказал свою подзорную трубу принести, всё посильнее чем у нашего капитана будет".

Вышколеный слуга незамедлительно исполнил краткое приказание и я внимательно оглядел незнакомый корабль. Над носовой волной горделиво поблескивала в пенных брызгах название "Санта Моника". На мостике без труда опознал капитана с помощниками, а вот напыщенного человека по правую руку от капитана, с которым тот ожесточенно жестикулируя спорил идентифицировать не смог.

Подозвал Фернандо, протянул оптику: – Амиго, глянь кто там справа от капитана?

Юноша прильнул к окуляру, покрутил настройку и побледнел.

– Сеньор Резанов, это Рикардо Пуштуш, инспектор в Калифорнии от Наполеона, завоевателя моей Испании. подлый человечишка, – на скулах парня заходили желваки.

– Говори, говори, мой друг, – подбодрил я.

– Он тоже добивался руки сеньориты Кончиты, – с гневом выдохнул секретарь командора. – Ваш тесть, сеньор Хосе Аргуэльо вот уже два года как должен получить место в столице губернии, заслуги перед отечеством несомненны, позволяют. Да только сей мерзавец, – презрительный кивок в сторону надвигающегося фрегата, – почти напрямик дал понять, что как только получит руку дочери коменданта Сан-Франциско, так тот окажется с почестями в столице Калифорнии.

– Вот так вот значит, – хищно ощерился я. – И, получается, сейчас он увидел превосходный случай одним махом избавиться сразу от обоих соперников: меня с тобою.

– Боюсь что так, – сжал кулаки Фернандо.

Но тут влез дотоле молчавший Резанов, а я озвучил: – Но почему фрегат Французский?

– На самом деле это Испанский военный корабль, который узурпатор Наполеон получил в счёт репараций после поражения моей Родины. А здесь с флибустьерским патентом грабит врагов Франции.

– Ну не станет же он разбойничать! А бумаги у нас в порядке, покажем и разбежимся. – продолжил камергер возмущаться через наше общее тело.

– Боюсь, сеньор Резанов, Вы жестоко заблуждаетесь. Я не раз слышал, что именно на этом фрегате собрано в команду самое подлое отребье. Это хуже чем пираты, у тех хоть какая-то честь, а эти просто потопят, как не раз, по слухам делали. Недаром тут сей португалец.

На палубу с неразлучным светописцем поднялся Лангсдорф. Словно первостатейный фоторепортёр деловито установил аппарат, вопросительно глянул на меня. Я кивнул, мол "снимайте". А сам негромко велел принести доделанное ружье. Вовремя, ох вовремя я выкроил минутку и отнёс кузнецу припаять шпинёк мушки и медную полоску, импровизированную прицельную планку, хотя в поведении мастера читалось, мол "чудит барин".

На мостик взлетел Ерёма и без какой-либо субординации выпалил: – Ваша Светлость, фрегат отпер крышки пушечных портов! С минуты на минуту пальнут!

Выглядел бомбардир при этом вовсе не растерянным, а совсем напротив. Напомнил мне домашнего баловня-котика, которого соседка как-то вынесла в наш двор. Разумеется поглядеть и обнюхать эдакое недоразумение сбежались все окрестные коты. И вот этот котик мгновенно превратился в дикого молниеносного тростникового кота манула. Так что местный король помоек с воем во всю прыть улепетывал восвояси. Вот и Ерёма к бою был не просто готов, он жаждал схватки.

– Ерёма, как пары?

– Малек осталось до полных. Я как увидел сие корыто, сразу смекнул что дело нечисто, ну и раскочегарил горелку. Дыма почти нет, а тот что есть стелется за борт и с супостата не виден. Да и парус по-первости загораживал, а теперь уж нестрашно.

Я в теле командора коротко кивнул, принимая к сведению: – Тогда так. По команде, не мешкая даешь самые полные обороты винту.

– Есть! – гаркнул бомбардир.

– Потом оставишь кого-нибудь за себя, пусть давление в котле только держит. А сам пулей сюда, будет для тебя как для пушкаря работенка.

Ерему словно ветром сдуло.

Следом приказ вестовому: – Радисту передать на "Марию" и "Авось" чтобы отошли и без команды в бой не вступали! – Вестовой исчез.

И в этот момент крышки пушечных портов фрегата полезли вверх. Но едва дрогнул первый как на "Юноне" прогремела команда капитана Хвостова: "Лево руля! Полный вперёд!" Судно, конечно, не прыгнуло подобно мощным катерам 21 века, слишком уж тяжело груженое, да и мотор слабоват.

Жахнул залп с фрегата. Одно ядро скользнуло по правой скуле нашей бригантины, едва начавшей поворачивать. Позже, после боя, меняли с пяток надломленных досок. Другое порвало паруса и плеснуло за бортом. А вот третье сломало бедро матросу. Больше, по счастью попаданий не случилось.

До следующего залпа "Юнона" вывернуло носом на фрегат, резко сократив площадь прицеливания и прошла около пары десятков метров. Что оказалось полной неожиданностью для бомбардиров противника. В целом довольно метких, ибо вторым залпом прежнее расположение "Юноны" накрыло ядрами густо.

Машина набрала обороты и "Юнона" пошла прямо на вражеский корабль, сокращая дистанцию. Резанов как артиллерист по прежней службе прекрасно знал и меня по ходу просветил, насколько трудоемко регулировать возвышение ствола чтобы изменить дальность стрельбы. Ну а для нас это выигранное время.

Ерема саженными скачками несся к носовой пушке.

– Заряжай книппелями! – скомандовал я. И, взбежав на мостик, перекрывая канонаду обратился к своим: – Братцы! Супостат думает что супротив него слабый маленький купчишка! И что ему с нами совладать раз плюнуть. Небось уже вино откупоривают чтобы обмыть как пустят нас на дно. Только одно они упустили – что мы РУССКИЕ! И что у нас есть что им ответить! Зададим жару супостату! – и с этими словами залихватски перемахнул на палубу перехватил ружье у слуги и кинулся к носовой надстройке.

Грохнула пушка Еремы, на фрегате затрещали мачты, обвисли паруса. Ещё выстрел, ещё и ещё.

Я выцелил офицера на мостике вражеского корабля. Сухо, словно кнут щелкнул бездымный выстрел, приклад лягнул меня в плечо – калибр всё-таки не маленький! – пуля-турбинка с визгом снесла наиболее опасного противника, властно посылавшего то матросов на реи, то солдат к бортам. А "Юнона" уже вошла в мертвую зону для вражеских пушек. Но вдоль бортов фрегата сгрудилась абордажная команда. Ерёма со-товарищи перезарядились и ударили по лакомой мишени картечью. Кровь, стоны проклятья.

"Юнона" сделала круг и застопорила ход вне зоны поражения ружейным огнем с фрегата, своим же стрелкам я щедро раздал новые пули. Которые отменно выкашивали бреши в рядах нападавших.

Радист" Юноны", следуя инструкции, отбил радиограмму: "Подвергся нападению фрегата "Санта Моника" под Французским флагом. Веду бой".

Тревожную радиограмму о начале боя приняла и Кончита.

Она уже хорошо понимала "резанку", Так называли радиоазбуку zaglaza по фамилии придумавшего её командора. Кончита схватила мелок и принялась торопливо записывать знаки на выкройках нового платья. Пусть портниха сердится, но сейчас бежать за бумагой и карандашом недосуг.

Торопливо, почти буква в букву записала принятые знаки короткого сообщения.

К счастью корабельный оператор был малоопытным, поэтому приняла почти без ошибок.

И тутже кинулась за Библией, чтобы расшифровать. На её счастье не успела этого сделать до следующей радиограммы. О Победном окончании боя с фрегатом. Которую тоже записала. И в задумчивости Глядя на последовательность символов вдруг поняла, что никакой это не шифр по Библии, а открытый текст. Сбегала за бумагой и карандашом.

Сначала прочитала первую радиограмму. И схватилась за грудь, сердечко страшно заколотилось – она ужасно испугалась за возлюбленного. И поэтому лихорадочно принялась переносить на листок вторую радиограмму. Из-за волнения получалось плохо. Несколько раз переписывала. Никак не могла сообразить, Что к чему.

Так бывает: человек смотрит на что-то и не видит.

Наконец прикусила губку, вскочила, походила туда-сюда успокаиваясь, вернулась к тексту. Осенило о чём идёт речь. прижала ладошки к щечкам! Ей захотелось тут же отстучать поздравления. Но она удержалась: всё-таки как-никак она ни какая-то там простушка или служанка – она девушка благородных кровей, умеет сдерживать порывы!

Я меж тем перезарядился, ждал подходящую цель, противник опомнился, люди отхлынули от бортов, полезли вверх паруса. Ереме только того и надо: книппели-то в достатке. Два выстрела и ещё две мачты рухнули, круша надстройки, накрывая парусами экипаж и абордажную команду. А у меня созрел новый план.

Чудовищный по мнению Резановавнутри меня, но иного способа гарантированно одолеть грозного врага и он не видел.

Когда противнику стало не до русских, "Юнона" подошла вплотную, матросы тупо облили из ведер борта фрегата нефтью и подожгли. Тушить такое ещё не умели, а скучившихся с водяными рукавами от помп на борту азартно поливал картечью Ерема.

На корсаре поднялась паника, команда кинулась на противоположенную сторону, где принялась прыгать за борт.

Я устами хозяина тела радиограмой подозвал батель, приказал отстреливать пожарных и стрелков, а бригантина обогнула вражеское судно. И вовремя.

Первая спасательная шлюпка уже коснулась воды и к ней отчаянно загребая руками рванулись утопающие. По ней-то Ерёма и жахнул по моему кивку.

Резанов во мне было возмутился, мол: "Это же подло убивать беззащитных!" Но я рявкнул: "Ты, Вашбродь, свои дворянские штучки брось! Ты не на балу: потанцевали и разбежались! Они-то нас не пощадили бы!" – но ощущая лицом страдания соратника, смягчил: Не по людям бьём, а по средствам доставки. Они ведь и на этих посудинах сильны и для нас опасны".

Спустя пару минут на чудом уцелевшем обломке носовой мачты задергалась грязно-белая тряпка, а над бортами отчаянно замахали безоружными руками. Теперь я устами Резанова отдал приказ прекратить огонь. А на батель радировали по возможности погасить полыхающий борт.

С "Юноны" спустили шлюпки. Но для спасения далеко не всех. Я растолковал Резанову, что благородство уместно в другое время. Барахтающимся пиратам громогласно провозгласили, что спасут лишь тех, кто поклянется отработать коварное нападение на Ситке разнорабочими, остальные пусть сами добираются до берега. Что практически для всех пловцов означало неминуемую гибель. Желающих стать кормом для морских обитателей почти не оказалось и я предусмотрительно вначале собрал оружие у пловцов. Только единственный оказался матросом. Остальные абордажники, в большинстве первыми попрыгавшие с корабля. Оно и понятно, это люди без роду и племени, безучастные к судьбе покидаемого судна.

Наша "призовая" команда с предостороженостями, впрочем напрасными как выяснилось, поднялась на палубу побежденного фрегата.

Спустя 10 минут напряженного ожидания показался старший команды боцман и крикнул: – Ваше сиятельство всё в порядке, милости просим.

Я кивнул Хвостову: "Начинайте Николай Александрович".

И тот залихватски, с шиком присущим офицерам российского Императорского флота пришвартовал "Юнону" впритирку к борту неприятельского судна. Так, что даже краска не стерлась! Я одобрительно вздернул губы, мол "могёшь!" Капитан "Юноны" растянул закопченое лицо в улыбке от похвалы.

Несколько Матросов дружно перекинули канаты вдоль всего борта. А их сотоварищи из призовой команды на неприятельском корабле быстро и надежно принайтовали суда друг с другом. В мгновение Ока с бригантины на Фрегат перекинули штормтрап.

Я повернулся к Лангсдорфу: – Григорий Иванович, Как у Вас со светопластинками?

Светописатель лишь самодовольно похлопал по сумке, в которой с недавних пор переносил запас светочувствительных пластинок, мол "Порядок!", и вскинул на плечо треногу со светописцем.

Степенно, но довольно проворно перейдя по штормтрапу, я спрыгнул на пиратское судно и, дожидаясь пока вся свита соберётся, быстро огляделся. Справа, ближе к баку, на кое-как собранных в кучу оборванных парусах вповалку лежали и на все голоса стенали раненые. Среди них суетился щуплый мужчина в окровавленном фартуке и по локоть закатанными рукавами руками в крови. По-видимому Корабельный доктор.

А левее, вдоль противоположеного борта сскучились остатки некогда грозной неприятельской команды.

Но вот позади послышалось характерное сопение Лангсдорфа. Не оборачиваясь, я указал движением головы на пиратов: – Григорий Иванович, снимите-ка этих бродяг.

Наш светорепортер установил светописец и уже привычно громогласно известил: "Снимаю!".

Все участники похода в Калифорнию зажмурились. Ибо знали, что При таком неважном освещении, Да и вообще при любом удобном случае этот энтузиаст применял вспышку из магния. Которая и Сверкнула в то же мгновение, подожженная сноровистой рукой светописателя. А вот противник этого не знал и на пару десятков секунд корсары ослепли. Могли только лишь услышать голос командора, но самого его пока не видели: – Ну что, граждане пираты, как полномочный Посланник Императора России Я, камергер граф Резанов объявляю вас пленными, а судно сие конфискованным в пользу Державы Российской.

– Вы не имеете права! – послышался голос, – этот Фрегат военный корабль Франции!

– Вот как? – я резко повернулся на каблуках в сторону говорившего: – Представьтесь сударь. Кто говорит?

– К вашим услугам шевалье де Лаваль. Капитан этого судна, – качнул головой один из двоих изгоев с оторванным рукавом, мужчина лет сорока, с военной выправкой, достаточно широкий в кости.

– Так-так, сударь, – иронично произнес я: – А не скажете, По какому такому праву военное судно Франции вероломно нападает на мирное торговое Российское судно? Да еще с посланником Императора России на борту?

– Россия враг великой Франции, – высокомерно процедил сосед Лаваля, португалец.

– Вы что ли от имени Наполеона объявили войну? – вкрадчиво осведомился я. И перешел на официальный тон: – сейчас мои люди соберут от членов вашей команды все показания, как положено зафиксируют, запишут. Если выявится нарушение международного морского законодательства… То Вы ведь знаете… Я сам военный, и капитаны наших судов офицеры Российского Императорского флота. Этого достаточно для военно-морского суда. И каждый, кто повинен – Вы ведь знаете закон не хуже моего…

Я обернулся к свите и негромко отдал распоряжение обыскать каюты, а затем опросить под запись выживших пиратов.

Вскоре выяснилось, что верховодил командир абордажной команды из французского отребья. У них патент на каперство и грабят они всех подряд. Капитан сокрушался: – им безразлична судьба фрегата, а мне нет. Скажите месье командор, что Вы намерены предпринять?

– Любопытно, любопытно… Если и документы подтвердят… месье капитан, я Вас услышал, – подвел я итог.

Португалец, осознавая неминуемое приближение разоблачения, захлёбываясь заговорил. Выяснилось что он прекрасно знал на кого нападает. Ну кто бы сомневался! Просил высадить его на берег тут, в Испанских владенияхдля суда губернатора Калифорнии.

"Щас, – про себя ухмыльнулся я, – чтоб он тебя тут же отпустил, да ещё и с извинениями. А ты на меня поклёп возведешь? Дудки!"

Из гущи рядовых пиратов донеслись возмущенные выкрики: – Каналья! Золото обещал…

Я внутренне похолодел: Кто-то всё-таки проболтался! Позже выяснилось, что о золоте португалец ничего не знал, а пустыми обещаниями разжигал алчность капитана и команды.

Из капитанской рубки притащили обитый медью ящик с судовыми документами. Из коих следовало, что инспектор французского Императора в Калифорнии вероломно подделал принадлежность «Юноны». По его выходило, что судно британское. А Наполеоновская Франция перехватывала торговые корабли англичан.

Глаза подлеца забегали.

Я шагнул кперилам и словно из любопытства вытащил из висевшей перевязи, отобранную при разоружении у него, пистолет. Экземпляр в самом деле знатный: дорогие костяные накладки, золотая и серебряная насечки, навершие рукояти инкрустировано крупным рубином. Словно изучая, открыл полку, затравка насыпана, взвел курок и потянул за спуск. Грохнул выстрел, пуля вырвала клок одежды из бока португальца и тот мгновенно захлебнулся словами, стоял бледный как накладки из слоновой кости на его пистолете, разевая рот будто рыба на берегу.

Но тут неожиданно внутри меня взъелся Резанов: "Это бесчестно! Это недостойно русского дворянина!" – "Чего, чего!? – изумился я, – А,Вашбродь, достойно русского дворянина получить нож в спину от сего ублюдка?! Ему честь не помеха. Кстати, глянь-ка, как злорадно ухмыляются его подельники, видно он и им поднасолить успел". ""А всё-равно, не желал сдаваться Резанов, – пусть он бесчестный, а русский дворянин не имеет права поступать бесчестно". – "Нда? Ну ладно. Когда он продырявит нашу с тобою шкурку, как ты полагаешь кем этот "честный" человек займётся? На кого он глаз положил? Ааааа, Николай Петрович, догадался. Всё правильно. А чьего ребёнка Кончита вынашивает? У? Вот то-то и оно. А что станет с твоими ребятишками в Питере? То есть мы с тобой сейчас поступим честно, сдохнем, а за нашу с тобою честность будут расплачиваться наши с тобою близкие? А ты, честный дворянин в это время будешь кормить рыб или червей! Я тебе не рассказывал, к слову не пришлось, что произошло с Кончитой после твоей гибели в мое время, так вот: она родила мертвого ребенка, а потом ушла в монастырь! Нееет, Вашбродь, ты может и готов чтоб твою шкуру продырявил сей урод, а я против, это и моя шкура тоже! Так что, хочешь ты или нет, а я этого гада урою, я врагов за спиной не оставляю. Живых врагов. Так что прикинься ветошью и не отсвечивай". "А?" – не понял Резанов. – "Под ногами, говорю, не путайся. Ну а я уж, так и быть, пойду тебе навстречу, и сейчас мы с этим жирным боровом устроим поединок, коли тебе претит простое убийство, так уж и быть, рискну и вызову его на дуэль". Резанов что-то ещё бурчал, но я уже не слушал его словоизвержение, хищно ухмыльнулся португальцу, но делано развёл руки: – Да, промахнулся. Хотел всадить пулю в твое жирное пузо, каналья! – с интонацией Д`Артаньяна в исполнении Боярского прорычал я устрашающе.

Португалец пошел бурыми пятнами.

Искать повод для драки не пришлось. Едва командор отвернулся, португалец шагнул к перевязи, сноровисто выхватил собственную шпагу и с ходу ударил ненавистного соперника в спину. Однако я был начеку. Чего-то подобного ожидал от этого скользкого как уж типа. Ну что ж, это как раз то, что нужно!

Чуть довернул корпус вправо, подприсел и, продолжая круговое движение подсек опорную ногу противника. Кончик оружия вспорол рубашку над моим плечом – сцуко! Португалец завалился кулем. Я пружинисто выпрямился, наступил на клинок, схватил врага за мочку уха и рывком, словно шкодливого котенка вздернул.

Подвывая тот выронил эфес и ухватился обеими руками за терзающую длань.

– Граждане пираты! – громогласно объявил я, – Этот мерзавец домогался моей невесты. А когда ему отказали, решил подставить вас, чтобы подло отомстить. Теперь по его милости вы все пленники. Что с ним делать? – обратился я к стоявшим.

– Вздернуть пса! – послышались гневные выкрики.

– Да, повесить бы такую мразь, да руки пачкать неохота, – я с брезгливой гримасой отшвырнул извивающегося португальца. – Есть желание подраться? Что ж, – я вытащил свою шпагу, после чего ногой подтолкнул к противнику его. – Вперед!

Среди пиратских абордажников прошелестел одобрительный гул. Как-никак все они солдаты, а этот русский поступает так как поступили бы они: просто и честно. А вот португалец хоть и как бы "свой", но сволочь редкостная. Однако это не мешало некоторым зорко следить за победителями и незаметно, как они думали, обмениваться особыми знаками.

А у меня теперь руки развязаны, теперь можно поиграть в "кодекс чести дворянина", потрафить камергеру.

– Коли желаете на шпагах, что ж, извольте, – моя улыбка больше походила на оскал медведя.

Шпагой я управлялся неважно, уроки Фернандо и Хвостова ещё не прижились. Ну разве что вспомнить, как в детстве, летом в деревне с пацанами насмотревшись популярной Советской кинокартины "Три мушкетёра", нарезали с лозинки прутиков и устраивали фехтовальные поединки. Много тогда ребятишек были луплены дедами, бабками за пропавшие бесследно капроновые крышки от стеклянных банок. А что поделаешь, раз они очень хорошо, будучи проткнуты посередине, изображали гарду шпаги.

И я тогда довольно часто побеждал. У меня имелся хитрый приём, своя коронная фишка. Которую я усиленно отрабатывал, загоревшись после фильма "Зорро" поразить пацанов трюком героя Алена Делона, повторить фирменный росчерк кончика шпаги букву "Z".

Я пошевелил шпагой, которая послушно затрепетала в руке. И у меня мелькнула хулиганская мысль: "А что, если!…"

Португалец в этот момент перекрестив стукнул мою шпагу. Резанов в моем теле шепнул что так начинают поединки. Ну как боксёры перед боем друг друга бьют в перчатки.

В следующее мгновение Португалец виртуозно взмахнул клинком описал сложную кривую с переливчатым свистом. Что, по-видимому было призвано поселить трепет в противника. Но я этого не знал, поэтому не испугался. А Резанов полностью положился на гостя в своём теле.

Португалец, по-видимому весьма неплохой фехтовальщик, сделал выпад. Да, я на шпагах не ахти какой мастак. Зато в защите мне, чемпиону Российской Федерации 1995 года по рукопашному бою мало нашлось бы равных в этом мире. И я просто качнул маятник влево.

Острие клинка недруга вспороло материю на правом боку. Я на это внимания не обратил и перекинул шпагу из правой руки, которой не очень-то хорошо управляюсь, в левую, ибо Левша.

Фокус удался: противник зачаровано проводил взглядом порхнувший в воздухе клинок.

Я, ловко ухватив эфес шпаги хлестнул кончиком гибкого оружие словно кнутом по локтевой косточке врага.

В мёртвой тишине хруст дробления кости прозвучал жутковато.

Шпага вывалилась из обмякшей кисти португальца и загрохотала по палубе. Но к его чести он ловко подцепил оружие носком штиблета, подкинул ногой и цепко подхватил левой ладонью, которой по-видимому также владел достаточно уверенно, потому что следующий же выпад был нацелен в живот русскому посланнику.

