Старфайндерт

Старфайндер

Пролог. Лунный лик

Космического кита заметили в 06:16. А в 06:19 «брюшные» шлюзы «Гринлайта» разъялись, и космический вельбот номер 21 вывалился в черное лоно космоса. Управлял им Джон Старфайндер, космический китобой первого класса, известный среди профессионалов под кличкой «Иона». В трехместной кабине рядом с ним сидели еще двое из команды космического вельбота, чьи имена появились сегодня утром на экране в рабочем графике экипажей «Гринлайта» рядом с его именем: китобой второго класса Наиси Но-Ку, она же «Ионесса», и Трей Кессельман, второй пилот и помощник китобоя первого класса.

И кое-что о «Гринлайте»: как большинство современных космических кораблей такого класса, он когда-то был живым космическим китом, хотя его сравнительно симметричные контуры, гладкий корпус и ряды бортовых телескопов, казалось, отрицали подобный факт. Разумеется, сейчас он был мертв… Давным-давно его убил какой-то Иона или Ионы и отбуксировали на Орбитальную верфь в районе Фарстар**** (Гол), где переработчики из Орбитальной корабельной компании (ОКК), чье мастерство было сравнимо лишь с мастерством их коллег из Компании по реконструкции угрей (КРУ) на орбитальных верфях Мааркен — Стар****** (Ренессанс), творили удивительные метаморфозы.

Космический кит на обзорном экране вельбота № 21 еще только должен был подвергнуться подобному превращению. На теперешнем расстоянии он гораздо больше походил на астероид, чем на космический корабль, а особенности его поверхности наводили на мысль о небольшой луне. Но он не был ни астероидом, ни луной. Эта своеобразная форма жизни представляла собой симбиоз органики и металла и перемещалась сама благодаря внутренней «движущей ткани», аналогичной хвостовым плавникам морского кита.

Его естественная среда обитания — пространство — время — была аналогом моря (по крайней мере, что касалось разума морских китов). Моря, чья «поверхность» представляла настоящее, а «глубины» — прошлое…

Океан Пространства — Времени…

Он был захвачен врасплох, этот самый кит, этот кит, который, подобно своим собратьям, не тронул и волоса на голове человечества. Он был пойман «спящим», хотя космические киты не пользуются коротким дневным сном в прямом смысле этого слова. И вот теперь, осведомленный о приближении космического вельбота, он начал наращивать ускорение.

Старфайндер незамедлительно удвоил подаваемую на двигатель мощность. И тотчас послышался пронзительный голос сидевшей рядом с ним Наиси Но-Ку:

— Этого явно недостаточно. Нам следует обогнать его раньше, чем он соберется нырнуть!

Он снова удвоил подаваемую на двигатель мощность. И, едва сделал это, ощутил, как взгляд девушки остановился на его правой щеке со шрамом в виде звезды, полученным при вспышке энергии, которую называли не иначе, как «2-омикрон-vіі». Это был первый случай, когда их имена одновременно появились в списке личного состава, до сих пор они знали друг друга лишь с вида. Подобно большинству неояпонских женщин, она была полногруда, узка в талии и широка в бедрах. Ее синевато — черные волосы были подстрижены так, что напоминали водопад, пряди ниспадали вдоль полных щек, а челка доходила до тщательно ухоженных бровей. На ней было прямое платье — рубашка до колен и модные черные башмаки.

Кессельман, чье имя тоже появилось сегодня рядом с именем Старфайндера в первый раз, заметил:

— Получишь хороший нагоняй, если опоздаешь. Дай мне наконец сделать хоть один хороший выстрел!

Старфайндер поднял подаваемую на двигатель мощность до значения вполне достаточного для того, чтобы вывести космический вельбот в зону действия гарпуна, а затем синхронизировал ускорения их корабля и кита. Теперь дело было за Кессельманом: он должен был загарпунить кита, прежде чем тот нырнет в глубину. Если он ошибется, они потеряют кита, ведь, хотя «время нырка» и равнялось бы времени, которое прошло в настоящем, одно только «боковое перемещение» заставило бы кита подняться на поверхность весьма далеко от «точки нырка» и зависело бы от скорости и глубины этого нырка. А если бы киту вздумалось, он вполне мог содействовать боковому дрейфу, ныряя по «диагонали». Чтобы вынырнуть на поверхность, удалившись от исходной точки… на несколько световых лет.

Теперь он неясно вырисовывался на экране 21—го, как внушающая ужас серая скала, его бесчисленные шрамы, оставленные метеоритами походили на огромные отметины от какой-то страшной болезни. Звездный свет лился на него с тысячи сторон. И от звезд — скитальцев, странствовавших в полном одиночестве. И от созвездия, напоминавшего формой очертания Камелота, удаленного, по — видимому, всего на несколько парсеков. И от напоминавшего чулок шлейфа звезд, «пришпиленных», точно флажок, к одной из башен этого «Камелота». И от гигантского «древа космоса», над одной из ярких «ветвей» которого, подобно причудливой крылатке, казалось, завис «Гринлайт» со своим скромным уловом — цепочкой мертвых китов, растянувшейся позади него.

Пальцы Кессельмана выбивали неслышное арпеджио по консоли гарпуна, и 21—й откликался дрожью носового орудия. Гарпун, тянущий за собой серебристый обесточивающий кабель, обогнул «нос» кита и врезался в его правый бок, глубоко впуская свои «корни» из сверхсплава в трансстальную ткань под обезображенной «шкурой». Кит уже начинал исчезать из вида. Старфайндер немедленно отключил движитель 21—го, а мгновение спустя кит нырнул, увлекая за собой космический вельбот.

Истинная природа силы, позволявшей космическим китам путешествовать в прошлое, была неизвестна. Астрофизики прозвали ее «2-омикрон-vіі» и поняли только, что она каким — то образом возникает в подобном открытой топке желудка кита из различных элементов, понемногу, крупица здесь, капля там, разбросанных по всему космосу и присутствующих в мелких астероидах, которые также поедали эти существа. Но сама сила, помимо того факта, что она представляет новую форму энергии, оставалась неведомой