По возмущению Резанова, да и по осуждающему ропоту свидетелей схватки я понял, что это подлый, малоприемлимый в поединках удар. И я действительно еле-еле от него увернулся. Кровь вскипела в венах, глаза хищно сузились – внутри будто включился турбонаддув и я в долгу не остался.

Качнулся вправо, вперёд, влево Так, подобно пляске всегда передвигался по рингу, да и в рукопашных тренировках и схватках с автоматами, саперными лопатками, ножами на службе выручало не раз. Португалец замешкался. Ни один фехтовальщик подобных движений не применяет. А этот русский… Что с него взять, с Медведя, с Варвара-московита!

Я резко, уже опробовано, хлёстким движением клинка ударил острием по левому колену противника. Кончик шпаги словно болгаркой развалил коленную чашечку португальца. Боли от такой раны никто не вытерпливает. Недаром мафия моего времени во всем мире применяет дробление колена как пытку. Вот и урод завизжал резаной свиньей, боком шмякнулся на палубу.

В гробовой тишине среди пиратов прокатился гул. Я вслушался. В принципе я также поступил Против правил. Насколько я знал, в поединках на шпагах удар по ногам считался зазорным. Но гул был одобрительный, а не осуждающий. Расслышал даже, как один матрос сказал соседу: "Этого подлеца повесить надо было! Он скотина нас всех подставил, а его ещё и на дуэль", – говоривший в сердцах сплюнул. Я внутренне усмехнулся: я и сам был бы рад попросту, без затей, пристрелить гада, да подходящие времена ещё не скоро, ой как не скоро, наступят… Зато теперь люди, даже из бывшего неприятельского экипажа, на моей, русского командора, стороне. А значит и на стороне владельца моего тела Резанова, на стороне России. Вот теперь я вернулся к прерванной беседе с камергером внутри себя: "Ну, теперь, Вашбродь, надеюсь честь русского дворянина восторжествовала?" – Резанов сопел, как пойманный за руку но не желающий смириться мальчишка.

Воющего подлеца оттащили к раненым и приступили к перекличке по списку личного состава.

Почти у всех солдат-абордажников напротив фамилии значилось, что к службе в америке их приговорили за дисциплинарные проступки в метрополии. Я, как попаданец вовсе не хотел терять своих людей. И даже толики таковой возможности допускать не собирался. Прежняя служба смертью отбраковывала тех, кто ошибался. Поэтому тридцать девять убийц и насильников отделили от остальных. Почуяв неладное они с ревом бросились на командора с сопровождающими, бывалые солдаты рассчитывали на свои опыт, численное превосходство пятеро на одного и внезапность.

С любыми другими моряками это бы удалось. Однако я недаром гонял народ: заодно с рукопашным боем подтянул слаженность.

Грянули выстрелы призовой команды и свиты и самого командора. Даже светописатель выпростал из-под покрывала светописца короткоствольный пистолет и удачно пальнул. На палубе осталось 9 трупов и 17 раненых. Ещё троим проломили черепа прикладами, тут не до тонкого обхождения. Уцелевших без промедления и лишних церемоний вздёрнули на остатках рей.

Потрясенному скорой расправой Резанову жестко объяснил: "Те, кто меня ненавидит, мне за спиной не нужны. И тебе, Вашбродь. Ты пойми, Николай Петрович, отобранные все как один бунтари и убийцы. И помощник капитана был с ними одного поля ягода, только куда крупнее, потому и подчинялись ему. А у тебя на Ситке кто? Одни промышленники! Да, хватает буянов, но они всего лишь миряне. А эти солдаты, у которых руки по локоть в крови. Ты хочешь, чтобы такие вот взбунтовали народ в самый неподходящий для тебя момент? Нет? И я тоже! Поэтому сразу избавил тебя от таких. А чтоб совесть тебя не мучила, беру всю ответственность за их загубленные души на себя. Точка".

В каюте командора осунувшийся Резанов потянулся к сундуку за бутылкой. Но тут же безвольно уронил её на стол и потряс головой. Потому что тот, кого он ещё недавно считал незванным гостем, а теперь являлся его неотъемлимой частью, воспротивился. К тому же пол под ногами и так раскачивался: штиль закончился, поднимался попутный ветер и следовало ещё многое успеть.

На Батель загружается оружие и я даю распоряжения, составляя список: – Вот этот штуцер, – Я покрутил в руках прекрасный образец нарезного оружия того времени, – передадите Пахому. Он как-то обмолвился, что хотел бы хорошую винтовку иметь, вот будет ему подарок. Как и это, – я передал мешочек с бездымным порохом, – тоже ему. Вот здесь, читать он умеет, я написал, как и сколько засыпать. А это, – Я кивнул на сваленный в кучу оружейный хлам: образцы настолько древние, что нам мало пользы, – для индейцев.

Резанов внутри меня тут же возмутился: "Как индейцам!? Савелий, ты что?! Я думал, ты на прииске пошутил, когда обещал краснокожим оружие… Так что, в самом деле?" – "Николай Петрович, – укорил я, – Я что обещаю – делаю! Ты уже должен был это усвоить. Это во-первых. А во-вторых, смотри: оружие старое, нам непригодное. Индейцы же и такого не видели, обрадуются. То есть, мы свою часть сделки считай выполнили и, причём, обрадовали людей. А в-третьих, пули круглые, порох дымный – пусть: оружие это устаревшее заряжать долго, а стрелять будут не так метко. И, заметь, ещё вот такой момент: всё равно за пулями и за порохом они будут приходить к нам. То бишь, мы их таким образом к себе привяжем. Пусть у нас там будет торговая Фактория: шкурки нам, а им свинец, тем более месторождения там видимо имеется, будем даже Наверное на месте его выделывать, и порох будем продавать. Ну, а если ты намекаешь на то, что они могут напасть с этим оружием на нас, то, – тут я развел руками, – Вашбродь, если мы до этого доведём, они на нас нападут хоть с ружьями, хоть с луками, так ведь?" – "Ну да…" – Резанов смущенно подёргал наш общий ус. Сбрею, блин, эти усы как на русскую землю ступим, опротивили…

В батель загрузили поверх того десять пушек с зарядами, места-то ещё хватало, да волна через борт уже захлестывать станет и "Мария" отвалила к вновь обретенным Российским землям. И уже прибыла, и установили радиостанцию, и даже первую, контрольную, двустороннюю радиосвязь провели. Всё у них идёт своим чередом, благодарили за дорогие гостинцы – хоть тут порядок.

Перед самым сном кКончита получила шифровку. Она до такой степени напериживалась за день, что пальцы плохо удерживали карандаш, который девушка дважды сломала, пока переводила группы знаков в понятный текст с помощью Библии. Наконец прочла: «Милая Катя! Если бы ты знала, как я успел по тебе соскучиться! Как хочу целовать твои карие глазки! У нас всё та же скука, то же море и небо». У девушки слезы потекли по щекам: Он не знает что она всё слышала и бережет от дурных вестей! Любимый, любимый Коля… – девушка прижала к губам клочок бумаги, впитавшей частичку Его…

На фрегате обезоружили команду, орудийный порох от греха подальше перегрузили на "Юнону" и "Авось", оставили наш караул, "на скорую руку" соединили две надломленные мачты и подняли часть парусов. "Юнона", и так перегруженная напряглась, паровой двигатель ухнул китом, пугая суеверных бывших пиратов, винт взбил в пену воду за кормой и вскоре набрала прежний ход около 8 узлов. Пополнившийся экспедиционный караван лёг на прежний курс к Новоархангельску на Ситке.

Бывшие пираты, стараясь хоть как-то загладить вину, развили бурную деятельность на бывшем корсаре. Надзор нескольких членов команды "Юноны" их не смущал.

Под водительством троих выживших плотников практически восстановили такелаж, соскоблили обгорелое дерево с бортов. У Резанова, я это чувствовал нашим общим телом, сердце перехватывало, когда глядел как эти бесстрашные люди болтались со скребками над волнами в подвесных люльках. А наши матросы одобрительно гудели, заслышав как бывшие супостаты трудятся с песнями.

"Хошь и хрансузишки, а тож люди! Слышь, твоя светлость, как душевно поють?! – объяснил командору вахтенный рулевой.

Я вернулся в каюту, достал из ящика стола карту, найденную в потайной нише капитанской каюты фрегата спрятанной за обшивкой и теперь уже спокойно разгладил на столешнице и всмотрелся сквозь взятую у Лангсдорфа лупу. Откинулся на спинку, потряс головой – неужели это то, о чём зачитывался в детстве в романах про пиратов?

Глава 12: Пеницилин и русский кубик

в которой Савелий лечит и развлекает

Четвёртый день идём без происшествий, суда выровняли скорости, жизнь на каждом вошла в привычную походную колею. Я возобновил занятия на палубе, погода для которых превосходная: начало мая, солнце ещё не жаркое, но уже парит и ветер крепкий, но теплый, так что физкультурничаем босые и с обнаженными торсами. С некоторых пор команда на "Авось" возмутилась: мол, "мы тоже хотим!", так что без их делегаций не начинаем. Французы с "Санта-Моники" поглядывают с завистью, дошло до того, что де Лаваль напросился к нам с Фернандо, Хвостовым и Давыдовым в партнеры на фехтование. Пусть, школа иная, чтобы разнообразить технику и завязать неформальные взаимоотношения трудно придумать более удобный случай.

Вчера, когда после занятий обливался водой и обтирался полотенцем, подошел к стоящему у борта Лангсдорфу: – Григорий Иванович, а давайте-ка к нам, а?

Естествоиспытателя смутить трудно, он улыбаясь погладил неразлучный светописец: – Ваша Светлость Николай Петрович, да я его за день натягаюсь столько, что Вам такие нагрузки и не снились. А погодка-то хороша, а? Дышать не надышишся! – переключил он разговор со скользской темы. Потом протянул руку и пощупал моё, ну то есть совладельца моего тела, Резанова, левое предплечье и проговорил задумчиво: – А ведь Ваш шрам от вражеской сабли почти исчез.

Я-то ничего об этом ранении не знал, а Резанов внутри меня перехватил управление телом и правой рукой принялся мять и тыкать пальцами шрам, изумленно проговорил: "Савелий, и впрямь почти исчез! Ей-Богу! А ведь было руку турок в рубке не отсек, на коже почитай держалась, рукой не полностью владел до тебя…" – тут было о чём подумать. Что же это получается: организм регенерирует что ли? Бред какой-то… Или резановские сорок два года "сползают" к моим двадцати семи?

А нынче, 5 мая 1806 года, разгорячился тренировкой и не заметил как занозил стопы. Изнеженные подошвы Резанова не выдержали встречи с досками палубы. В каюте почуял неладное, когда ноги мыл. Резанов во мне недовольно забурчал, что мол он так и знал, что до добра экзерсиции не доведут. А я только усмехался, ловко освобождая ступни от деревяшек. Пока не обломил одну занозу, тут уж стало не до шуток.

"Где бы иголку швейную взять? – спросил со-владельца тела. – Сидор! – крикнул тот". Спустя минуту шуршания за переборкой в двери возникла сутулая фигура старого слуги: – Что-с, Ваше сиятельство желает?

– Сидор, иголку швейную принеси, – морщась от неудобной позы попросил я. Правая ступня подошвой вверх лежала на левом бедре.

Игла оказалась размером с цыганскую из моего времени, но сейчас годилась и такая большая, главное что острая. "Прокалить бы", – подумалось, но тогда придется прыгать на одной здоровой ноге, зажигать свечу из фонаря. Зато под руками оказался полуштоф очищенной водки и пук ваты из купленного на пробу тюка с прессованным хлопком. Протер инструмент и попробовал выковырять щепку. Но несмотря на то, что в прежней жизни был левшой, тело Резанова-то правша и пока рука достаточно не разработалась. Игла в неловких пальцах то и дело выворачивается и пару раз едва не упала на пол. А нога между тем затекает. Попросить Сидора? Но вспомнив его лопатищи-ладони, в которых иголка вовсе исчезнет отбросил глупую мысль. Можно ещё позвать Лангсдорфа, но тогда канители с этим педантичным и потому страшно медлительным немцем не оберешься, а времени и так в обрез.

Периодически слышится стук который подгонял и мешал сосредоточиться. Это бьется о борт "Юноны" шлюпка, которая доставляла командора на другие суда флотилии.

"А что, если…" – я обильно смочил ватный тампон алкоголем и усилено протер болячку. Защипало. Значит какая-никакая дезинфекция произведена. Решительно натянул носок и сунул ступню в штиблет, осторожно наступил. Вроде терпимо. Начал, прислушиваясь к ощущениям, собирать бумаги и постепенно под гнетом нахлынувших мыслей забылся.

Весь день мотался то на "Авось", то на "Санта Монику". К вечеру с гудящими ногами, но довольный достигнутым забрался в обратную шлюпку. И тут, когда заботы отпустили, почуял неудобство и жжение в правой ступне. "Натёр", – самонадеянно решил было. Но в каюте от вида покрасневшей и опухшей вокруг занозы ранки забеспокоился.

"А что, если без должного лечения начнётся нагноение, а там и гангрена!?" Ведь тогда может статься что я, Савелий, вместо того чтобы спасти Резанова от преждевременной гибели на Сибирском тракте в марте 1807 года, сам, своими собственными ногами сведу того в могилу прямо сейчас?!

Резанов, который чувствовал по моему возбуждению неладное, тоже пыхтел в правой части нашего общего тела от беспокойства.

Делать нечего, послали слугу за доктором с пинцетом.

И тут я в образе командора вновь поразил Лангсдорфа. То есть корабельный врач ринулся было привычно орудовать ланцетом, ну это скальпель в моем времени, с которым кажется не расставался как пацаненок с пкерочинным ножичком – занозы на деревянном судне не новость. Но я притормозил порыв врача: – Григорий Иванович, давайте-ка сюда Ваши инструменты, – после чего сноровисто прокалил оные над пламенем толстой восковой свечи. Затем с помощью Сидора обмыл ступню с мылом, обсушил льняным полотенцем и обильно протер вокруг ранки тампоном смоченным водкой. Лишь после этого пригласил: – А теперь извольте.

Врач недоуменно покачал головой, но памятуя о поразительных знаниях пациента вопросы, так и рвущиеся, попридержал. отработанным движением извлек занозу. А я моментально смочил ранку водкой. Процедура эта не из приятных, что отразилось на лице. И Лангсдорф не удержался, спросил: – Николай Петрович, чего Вы себя так изводите, жжет же неимоверно!?

– Жжёт, – кивнул я. и осторожно продолжил: – Григорий Иванович, а у Вас имеется микроскоп?

Я не помнил, когда ученые в Европе открыли бактерии. Левенгук вроде видел микроскопических существ, но когда это было напрочь вылетело из головы. Вот ТТХ автомата Калашникова, или там гранаты РГО помнил отчётливо, но кому это здесь надо… А то что надо в мозгах как раз не удержалось…

Лангсдорф между тем сокрушенно вздохнул: – Здесь, на корабле, нету. Слишком уж громоздкий и хлипкий прибор. В полевых условиях приходится обходиться мощными увеличительными стеклами – лупами.

– А Вы с опытами Левенгука по обнаружению микросуществ знакомы?

– Знаком, – поднял брови ученый, – только при чём тут микросущества?

– А при том, дорогой Григорий Иванович, что многие болезни именно сими малыми животными вызваны, увы. А винный спирт многих из них, хотя к сожалению не всех, убивает. А вот открытый огонь и жар изничтожает всех совершенно, – предупреждая расспросы пояснил я. – Да я Вам сейчас сделаю микроскоп Левенгука и сразу, не откладывая в долгий ящик и покажу.

Лангсдорф скептически оглядел командора: – Ну я от Вас могу ожидать конечно чего угодно, но вот как Вы исхитритесь мизерные линзочки выточить, да ещё на валком корабле погляжу не без интереса.

Я усмехнулся: – А вот пойдёмте к Вам, там и покажу, – я ловко обмотал больную ступню выстиранной с мылом тряпицей, обулся и двинулся в лабораторию ученого.

В двух сложенных медных пластинах проделал отверстие и шилом изнутри сгладил края каждого. Узкую полоску стекла, отход от нарезания фотопластинки нагрел посередине в пламени спиртовой горелки до размягчения и потащив за концы вытянул в нить. Которую обломил посередине надвое и каждую половинку поочередно вновь сунул в огонь. Нить оплавлялась на кончике в шарик. За минуту наделав пяток разнокалиберных стеклянных росинок на обломках нити как на ножках я вложил по очереди каждый шарик между пластинок в отверстие аккуратно держа пинцетом за ножку. И всякий раз прикладывал полученное устройство к глазу, проверяя.

Лангсдорф давно уже всё понял. Он видел микроскоп Левенгука, но там линзы изготовлялись вручную кропотливо и с ювелирными предостороженостями. А тут…

Заметив его опасливый взгляд я расхохотался: – Григорий Иванович, не смотрите Вы так.

– Да, Вам хорошо говорить, – сокрушенно опустил плечи ученый, – у Вас всё как-то играючи получается…

– Григорий Иванович, скоро и у Вас начнёт выходить, – убежденно молвил я в теле командора, прилаживая к самодельному микроскопу полочку для препаратов. – Скоро к Вашему немецкому неимоверному просто-таки усердию начнёт примешиваться русская смекалка. Недаром же Вы столько лет трудитесь в России! И этот даст настолько могучий сплав, что Ваши изнеженные Европейские коллеги от зависти поедят собственные шляпы, – оторвался я от прибора и подмигнул Лангсдорфу. Тот от неожиданности сморгнул: уж не привидилось ли такое фривольное поведение от столь высокопоставленного сановника?

Мне и самому стало любопытно: А что же там, в микроскопе, увижу? Когда-то в школе по-обыкновению перелистывать учебники до начала занятий, на каникулах поразился фотографиям, сделанным через микроскоп из учебника ботаники. И когда в разгар лета мне в журнале "Наука и жизнь" подвернулась статья, с инструкцией как изготовить самодельный микроскоп Левенгука, тут же взялся за дело. Даже исправную электролампочку разбил, чтобы достать стержень из подходящего стекла на котором держалась спираль. Но тогда мне не удалось по малолетству раздобыть подходящих микровинтов для удовлетворительной фокусировки прибора. А сейчас всё необходимое под руками имеется. И спустя не полчаса, как я обещал, а пятьдесят минут мы с Лангсдорфом уже толкаясь плечами разглядывали наперебой словно пацанята смыв с кожи то Резанова, то Лангсдорфа, то Сидора, который смутившись прятал ладони. Потом отловили в коридоре зазевавшегося матроса.

Склонный к систематизации Лангсдорф довольно скоро научился отличать сходные виды микробов, как предложил называть кишащие в смывах микроорганизмы я в теле командора, по ходу объясняя:

– Если понаблюдать подольше, то нетрудно заметить, что они подобно обычным зверям едят разное. Одни питаются кожей, другие пожирают первых, третьи на ранах мясом или кровью. Не уверен, но мне сильно сдаётся, что какие-то заболевания – дело их, так сказать "рук".

А теперь смотрите, – привлек я внимание врача.

После чего капнул дистилированной водой из пипетки на руку, взял петелькой мазок и показал, что в таком растворе бацил нет. растер каплю на руке и теперь в пробе бактерий оказалось полчища. Капнул водкой и микроорганизмы массово погибли. Врач рот раскрыл от изумления. Я добил: – А если чистым спиртом, то почти все гибнут. Недаром Вы своих препарированных животных для сохранности в банки со спиртом помещаете.

Мне пришла в голову следующая мысль, прямо вытекающая из наблюдений. Но самому катастрофически не хватало времени, а для того, чтобы увлечь Лангсдорфа требовалось подвести того к идее, чтобы он как бы сам заинтересовался как врач. Поэтому оставил его на минутку "баловаться" с новой "игрушкой", сам проворно сгонял в каюту командора.

Да, я не ошибся, в ящике стола, самом нижнем, а потому редко используемом, в углу завалялся плесневый сухарь, вот его я и принес естествоиспытателю. Лангсдорф недоверчиво оглядел доставленное, потом меня, мол "это что?" А я в стеклянной чашечке смыл с руки чуть воды, предложил кивком головы ученому проверить на микробы и, когда тот утвердительно склонил голову, отломил кусочек сухаря, наиболее заплесневелый и сунул туда, поясняя по ходу: – Григорий Иванович, через пару часов ещё разок проверьте сию пробу на микроорганизмы и приходите обсудить, а мне сейчас недосуг, нужно ещё записи экспедиционные подбить.

Лангсдорф ворвался ураганом через час пятьдесят минут, не вынесла душа поэта от науки, с выпученными глазами: – Господин командор! Ваша Светлость! Николай Петрович! – доктор явно не находил слов от возбуждения: – Это как, а?! Откуда!? Нет, откуда сие Вам известно!?

– Да оттуда же, откуда про то, как микроскоп Левенгука изготовить: в юности, знаете ли, в родительском поместьи, поддался моде на науку, вот из любознательности и… Но это, Григорий Иванович, не самое главное… – подпустил в голос таинственности я.

Учёный, простая душа, клюнул, подался вперёд: – А что?

– А то, Григорий Иванович, как вещество, которое несомненно образует плесень, с организмом человека взаимодействует. Спирт, видите ли, убивает не только бактерии, нои, к сожалению, нашу плоть, поэтому-то от него так щиплет раны. А вот это вещество из плесени нам безвредно. Мне тогда не удалось его выделить, опыта у вьюноши, сами понимаете, – я доверительно понизил голос и наклонился к натуралисту, – с "гулькин нос"…

Учёный "попался на наживку": – Так давайте я попробую! А открытие, Вы уж не перечьте Николай Петрович, останется за Вами!

А я и не думал перечить, поправил лишь: – Григорий Иванович, ну уж нет, я открыл, да, но Вы доведете его до ума, так что мы с Вами должны оба числиться в первооткрывателях, и не спорьте!

Лангсдорф выглядел весьма довольным и долго уговаривать себя не заставил.

– Послушайте, Григорий Иванович, а как там наши раненые? Как Филимон главное? – переключил я разговор на иную тему.

– Мается от безделья. И, по-моему, жутко страшится соседей французов. Ох и здорово Вы, Господин командор, перебитую бедренную кость ему сложили да зашили! Вы где-то врачебную науку постигали?

"Постигал, постигал", – горько усмехнулся я про себя, – "Знал бы ты, где и как я её постигал… Нет, на занятиях по медподготовке нас натаскивали на оказание первой медицинской помощи. Но мы там больше дурачились друг перед дружкой, никто из нас не верил всерьез, что придется когда-нибудь эти знания применить. Помнится, обработку переломов, уколы, искусственное дыхание мы отрабатывали на манекене. Лишь раз, в поле на стрельбище на товарищах. И никогда не забуду, как в одной африканской стране за ночь произошел военный переворот, а мы с напарником уводили в наше посольство живших на окраине города жен и детей посольских. А негры во всю радостно охотятся за белыми. Как напарнику обломком кирпича перебило запястье, он весь бледный, в поту, но терпит. Вот тогда-то мне вживую и пришлось складывать кости… А они противно скрипят и никак не желают вставать на место… Бррр!"

А вслух сказал: – Пойдёмте, глянем как они

Парень на нижней койке в каюте лазарета, лицо изможденное. Я его прекрасно понимаю, постоянно лежать на спине, которая давно затекла… Я постучал по загипсованной ноге – вот и тут гипс пригодился: – Ну как ты, Филимон?

– Скушно, барин, – глухо выдавил матрос.

Да, тут с ума от скуки сойдёшь, я оглядел каюту, ни телевизора, ни смартфона. А если всерьёз, то вон карты лежат, видно товарищи принесли.

Конечно заходили его сотоварищи, но лежать круглые сутки без движения всё-равно, я это по себе знаю, очень натужно, выматывает, утомительно и после разговора с Хвостовым, когда он пожаловался на то, что матросы, свободные от вахты, бузотерят от безделья, часть Я занял физическими упражнениями. А другую часть увлек: мы взяли струганную доску, расчертили её под шахматную и нарезали шашек разного цвета: коричневого и белого и теперь матросы резались в них в своей кают-компании, да и в каждом кубрике была такая доска и шашки. Но ведь не будет же Филимон сам с собой играть. Можно конечно, но какой в этом интерес.

А французы, которые лежат с ним в одной каюте, хоть уже и не смотрят волками, отошли, но пока русского языка как следует не понимают, хотя в шашках разобрались влёт и меж собою режутся азартно как все южане: по-своему громко картавят, руками размахивают, несмотря на то, что у Луи, оружейника сломанные рёбра стянуты тугой повязкой.

К тому же в шашки удается играть только в штиль, а чуть волнение, так и держи их, а не то рассыплются: магнитиков, как в 21 веке, нет, а провертеть дырочки в доске, а на шашки приладить шпиньки чтоб не скользили, так игра утрачивает прелесть.

Так что сам с собою не поиграешь, а соседей по каюте Филимон пока страшится, я заметил заткнутый под подушку нож, кивнул: – А это тебе зачем?

– Да эти, картавые, – нехотя пробурчал Филимон, – убрали бы Вы их куда, барин.

– Да куда ж, сам ведаешь, люду на "Юноне" что селедки в бочке… Токмо ты гляди, коли они такие, как ты опасаешься, то нож-то ты им сам и дашь. Рано или поздно забудешься, а они вытащят и тебя же им и чик по горлу… – моя уловка сработала.

– Да как же это, барин? – заволновался матрос, вынул клинок и торопливо протянул мне, – Забери тады от греха!

– Неее! – я поднял ладони, – мне куда? Я в Новоархангельске сойду и где станешь искать? Ты своим приятелям, как навестить придут, отдай.

– И то дело, – облегченно выдохнул матрос.

А я обернулся к напряженным французам: – Бонжур, месье Жак, бонжур, месье Луи, – кивнул по-очереди каждому.

Этих я отделил от раненых на корсарском судне и поместил в наш лазарет не просто из человеколюбия: Жак кузнец, Луи оружейник, по меркам моего времени слесарь по оружию, и оба специалиста мне пригодятся.

– Бонжур, месье командор, – в разнобой поздоровались моряки. Вид при этом имеют недоверчивый, вероятно ничего хорошего для себя не ждут от разговора со столь высокопоставленным в их глазах противником.

– Видишь, Филимон, – повернулся я после разговора с французами, – они тебя боятся ещё больше, чем ты их, – смеюсь, – ты-то вон какой бугай, да к тому же они на нашем судне чужаки и языка не понимают.

Так или иначе, но мне удалось наладить общение раненых и, когда я уходил, все трое пытались играть в карты: так скорее выучатся понимать друг друга. Лишь бы на вещи играть не начали, но за этим прослежу. А всё-таки и карты наскучат…

– Николай Петрович, – тронул меня в коридоре за плечоЛангсдорф, – а португалец-то, похоже, не жилец…

Мне, в общем-то, этот подлец безразличен, но из вежливости поддержал разговор: – Да? И что с ним?

– Так пиратский-то эскулап все переломы и прочие тяжкие раны лечит отсечением, вот и португальцу предложил отрезать ногу по-бедро, да руку по-плечо, а тот уперся, ну и докочевряжился, сейчас антонов огонь обметал…

"Гангрена", – перевел я для себя на лучше знакомый мне язык медицины 21 века, – "Что ж, Бог шельму метит…".

Расставшись с нашим экспедиционным врачом поднялся на палубу: небо, океан, солнце – красота! Вдохнул полной грудью чистый возздух, а в голове всплыли образы: кадетская, в смысле курсантская конечно, молодость, сижу на самоподготовке, к экзамену по философии кажется, но вместо зубрежки конспекта собираю под столом кубик Рубика. Тут же меня осенило: стоп, а почему бы не пустить в народ кубик Рубика!? В него и в одиночку игра затягивает. Ведь в мое время и стар и млад с ним спал и ел как говорится. Так почему бы не испробовать теперь.

Да, сложная штука, но я помню, как разбирал его… Да не Однажды! Один раз он рассыпался от чрезмерного усилия сам. А пару-тройку раз я видел как он выглядит в разобранном виде в руках у других ребят. Однажды вообще до такой степени осатанел, когда этот чертов кубик никак не складывался, что разобрал его и заткнул части в нужном порядке принудительно скажем так. Правда, потом устыдился: типа "сила есть – ума не надо" что ли…

Поэтому я сел и набросал рисунок-чертежик: собственно головоломка состоит из центральной крестовины: точнее две перпендикулярные друг другу крестовинки с центральными вращающимися вокруг собственной оси шестью, по числу сторон, маленькими кубиками. Угловых: я мысленно пересчитал – восемь кубиков. И двенадцать срединных, по числу граней, кубиков. Я вырисовал каждый не только снаружи, но и с внутренними полукруглыми пазами да выступами, предназначенными для того, чтобы пласты куба могли вращаться как в горизонтальной, так и в вертикальной плоскости. Правда, в моё время игрушка изготавливалась из гибкого пластика…

И, почесывая пончиком карандаша правое крыло носа, отправился к мачте, где как всегда, сидел Орлиный коготь на свежем воздухе, ибо терпеть не переносил находиться в скученной каюте, даже спал здесь, на парусе. Как обычно, он вырезал какую-то фигурку. Не то чтобы он чурался матросов или матросы избегали его, просто культура видно настолько отличная от европейской, что точек соприкосновения интересов крохи, что, Однако, не мешает сохранять Дружелюбные взаимоотношения с командой. Единственное, что любил этот сын природы, так это подменять впередсмотрящего в "вороньем гнезде", по две вахты подряд мог не спускаясь наблюдать, только боцман ворчал, мол "матросы-паршивцы, пользуются безотказностью краснокожего, дисциплина хромает". Но сейчас слуга моего, то бишь Резанова, секретаря свободен.

– Хэйо, Орлиный коготь! – подошёл я к нему. Он поднял руку как я в индейском приветствии. А затем мы хлопнули по ладони друг другу – этому приветствию из своей юности научил его я.

– Что на этот раз беспокоит моего бледнолицего брата командора?

– Смотри, Орлиный коготь, – я примостился по-турецки рядом с ним и разложил свернутый в трубочку листок: – вот такие вырезать сможешь? Вот эти столько, вот этих, вот этих вот, а этих тоже. А крестовинку сладит кузнец, пара пустяков.

Индеец склонил голову – Ну точно орёл, который высматривает добычу! – обозрел листок, поводил пальцем: – Дерево Однако твёрдое нужно. И воском пропитать.

– Дуб пойдёт?

– Вряд ли. Нужно вязкое, чтоб не скалывалось.

– А какое надо? Пойдём выберем.

– Корень ореха подойдёт, пожалуй.

С первым кубиком индеец просидел, подгоняя, два дня. Отдавая сокрушался: – Мой бледнолицый брат Командор, у Орлиного когтя не получилось сделать как ты рисовал…

– Почему? – удивляюсь, ведь кубик-то вот он.

– Если точно по рисунку, то либо рассыпается, когда выемки пошире, либо шипы откалываются и всё разваливается.

– Но вот же он, кубик, – никак не соображу, подбрасываю готовую и вполне работоспособную – проверил! – головоломку.

– Пришлось чуть изменить форму шипов двух деталек. Теперь собрать можно, а разобрать уже не выйдет, портятся…

Оба-на! А я-то голову ломал, как защитить игрушку от, как бы сказали в моё время "пиратского копирования"! Вслух же проговорил: – Пустое, мой краснокожий брат Орлиный коготь, это не шибко важно. Ты только дорисуй мне свои доработки. И покажи, в какой последовательности вставлять детальки на места.

Потом мы искали краски, чтобы в разные цвета стороны кубика покрасить: чёрный с белым, красным и зелёным, и синий с оранжевым. Но тут случилось непредвиденное, что надолго отодвинуло забавы в сторону.

Я ещё накануне вечером ощущал сильное жжение в правой ступне. И это несмотря на то, что зарядку и тренировки теперь провожу исключительно в мокасинах – у матросов-то подошвы сплошной мозоль, в тёплое время года обувку берегут, босые по кораблю шныряют, а командорские, увы… Ну, и разбередил: мне бы позавчера-вчера полежать в койке, да куда там… Но нога-то ещё куда ни шло, терпимо, так знобить начало. Лангсдорф температуру смерил, озабоченно осмотрел ногу, поглядел сокрушенно: – Худо дело, Господин командор…

– А точнее? – потребовал я.

– Очень похоже на антонов огонь, – врач отвел глаза.

"То бишь гангрена или, иначе, заражение крови", – подитожил я про себя. Положение угрожающее…

– Григорий Иванович, а вытяжку из плесени Вам удалось извлечь?

– Да, есть около наперстка, – складки на лбу показали, что доктор пытается сообразить, что в моем вопросе содержится.

– И промытый в щелоке, прополосканный и высушенный хлопок есть?

– Имеется.

– Разбавьте половину вытяжки плесени, насколько помню по латыни она какой-то там пеницилиниум зовется, пусть будет пеницилин, в стопке дистилированной воды и вместе с хлопком несите.

Я вновь хорошенько промыл стопу, Лангсдорф прочистил ранку и мы вложили в неё тампон из хлопка пропитанного раствором пеницилина. К утру опухоль спала и кожа приобрела вполне здоровый вид. Однако на сем наши невзгоды не исчерпались.

Осунулся и посерел лицом Филимон. Парень он оказался терпеливым, иначе как объяснить, что сносил жуткую боль. Только когда от сломанной ноги потянуло гнилостным запахом, Лангсдорф переполошился. Гипс вскрыли и открылась кошмарная картина: рана загноилась, края почернели, кожа натянута и блестит словно пергамент, а краснота поднялась почти до паха, вдобавок у матроса начался сильный жар.

В коридоре доктор обреченно махнул: – Не жилец.

И это был удар, что называется "ниже пояса": матроса спасли от ампутации, нога почти срослась, он уже шел на поправку и на тебе…. Ну нет, будем драться до последнего!

– Григорий Иванович, по-моему видел у Вас приспособление жидкости в организм вводить и отсасывать.

– Ну?

– Коли матрос обречен, несите-ка сюда разбавленную вытяжку пеницилина и сей прибор.

Лангсдорф остро взглянул на меня: – Надеюсь, Вы понимаете что делаете, – и споро отправился в лабораторию.

Конечно, штука что принес Лангсдорф мало напоминала привычный мне шприц, да и в безвредности вытяжки из плесени для внутримышечного впрыскивания я не был уверен, но и смотреть, как Филимон в мучениях умирает не попробовав его спасти не мог. Дрожащими руками протер бедро спиртом, до ягодиц не дотянуться без переворачивания тела, набрал препарата и проткнув кожу ввел. А про себя подумал, что застрелюсь на фиг, коли матрос таки погибнет.

Вернулся в командорскую каюту, накатил стакан из-под чая спиртом, выпил как воду и отрубился.

Утром проснулся от того, что меня тряс за плечо доктор: _ Николай Петрович, Ваша Светлость, ей-Богу помогло Филимон уже просил есть!

Да и краснота спала, а кожа вкруг рубца порозовела.

– Уффф! – выдохнул я напряжение, державшее со вчерашнего вечера. А потом, После умывания и обильного завтрака, схватил кубик и двинулся в лазарет, где слабо улыбающемуся Филимону показал, как головоломка работает.

Лангсдорф позже качал головой: мол, парень про свою болячку напрочь забыл, только и делает что крутит головоломку.

Мало того, пришлось даже составить расписание: раненому кубик приносили на три часа и потребовалось выставлять караульного у двери в лазаретную каюту, чтобы никто не заходил к нему в этот момент. Французы глазели с завистью, но поначалу просить не осмеливались, зато потом… А в остальное время суток кубик находился в матросской кают-компании.

Успех был настолько ошеломляющий, что индеец по старой памяти, теперь уже быстрее, изготовил ещё пару игрушек. А я подумал о том, что вот они – живые деньги! Запатентовать я его запатентую несомненно, но надо сразу ставить производство! Что ж, это зарубка на память, я достал блокнот и записал в список задач, которые себе наметил. Надо ещё название дать головоломке, а то ведь придумают ещё чёрт знает что!

А на закате, в часы наилучшего прохождения радиоволн, на ежевечернем сеансе Кончита отстучала, что у неё появилась лучшая подружка Эстелла, которая страшно ревнует её, Кончиту: "Ах, сеньор Резанов, он такой!". А ещё зачастил Родриго и словно кот масло чуть ли не облизывает её кристадин. Я, по просьбе Резанова, отбил ответ, что, мол "У меня всё хорошо, море, небо, солнце, ничего особенного не происходит, завидую ей, что вот у неё такая насыщенная жизнь. И что придумал игрушку, которая ей непременно понравится.

Глава 13: Детский сад

в которой Савелий на мехах опробывает конвеер

Нет, я конечно надеялся на какой-то успех, Но чтобы так… Однако расскажу по-порядку.

Началось с того, что делегация с "Авось" выкатила мне претензии: "Вот На "Юноне" кубика целых два штуки есть, тем-то дали покрутить, а они, что же, бедные родственники?" Следом высказали недоумение через тихоню Данилова Офицеры: мол, "Вообще-то, обычно полагается в первую очередь-то как бы высшему сословию, офицерам, а уж потом, упрощённый вариант, нижним чинам, матросам". И даже французы, в лице капитана шевалье де Лаваля, с которым худо-бедно, но общались ближе чем с другими и который пару раз минут по десять кубик крутил, посетовал, что, мол: "мы конечно пленные, Но ведь люди-то с фрегата видят, и для французов, для азартной южной нации это прямо Издевательство-издевательство", – он тоже кубик держал в руках несколько раз по десять минут, думаю, что он имел свой интерес. Да приходили к Жаку и Луи их приятели: не совсем ж мы звери, друзей к раненым не пускать.

– Месье Резанов, а как называется эта игрушка? – поставил меня в тупик Жак при очередном посещении Филимона, который от заражения крови уже совсем оправился, только бедро не до конца срослось. Я задумался: "А действительно, как? "Русский кубик" конечно прекрасно, но даже соотечественники двигают бровями от старания запомнить, а каково иностранцу…" Тогда не придумал ничего лучше чем "русский кубик" и по лицу француза прочел: нет, не запомнит. А значит придумает что-нибудь своё, что может оказаться негодным или даже вредным.

Вторым с этим вопросом ко мне подлез Хвостов, когда приходил за распоряжениями в командорскую каюту. Я как раз писал за столом и механически вывел: "Русский кубик". С минуту тупо пялился, лицом изображая тяжкие думы, потом схватил карандаш и переписал чуть иначе: "РУсский куБИК", и уже твёрдо ответил: А называется он, Николай Александрович, "русский кубик" или сокращенно, для простоты: "Рубик", и я показал как сокращал. Хвостов уважительно качнул головой: – Очччень хлёстко, знаете ли. И запомнить легко.

С той поры так головоломку и прозвали: Рубик.

В общем, со всех сторон на меня насели. Понятно, что Орлиный коготь никак не мог наделать головоломок столько, чтобы удовлетворить потребности такой кучи народу. Я уже прятался – да где тут спрячешься! – везде меня подлавливали: в командорской каюте и в лаборатории Лангсдорфа, даже у радиста. Видимо от отчаяния мне в голову пришла гениальная идея: А что, если… И тут от уныния меня кинула в бурную деятельность.

Среди матросов выбрал самых искусных резчиков и раздал по одной детальке каждому: двое вырезали угловые, трое срединные E1 центральные кубики. И только 2 одинаковых совершенно, которые запорные, не доверил никому, это ноу-хау выполнял Орлиный коготь. Но для него и не в тяжесть, сидел себе под мачтой да стругал, в день выходила до сотни. Мы до того дошли, что запасы обычной доски пустили в дело, бук и орех. А Однажды я застал в офицерской кают-компании Хвостова, который задумчиво колупал пальцем панели палисандрового дерева.

– Не вздумай! – прикрикнул на него: – Ты что!?

– Да ничего, – спрятал тот руки за спину и покраснел.

Так что, к тринадцатому мая, Когда На горизонте показался Новоархангельск, на судах флотилии уже ходило по рукам девяносто семь рубиков. А тут ещё я додумался кинуть клич, что те, кто вырежет кубики сверх меры, получит игрушку в подарок.

– Ну здравствуй, Александр Андреевич, – я обнял невысокого жилистого наместника Русско-американской компании Баранова.

– Здравствуй, твоя Светлость, неожиданно сильно, будто клещами стиснул меня в ответ тот: – я уж думал: как отбиваться станем? – как увидал в подзорную трубу сей Фрегат, – он кивнул на "Санта-Монику", – а пригляделся: глядь, под Андреевским флагом! Как это Вы сподобились, Ваша Светлость? – озадаченно заглянул мне в лицо Баранов.

– Потом расскажу, Александр Андреевич. Давай мы сейчас организуем разгрузку, продовольствия привезли.

И мы принялись каждый отдавать свои распоряжения.

На пристань привалили стар и млад, такое ощущение, что собралось всё население острова. Краснокожие смотрели внешне безучастно, только глаза выдавали жуткое любопытство. Русские выражались непосредственнее: толкали друг друга, спорили. Самыми эмоциональными, впрочем как всегда и везде, выглядели дети, которые подпрыгивали от избытка чуств, размахивали руками и громко обсуждали невиданное зрелище: самоходный дымящий корабль. Наиболее авторитетным объяснением большинство признавало, что внутри запряжен огромный кит, который от великого усердия выдыхает дым. Мальчишки с благоговейным ужасом разинув рты глазели на матросов "Юноны", сумевших обуздать эдакое чудище. И ведь секрета-то особого я из паровой машины не делал, а только растолковать этим неграмотным людям понятными им словами вряд ли удастся. Поэтому я лишь посмеивался в усы.

Позже, когда я убедился, что все люди размещены, в том числе и экипаж "Санта-Моники", покормлены, только тогда принял приглашение Баранова.

За столом поведал ему нашу эпопею.

– Слушай, Александр Андреевич налил я стопку, чокнулся с хозяином и опрокинул в себя, зажевал соленым грибком: – А сколько у нас шкурок добывается вот бобра?

– Да под три тышщи.

– А кота?

– Аа кто яво считал. Под мильон почитай небось.

– Да ты что! – изумился я. – А где же они!?

– Да тут, понимаешь, – смутился Баранов, – какое дело… Ну, какую-то часть мы зарплатой отдаём, денег, ты сам знаешь – монету металлическую индейцы сразу к рукам прибирают, металл им нужен… Ну, короче, часть мы забираем, часть зарплатой отдаём. А уж Куда они…

– Да знаю я, куда они, – пробурчал я, "бостонцы" небось, из Новой Англии?

– Нууу, – развёл руками Баранов: – Что делать, что делать…

– Ну ладно, это хоть понятно. Ну, пусть возьмём котов полмиллиона на это дело уходит. Ещё-то полмиллиона где? У нас-то тут, я смотрю: в закромах по документам получается не больше, скажем так, двести пятьдесят тысяч.

– Куда, куда… Видишь, как у нас тут сыро, а они ешшо приносят сырую, вот она и гниёт. Да на складах гниет. Почитай, боле половины из того, что мы принимаем, пропадает.

– Вот те раааз, – Я отставил рюмку и выпрямился: – и что делать, чтобы прибыль не терять, ты же купец?

– Ну, что делать – добывать побольше будем. – Баранов равнодушно пожал плечами: – Я вот снаряжаю промышлеников по нонешнюю зиму на дальние острова, оттудава от родичей мой кОлош с неделю возвернулся, грит: кота видимо-невидимо! – глаза Баранова загорелись алчным огнем добытчика.

– Так изведем же всё!

– Изведем, сокрушенно махнул головою Баранов, в задумчивости взял рубик, который до того положил рядом с бутылкой, принялся механически вертеть грани.

– Нееет, мил человек, так дело не пойдёт Давай перво-наперво у себя порядок наведём. Чтобы, то, что сдают, сохранить как следует.

– Да где ж её сохранишь? Сам видишь, какие амбары у нас – все гниют.

– А вот завтра на свежую голову и поглядим. В общем, решим эту проблему. А сушилку надо поставить, чтобы сушить, да потом ящики сколачивать и вот в ящики укладывать, чтоб не гнило. Ты понимаешь, я вот тут, покуда плыл, время пораскинуть мозгами было. И вот думается мне, что мы, смотри: промышленника снаряжаем, зарплату ему даём, кормим, Время тратим: он едет, добывает, привозит, а мы тут её – хоп! – и на помойку. Скоко денег-то на ветер уходит! А ведь ежели из тех двух, что он привезет, одна сгниет обе сохраним? Гляди, сколько сэкономим.

– Дык ить, – чуть усмехнулся Баранов: – так-то оно так… Но народ-то привык.

– А менять будем! – стукнул я кулаком по столу. – Привык… Привык так, привыкнет и по-правильному. И потом, слышал Я, народ жалится, что самые лучшие шкуры "бостонцы" забирают. Да англичане, которые сюда прорываются.

– А что я с ними сделаю, – развёл руками Баранов: – Они с пушками, а у меня что?

– А у тебе, – я ткнул пальцем в окно, где виднелись в бухте мачты фрегата, – теперь вон что.

– Ну да, покуда Я обернусь, пока туда-сюда, оне и…

– А вот для этого есть у меня кое-что, – я кивнул Фернандо, который сидел с нами за одним столом и тот, молча поклонившись, быстро вышел.

Через 10 минут двое дюжих мужиков затащили сундук. Я открыл, показал на кристадин внутри: – Вот эта штука позволит нам сообщаться моментально.

– Да ладно, – склонился Баранов над фундуком: – Эта? – пошевелил пальцем катушку и нацелился на кристалл галенита.

– Эээ, – придержал я его за руку, – неее, погоди браток. Вот коль не веришь, этот сейчас, спъяну, не станем трогать, а пойдём-ка на "Юнону". Пойдём, пойдём, потом допьём. И мы с ним, пошатываясь ломанулись к бухте.

Радист на "Юноне", Анисим, сидел на вахте: я ему приказал слушать эфир. Когда мы ввалились с Барановым в радиорубку, посмотрел на нас удивленно, но ни слова не сказал. Я спросил: – Ну, есть какие-нибудь сведения от форт Росс?

– А щас, как раз радиосеанс, – принялся отстукивать он ключом вызов. Через минуту, кивнув головой, спросил у меня: – Сами будете Принимать или мне?

– Дай сюда наушник. – Он протянул. Я послушал писк, взял карандаш, принялся записывать буквы. Баранов с любопытством смотрел: – Шшо это?

– Сейчас, ответил я. Прочёл. Потом отстучал просьбу радисту на форт "Росс" Повторить передачу, хотя записал текст полностью.

Когда радиограмма во второй раз полетела в эфир, я прислонил наушник к уху Баранова. Тот аж отпрянул, услышав писк: – Што это?!

– А вот то и есть: это мы поселение недалеко от Сан-Франциско поставили, на русской реке, купили себе земли в русско-американскую компанию, в Российскую собственность и там сидит такой вот, как Анисим, специальный человек, который называется радист. Вот мы по воздуху, видишь железка торчит на мачте? Вот из этой железки выходит, а он там слышит – радио называется.

– Ну ты, Николай Петрович! – повел подбородком Баранов: – Кто бы рассказал – нипочём не поверил бы, коли своими ушами не слыхал бы! И что, вот этой вот штукой – раз-раз – ты побил, а он там эта услыхал, записал. А он побил, ты услыхал. Сколько ж вёрст?

Я в уме перевёл две тысячи километров на русские версты: – Ну, почитай под две тысячи верст выйдет.

– Ого! А что же, – сразу загорелись глаза у Баранова: – так-то и с Петербургом небось можно, а?

– А как же! Отчего же нет. Я тебе оставлю тот прибор, который там, в сундуке лежит и специального человека. И будем мы с тобой общаться, когда надо. Понял? – сунул я его в плечо.

– Понял, – мотнул головою Баранов.

– Ну тогда пойдём, по этому поводу замахнём.

– А пойдём.

На другой день мы с Барановым возвращались с паровой лесопилки, которую по моим чертежам делали Жак и Луи, а в помощь придал Ерёму как знатока. Но тут гораздо проще: Не надо ничего крутить, только поднимать, а опускался пакет ис пил под своим весом. Такая идея пришла мне в голову после того, как управитель Русской америки посетовал на недостаток рабочих рукв в заготовке пиломатериалов, ибо стройка ширилась. И, Хотя сейчас не сезон для охоты, но мужиков всё равно не хватает. Да и старые дома, как я поглядел, быстро гниют снизу. Этот вопрос Мы решили просто: смоченный нефтью мох отлично выполняет роль гидроизоляции камней фундамента от нижнего венца бревен, как в моё время рубероид. А чтобы сами дома не гнили, заказали краски американцам. И вот, когда мы из переулка вывернули на главную улицу, нам наперерез с лаем и визгом выкатилась собачья свара.

Несколько собак рвали друг у друга, как мне показалось издали, тряпку. При ближайшем рассмотрении дыхание перехватило от возмущения и я гаркнул что было мочи, собаки поджали хвосты и бросили, а я поднял с Земли за краешек чистой – Да, шкурку! – морского котика. От удивления у меня вытянулось лицо, Я повернулся к попутчику: – Александр Андреевич, что это!?

– Это? – Баранов бросил равнодушный взгляд на шкурку: да выброс наверное.

– Что это за выброс такой?

– Ну, сам видел какой у нас воздух сырой. На складах меха Потихонечку подгнивают. Вот мы перебираем и отбраковываем, чтобы все остальные не испортились, не пошли гнить от этих, выбрасываем. – Он носком сапога поворошил изгвазданные лохмотья.

– Вот это да… И много в выброс уходит?

Баранов пожевал губами, пожал плечами: – До трети в иные года. В этот раз где-то четверть вышло. Я сказал Ефимке паразиту, чтобы сжег, а то собаки разносят, будет вонять – и так хватает вони, а он, вишь ты, паразит… – высказал Баранов свою "головную боль" на эту тему.

– А сушить не пробовали? – полюбопытствовал Я.

– Да где сушить-то? Жить негде!

– Ну, вот через недельку наверное, мужики пилораму наладят, вот первые доски и пустим на сушилку. Мне тут Григорий Иванович, который много на службе у Амурского губернатора повидал, любопытный способ подсказал: Как китайцы каны делают. Вот сделаем длинное помещение, во всю длину кан и развесим шкурки чтобы сушить.

– А что, стоящая затея, – Баранов взглянул на меня одобрительно.

Но далеко мы с ним уйти не успели, нас нагнали двое запыхавшихся мужиков явно заграничного вида.

– Мистер Ресанофф, Я хотеть делать Вам делофой предлошений. Бизнес, понимать?

– Прекрасно понимаю, – перешёл Я на родной для этого американца английский, который пришлось вдобавок к школьному французскому выучить на службе. И улыбнулся, Глядя на то, как пыжится изображать олигарха этот бостонец-янки. – Что Вы хотели предложить, Мистер Гровер. – Если американец и смутился, то виду не подал, осмотрел меня оценивающе:

– Мистер Резанов, я хотел купить ваш рубик. – чуть подался вперёд бостонец, принял вид, как-будто стойко легавой собаки на дичь.

"Ну-ну", – подумал я про себя, а вслух сказал: – Хорошо. Одна тысяча долларов, мистер Гровер. Устроит Вас?

Когда я назвал цену, он словно расслабился, разочарованно, с укоризной, протянул: – Да Вы шутите, мистер Резанов. Ведь это же простая деревяшка, с безразличием махнул он.

Ну что ж, в эти игры можно играть вдвоём: Я также как бы утратив к нему интерес, окинул рукой вокруг, сказал: – Ну так чего Вы ко мне обращаетесь? Вон сколько деревяшек, берите бесплатно, – развернулся, делая вид, что собираюсь уйти.

– Постойте, мистер Резанов! – встрепенулся американец, – Так дела не делаются!

– А как они делаются? – повернулся я. – Вы подходите, говорите, что имеете ко мне деловое предложение, а сами торгуйтесь как еврей на базаре, отнимаете у меня время. Моё время дорого, Вы знаете.

Американец достал клетчатый платок и вытер вмиг вспотевший лоб: – Да, понимаю. Наверное он и стоит столько, этот Ваш рубик, русский кубик. И я мог бы купить пару штук, не обременяя Вас своим визитом.

"Ну да, – подумал я про себя, – мне доносили, что уже пару рубиков сломанных двое расстроенных наших приносили, после того, как простодушно дали покрутить их матросом с американца. Всё ясно: пытались разобрать, разобрали, ничего не поняли, собрать разумеется не сумели и потихоньку вернули. А теперь значит решили купить. Ну что же, поглядим, что будет дальше".

– А что же Вы хотели, Мистер Гровер? – спросил я, глядя в глаза американцу.

Тот поёжился и произнёс: – Видите ли, я хотел иметь честный бизнес. Покупать у Вас рубики по справедливой цене, чтобы можно было продавать в моей стране. Заключить с Вами договор на законных основаниях, чтобы выплачивать и Вам часть прибыли.

– Угу… Ну-ка, ну-ка, это уже интересней. А ещё что?

– Может быть я смог бы с Вами договориться, чтобы стать генеральным поставщиком Ваших рубиков, единственным то есть не только в моей стране, но и во всём мире. Как бы представителям Вашим Вам ведь, насколько я понимаю, некогда заниматься торговлей, а для меня это моя работа. – сказал он без тени рисовки и Я понял, что говорит правду.

– А вот это уже разговор действительно деловой, и вести его следует не На бегу, на дороге. Приходите ко мне в контору, там мы с Вами это и обговорим. – Я повернулся к Фернандо: – Амиго, Запиши мистера Гровера. Какое Вам время удобно, мистер Гровер? – мы договорились о времени, – Приносите свои бумаги, мы посмотрим и поговорим. Может быть ещё что-нибудь обсудим.

В итоге Гровер стал моим представителем в Америке, которому я поручил оформить патент как в Америке, Так и в других странах, в которых он торговал. А торговал он ещё в Голландии и в Испании. В Англию его пока купцы тамошние не пускали.

Вечером 14 мая, перед закатом я выкроил полчаса, чтобы заскочить в командорскую каюту на "Юнону". Чувствуя себя жутко виноватым перед со-владельцем тела Резановым торопливо включил кристадин, ведь вчера с этой пьянкой с Барановым пропустил сеанс радиосвязи с Кончитой… Девушка ответила сразу, будто ждала моего, то бишь своего суженого Резанова конечно, появления. Эфир вновь на диво прозрачный, что не удивительно, ведь кроме гроз других источников радиопомех в это время нет, и радиосвязь, несмотря на огромное расстояние, мизерную мощность передатчика и чувствительность приемника, устойчивая. На мои неуклюжие извинения Кончита с жаром уверила, что прекрасно вчера слышала мои переговоры с фортом Росс и сразу поняла, что у меня запарка с делами, поэтому совершенно не обиделась пропуском нашего сеанса, она ведь знала, что со мною, командором, всё хорошо, а именно это для неё главное. Подумалось: "Надо же, барышня мой почерк уже запомнила!" Я почувствовал, как справа, где локализован камергер, у меня потеплело и позавидовал Резанову: счастливчику достанется в жены женщина, способная встать на место своего мужа и со-переживать ему.

Судно качнулось на приливной волне, скрипнуло переборками, соглашаясь с моими мыслями…

– Смотри, Александр Андреич, на своей стороне мы придумали, как меха сберечь. А теперь давай подумаем, Как шкурки получше выделывать, ведь выделывают-то каждый по-своему, качеством получаются разные, так? – продолжил я вечером разговор о наболевшем с Барановым.

– Так.

– А давай-ка мы с тобой вот как сделаем: Пусть приносят шкурки невыделанные, а мы здесь с тобой создадим артель, которая будет эти меха выделывать однообразно. Тут и контролировать Можно нам самим. И промышленникам выгода: меньше мороки, снял, а выделывать не надо, им экономия времени, да и материалов. К тому же принимать можно по цене не сильно меньше выделанных, а ежели кто желает по-старому: сдавать готовую пушнину – пусть, но качеством не хужее артельной!

– Да а хто ж в ту артель пойдёт, – скептически прищурился собеседник.

– Так всё-равно меха зачастую бабы выделывают, вот баб и призовем.

– Да куда баб: у них хозяйство, да дети.

– И эту проблему решим. Главное: Договориться с мужиками.

С мужиками мы договорились.

Затем я лично, с хронометром в руках, присутствовал при выделке шкурки и Расписал по операциям. Вот сухую шкуру, заготовленную так на промысле, смачивают раствором соли – отмокают, вот стирают и заодно отбивают запах, вот натягивают на провощенный горбыль, вот женщина скребком счищает с кожи лишний жир и остатки мяса, вот погружают в чан с пикелем: раствор уксуса с солью (от брожения мы отказались: не так много у нас ржаной муки и дрожжей), за нею другая втирает отвар ивовой коры для дубления, вот следующая мнёт, чтобы шкурка стала Мягкой, затем другая втирает жир – и таких операций мы насчитали семь. Я записал по времени сколько каждая занимает. А теперь смотри: вот натягивать шкурки человек один может, но за это время содрать жир другой не успевает, тут пятеро, там на стирку двоих и т. д. Вот кто принимает, смотрит что, как, если что – возвращает.

А детей: рядом ставим ещё шатёр, туда детишек, им игрушек и кого-нибудь из мальцов в Няньки Посади – родители тут, рядышком, Если что, всё под боком. И берёшь ещё Повара. И за наш кошт кормим их.

Баранов протестующе скинул глаза. Но я предостерегающе поднял ладони: – Александр Андреевич, Поверь: дешевле обойдётся. Вот если сейчас сядем, посчитаем – сам увидишь. Попробуем.

– Ну ладно. – сдался он.

Так и пошло. Оказалось, что такой конвейер шкурки однообразного, высокого, самого высшего качества выдает. Ну, и принимали, соответственно, на входе тоже не всякие шкурки. Мужики поначалу матерились, мол "я охотился, принёс, а ты!" Ничего, поставили отставного солдата, мордоворота – через неделю, как мне позже, смеясь, рассказывал Баранов, мужики поняли, что лучше нормальные шкурки приносить. И стали приносить.

Это имело свою пользу: в будущем они перестали бить всех зверей подряд, а прямо там, на охоте, просматривали: какой зверь сразу будет лучше, а других не трогали.

– Вот смотри, Андреич, Сколько зверья сбережем. И на долгие годы себе растянем. А то ведь повыбьем – нам тут делать нечего станет.

– Да, Николай Петрович, Ты смотри: работы делаем вдвое Почитай меньше, а шкурок выходит втрое больше. Ну и ну!

– Так-то, – хлопнул его по плечу. – А в следующем году мы ещё лицензии ведём: чтобы Каждый охотник отстреливал определённое количество, не больше, будем смотреть. Да, кстати, я через недельку отбуду, а ты и у кОлошей такую артель создай, тебя они уважают. И, гляди, что-то типа состязания исподволь меж ними устрой, чтоб оне друг перед дружкой, скажем шкурки лучше выделывал, да отходу чтоб меньше.

– А ты хват, Николай Петрович, – уважительно качнул головой Баранов.

– Хвват… – я горько усмехнулся, – это от безнадёги, Андреич. А хваты мы с тобою будем, когда железоделательный завод на сей земле устроим. Ибо меха не вечны, сам понимаешь.

– Даа, – мечтательно пожевал губами управитель РАК, – жалеза бы нам не помешала. Вон, бостонцы шельмы им индейцев и берут, везут полосовое, а нам взять неоткуда. Постой-постой! – спохватился он, – А где тут руды жалезные!? Уголек есть, знаю где, а жалезо?

– Сейчас в конторе на карте покажу. Только ты покуда народ туда на разведку зашли, но втихаря, а я из России мастеров привезу. – Баранов аж руки потёр от открывшихся перспектив.

Лангсдорф на улице встретил меня с неразлучным светописцем, вытирая пот огромным клетчатым платком. Его светоснимки имели оглушительный успех и здесь, взять хотя бы убранную в оригинальную рамку работы местного умельца светокартину, изображающую Баранова. На ней управитель Русской америки смотрит в подзорную трубу стоя на холме. И такой бесподобный ракурс подобрал натуралист, что в общем-то тщедушный Баранов удивительным образом преобразился на снимке в величественного Государева деятеля.

– Ну что, Григорий Иванович, всё засняли? – протянул я руку светописателю.

– Иээ, Ваша Светлость Николай Петрович, на всё жизни не хватит.

– А я хотел просить Вас ещё об одной услуге.

Глаза ученого из мутных от усталости вмиг превратились в блестящие любопытством: – У Вас всегда интересные затеи! Ну-ка, и что на сей раз?

Видели в доме управителя масляную лампу со стеклом? – естествоиспытатель согласно наклонил голову и я продолжил: – Так вот, возьмите на "Авось" пару ведер нефти и перегоните в перегонном кубе в керосин, Вам ведь известен сей препарат как медику?

– Ну да, в аптеках продается. А зачем?

– А вот увидите. Там, кстати, вначале более летучая жидкость получится, так это бензин, крайне огнеопасный, но превосходный растворитель жиров, тоже соберите меха обезжиривать сгодится.

Через пару дней в дом Баранова началось паломничество. Заправленная керосином масляная лампа со своей прежней притолоки освещала зал. Общее восхищение высказал сам хозяин: "Прям как днём!" Приказчики судачили о своем: теперь долгими зимними вечерами глаза при масляных коптилках портить не придется. Заглянул и Гровер, походил как кот подле блюдца со сметаной – он мгновенно оценил коммерческие перспективы такого освещения. Но, узнав что служит топливом, поскучнел: керосин в эти годы стоил сильно дороже привычного для освещения тюленьего жира и китовой ворвани. А я, сделав простецкое лицо, попросил его заодно с рубиком взять патент и на керосиновое освещение – так, на всякий случай. А Баранову объявил, что через пару лет Новоархангельск вполне способен стать столицей по производству керосиновых ламп и, затем, керосиновых плиток для обогрева и готовки пищи. Баранов поглядел на меня подозрительно: мол, "чудит барин".

Как бы там ни было, а двадцать третьего мая отчалили от Ситки с Божьей помощью.

Три недели до Охотска прошли в основном спокойно, если не считать пары средних штормов, в этих краях обычных, которые мы, благодаря машине, благополучно пережидали за подвернувшимися островами, в достатке разбросанных по пути в Охотск.

Четырнадцатого июня прибыли в порт, два дня разгружали судно, ещё неделю снаряжали в малоизвестный путь, благо погода в этом году порадовала эти края дружным теплом и утром двадцать третьего июня "Юнона" с грузом из полуторасотен наилучших шкур калана (морского бобра) и 250 килограммов Калифорнийского золота, а также с коллекцией Лангсдорфа отшвартовалась. А мы ещё три дня носились по городу, подряжали вьючных лошадей для мехов и себе до Якутска.

При этом не обошлось без привычного всякому русскому казуса. Надо сказать, что перед отплытием из Новоархангельска, в последний день, когда суматоха достигла наивысшего накала, ко мне прорвался капитан французского фрегата, которому я обещал доставить письма команды до Санкт-Петербурга и дальше во Францию. Так он, видимо, пообщавшись с нами сам заразился русской безалаберностью, иначе уж и не могу объяснить затягивание визита до последнего, куда только подевалась европейская обязательность! Или это про немцев, а не про французов? Но это так, предистория.

А история такова: вместе с почтой де Лаваль принёс причитающийся мне, как победителю дуэли, трофей: умер-таки Рикардо Пуштуш, а вот месье Резанову шпага, пистолеты и кираса португальца – и он плюхнул мне на койку в командорской каюте увесистый сверток, недовольно лязгнувший содержимым. Я было открыл рот для возражений, но на беду влетел вестовой: опять без командора не могут погрузить! Так этот сверток и провалялся на судне, Сидор прибрал с койки и я про него забыл, а тут, в Охотске, вдруг выяснилось, что он в моих вещах уже когда "Юноны" и дым растаял. Меня выбесило, чуть ли не пар из ноздрей, что у змея-горыныча, валил, но срываться на попутчиках последнее дело: сам накосячил, самому и расхлёбывать. Деваться некуда, невзирая на битву за каждый буквально грам вьючной поклажи, пришлось везти с собой. Но, видимо, в том проявился Божий промысел… А как ещё сказать? Никак иначе не могу объяснить той роли, которую данные доспехи сыграли в нашей с Резановым дальнейшей судьбе.

Нас набралось в караване: Я, то есть Резанов конечно, со слугой Сидором, Фернандо с Орлиным когтем, Лангсдорф с двумя слугами, Анисим Шомников радистом, приказчик русско-американской компании с пятью помощниками, пять казаков охраны, два проводника якут и тунгус, погонщики вьючных лошадей с мехами. Изначально вышли из Охотска внушительным караваном, однако мы, следовавшие в Санкт-Петербург, торопились и поэтому уже на третий день пути отделились и как могли скоро помчались вперед. Жаль, никто из нас не заметил ничего подозрительного, а ведь всё могло закончиться плачевно.

Когда мы тронулись от трактира в Охотске, где обитали до отбытия, из зарослей напротив выскользнул мужичонка в нагольном зипуне, воровато огляделся и ловко подобрал с земли, тут и сям загроможденной кучками лошадиного навоза, кожаный мешочек и юркнул обратно. Там он в кампании второго, медведеподобного детины, поддел кончиком ножика завязку и та вместе с венчающей сургучной печатью упала в траву, раскрыл и высыпал на ладонь несколько серых увесистых камушков. Взял один и попробовал на зуб, алчно ощерился: – Стрелой до атамана! Скажешь: купчина золотишко везёт изрядно. – И медлительный на вид увалень неожиданно проворно исчез в чащобе.

Глава 14: Кто с нами?

в которой Савелий как бы угодил в засаду

Оторваться от основного каравана с пушниной стоило хотя бы потому, что туча гнуса, изводившего до безумия и людей и лошадей, отстала. Скоро мы ехали среди величественных лиственниц, надеясь добраться до Якутска за три недели, благо дорога, построенная Русско-американской компанией, позволяла если уж не мчаться во весь опор, то по крайней мере не вязнуть в болотах, по которым теперь по большей части настлана гать.

Как охотника со стажем меня поражало изобилие дичи в этих девственных местах, так мало ещё затронутых загребущими руками алчных людишек. Куропатки ходили как куры в курятнике, совершенно не опасаясь лошадей, глухари сидели на ветвях выводками и смотрели казалось на нас с удивлением. Более крупного зверья, по честности говоря, не попалось, но следы кабанов, лосей, медведей и ещё кого-то, по незнанию мною не опознанных, пересекали наш путь тут и сям.

На седьмой день проводник-тунгус, который сразу признал меня за начальника и иначе как Тойон не величал, придержал низкорослого волосатого якутского коника, поровнялся со мною и тихо сказал: – Впереди, у плохой каменный мешок плохой люди.

– Почему ты думаешь, что люди там плохие?

– Хороший человек не прячется в чаще, а разводит огонь, чтобы гнус прогнать, чай пить.

Это было серьёзное предупреждение, потому что в тайге человек редко встречает другого, а уж когда встречает, то радуется возможности поговорить, а коли кто прячется, то вряд ли с дружескими намерениями.

"Послушай, Савелий", – услышал я голос со-владельца тела в правом ухе: "Давай не станем ухарствовать, удаль свою покажем в другом месте и подождем отставший караван с мехами". – Благоразумное желание, и при других обстоятельствах я последовал бы ему без промедления, но сейчас возразил: "Николай Петрович, ты, несомненно прав. Однако, напомню, мы торопимся, а останемся поджидать отставших, потеряем время. Кроме того, а что если там никакой опасности для нас нет? К тому же я надену доспех", – и Резанов нехотя согласился. Подозреваю, что его и самого тянуло на приключения, хотелось острых ощущений, испытать себя.

Я разделил отряд на две части: ядро и тыловой дозор, роль головного дозора отлично справлял проводник. Как нельзя в аккурат пригодились латы португальца – вот как раз самое время примерить, пододел под кафтан – и выдвинулся в голову нашего отряда.

Место и правда пренеприятное: справа скалы с каменными осыпями, и пешком-то не взобраться, слева глубокий обрыв с горной речушкой на дне, тропка в лошадь шириною в самом узком месте. Я бы именно тут оборудовал засаду, поэтому ехал сторожко, головой вертел чуть шея не отвалилась, но, кажется, подозрения напрасны, мы почти миновали опасную теснину.

И тут, как хлыстом, окрик: – Слазь! Приехали!

Мысль фотовспышкой: "Попался таки…" А руки сами вскидывают ружье, палец давит спуск, курок высекает искры, хлёстко щёлкает бездымный порох, визжит пуля-турбинка, но, кажется, напрасно: юркого щербатого мужичонки впереди уже след простыл. Только рано он радовался.

Жахнуло из куста слева, по-над обрывом. Меня словно лошадь в правую сторону грудины лягнула. Пуля из такого слонобоя разворотило бы грудину не надень я кирасу, доставшуюся от португальца с корсарского фрегата. И она-то, видимо, нас с Резановым в общем теле спасла, Поскольку после первого окрика разбойника я чуть-чуть повернулся, пуля прошла вскользь, но с лошади меня снесло. И всё же тренировки во время путешествия, лазание по вантам с матросами наравне, почти полностью Восстановили физические кондиции, которыми обладаю и я, извернувшись, как кошка, упал практически на ноги, и тут же пригнулся.

Но то ли от неловкого движения, то ли от удара пули, а скрепляющие половинки кирасы ремни оборвались и задняя, со спины, плоская, тут же соскользнула и грохнулась с дребезгом подноса, а передняя скользнула вниз зацепилась выбираясь из-под одежды и, не подхвати я, шлёпнулась бы, отбив бы ноги – ещё бы, килограмма полтора! Однако убиваться было некогда и я метнул эту полукирасу, словно Бумеранг, прямо в лицо набегающему из облака дыма здоровенному мужичине, который уже перехватил ружьище как дубину и по-оленьи скакал ко мне завершить своё грязное дело.

Металлическая пластина плашмя шмякнула ему в лицо, не ожидавший такого подвоха Разбойник споткнулся: ноги вынесло вперёд, спиной плюхнулся оземь и пока не подавал признаков жизни. Шапка-треух слетела с головы.

Дальше Всё закрутилось в чехарду: я уворачивался, подсекал, нам с совладельцам тела Резановым обоим претило убийство ради убийства и я просто старался вывести противника на какое-то время из строя, из поединка. А вот Фернандо в азарте схватки Не был столь воздержан и уже наколол двоих на шпагу. Его слуга индеец Орлиный коготь носился с дикими воплями – он находился в своей стихии в схватке – и размахивал подаренным ему Резановым ухватистым плотницким топориком вместо Томагавка, я, Командор едва успел перехватить его руку, когда краснокожий верхом уселся на поверженного противника, сграбастал за шевелюру, намереваясь отсечь и затрафеить скальп. Я состроил зверскую рожу и поматал головой: мол, нельзя! Недовольный индеец фыркнул и отбросил голову врага так, что тот стукнулся затылком и затих.

Даже Мирный Лангсдорф, и тот поучаствовал в схватке: о чём свидетельствовали Горящие глаза и окровавленное единственное оружие, оказавшееся у него под руками – ланцет, которым хватанул набежавшего ватажника, да так, что насквозь просек толстенный Овечий зипун и, видимо, хорошенько полоснул по рёбрам, поскольку бедолага сидел под кустом и подвывал, зажимая бок: через прореху сквозь пальцы сочилась кровь.

Каменный мешок, в котором нас подловили Разбойники, сыграл злую шутку с самими нападающими: они не могли наброситься всем кагалом, им приходилось сражаться один на один, а уж тут орешек пришелся не по зубам, почти все мы противники достойные, за исключением разве что Лангсдорфа, но и тот кое-чему научился у меня за переход и сейчас тоже в боевом раже сверкал глазами.

А вот двое разбойников, которые сзади запирали каменный мешок, в первую очередь кинулись к тому, что посчитали добычей: к навьюченным лошадям. Потянули одну, и в узком месте Та задела вьюком за острый камень, завязки порвались, и… Это оказался тот самый вьючный ящик, где наш новоиспеченный светописатель бережно упаковал светоснимки, около сотни. Которые сейчас усыпали палой листвой землю и когда я подбежал с ружьем наизготовку, тати словно дети на комиксы пялились на снимки, передавая друг другу, тыча пальцами, строили уморительные рожи. Да, посмотреть было на что: натуралист наснимал зверюшек, разные сцены из жизни индейцев, промышленников и в Калифорнийском Сан-Франциско, и на корабле – видимо, талант фотохудожника не обошел естествоиспытателя. Я не сумел удержаться от хохота. Двое слуг, предусмотрительно оставленных мною по-привычке в тыловом дозоре и до сего момента растеряно вертевших ружьями не зная на что решиться, тоже засмеялись глядючи на такую сцену.

Разбойников, недовольных тем, что отняли картинки, скрутили и отогнали к каменной стене, где Лангсдорф справлял обязанности доктора: обрабатывал раны пострадавших от шпаги Фернандо и своего ланцета, те шипели от пощипывания спиртовых протирок, но безропотно позволили заматать себя бинтами.

Я прихватил свое ружьё, отправился к стрелку, тот сидел на заднице и мотал головой, словно боксёр после нокаута, рядом валялся его слонобой, который я опасливо отбросил ногой, позже я узнал, что это Крепостное ружьё, а диаметр ствола: наверное такой должен быть четвертый калибр охотничьего ружья, "гусятница", которых я вживую не видел, но представлял именно так, а пулька с маленький мандаринчик, поэтому что удивительного в том эффекте, который Она произвела.

Рядом шапка-треух, из-под закрайка овчинного козырька торчит уголок – я присмотрелся: Ба! – Так это же один из наших мешочков!

Который сразу узнал, поскольку сам брал все в скорняжной мастерской Русско-американской компании, сам ставил на них печати. Поднял: Сургучной печати нет, но Вот же штамп "РАК", да я их сам насыпал, почти что каждый в лицо знаю! Выудил пару золотых самородков.

Взгляд мужика наконец стал осмысленным, Я осмотрел его с уважением: метр девяносто и килограммов под девяносто Бугай. Дожидаться покуда он совсем очухается не стал, скрутил ему руки, стреножил, так как нас учили, чтобы не убежал. И этого бандита отволокли к товарищам, а я направился проверить наш ящик с золотом – так и есть, одного мешочка недостает!

Спустя пяток минут всех разбойников стащили под скалу. Я подобрал грудную часть доспеха, которая сделана достаточно любопытно: как бы из двух половинок и немножко углом вперёд, как нос у корабля, Фернандо с видом знатока поведал, что это испанская кираса, так делали специально, чтобы копьё противника соскальзывало в сторону, Ну вот пуля и соскользнула, но правда пробороздила небольшой След, Хотя сталь хорошая, прочная, умели делать в Испании доспехи. Жаль, пуля размером с небольшой мандарин оставила приличную такую вмятину.

– Ты чё, Балда, глянь какую хорошую штуку попортил. В чём я теперь царю покажусь? – обратился к здоровяку. Тот зыркнул на меня:

– А ты шо, бариН, царя знаешь?

– Есть такое дело. – Я потряс ущербным полудоспехом: – А теперь показаться не в чем.

Детина поднял на меня неверящий взгляд.

Рассматривая вмятину Я обратился ко всем разбойникам: – Ну что, орёлики, с вами делать-то, а?

Они глядели волками исподлобья, а самый здоровый, как позже выяснилось, Атаман, пробасил: – Твоя взяла, барин. Одолел, веди к исправнику.

Я кхекнул и мотнул головой, как Сухов в "Белое солнце пустыни": – Ишь что захотел! Делать мне больше нечего, как вот всё брошу, и поведу вас к исправнику. Такой крюк давать из-за вас.

– А чаво, в расход пустишь?

Я покрутил пальцем у виска. Видимо это жест интернациональный, и у русских давно известен, потому что вожак напавших насупился.

Разбойнички притихли, уставились на меня.

– Я, в отличае от тебя, попусту людской кровушки не проливаю.

Почему-то это мое заявление возмутило атамана не на шутку: – Ты, барин, думаешь я что ли проливаю!? Промазал я, в скалу метил, попугать токмо… – скрипнул он зубами и отвернулся.

– Попугал так попугал, – я демонстративно провел пальцем по вмятине, – Вот в чём, балда ты эдакая, я теперь перед царем предстану?

Атаман угрюмо засопел.

Тебя звать-то как, меткий стрелок ты наш?

– Кондрат, – нехотя прогудел собеседник.

– Вот чего ты крысишься-то, Кондрат? Это не мы на вас напали, а вы на нас накинулись. Чего накинулись-то? Золота захотели? Так вот этот мешочек, – я потряс отобранным у него, – таких ещё там пяток есть, а больше нету. А в остальных ящиках наше оборудование, вон светокартинки мужики видали, мы экспедиция ученая, понимаешь?

– Это мы понимаем, – пробурчал атаман, – да кабы мы знали…

– Ладно, – посерьёзнил я, – вот чего: оружие мы у вас заберём, от греха подальше. А вас отпустим, некогда нам с вами валандаться.

Разбойники переглянулись и уставились на меня. И я закончил:

– Но имейте в виду: там, позади, идёт Караван русско-американской компании с мехами. Если вы супротив них чего удумаете, там ребята попроще, казачки порубают в капусту.

"Напрасно, Савелий, отпускаешь, супротив закону сие, среди них могут оказаться беглые", – осуждающе сказал как бы в правое ухо со-владелец тела. – "Вашбродь, а ты что предлагаешь?" – совершенно искренне поинтересовался я у хозяина тела Резанова. – "Даже не знаю", – сознался тот. – "Тогда поступим как решили, а там поглядим", – подвел я итог.

– Да знаем. Да не разбойники мы, твоя милость, – повел плечом атаман.

– А кто же?

– Золотопромышленники. Да вот с золотом не удалось, искали жилу. Вот Макарку подобрали со Степаном, друг от дружки бегали, Ну а тут вы… Вешка прибёг, грит: "Купчина с золотишком изрядно чешет, шуганём только, оберем и в тайгу, ишши свишши"…

– Ну что ж, поверю на первый случай. Даёшь слово, атаман, что больше не будете?

– Добрый ты, барин, – усмехнулся тот. – Но деваться некуда, слово тебе дам и слово моё верное, будь спок.

– Ну отлично, – Я перерезал путы.

Растирая руки, атаман прогудел: – А всё-таки ежели бы ты, барин, меня ентой железякой не оглоушил, я бы тебе уложил.

У меня мгновенно созрело решение, рискованное, но в случае успеха сулившее превосходные барыши:

– Да ну! – усмехнулся я: – А давай один на один, вот прямо сейчас, никакого оружия, просто так, на кулаках.

– Да ладно, – верзила оскалился, – тебе пальцем тронь, вон твои накинутся.

– Никто не накинется, всё по-честному. Меня Николаем Петровичем зовут, – я протянул руку Кондрату, моя ладонь утонула в его лапищи.

Нас окружило кольцо любопытных болельщиков.

Мужик оказался хитрован. Капли жира в нем не было, скорее напоминал кузнеца, мощного, тренированные мышцы. Он сделал обманный замах, а потом резко выбросил ручищу. Я увернулся, присел. Словно оглобля со скоростью реактивного самолёта пронеслась над моей головой, волосы от ветра зашевелились. Я давно знаю, что сила слабого в слабостях сильного, и поэтому, когда рука противника проскочила, чуть подшагнул вперед и костяшками согнутых пальцев левой ладони ткнул ему под мышку. Удар этот не смертельный, но очень болезненный: Кондрат охнул, перекосился на правую сторону, а я, не останавливаясь, кончиками пальцев правой хлестнул ему точно по тому месту, где верхняя губа срастается с носом. Удар тоже не губителный, но крайне болезненный, вышибает слёзы из глаз, человек теряет ориентировку, а следующий удар я, пользуясь его временной слепотой, коротко и резко пробил в нижнюю челюсть. Тут важна вовсе не сила, важна точность: перпендикулярно и ровно в центр подбородка – нокаут гарантирован. Атаман словно марионетка с оборвавшимися нитями осыпался кулем.

Через полчаса, сидя у костра за котелком с похлебкой, он потирая шею, восхищался: – Никто ишшо мене не завалил! Ужо в скольких я кулачных боях деревня на деревню бивался – ни разу! А такой Карапуз, вроде тебе и подавно я не ждал. Ну и здоров Ты махаться, барин Николай Петрович!

– Здоров, Здоров, – усмехался я, – ты ешь, ешь, похлебку-то подливай.

Атаман доел, тщательно облизал ложку, спрятал за голенище, поклонился: – Благодарствую, барин. – А потом, видимо решившись, повернулся и попросил: – Слушай, барин Николай Петрович, а возьми нас с собой, Мы тебе пригодимся.

Я от хохота согнулся: – Ты прямо как в сказке! Помнишь про царевну-лягушку: "Не бей меня, Иван-царевич, я тебе пригожусь".

Мужик растянул рот в улыбке: – А как же, слыхал. Ты не сумлевайся, мы не какие-неть там беглые, у кажного пачпорт выправленый имеется.

Бывшие разбойнички нестройно загомонили, закивали.

– Ну, а что вот например ты-то делать умеешь? – спрашиваю вожака.

– Я, вишь ты, помощник мельника. Когда помол тяни-таскай, а то мельничку починяю. Да вот сманили мене заезжие ухари за золотишком податься, ну и вот… – мужик обескураженно махнул лапищей.

– А как вы тут-то очутились, Кондрат?

– Да Вешка, которого ваш бешеный индиан топором закидал, из Охотска донес, мол "купчина с золотишком изрядно чешет", – он подбородком указал на единственного убитого разбойника. – Он посредь нас един варначина.

Выяснилось, что среди них есть шорник, сапожник, тележных дел мастер, плотник, столяр-краснодеревщик, приказчик и даже полицейский шпик. Последние двое меня не на шутку заинтересовали, и их история действительно оказалась прелюбопытной, как выяснилось много позже, но на тот момент мне расспрашивать было некогда.

– Тогда пристрою вас покуда в конторе компании в Якутске. Вот только, как видите, лошадок-то на вас мы не припасли… – сдвинул брови в задумчивости я.

– А ништо, барин Николай Петрович, – прогудел атаман, – мы пёхом как бы не скореече вашего доберемся.

– Да ну, – усомнился я.

– Не сумлевайся барин, – кивком головы подтвердил свои слова атаман, – тропки потаённые знаю.

– Ну-ну, – поджал я губы всё ещё сомневаясь, – Тогда на вот тебе бумага на вас всех, найдёте контору Русско-американской компании, покажете, вас примут и определят, – я написал карандашом записку и, дыхнув на печать с размаху штампанул.

И совсем поразил я горе-разбойничков, предложив им сделать светокартинки. Лангсдорфа упрашивать не пришлось, он тут же установил треногу, заминка возникла там, где не ждали: ватажники никак не могли поделить места. Пришлось вмешаться, вспомнить основы композиции моего времени, кого-то поставить, кого-то посадить, кто-то прилёг. А в дорогу Кондрат вымозжил-таки у меня рубик: "Дай хошь един на всю ватагу".

На закате я, как и в Охотске, развернул рацию. Слышимость и здесь неплохая, несмотря на горный хребет в стороне Аляски. Баранов сообщил, что железо обнаружили и что артель среди кОлошей по выделке меха организовал. Форт Росс отрапортовал, что основные постройки возведены, готовят участки для посевов, отправили пять человек за перевал подготовить пахоту и там. "Юнона" радировала, что миновали Анадырь, больше половины пути дул попутный ветер, так что нефть практически не расходовали, что меня порадовало, поскольку из прошлой жизни о плавании вдоль северных берегов России знал до обидного мало, да и не интересовался, по-честности говоря. Но основное удовольствие принесла радиосвязь с Кончитой: вот вроде и ничего особенного – "как слышишь", да "какая погода", – а на сердце потеплело… Хотя это скорее всего от Резанова передается из-за совместной физиологии, да какая собственно мне-то разница.

"Вашбродь, вот кровь из носу, а к октябрю в столице будем!" – пообещал я. – "Ладно, Савелий, не загадывай – на всё воля Божья".

До Якутска мы добрались через тринадцать дней, 15 июля. К моему вящему изумлению, Кондрат с ватагой уже четыре дня обитался в конторе РАК и все мужики пристроены к делу. Даже Степан, приказчик, носился с бумагами и старший конторщик вздохнул с облегчением, настолько тот разгрузил суматоху. Один Макар работал на побегушках, чем особенно не гнушался, а напротив, везде, куда наведывался немедленно подцепит какую-нибудь кралю и вместе с ним приходило веселье и смех. Рубик разболтали до состояния рассохшегося паркета, чуть что сам собой не рассыплется и потому конторские набросились на меня словно тигры на оленя – пришлось выдать ещё один. Обещал пустить в продажу как привелегию оформлю.

Чтобы проверить хватку степана поручил тому подрядить нам ямщиков до Санкт-Петербурга, ибо отсюда уже начинался Московско-Сибирский тракт и не прошло и пары часов, как под окнами гарцевали пять кошев с разухабистыми возчиками.

Я наказал атаману собрать ватагу и, когда мужики набились в мой тесноватый кабинет директора, коротенько, ибо время подгоняло, объявил, что покуда они здесь на испытательном сроке. Кто проштрафится – не обессудьте, кто приживется тут – неволить не стану, кто захочет со мною отправиться в Русскую Америку когда я поеду обратно – милости прошу. Мужики одобрительно загомонили, им пришлось по душе, что "барин не неволит". Однако атаман Кондрат, приказчик Степан и бывший шпик Макар вызвались и в Петербург ехать со мною. Я видел как разочарован старший конторщик, очень уж ему глянулся Степан, но развёл руками, мол "сам видишь".

Описать дорогу до Иркутска могу одним словом: живодерка! Как говорили в моё время про русские дороги: "Сел за руль и поскакал", так и тут дорога малоезжанная, что твоя стиральная доска, а возчики гонят как на пожар, сидишь в кошеве и не знаешь за что ухватиться, так всё подпрыгивает если не привязано, однако не прошло и двух недель, как привыкли, а через двадцать одни сутки, 5 августа, прибыли в Иркутск.

Мало что запомнилось из той бешеной скачки, разве что когда подъехали к очередной переправе, хотя какая там переправа, обычный брод, возчик то и дело обеспокоенно приподнимался и тревожно поглядывал на горный хребет по левую руку.

– Ты что, Пахом? – выбрался я позевывая из-под полога.

– Да вишь, барин, плохо дело. Тама, – он указал кнутом, – в горах дожж льет.

– Ну и что? – спросонья не сообразил я.

– Так река не ровен час взбухнет, могем не поспеть перебраться-то, – озабоченно покачал собеседник головой.

Однако мы успели. Правда едва-едва: последняя кибитка выскочила, когда пена подбиралась уже под брюхо лошадям. И вода всё прибывала, на глазах затопляя берега. Я впервые наблюдал картину сибирского летнего разлива, поэтому аж привстал, чтобы лучше разглядеть несущиеся в бурлящем мутном потоке исполинские деревья, словно утопающие махающие огромными изломанными ветвями и корневищами – мммдаааа, величественная иллюстрация мощи природы! Молчала, пораженная увиденным и вся остальная наша братия, лишь Лангсдорф с развевающимся по ветру покрывалом колдовал со светописцем, торопясь запечатлеть разгул стихии. А я призадумался: а ведь в моё время через все эти реки и речушки перекинуты основательные мосты…

Я сделал визит вежливости к губернатору и пока отдавал распоряжения в главной конторе Русско-американской компании, Лангсдорф развил бурную деятельность, снимал светокартины губернатора с семейством, так что мы еле-еле утащили светописателя продолжать путь. Пришлось отвлечь внимание начальника рубиком, и пока Григорий Иванович собирал светописец, губернатор уже с упоением вертел грани кубика, так что когда начали прощаться он лишь отмахнулся: "Да-да, в добрый путь, голубчик". Но и в этот краткий миг едва не лишился игрушки, которую с двух сторон клянчили дочки. А я ещё подумал, что вот наверное так его подношение золотого перстеняки с бриллиантом в грецкий орех так бы не порадовал, да скорее всего с детства так человек не радовался.

От Иркутска началась действительно гоньба, в сутки, а мчались днём и ночью, покрывали аж до 300 километров! Но чаще под двести – двести пятьдесят. Я прижился в кошеве почти как в вагонном купе: ел и спал на ходу и в какой-то момент даже перестал замечать неудобства, досаждавшие вначале. Как будто никогда не спал ни на чем мягче сена поверх чемоданов.

Когда проскочили Красноярск, мимоходом, не останавливаясь, меня словно отпустило нервное напряжение, которое подспудно держало всё это время, ведь в моей прежней жизни камергер Резанов скоропостижно скончался именно под этим сибирским городом. Ну что же, возможно дело не в месте, а в дате: поживём – увидим, доживём – узнаем, переживём – расскажем

В Екатеринбурге задержались на полдня: народ загнал в баньку, да и сам попарился, наконец сбрил опостылевшие усы, а то всё бегом-бегом, не до того было. Потом отправил мужиков отъедаться в трактир, сам с Фернандо и Лангсдорфом двинулись в ресторацию, подле которой остановился прикупить газет, где меня, точнее со-владельца тела, Резанова, окликнули: – Николай Петрович! Не может быть! – из коляски выбирался солидного вида дядька и спешил ко мне с распростёртыми объятиями.

"Кто это? – осведомился я, у со-владельца тела – Николай Никитич Демидов", – ответствовал камергер. Но, видя мое непонимание, снизошел: "Владелец Нижнетагильских железоделательных заводов". Выяснилось, что они с Резановым давние знакомцы и Демидов присоединился к нам. За трапезой я держал ухо востро и подспудно, наводящими вопросами выяснил, что главные проблеммы, сдерживающие металлургию в России отсутствие простого способа превращать чугун в сталь с одной стороны и, с другой, нехватка мощности водяных приводов в производстве, тогда как квалифицированных рабочих готовят сами в, насколько я понял, в прообразе фабрично-заводского училища.

– Николай Никитич, а если стали сможете получать сколько захотите и появится независимый от воды малогабаритный привод, сможете внедрить их у себя?

– Да ухватился бы обеими руками за сию возможность! Да ведь только покуда ни в Германии, ни в Англии похожего нет.

– Ну не скажите, – проявил осведомленность я, – паровые машины-то внедряют.

– Пока прожорливые, но да, есть, – а Вы откуда знаете?

– Мы в Русской америке много чего нового знаем, – отшутился я. – И обещал прислать чертежи переделочной печи по способу, известному в мое время как Бессемеровский и улучшенной мощной паровой машины двойного расширения, а сейчас, увы, спешим, – говорил я уже на подходе к коляске. Но умная, а главное вовремя пришедшая мысль заставила остановиться: – Николай Никитич, а давайте-ка сделаем совместный светоснимок, – я кивнул Лангсдорфу и первый светописатель воодушевленно потянул треногу из-под полога.

– Светоснимок? – склонил набок голову озадаченный заводчик, завороженно разглядывая устанавлиемый аппарат.

– Ну да, вот такой, – я выудил из пакета наш общий снимок у борта "Юноны" перед отплытием из Новоархангельска. – Мы Вам эти светоснимки почтой отправим из столицы, давайте запишу точный адрес.

Пока Лангсдорф деловито производил отработанные манипуляции, Демидов задумчиво произнес: – А ведь, Николай Петрович, это замечательнейшее изобретение… Хотя бы, к примеру, процесс производства стали запечатлеть ученикам в обучение… Вот бы нам такое устройство.

– Вы про своё ремесленное училище речь ведете? Ваших ребят подучим и аппаратурой обеспечим, дайте только срок фабрику открыть да привелегию выправить. Кстати, Николай Никитич, а вот Вам, – я выудил из баула на сиденье, – рубик, – я в нескольких движениях продемонстрировал как пользоваться, – Вашим ученикам для развития объемного воображения.

Демидов сдвинул брови и принялся сосредоточенно крутить грани кубика, приговаривая под нос: – Так, это сюда, это туда… – Потом еле-еле оторвавшись, поднял глаза на меня: – Сколько я Вам, Николай Петрович, должен за сей замечательный кубик, рубик?

– Этот подарок, – улыбнулся я, – а ежели потребуются ещё, пишите мне, договоримся, мы их в столице продавать намерены после получения привелегии.

Расстались мы лучшими друзьями, Демидов долго тряс руку мне как Резанову и стоял, провожая нас взглядом, покуда мы не свернули за угол.

Спустя два дня я на закате приказал остановиться в приуральской степи, мне хотелось проверить прохождение радиоволн именно здесь, за каменной преградой Уральского хребта, отделяющего Европу от Азии. Как ни странно, первой отозвалась Кончита. Я назвал пройденные пункты, зная, что девушка по моей подсказке отмечает их флажками на карте, как это делали мы в моем времени, следя за экспедициями. На душе посветлело. Затем отрапортовали "Юнона", которая уже неделю как стояла у пристани на Неве у моего, то есть Резанова особняка в Санкт-Петербурге, а следом Новоархангельск и форт Росс: у всех порядок.

В нижнем Новгороде я разыскал Ивана Петровича Кулибина под предлогом заказать бинокулярные трубы, а коли получится, то и полноценные бинокли для флота Русско-американской компании. Гениальный механик, как увидел нарисованную мною на скорую руку на оберточной бумаге оптическую схему пришел в неописуемое волнение, принялся тут же, в соседней комнате, где у него оказалось оборудовано нечто вроде домашней мастерской, прямо на дощечках городить рабочую модель и, как я не торопился, а пришлось по ходу подсказывать как да что. Зато мне удалось под благовидным предлогом узнать мнение на тот момент наверное единственного в мире знатока мостовых конструкций возможность проложить мост между Россией и Америкой, грандиозность замысла увлекла воображение Кулибина и он обещал проделать тщательные расчеты, что мне и надобно было.

Пошли пить привезенный мною свежайший чай, пуд которого я презентовал механику к его вящей радости, и тут я поинтересовался: – Иван Петрович, а давайте-ка сделаем наш общий светоснимок, – и показал ему как образец тот, что видел Демидов. Кулибин живо заинтересовался и мы снялись прямо в горнице за самоваром. Пользуясь случаем я посетовал, что светописателю приходится вручную возиться с крышкой на светописце, чтобы сделать снимок, что плохо влияет на качество получаемых светокартин, вот бы придумать механический затвор: в виде диафрагмы или шторки, который отмерял бы время точными порциями. Кулибин ощупал аппарат, мы открыли заднюю стенку, показали устройство, механик-самоучка поразился простотой, предложил ряд усовершенствований, обещал такое приспособление изготовить. Мы переглянулись с Лангсдорфом и я спросил, может ли господин механик изготовить пяток улучшенных светописцев и получили заверения, что к октябрю сможем забрать.

А на десерт, так сказать, я выложил на стол рубик, показал как работает. Иван Петрович молча встал, глянул на головоломку с одного боку, зашел с другого, оглядел сверху, потом взял и проворно собрал, я аж сморгнул от изумления. А морщинистое лицо механика пробороздили лучики улыбки: – Ну, твоя Светлость, благослави Тя Бог, потрафил старику! Теперя есть чем голову вечерами занять.

А пока я, памятуя о поразительной бескорыстности механика, попросил его помочь оформить привелегию на монокуляр и бинокль, получил горячее согласие, оставил полную оплату за первую партию в двадцать штук и светописцы, а сам со-товарищи со спокойной душой поспешил в Санкт-Петербург.

Глава 15: Наконец Питер!

в которой Савелий не мешает Резанову

Ощущение, что дом принял, возникло сразу едва я вступил в прихожую: вихрем вылетел и повис на мне сынишка Резанова, пятилетний Петька, следом степенно вышла девочка помоложе, которая держала за руку совсем малышку с пальчиком во рту, смотревшую с любопытством и страхом – меньшая дочка Резанова, четырехлетняя Ольга. Меня сразу отпустила напряжение, которое росло весь последний участок пути, в то время как Резанов справа, в моём теле в нашем общем теле напротив, всё больше Успокаивался.

Потеплело на душе и у меня, когда облепили карапузы. Чтобы отделаться от этой напасти, пришлось выдать Каждому по кубику рубику. К слову сказать, через полчаса неведомым образом все 3 игрушки приняли вид груды запчастей, кучки маленьких сломанных деревянных кубиков. Теперь-то я понял, что я не был одинок, когда в детстве расчленял игрушки, которые взрослые не додумались как разобрать.

Следом за детворой с теплой материнской улыбкой появилась их гувернантка.

Фернандо, который балагуря следовал за мною, завис словно в моё время тугодумный компьютер. Несмело, что последнее время ему не свойственно, дёрнул меня за рукав и шепнул: – Сеньор Резанов, Представьте меня сеньорите.

– Ах да, Акулина, прошу любить и жаловать: это мой секретарь, Фернандо. Фернандо, это гувернантка моих детей и экономка дома, властительница дома этого, – Я обвел рукой обширные владения, – Акулина Игнатьевна.

Дом сиял чистотой и порядком, но и теплом, мягкостью от него веяло – чувствовалась женская рука.

Фернандо по неистребимой испанской привычке, изящным жестом скинул берет, Однако косясь чтобы перо в очередной раз не сломалась, взмахнул и поклонился как истинный Идальго: – Рад знакомству, сеньорита А-ку-ли-на Иг-на-то-вна, – старательно выговорил незнакомое имя.

– Николай Петрович, что это он лопочет? Какая такая сеньорита? – улыбаясь спросила домоправительница.

– Это в их краях означает девушка, – пояснил я гувернантке, та зарделась, а я повернулся к парню:

– амиго, Фернандо, друг мой, Акулина не сеньорита, а сеньора. А вон её девочка четырех с половиной годков Наташа. – лицо парня поблекло. Но следующие мои слова опять включили в нём электричество, словно сработал выключатель: – К несчастью, её достойный супруг погиб в схватке с немирными горцами на Кавказе, мы с покойной моей супругой уговорили её воспитывать наших сынишку с дочуркой, Вот теперь она живёт здесь, управляет домом в моё отсутствие.

Парень глядел на молодую женщину во все глаза.

Сидор, который оказался наконец дома, принялся расселять прибывших с хозяином, а я с размякшим камергером внутри принялся за громадье ожидающих дел.

Всю инициативу я отдал покуда Резанову, поскольку в городе плохо ориентировался, этот Санкт-Петербург совсем не тот, что в моё время.

К моей радости Резанова ждал пакет с привелегиями на светописец из Австрии, Германии и Англии. Лангсдорф незамедлительно упылил с неразлучной треногой светописца и в сопровождении двух пыхтящих слуг с неподъёмными чемоданами, под завязку набитыми светоснимками в Академию наук, да по другой своей научной братии.

И, пока Резанов перебирал бумаги, обдумывал порядок визитов по своим неотложным заботам, я стаскал наше общее тело на пристань, узнал у Еремы и Анисима про особенности поведения паровой машины и кристадина в условиях северного морского перехода. Хвостов с офицерами занимали крыло дома, поэтому ещё в первый день доложил, что ценности, как значилось в распечатанном при прибытии пакете, складированы в укрепленном подвале, а команда распущена на побывку. Посетовал Николай Александрович лишь на то обстоятельство, что днище «Юноны» обросло ракушками, а такелаж требует серьёзнейшей ревизии, я с согласия со-владельца организма камергера твёрдо обещал в зиму поставить судно в док на верфи.

На другой день Резанов отдал распоряжения по усадьбе и мы с ним в едином теле убыли по делам. Макар, пользуясь отлучкой начальства, ущипнул Акулину за бок, ожидая обычной для их сестры реакции. Но молодая женщина степенно обернулась, как это умеют делать только русские женщины и некоторые английские королевы, обморозила проказника взглядом и по-кошачьи проворно схватила его за ухо. Тот взвыл, из глаз брызнули слёзы, а экономка нащупала позади себя на столе толстенную книгу и ребром ткнула его в лоб. Как будто легонько. Так бывалый плотник бьет молотком по гвоздю: на сторонний взгляд небрежно, но забивает с единственного удара по самую шляпку. А на лбу макара немедленно взбух кровавый рубец. Ещё с секунду молодая женщина рассматривала его словно поймала гадкое насекомое и решала как с оным поступить, наконец брезгливо оттолкнула: – пакостник, хоть бы детишек постеснялся.

Проказник глухо стукнулся затылком о стену и, растирая лоб и ухо, но ни сколько не обескураженный запричитал: виноват, Акулина свет батьковна, погорячился, был не прав! – озорные глаза его говорили об обратном. Потерпев неудачу Макар нисколько не расстроился, не в его характере злиться и он ловко проскользнув подле экономки запрыгал по лестнице вниз. Вскоре со двора раздался визг дворовой девушки и заливистый гогот обормота.

Фернандо, который шагнул было дабы защитить добродетель дамы, так ничего не сообразил и потому застыл истуканом. Нет, там у себя на испанской земле он чётко знал как поступать в подобных случаях. Коли дама благородных кровей – вызвать подлеца на дуэль. А если низкого сословия, отлупить плетью или на худой конец поколотить ножнами: не пачкать же о простолюдина руки!

Акулина меж тем обернулась к нему: – ну чего зенки выпучил горе луковое?

– "зе-н-ки вы-пу-чил", "го-ре лу-ко-во-е"? Что сие означает, сеньора А-ку-лина Иг-на-то-вна? – озадаченно наморщил лоб юноша.

– Тю! Так ещё и немчура на мою голову, – всплеснула руками молодая женщина.

Это слово: "немчура, немец" фернандо знал, поэтому обиделся: – я не немчура, я – испанец, – и, чтобы произвести впечатление на эту простолюдинку – а кто ещё в экономки пойдёт! – выпятил грудь: – я идальго, дворянин по-вашему!

– ой, идальго он! Ой, не могу! – молодая женщина неожиданно залилась по-девичьи звонким смехом: – ой, а важный какой, – она состроила уморительную рожицу раздувая щеки и очень точно копируя выражение лица гостя.

Фернандо совсем растерялся. Эта необыкновенная сеньора мгновенно меняла непреклонную властность на детскую непосредственность, рассудительные речи на заливистый смех, а в её карих ангельских глазах так и плясали бесенята. Если Кончита, прежняя любовь напоминала парню озорную бойкую косулю, то Акулина несомненно львица: гибкая, но сокрушительная.

– Ну ладно, идальго, – утерев кончиком цветастого платка накинутого на плечи выступившие в уголках глаз слезинки наконец делано строго произнесла Акулина: – Что там Николай Петрович наказал тебе подобрать, пойдём уж, – и она толкнула раскрытой ладошкой в лоб испанца.

На что уж фернандо был парнем крепким, да и бойцом после тренировок с командором отменным, а и то покачнувшись едва устоял на ногах. Рядом с этой невероятной женщиной он чувствовал не себя защитником, а её матерью. Вела себя она с ним как с ребенком, и ему это было по сердцу!

Он сбивчиво, стараясь не утонуть в её глазах и злясь на себя за это, объяснил какое помещение потребно. Она слушала внимательно, ни разу не перебила, а лишь поощрительно кивала в нужных местах, чем подбодрила парня и он затих ожидая вопросов. Но молодая женщина уморительно сморщила точеный носик в раздумьи, после чего поманила ладонью: – Пошли.

И привела в комнату, которая идеально подошла под радиорубку: и антену есть куда протянуть, и заземление под окном хорошее, и тихо. Фернандо, наученный горьким опытом ожидал длительного блуждания по зданию, тяжелых споров и иных прелестей выбора помещения в чужих апартаментах смотрел на проводницу с восторгом и обожанием: Нет, ну как она его сразу так точно поняла!

Дети ходили хвостом за слугой Фернандо. Уж очень необычно тот одет и важно ведет себя. Ребятишкам уже читали книжки про индейцев и увидеть живого краснокожего для них величайшее счастье. Орлиный коготь поначалу сохранял независимый вид, но уже на третий день весело играл с малышней, катал на себе.

Быстро сдружился с кучером и конюхом, с которыми нашел общий язык: Много говорили про лошадей. Несмотря на то, что краснокожий по-русски изъяснялся плоховато, а наши ни бельмеса по-индейски, но вот как-то объяснялись. С дворником, у которого дрова, индеец тоже быстро подружился.

В свободное время, которого у него было достаточно много, сидел и вырезал фигурки тех зверюшек, которые водятся на его Родине и дарил ребятишкам – восторгам, визгу не было предела! Резанов, увидев такое благолепие, подозвал индейца, протянул деньги, но тот отодвинул руку камергера: – Орлиный коготь, мой бледнолицый брат Командор, не для денег сделал – так его душа захотела. – ответ хозяину дома понравился, деньги спрятал.

Неожиданно оказалось, что женская половина дома души не чает в Орлином когте. Потому, что не пьёТ, не курит и не буянит. О чем не замедлили попенять своим муженькам. Дворник, в подпитии буйный, услышав такое и крепко заложив за воротник попытался повоспитывать индейца, но когда очнулся связанным собственной метлой затею эту бросил.

Но наибольшее внимание краснокожему уделяла вдовая солдатка Матрёна, дочка слуги Резанова, работавшая в усадьбе прачкой. Детей двадцатилетняя женщина нажить со сгинувшим при Аустерлице мужем не успела и уж Сидор горевал, что остался без внуков, но внезапно та привела Орлиного когтя, мол "вот, замуж за оного хочу". Дворня шепталась, мол "Нехристь", но отец Матрены обрадовался такому зятю, ибо он-то за путешествие успел оценить все несомненные достоинства индейца, к тому же тот беспрекословно принял крещение в Православие под именем Василий.

Приехал свояк Резанова главный директор Русско-американской компании Булдаков. Камергер накормил гостя домашним обедом и потащил на пристань. Михаил Матвеевич возбужденно полез на «Юнону», всё ощупал собственными руками, по-дружески поговорил с моряками. А потом, стоя вновь на набережной и утирая пот платком, кивнул на судно: – Почем же обходится доставка пуда до Новоархангельска, Николай Петрович?

– Ещё до копеечки не высчитывал, но всяко дешевле и, главное, куда проворнее, нежели сейчас по суху до Охотска, а только там морем. Ты ещё учти, Михаил Матвеевич, что машину на корабль мы там собирали, можно сказать что «на коленке». А коли добьюсь, а я добьюсь, будь благонадёжен, чтобы на казенном заводе хорошую машину сработать, то ещё дешевле станет обходится, ибо мотор получится меньше, но сильнее и прожорливость поумерит.

– А вот откуда ты всё это узнал? – покачал головой компаньон.

– В дальних краях каких только диковинок не увидишь, – ушел я от прямого ответа и повлек акционера РАК в кабинет.

Когда Булдаков уселся за столом, я крутанул фитиль керосиновой лампы и помещение ярко осветилось тёплым, почти солнечным светом. Булдаков внимательно оглядел осветительный прибор: – Николай Петрович, вроде по виду масляная лампа, а горит так ярко. – Он повернулся ухом: – И не шумит как лампа Ардо, – проявил осведомленность.

Лампа Ардо работала по принципу керогаза, помню из своего времени его шум при работе, поэтому рассмеялся: – Михаил Матвеевич, это я придумал. Да, лампа почти такая же. Вот только масло в ней другое. Ну, давай ближе к делу, – оставил я интригу.

При беседе свояк то и дело поглядывал на лампу и покачивал головой: мол, "Ничего себе!" – и с завистью бросал взгляды в её сторону.

Я поковырялся в бумагах и подал папку со светоснимками: – Вот это с форта Росс в новых владениях компании на Калифорнийской земле. А вот с Ситки, Кадьяка и Охотска.

Булдаков близоруко щурясь – У меня в мозгу почти к границе осознания подступило ощущение чего-то очень знакомого, но к сожалению не проявилось, ускользнуло. Гость меж тем подносил снимки к носу, разглядывая в весьма скурпулёзно: – Николай Петрович, кто сии картинки столь достоверно изобразил?

– Михаил Матвеевич, это мы с Григорием Ивановичем Лангсдорфом, врачем экспедиции в Калифорнии придумали прибор такой: светописец. Вот он мгновенно подобные снимает. А эти Вам, акционерам в доказательство. Но и это ещё не всё: за вчера Баранов заготовил, – я сверился с записями: – 18 пудов картошки и репы, засолил 3 пуда капусты, в форте Росс поднято 17 десятин зяби, – я зачитал всё.

– Как?! – добрые глаза купца округлились.

– А пойдёмте-ка, – я поманил свояка камергера в радиорубку, где продемонстрировал кристадин.

– Воля твоя, Николай Петрович, – в смущении покачал головой собеседник: – Это уж от нечистого.

«Я тебе, Савелий, говорил! Свояк мой весьма набожный человек". – тут же заворчал Резанов внутри. – "Ничего, Вашбродь, пусть лучше от нас узнает, чем потом дикие слухи до него дойдут. А кто не рискует, тот не пьет шампанского!» – объяснил я со-владельцу тела.

– Михаил Матвеевич, – махнул я отрицательно ладонью, – сие устройство от Бога нам на пользу дадено. Вот ты же не станешь уличать в пособничестве сатане капитана, который кричит в рупор, чтоб его расслышали. Разве рупор от нечистого? Так и сие приспособление, – кивнул я на рацию, – эдакий рупор. Причём с быстротой молнии связывает корреспондентов. Но, Михаил Матвеевич, об этом приборе пока никому ни слова, хорошо? – Гость закивал, а я закончил: – В сем наше преимущество пред конкурентами.

– Даа, чудны дела твои, Господи, – покачал головой свояк, – а вот сумлеваюсь, сможем ли в Калифорнийских землях удержаться, шибко далече от Рассеи-матушки…

Когда гость засобирался, я придержал его за запястье: – Михаил Матвеевич, не откажись принять в дар, – вытащил я из-за кресла заранее приготовленный упаковочный футляр с керосиновой лампой. И полуведерный бочок: в моё время сказали бы шестилитровый, но сейчас, в царской России ведро помещало почти двенадцать литров, поэтому полведра.

– Вот угодил! – всплеснул руками Булдаков: – Благодарствую!

– Да, вот ещё тебе, – я выудил из кармана сюртука рубик, – Накось-ка, – показал Как крутить. У того сразу глаза загорелись:

– Ух ты! Какая занятная забава!

– Да, – покивал я головой: – и вот эту лампу, и вот эту забаву я собираюсь здесь, в Санкт-Петербурге, а там и по всей России продавать от имени Русско-американской компании. Вдобавок к чаю и мехам. Я сию забаву назвал "рубик", сокращение от "Русский кубик".

Компаньон, сидевший до этого напряжённо, оттаял.

Уезжал Булдаков до чрезвычайности задумчивым. А я вознамерился, покуда Лангсдорф отсутствует, решить другую насущную заботу, позвонил в серебряный колоколец.

– Вызывали, Ваша Светлость? – в дверь просунулась хитроватая рожа бывшего шпика.

– А, заходи, заходи, Макарка. Хватит девок щупать, дело тебе есть.

– Дак они сами липнут, – развёл руки мужичонка "метр с кепкой" – что они в нём находят! – и блудливым выражением лица.

– Верю. Но пусть пока передохнут. А для тебя есть дело, Макар, – поманил я его ладонью. Мужик мгновенно сбросил показную расхлябаность, подобрался. Я указал глазами на стул и он скупыми движениями, но текуче словно ртуть примостился сбоку, а я вынул из ящика стола чистый блокнот с карандашом, положил перед ним: – Бери. Писать-то умеешь?

-

– А как же. На службе приходилось отчёты начальству кропать.

– Вот тебе задачка Почти по твоим способностям: на окраине города или в ближайших деревнях, но чтоб дорога была главное, Отыщи несколько красильных мастерских, которые на ладан дышат. Возможно кожи где красят там. Или материю. Или рисунки на ткань наносят. В общем, где чаны большие есть, где умеют работать с растворами. Самое главное: чтобы хозяин, владелец был хорошим мастером, но плохим дельцом, никудышним купцом. Чтобы он ничего не мог продать и чтобы у него всё это дело кредиторы собирались отнимать.

– Сделаем, Ваша Светлость. – Макар воздел глаза соображая: – Парочку прямо сейчас могу назвать. Но надо поближе поглядеть.

– Чем больше, тем лучше. – кивнул я головой.

– Будь сдел, Ваша Светлость, – выражение лица мужичонки посекундно менялось, будто он уже высматривал на улицах требуемое.

– Слушай, Макар, всё как-то не приходилось пообщаться… Смотрю, мужик ты хваткий, дельный, чего тебя хоть из полиции-то поперли?

– Да так, – хитро прищурился мужичонка: – Было дельце.

– Опять по женской части? – проявил я интуицию.

– Ну типа того. Вишь, ли, Ваша Светлость, дочка полицмейстера на мене глаз положила, проходу не давала. Он мене: "Так и так Макар", – говорит: "если что, сгною!" А я что? – она сама.

Я засмеялся: – Нипочём не поверю, что ты там ни сном, ни духом.

– Дыло маленько.

– Ага. Ясно. Короче.

– Ну короче: кто-то, подозреваю кто, настучал, он нас застал, ну и попёрли…

– А со Степаном ты как, Где, откуда пересёкся?

– Да то-то и оно, Ваша Светлость, – вздохнул Макар: – Не успел я как следует погоревать – работу-то я любил, по мне работа-то, сами видите – как приходит ко мне от купца Головина.

Я насторожился: Головин конкурент нашей, Русско-американской компании: – Ну?

– Ну, "такое дело, – говорит: приказчик выручку за полгода с факторий спёр. И убёг, отдавать не хотит. Ну в общем, мне вас порекомендовали: вот вы хороший профессионал, да сейчас в затруднении". Ну, работа по мне, взялся. Стёпку-то я нашёл быстро. И в чём дело-то понял: мужик действительно собрал всё по-честности денег несколько кожаных мешков, вез с фактории. Да вот по весне дело было, переезжал через реку, лёд подломился, сани под лёд затянуло, он к лошади выпрягать кинулся: лошадь спас, а сани пропали. Головин слушать не хотит: "Украл! В Острог закатаю!" – ну Степан и в бега. Я ему сразу поверил: Я таких людей насквозь вижу, сам знаю что к чему. А тут ватага Кондрата, вот мы к ней и прибились. Вот такая, Вашсветл, катавасия… – уже невесело усмехнулся мужик.

– Ладно, – хлопнул я его по плечу: – То, что было, то было. Теперь у нас будут другие дела!

Степана Я снарядил в Баку и на Кавказ с наказан скупать нефтеносные Участки земли, покуда по дешёвке Это можно сделать и организовать доставку нефти в Санкт-Петербург. А пока потихоньку через дворню скупал в аптеках керосин, чтобы преждевременно не вызвать ажиотажа и чтобы ушлые провизоры не взвинтили цены на сие "лекарство". Получалось дороговато, но реклама в моем мире обходилась куда дороже и то за нею дело не стояло, а тут мы исподволь готовили рынок сбыта.

Подслеповато щурюсь, Сидор наклонил бочонок, чтобы наполнить керосиновую лампу. И пролил. У меня тут же из глубин подсознания опять всплыла знакомая мысль, Однако вновь так и не дала себя ухватить… Я досадливо поморщился и послал дворового мальчишку, который крутился поблизости, за воронкой. Но и в Широкую горловину слуга два раза из трех промазал. И то бы не беда, подтереть недолго, да и руки отмыть можно, а вот одежду отстирать современными примитивными моющими средствами немыслимо, будет вонять до скончания века одежки. Стоявшая рядом экономка нетерпеливо оттеснила слугу и ловко, Как это умеют делать лишь женщины, плеснула почти доверху. Я изумился: – Ну ты ловка, Акулина Игнатьевна!

У молодой женщины брови поднялись шалашиком: – Так я, Ваша Светлость Николай Петрович, масло-то наливаю. Ничего. Нормально.

Я смутился. Действительно, это в моё время девушки дрожали над ноготками и тяжелее смартфона ничего не поднимали.

Кондрат, с первых же часов, как я его представил, твёрдой рукой правил дворней, которую держал в кулаке не хуже, чем свою ватагу, причём слушались его, как я обратил внимание, не за страх, а за совесть: его уважали, побаивались Да, но без причины он не наказывал, но и провинности не спускал. А вот за своих стоял горой и награждал за успехи.

Резанов

Первым делом он отправился в приёмную Митрополита Санкт-Петербурга. Ему сказали, что Владыка объезжает паству, сейчас находится в Новгороде. И предложили оставить требу по его вопросу в приёмной. Он оставил и вышел.

Савелий

По выходу Я спросил: "Вашбродь, а что ты требу… Самого митрополита дождался бы, да пошёл бы к нему", – "Э нет, Савелий, – назидательно поднял палец, мой палец, наш палец камергер: – Всё должно быть по инстанциям. И потом: это моё личное дело, а не Государево, чего ради со своим личным делом попрусь, да к кому – к Предстоятелю Православной Церкви Санкт-Петербурга", – "Ну-ну", – пожал я нашими общими плечами.

Следующее дело, которое Резанов вознамерился исполнить: отправился в приёмную Царя. Но и там на просьбу личной аудиенции ответили, что Император сейчас в войсках, в Австрии, Когда будет неизвестно. И тоже предложили оставить своё прошение. Резанов долго писал, черкал, комкал исписанные листы и в итоге отдал деловодителю десяток страниц убористого текста.

"Ты чё там накропал, Вашбродь? – полюбопытствовал я на улице, – Да излагал по-пунктам выгоды от приобретения Калифорнийских земель для России".

Очередное посещение – в коммерц-коллегию, заехали к графу Румянцеву. Алексей Николаевич обрадовался Резанову, приобнял, усадил, предложил лафиту, принялся расспрашивать: интересовался всем. Восторгался ярким светом от принятой в дар керосиновой лампы, не выпуская крутил рубик. Тем не менее, когда Резанов в подходящий, как ему, да и мне показалось, момент положил на стол предложения о присоединении Калифорнийской земли к России, Румянцев без интереса перелистал бумаги, отодвинул, вдохнул: – Николай Петрович, ну ты сам всё прекрасно понимаешь: куда нам эти земли ещё осваивать – тут бы разобраться… Война на носу… Людей вон до Охотска-то с какими издержками доставляют… А туда-то на чём?

Камергер не Нашёлся что сказать. А я попросту был не готов на данный момент: надо было министра что ли на "Юнону" сводить! Но теперь в другой визит.

Выходил из коммерц-коллегии Резанов погрузневший, опечаленный.

"Вашбродь, не спеши кручиниться, что-нибудь придумаем, непременно выкрутимся! А сейчас поехали-ка привилегии оформлять". – со-владелец тела поднял голову: уж на это-то у него хватило смелости испросить разрешения у Румянцева, тот сразу повеселел, размашисто написал записку, которая к нашему счастью сыграло роль «ускорителя»: привилегии на рубик, керосиновую лампу, бездымный порох, пулю-турбинку, радио, телеграф, телефон, способ получения керосина, светопись, способ получения стали из чугуна дутьем воздуха, паровой двигатель двойного расширения – всё это в одном пакете оформили быстро. Повеселевший Резанов вместе со мной внутри отправился домой.

Во время обсуждения на Санкт-Петербургском чугунолитейном, будущем Путиловском, заводе стального котла и новой паровой машины двойного действия, литого бронзового винта для судов, Прибежал взмыленный гонец из усадьбы Резанова: – Ваша Светлость, Николай Петрович, там это, из Иркутска, от губернатора срочный пакет!

По-быстрому закруглив оставшиеся вопросы, Я поспешил домой. Резанов тоже всполошился: "Что там такое может быть, Савелий?! Что-то в конторе наверное нашей РАК? Уж не разбойнички ли наши озоруют!" – "Вашбродь, даже не представляю! Сам голову ломаю, ничего другого не могу тоже вообразить…"

Каково же было моё веселье, и одновременно негодование Резанова, Когда в: Срочном! Правительственном! Пакете! который несся гонцами, разгоняющими прочь с пути всех встречных-поперечных на расстоянии от Иркутска до Питера, мы прочитали мольбу о помощи губернатора Корнилова Алексея Михайловича: "Собрать рубик!" Это было в первых строках. Дальше, на пяти страницах, объяснялось что и как в головоломке выглядит.

Отсмеявшись, напившись чаю, отобедав, отдав распоряжения всё-таки решил дать ответ. Сверяясь с записями и корявыми рисунками губернатора, или кто там составлял ему это послание, эту депешу, я нарисовал в виде комиксов из моего стремительного времени коротенькую инструкцию. И уже поднося её к обратному конверту, дабы послать Макара отнести гонцу на Постоялый двор, где тот дожидался ответа, Я остановился, рука моя зависла над пакетом: ёлки-палки, а ведь такие проблемы возникнут не только у Иркутского губернатора! Значит что, надо к каждому рубику прикладывать такую инструкцию Когда будем продавать? Ведь вал обрушится писем – не отпишешься! Я тупым концом карандаша почесал правое крыло носа: "Угммм…"

Отложил ответ и карандаш. Встал. Походил по кабинету. Подошёл к окну. Поглядел, как Кондрат "дирижирует" пилкой дров, как дети носятся по двору, пожевал губами и тут мой взгляд упал на журнал "Северный вестник" на столе… "Опа-чки! Оба-на!" – осенило меня: "А почему бы и нет?!

Собственный журнал, каких сейчас нет. Скажем: научно-популярный. И эмблему запоминающуюся. И назвать его чтобы реклама была "РАК вестник". Где давать сведения как о деятельности Русско-американской компании: о мехах, новых фасонах одежды из этих Мехов, всяких там шуб, горжеток, муфт, шапок и прочего, об иностранном опыте и т. п. И небольшой раздел вот на головоломки, в частности на рубик. А ещё можно, если удастся наладить производство керосиновых ламп, про обслуживание этих самых ламп. Также Где купить и другую информацию".

Сказано – сделано: я достал неразлучный блокнот, записал в задачи: "организация журнала". Значит, надо подискать редактора, журналистов и помещение, типографию. Вот вернется Степан из Баку – озадачу. И как раз вовремя: влетел разгоряченный Лангсдорф подписать смету: – Николай Петрович, полнейший фурор, Ваша Светлость! Все мои коллеги в восторге от светописи!

Воспользовавшись моментом я спросил готовы ли светоснимки Иркутского губернатора с семейством, нарочный принёс пять листов, которые заодно с инструкцией к рубику и вложил, кликнул Макара, вручил отнести гонцу и обратился к естествоиспытателю:

– Григорий Иванович, мы подобрали, – я сверился с записями: – Семнадцать участков, подходящих по расположению под производство светоматериалов. Но надо глазом знатока оценить их пригодность. Не откажите в любезности объехать их вместе с Макаром, поглядеть, пощупать, понюхать, а главное переговорить с владельцами.

– А с владельцами о чём говорить? – поднял глаза Лангсдорф.

– А мы же всё-равно станем подбирать работников и мастеров, так вот и убьем двух зайцев: все владельцы по моим сведениям дело свое любят, а купцы никудышние. А так они и при своем деле останутся, и производственным процессом в совершенстве владеют – нам искать никого не придётся.

– А что, идея превосходная.

На излёте августа пришёл ответ из Санкт-Петербургской епархии Русской Православной Церкви, написанный отменным калиграфическим почерком. Резанов прочёл и поник. А у меня от обилия ижицы, ять, Да ещё церковнославянского заковыристого стиля зарябила в глазах, я потряс головой и взмолился: "Вашбродь, Переведи а!" – "Ну, Савелий, – нехотя начал Резанов в моём теле, – в двух словах: католики еретики – вот указания на установление такого-то собора, брак с ними, венчание с ними – дело богопротивное. Проще говоря – нельзя. Всё зря…" – "Иэээ, Вашбродь! Погодь, погодь кручиниться. Я точно знаю, что браки между православными и католиками возможны, и в моей истории были делом обыкновенным! Что-то тут не так… Сдается мне, что ответ давал дьячок какой-нибудь малограмотный, несмотря на каллиграфический ровный почерк", – "Ну и что – ответ-то вот он, есть. А что ты предлагаешь, Савелий?" – "Да просто всё, Вашбродь: едем к митрополиту", – "Как же к Митрополиту? Сначала надо к Архиерею, потом ещё через Епископа кажется, а только потом, если не получим вразумительного ответа, тогда только…" – "Ну вот что, Николай Петрович, едем до Александро-Невской Лавры, где резиденция Предстоятеля. Вот там мы все вопросы порешаем".

Отстояв службу, во дворе я обратился к служке с просьбой подсказать, кому передать дар для Митрополита.

– А вон, секретарь его идёт. Вот у него и Спросите, – с улыбкой ответил тот.

– Святой Отец, – обратился Я к торопящемуся человеку в монашеском облачении.

– Да, сын мой, – остановился тот улыбаясь.

– Я бы хотел сделать дар Митрополиту, вот, – приподнял я картонный футляр: – от Русско-американской компании. Это новый светильник, дабы Его Святейшество мог читать книги Отцов Церкви без устали глаз. Топливо там хватит надолго, а коли потребуется: достаточно только известить отделение нашей компании и привезут. И ещё хотел бы получить личную аудиенцию Митрополита. Я Пока остановился в доме богомольцев при Лавре.

– Что же, я передам и ваш дар и вашу просьбу, – согласно склонил голову священник.

К вечеру зашёл служка и уведомил, что меня приглашают на аудиенцию.

В келье Митрополита на специальной полочке, где раньше видимо размещался масляный светильник, ярко горела керосиновая лампа. Я представился, после того как поцеловал руку Митрополита, он прогудел:

– Ну, угодил. И правда Светло аки Божьим днём. И не коптит совсем. И вони нету. Надо же! Что же ты хотел, сын мой раб Божий Николай?

Я коротко изложил просьбу Резанова. Митрополит внимательно выслушал, покивал головой и, когда я подал ему ответ из епархии, прочитал и гневно откинул в сторону: – Ну сколько им, неучам, объяснять: Собор собором! Но это один собор, есть другие. Не по-Христиански разлучать любящие сердца! Есть, сын мой, процедура на сей казус. Она уже выработана: твоя нареченная Должна в церкви пройти обряд отречения от ереси, потом через несколько дней примет таинство Крещения в Православие, ну а там уже можно будет вам повенчаться как православному с православной.

Есть и другой вариант: отдельным установлением Глава Русской Православной церкви Император Российский дает разрешение на бракосочетание с католичкой. Однако у неё должно наличествовать разрешение от папы Римского на бракосочетание, венчание с православным. Но тут потребно ещё ходатайство от Императора Российского, ибо Папа Римский тоже государь. Какой вариант тебя больше устраивает?

– Владыко, я сейчас не готов ответить, моя невеста очень далеко находится, на другом краю света, – покривил я душой, хотя конечно мог по радио быстро выяснить этот вопрос, – Но, думаю, хуже не будет, Если Вы напишете ходатайство к нашему Всемилостивейшему Императору, а если она захочет принять православие – Так одно другому не помеха.

– Ох и хитер ты, купчина, – рассмеялся в бороду Священник и погрозил пальцем: – Будь по-твоему – быть посему. Как, бишь, её, Где она живёт?

Я заметил, что Митрополит Амвросий близоруко щуриться при чтении, невзирая на замечательное освещение и увидел на столе нечто наподобие лорнета. Смутная мысль зашевелилось в голове, я попытался её выудить, она ускользала и так и в этот момент не далась. Уже тресясь в коляске по пути в столицу, прокручивая в голове визит, всплыл образ читающего Митрополита, а рядом возникла картинка его в очках. Ба! Опа-на! Очки!

Приспособления для коррекции зрения-то давно известны, а вот оправы для очков пока не изобретены. Ну что же, в следующий раз приподнесу в качестве дара готовые Очки. Надо только узнать: какие у Митрополита Амвросия стекла и расстояние между центрами глаз. А проверю на Сидоре и Булдакове. Вот ещё одна денежная машинка в мою копилку для обогащения.

Само собой разумеется, по просьбе возбужденного Резанова вечером 2 сентября на очередном радиосеансе я похвалился Кончите скорым получением разрешения на их брак и венчание. Девушка тоже страшно обрадовалась, по почерку это сразу стало слышно и на душе у меня несмотря ни на что потеплело.

А 4 сентября пришел пакет из царской приемной. Резанов прочел, расстегнул воротник словно задыхался, хотя я-то ничего похожего не испытывал, и пошаркал к буфету. И, только когда он схватил за горлышко бутылку виноградной водки, в моё время известной как коньяк, приостановил со-владельца: "Вашбродь, чего там нам написали такого?" – "А крест, Савелий, на всём нашем деле поставили. Большой. Жирный. Крест…"

Глава 16: А мы пойдем другим путем!

в которой Савелий играет на вере Александра I в провидение

"Открывшийся третьего дня салон светописи на Мойке вызвал небывалую ажиотацию публики. Необычайно отчётливые и достоверные светокартинки в отличае от хвалёной дагеротипии получаются буквально за пару секунд, в чём может убедиться любой желающий, кому посчастливится пробиться сквозь толпу жаждущих запечатлеть свои светоснимки".

Газета "Санкт Петербургские ведомости" 19 сентября 1806 года.

"Новая небывалая головоломка захватила все слои столичной публики! И вороватые нищие и степенные чиновники, и стар и млад – все крутят рубик от Русско-Американской компании".

Журнал "Мой досуг", Санкт-Петербург 23 сентября 1806 год.

Александр I

Хруст песка под сапогами, кусты в рост человека – Император набирался здесь, в парке за дворцом, сил. Неожиданно из-за поворота вынырнул незнакомец.

Самодержец взялся за набалдашник трости. Мало кто знал что внутри скрыта златоустовская шпага из булатной стали. Нет, он не испугался, Но бабка, Екатерина Великая наставляла любимого внука: "Сашка, монарх всегда обязан быть ко всему готовым!" – а уж она-то знала толк в том, что говорила! Тем более что человек не проявлял агрессии. Да и при ближайшем рассмотрении оказался камергером Резановым.

Савелий

Царь, увидев Меня, ухватился за набалдашник трости, в которой, как я знал, скрыто шпага из отличного златоустовского Булата.

Но, присмотревшись, самодержец склонил голову, лицо вытянулось:

– Николай Петрович, Вы!?

Я кивнул головой:

– Точно так, Ваше Величество, я-с. – и поставил на землю тяжеленный Саквояж.

– А как Вы… – царь повёл рукой, мол: "здесь оказался".

Я покаянно развёл руки: – Виноват, Ваше Величество, пришлось лезть через ограду, кивнул головой в сторону кованой решётки.

– Но К чему такая экстравагантность, – лицо царя приняло выражение, не предвещавшее ничего хорошего для меня и Резанов внутри меня съязвил: "Вот, Савелий, говорил я тебе – надо всё проводить по инстанциям. – Ладно, Вашбродь, – огрызнулся я, – Ты же не очень сопротивлялся, когда лезли через забор? Теперь уже давай до конца доведём". И сам, пока царь решал: что со мной делать – отработанным движением отщелкнул застёжки саквояжа и отрепетированно выудил со дна самородок "козья башка". Протягивая самодержцу пояснил: – Хотелось, чтобы лично Вам, Ваше Величество, в руки попал. А то ведь заиграют царедворцы: распилят на колечки Да серёжки.

Император России сунул трость под мышку, взял самородок – первую победу я одержал, заинтересовал самодержца! Ну, что же, будем "ковать" успех дальше.

– Ну да, – прищурился царь: – Вы как-то и выглядите гораздо моложе. Ого! – подбросил слиток, видно было как напряглись мускулы под мундиром: – Это где же?

– На новых Российских землях, в Калифорнии, – я чуть не полез доставать светоснимки, но вовремя спохватился – рановато.

– И много там – царь остро, но уже без враждебности взглянул мне в глаза.?

– В тот день, когда собирали, из-под ног пудов двадцать подняли. А остальное в подвале в моём доме на Мойке. Распорядитесь о приеме в казну.

– Как быстро привезли… А много там?

– Можем прямо сейчас и узнать, сколько ещё добыли с момента отплытия, – я опять влес в бездонный Саквояж и извлек на поверхность коробку кристадина. Огляделся в поисках: куда бы поставить.

Самодержец оценивающе оглядел рацию, видимо понял мои затруднения и поманил за собой. Мы вернулись шагов на пятнадцать, завернули за угол, из-за которого появился Александр I. Там в сплошной стене подстриженных ровной Шпалерой кустарников в человеческий рост оказался боковой проход на лужайку, посредине которой радовала глаз увитая плющом беседка, внутри скамьи и стол. Пока я мостил Саквояж и оглядывал, куда раскинуть антенну, монарх позвонил в серебряный колоколец.

Спустя десяток секунд возник камердинер, если и удивившийся моему появлению, то никак этого не показал, выслушал царя и спустя три минуты на столе пыхтел самовар, на подносе теснились чашки, заварник, чай, сушки и сахар. Пока слуга разливал ароматный напиток, я подключил аппаратуру и выдал в эфир свой позывной, который тут же уловил Фернандо, дежуривший на приеме. Из короткого радиообмена выяснилось, что ежедневная сводка из форта Росс и новоархангельска получены, сейчас радисты дожидаются на местах. Я первым делом вызвал форт Росс, получил ответ и жестом пригласил Александра I, камердинер на тот момент уже удалился, взять второй наушник, воткнутый в соседнее гнездо на кристадине, показал как прикладывать к уху, царь сделал это осторожно и неуклюже, а услышав писк, прижал плотнее, губы его вытянулись в трубочку, брови сошлись углом, а я между тем быстро записывал карандашом в блокнот принятые символы.

Передача закончилась, я отстучал подтверждение, на всякий случай вызвал радиста Новоархангельска, сигнал пришел мгновенно, который я также записал.

Всё это время царь молча слушал. Когда в эфире всё стихло, я снял наушник, отложил в сторону, Император последовал моему примеру: – Что это было?

– Радио, Ваше Императорское Величество! – нарочито солдафонски отрапортовал Я и коротко пересказал, сверяясь с записями, сколько на данный момент добыто золота, поднято пахоты под культуры, которые привезены из Новоархангельска. Во второй передаче Баранов отчитался о заготовке провианта, обработке шкурок по новому, разработанному нами с ним способу.

– Что за способ такой? – механически спросил царь, а сам заинтересованно разглядывал и ощупывал кристадин. Румянец на щеках и блеск в глазах Императора сказали мне, что "коготок у птички увяз" и я мысленно потер ладони.

– Сейчас всё покажу, Ваше Величество, – я снова полез в Бездонное жерла своей ноши, выудил подготовленный в форме альбома для презентации пакет светописей.

А по ходу намеревался сыграть ещё на одной струнке царя, на неприязни Александра I к выскочке Бонапарту и, как следствие, к Франции, развлекал рассказом: – Представляете, Ваше Величество, когда вышли из Форт Росса, На нас напали французы… – я пересказал Коротко, насколько мог, в ярких красках бой с корсарам. На лице царя читались все его эмоции: и восхищение, и напряжение, и предвкушение – он то и дело бил ладонью по столу. Примерно так же, наверное, в моем времени дети смотрят захватывающее кино. А я ещё быстренько перелистал и пододвинул слушателю отменно получившийся у Лангсдорфа светоснимок: понурых, измазанных копотью, жалких пиратов на борту фрегата. Александр I, близоруко щурясь внимательно рассматривал через лорнет, прикрепленный шнурком к правому рукаву мундира, картинку: – Как же Вы их одолели-то, Николай Петрович?

– Благодаря новому, дополнительному кроме паруса двигателю на "Юноне", паровой машине. И новой пуле, новому пороху, бездымному, – перечислил я, а сам соображал, что следует изготовить Императору очки, Сидор-то чуть ли не спит в них, а Орлиный коготь отменный резчик и из черепаховой кости – оправу спроворит.

– Как Вы сказали? – при последних словах царь отставил чай так резко, что ложка жалобно звякнула о край чашки, едва не выскочив.

– Бездымный порох, – не понял я.

– Я знаю, что это такое, Но где вы его взяли?

– Да сами сделали, – совсем сбитый с толку растеряно пожал я плечами.

– Но как?

– Ваше Величество, я нынче с собою не взял образца, давайте завтра покажу, а то слова словами… А если коротко, с Лангсдорфом, он всё-таки учёный, с веществами управляться мастер, из ваты, тюк коей купили в Сан-Франциско, и купоросного масла с селитряным воздухом наделали, – объяснил недоуменно.

Александр I завернул рукав мундира, на левом запястье блеснуло. Глаза мои полезли на лоб, сердце заколотилось: то были наручные часы! В моё время обычные. Конечно, уже отходившие в прошлое механические часы. Но серьёзные бизнесмены для солидности носили дорогие только механические, электронных никто не признавал. Поэтому я с ними был хорошо знаком. Император бросил на часы беглый взгляд, видимо отмечая время. Мозг лихорадочно принялся перемалывать информацию: "может быть в это время их уже делают, Да только немногим они доступны, очень дорогие, только у царей есть…" Как позже выяснилось, мои умозаключения оказались ложными.

– Хорошо, давайте завтра на Сестрорецком заводе и покажете. У Вас ведь, насколько из прошения помню, ещё оружие есть, вот заодно всё… – бросил царь, рассматривая светопись: сцену промывания речного песка в поисках самородков. Рассматривал как дети картинку.

Внезапно брови его сдвинулись, он нагнулся, чуть ли не носом уткнулся и пристально всмотрелся, стукнул пальцем: – А что сие такое?

Я посмотрел на его ноготь, ничего не заметил: – Что Вы имеете в виду, Ваше Величество?

– А вот, что тут вот в руках у вас?

– Это лопатка маленькая, – недоуменно пожал я плечами. – просто мне удобная показалось, я таких заказал кузнецу несколько штук: удобно Вот копать. Кстати, Ваше Величество, могут нашим солдатам весьма пригодиться.

– Мда? – царь изучающе посмотрел на меня: – И Вы умеете такими лопатками управляться?

– А почему бы нет?

Я вспомнил, как наш инструктор по рукопашке заставлял нас с такими лопатками камнями играть в теннис. Каски, правда, и бронежилеты приходилось одевать, а то и в башку можно получить, но зато и быстро, "семимильными шагами" "руку набивали".

– А давайте-ка, Николай Петрович, завтра, часиков в десять – царь еще раз взглянул на часы и, заметив мой заинтересованный взгляд, гордо спросил: – Нравятся? – поднес мне поближе. Тут мои глаза уже совсем на лоб полезли. Потому, что прочитал: "К-43", и год выпуска "1935". Я, ошарашенный, уставился на Александра I: – Где?! Откуда?!

– Завтра, завтра всё расскажу, – хитро и оценивающе прищурился самодержец, – завтра Жду Вас в Сестрорецке, в десять утра. И спасибо за аппарат. – Он увлеченно крутил ручки настройки, слушая меня вполуха.

– А давайте я, Ваше Величество, установлю его Вам во дворце, – сделал я следующий ход.

Подходящая уединенная комната под рабиорубку нашлась, самодержец собственноручно помогал мне протягивать антенный провод, подключать вольтов столб, искать чувствительную точку на кристалле – прямо нетерпеливый пацан из радиокружка! К счастью, у меня на дне саквояжа прилипла памятка, какую подготовил для обучения Кончиты, глаза Александра загорелись вожделением, словно от дорогущего подарка и он благоговейно взял листок обеими руками, предварительно по-ребячьи вытерев ладони прямо о штаны.

Внезапно мне пришла озорная мысль: – Ваше Величество, я завтра перед выездом радирую Вам на всякий случай, так что можете послушать.

– А можно с другими Вашими радистами сегодня? – в глазах Императора теплилась надежда.

– Непременно, Ваше Величество. Вы правы, следует тренироваться сразу. Вот Вам позывной «ИР», что означает «Император России». А задачу своему секретарю, по совместительству радисту, сейчас же, прямо при Вас поставлю! – и в течение пяти минут договорился через эфир и с Фернандо, и с Александром I.

Погода на следующий день благоприятствовала задуманным демонстрациям, не по-Питерски сухая и солнечная. Я показал царю ружьё с напаянной прицельной планкой, переделанной мушкой, новую пулю, новый порох. А чтобы продемонстрировать как он горит, достал из саквояжа зажигалку, изготовленную по образцу Zippo. Она конечно получилась топорной работы, и гораздо крупнее, но всё-равно ведь, когда Лангсдорф гнал керосин, образовалось некоторое количество бензина, не выбрасывать же. А кремнево-колесцовые замки на оружии в этом мире уже существовали давно, поэтому я просто перенес со сломанного пистолета колесцовый замок, выбросив заводную пружину. Щёлкнул крышкой, крутанул колесико, струей посыпались искры – фитиль загорелся. Царь чуть ли не рот открыл от изумления: – Как это? Что это такое?

– Зажигалка, – пожал я плечами как о чем-то Само собой разумеющемся, поджог лучинку, поднес к щепотке пороха на деревяшке, который вспыхнул и мгновенно сгорел совершенно без дыма: – Вот это порох бездымный, Ваше Величество. А зажигалку примите в дар, себе ещё сделаю.

– Как? Моимастера второй год мучаются… – царь осекся. – А ну-ка, ещё!

Я сыпанул из банки нитроваты и воспламенил снова. Потом стрелял бездымным порохом новыми пулями, которые с большого расстояния ложились довольно точно. Император, погруженный в свои мысли, тем не менее наблюдал внимательно.

Затем показал самодержцу различные способы управляться с привезенной малой пехотной лопаткой. Подрезал и ровнял бруствер, отбивался от троих казаков, наседавших с ружьями с примкнутыми штыками, метал в мишень и тому подобное.

Когда стрельбы закончились, Мы сели пить чай, монарх больше молчал, перелистывал по второму разу альбом со Светоснимками, Лангсдорф тут же его фотографировал. А когда весьма польщенный честью снимать Императора естествоиспытатель привычно вскинул на плечо треногу светописца и поспешил к коляске, чтобы поскорее наделать светокартин и мы остались вдвоем, царь задумчиво поинтересовался: – Николай Петрович, а как бы Вы одели наших солдат?

Я задумался.

И решил что проще всего пошить форму дореволюционной царской пехоты, материя потребна одноцветная, выкройка незамысловатая. Собственно она же и в Красной, а затем Советской армии использовалась. Набросал в блокноте, пододвинул собеседнику. Тот вгляделся, а затем решительно встал, сказал: – Пойдёмте, Николай Петрович. – повел меня в подвал склада оружия сестрорецкого оружейного завода.

За обитой железом дверью под массивным замком, по его молчаливому кивку находившийся там мастеровой отомкнул и достал из железного же сундука – я глазам своим не поверил! – две гильзы. Одна из них от пулемёта Калашникова. А вторая – я её не сразу узнал, Но потом припомнил как нас на занятиях по стрельбам помимо других из пистолета ТТ гоняли – вот там патроны точно такие же. Я внимательно осмотрел гильзы, кивнул головой: – Да, Ваше Величество, скрывать не буду: знакомы мне сии предметы.

– А к чему они? – царь испытующе глядел на меня.

– Да это к оружию, которое появится, увы, не скоро… – Монарх взмахом руки прервал меня, отпустил мастерового, повернулся: – Не скоро, говорите?

Царь возбужденно походил вокруг стола. Наконец поднял на меня глаза: – Кто Вы, Николай Петрович? Откуда Вы?

Я вздохнул: – Долго рассказывать, Ваше Величество. Это очень длинная история, Ваше Величество, – ещё раз вдохнул Я, – даже не знаю с чего начать…

– А давайте-ка, Николай Петрович, Я, как обещал, расскажу Вам, откуда, – царь задрал рукав: – у меня взялись эти часы и вот всё это, – он движением подбородка словно бы обвёл разложенные на столе боеприпасы. – Видите ли, в прошлом году, в декабре месяце под Аустерлицем, Как вы знаете мы с австрийцами бились с узурпатором Наполеоном. Он откуда-то знал, куда ударить. И в критическую минуту, Когда наши войска не выдержали внезапно обрушившегося удара и побежали, все меня бросили, я на поле брани остался один…

Вот тогда-то ко мне и вышло подразделение русских Вот в такой форме, – он кивнул на листок с моими рисунками. – А у них ещё вот тут, на железных шлемах…

– На касках, – подсказал я.

– Да-да, были вот такие красные… – царь неопределенно пошевелил в воздухе пальцами, а я тут же быстро нарисовал. самодержец бросил взгляд: – Да да.

– Это звёзды, Ваше Величество.

– Угу… Наверное. Так вот, у них было оружие, которое вот такими было снаряжено. И стреляло очень быстро. Так, что когда французские кавалеристы увидели меня и вознамерились захватить в плен, бросились тысячами, эти солдаты, числом всего-то человек, Ну может быть пятьдесят, не испугались их и в чистом поле дали им достойный отпор. Это оружие выкашивало конницу, буквально прям как косой… А ещё у них была какая-то пушченка: такая вот плита круглая, на неё труба и Две ножки тоненькие.

Я кивнул головой: – знаю, Ваше Величество, миномёт называется.

– Ага, что-то они похожее говорили. А вот и туда сверху внутрь кидали такое ядро, как груша, только с оперением…

– Ну да, мина такая, Всё правильно. – Кивнул я и про себя подумал, что батальонный миномет БМ-36, 1936 года разработки и по моё время исправно служит нашим бойцам.

– И вот эти Мины тоже очень быстро – раз, раз! – летели, и взрывались, страшные, просто ужасающие опустошения в гуще вражеской кавалерии производили! – царь передёрнул плечами, вспоминая увиденное. – И были у них такие аппараты, подобно кристадину, который Вы мне вчера подарили. Между собой по ним переговаривались. Я поэтому сразу подумал, что Вы, может быть, из них…

– А у них на плечах что-нибудь было? – наморщил я лоб, пытаясь вспомнить уроки по истории Великой Отечественной войны.

– Да, были такие, прямоугольные, – самодержец довольно прилично подрисовал на моих набросках.

Я покусал губу, соображая. Судя по описанию Императора, ему помогали бойцы Красной, а точнее уже Советской Армии, потому, что с 1943 года наши солдаты и офицеры уже носили погоны. И, скорее всего, как он их описывал, то есть без транспорта, это было пехотное подразделение. Значит, недалеко ушло от места своей постоянной дислокации. Когда, в каком году наши освобождали те места, которые в 1805 году назывались Аустерлиц? Я никак не мог вспомнить: 44 или 45? Да и не называлась тогда уже это Земля Аустерлицем, поскольку принадлежала не Австрии, а Чехии… Брно вроде… Но пока что в голову мне ничего не приходило, не мог вспомнить хоть тресни.

– Мммда, Ваше Величество, скорее всего Вы Рассказываете о тех людях, которые были моими предками.

(повествование о тех событиях читайте в рассказе "Фронтовики на Аустерлице" https://author.today/work/164029)

– Предками? – странно поглядел на меня Император России, – а они представились как из Русской колонии в Новой Зеландии. Но я проверял потом, Новая Зеландия сейчас колония той же Британии. Так вот, – продолжил Александр I, – их командир, который представился как лейтенант Брянцев, потом сопроводил меня до нашего штаба. Он-то и подарил мне и эти боеприпасы, и часы вот эти наручные, и потом с нашим оружейным мастером его люди долго сидели, рисовали и Оружие и вот этот порох объясняли как произвести. Они тоже плохо помнили, как его делать, плохо представляли. Вот мои-то и бьются с ним стой поры, никак у них не получается.

А я подумал, что молодец мой предшественник, красиво выкрутился, мне вот такая изящная выдумка о прибытии из далеких краев в голову не пришла! А вслух продолжил уже откровеннее:

– Вот, внутри этих, цилиндров, тот самый бездымный порох, который Вы у меня видели, здесь пуля, а вот тут, сзади, сейчас они пробиты, а так плоские, капсюли называются, при ударе по нему специального устройства, которое называется бойком либо ударником, там возникает Искра, поджигает порох, выталкивает пулю. Ну, а вот этот вот цилиндрик, который в снаряженном состоянии называется патрон, заперт в стволе специальным затвором. После того, как происходит выстрел, затвор или вручную, или автоматически откидывается, стрелянный патрон извлекается – вот этот уже без начинки называется гильза, уже отстрелянная – отработанный цилиндрик называется гильза – выскакивает, на её место либо опять-таки автоматически, либо затвором подаётся, либо вручную вставляется – в зависимости от устройства оружия, его скорострельности – новый патрон, боец жмет на спусковой крючок, происходит очередной выстрел. И так далее. вот эти, на основе вот этих гильз патроны, в моё время в пулеметах и специальных винтовках снайперских использовались. А вот этих уже не было, у нас были другие патроны для пистолетов. Но они раньше были для пистолетов и пистолетов-пулеметов, автоматов.

Царь смотрел на меня пристально: – Ну что же… А как, по-Вашему, выглядит снаряженный патрон?

Я пожал плечами, похлопал себя по карманам, достал блокнот и карандаш, нарисовал и пулеметный патрон, и пистолетный: острый пулеметный, тупой пули пистолетный патрон. Царь внимательно посмотрел на меня, потом порылся в сундуке, вынул и поставил рядом с гильзами точно такие же патроны, как нарисованные мною.

– Ваше Величество, там дело пустяшное, мы с Григорием Ивановичем обучим русских оружейников готовить новый порох, затем я и здесь. А ещё знаю и покажу как существующее дульнозарядное оружие переделать в заряжаемое с казны, а значит скорострельное. И как патроны, пока простейшие фабриковать научу. Война ведь на носу, Ваше Величество. Война не на живот, а на смерть. И уже не слава Руси на кону, а само существование Государства и народа, поверьте…

Император молча приобнял меня: – Я знал, что Провидение хранит Россию!

– И оно подсказывает нам, Ваше Величество, как нам помочь ему.

Царь понял мои слова по-своему, заговорил:

– Вот и тот русский офицер мне по дороге сказал, кто-то у меня в свите предатель, кто-то передавал французам нашу диспозицию… Но я тогда был в таком состоянии, что не мог ни о чём думать… И даже у захваченного ими английского шпиона на месте боя, оказавшегося бывшим посланником Англии при моём дворе, – Царь потряс головой, мол: "как такое могло случиться", Я не уточнил кто это…

Я зло ухмыльнулся: – Я знаю, Кто предатель среди вашего окружения, Ваше Величество. Он и сейчас там. Мы это проходили по истории.

Император резко повернул ко мне голову, взгляд стал жёстким, он стукнул кулаком с побелевшими костяшками по столу: – Повесить сукина сына!

– А вот торопиться не надо, Ваше Величество. Дело нехитрое – повесить. А вот подсовывать через него его хозяевам те сведения, которые мы хотим показать, выгодные нам, мы можем очень ловко. Они даже не заподозрят неладное, ведь будут получать от своего проверенного доносчика. – Я задумался: – я Вам сделаю, Ваше Величество, Да, сделаю особый, маленький, складной светописец и людей подготовлю, которые будут снимать. И даже, наверное, смогу в английском посольстве подслушивание наладить. Чтоб у Вас доказательства на руках были.

Царь резко откинулся от стола, смотрел на меня расширенными глазами: – Как это?!

– Надо проверить, Ваше Величество. Не хочу давать напрасных обещаний. Только, Ваше Величество, всё это полумеры, Россия нуждается в мощной промышленности и развитом транспорте, а не то задавят, поверьте.

– Николай Петрович, а ведь Вы знаете что случится с Россией, расскажите.

– Ладно, Теперь я понял, что и как мне Вам рассказать…

Погрузневший, ссутулившийся Александр I размеренно стучал по столу зажатой гильзой от пулемета Калашникова моего времени, надтреснутым голосом спросил: – Неужели столь тяжка доля Руси и её самодержцев, Николай Петрович?

Я, тщательно подбирая слова, начал: – Ваше Величество, Вы же сами видите что происходит в мире на Ваших глазах. Вот Наполеон, скажем, откуда взялся? Выдвинулся из народной массы, которую, уж извините, бывший король презирал.

– Да это бы ещё полбеды, Ваше Величество…

– А что, по-Вашему, беда? – Мрачно посмотрел на меня царь.

– Беда в том, что жизнь настолько ускорилось, даже в такой стране как Франция, одному человеку не управиться, Чего уж говорить про наши российские просторы… Вот с юга турки подпирают, с Запада французы, тут вот англичане житья не дают. В Средней Азии, в Туркестане, Они же, Британцы, волнения поджигают. И даже, я вчера разговаривал по радио с Барановым, и в Русской америке попинаются, пользуясь отдаленностью и тем, что у нас там сил маловато, Разбойничают.

– Это кто?

– Да есть такой Роберт Хейли, торговец, там бриг у него, обирает наших подданных, выставит пушки и отнимает шкурки, а нам поделать ничего нельзя… Я, правда, взял на себя ответственность, разрешил Баранову использовать пленный Фрегат. Ну так французы зуб имеют на англичан, глядишь что-то выгорит.

– Подпишите моим именем, – твёрдо сказал Александр I.

– Спасибо, Ваше Величество, – искренне поблагодарил я, – с этим справимся, я уверен, а там ещё и молодые, зубастые американцы. Они тоже хулиганят, этим вообще рядом. Мало того, Ваше Величество, там, в наших американских владениях скоро до такой степени накалится обстановка, что Ваш преемник на троне после Вашего брата Николая I Павловича Александр II Николаевич в 1857 году, решая послать ли туда войска, а через всю Россию, всё останется также, сколько они будут двигаться, Сколько денег на эту войну уйдёт, и он сочтет за благо, как наименьшее зло, просто продать те территории, пока американцы не отняли силой. И продадут. И в этот же год Американцы в этой земле, которую назовут Аляской, найдут золото, на Клондайке, и туда хлынет народ, и они этого золота в миллионы раз возьмут больше, чем заплатят нам за территорию. А потом ещё найдут золото в Номе. А потом найдут драгоценные камни. А мы тут будем сидеть и кусать локти. А потом они там найдут нефть.

– На Что она, нефть?

– Ну вот в зажигалке одна из её составляющих. Потом вот в керосиновой лампе, которая у Вас светит, тоже составляющая нефти. Но главное, на нефти работают машины, вот как у меня на "Юноне", которая позволила доплыть оттуда за месяц всего.

Но у нас нефть есть в Баку и в Грозном, Надеюсь добывать её, Надеюсь и на Аляске добывать. Это я всё к тому, Ваше Величество, Что даже человеку со столькими многочисленными, Как у Вас, талантами, тяжело управляться такой огромной страной единолично. Тут-то, по моему глубочайшему убеждению, как раз и не вредно воспользоваться опытом Англии. У них король/королева создали правительство и парламент, которые всем управляют и за всё отвечают, а монарх когда надо только запрещает, если что-то ему не нравится. Так все Шишки падают на правительство, а все призы достаются королю. А в отдалённых колониях генерал-губернаторы, утверждаемые монархом, повторяют структуру метрополии.

Подтверждает правильность сего устройства Империи и тот факт, что и в мое время, через двести лет, в 2006 году Англией всё также правит королева, хотя в мире царствующих домов осталось по пальцам одной руки пересчитать можно.

– Ну да, я думал об этом, – вздохнул Александр I, – Так ведь как тут быть-то, у нас придётся отменять крепостное право…

– А что Вам мешает?

– Так помещики съедят, – усмехнулся царь.

– А если всё грамотно сделать – не съедят, Ваше Величество. Надо так составить документ, отменяющий крепостное право, чтобы было выгодно и помещиком, и крестьяном. Конечно будут какие-то шероховатости, но они со временем сотрутся. Насколько я помню, в моей истории крепостное право отменил в 1861 году опять-таки Ваш преемник и также Александр только второй. И вот тогда была проблема в том, что крепостное право отменили, а землю крестьянам не дали, Это тоже полумера и она к добру не привела. Вот а чтобы такого не случилось, я бы например разрешил помещикам сдавать крестьянам землю в аренду, одновременно выдавал бы земли крестьянам в отдалённых губерниях, вот в той же Русской америке и давал землепашцам денег на переселение. Чтобы этот помещик думал: "а если я дорого запрошу, так ведь уедут и останусь на бобах". Понимаете?

– Хитро, – усмехнулся царь, – хитро. Надо подумать.

– Да, Ваше Величество, надо и над этим подумать. А в ближайшее время произойдут следующие сражения, которые отразятся на России, если ничего не сделать:

14 октября сего года Бонапарт разобьет пруссаков при Йене и Ауэрштедте, и войдет в Берлин. Где 21 ноября узурпатор запретит всем покоренным им странам ведение торговли с Англией.

В битве 26–27 января следующего, 1807 года при Прейсиш-Эйлау, русские войска под предводительством Беннигсена отстоят позиции потому, что предатель в Вашем окружении простудится и не сумеет вовремя передать хозяевам планы нашего командования.

Но 2 июня 1807 года он продаст планы русской армии в битве при Фридланде, да ещё распустит слухи о слабости французской армии и мы проиграем, а затем отступим за Неман.

И после этого французские войска подойдут к границе России вплотную, на Немане. И Вы, Ваше Величество, вынуждены будете подписать позорный для России Тильзитский мир с Францией. Так что, – я развёл руками.

– Ну а Вы можете помочь? – поднял глаза царь.

– Конечно, Ваше Величество, как патриот России Я сделаю всё, что могу.

Вечером 25 сентября, Я с удовольствием на очередном радиосеансе телеграфировал Кончите о том, что Александр I, Император и Самодержец Всея Руси, а также Глава Русской Православной Церкви, с пониманием отнёсся к моей просьбе о разрешении брака с католичкой и обещал самолично присутствовать на нашем венчании. А сегодня, при мне, собственноручно написал просьбу своему Венценосному собрату Папе Римскому и уверил меня, что разрешение непременно получу. Однако надо запастись терпением – раньше весны гонцы и канцелярии вряд ли управятся.

– Папа! Расскажи про Русскую Америку! – я усадил сынишку и дочурку Резанова на колени, взял альбом с светописями.

– А ты возьмёшь нас туда? – Петька требовательно глядел в глаза отцу.

– Ну конечно, милые мои. Я больше вас одних не оставлю. Вот как построим мост.

– Вот такой? – девочка пальчиком показала в окно.

Там соединяло Васильевский остров и дворцовую набережную величественное сооружение. Такое же масштабное, как замыслы камергера Его Императорского Величества графа Николая Петровича Резанова. И я знал, что тут в 1912 году построят разводной Дворцовый мост. Который в моё время станет символом Санкт-Петербурга. А на столе лежал проект И.П. Кулибина моста через Берингов пролив, с мыса Дежнева Чукотского полуострова Российской Империи в городок Ном на побережье Аляски, который вскоре превратится в столицу золотопромышленников всего мира.

Content

Сергей Трунов
Книга 1: "Сварщик" с Юноны

Пролог

Глава 1: Попал так попал!

Глава 2: Любовь и ненависть и дружба

Глава 3: Светописец

Глава 4: Невидимая сила

Глава 5: Золото для державы

Глава 6: Дуб найден

Глава 7: Грязная земля и неожиданные помощники

Глава 8: Канитель с радио

Глава 9: Вооружаемся

Глава 10: Уходим чтобы вернуться

Глава 11: Корсары обожглись

Глава 12: Пеницилин и русский кубик

Глава 13: Детский сад

Глава 14: Кто с нами?

Глава 15: Наконец Питер!

Глава 16: А мы пойдем другим путем!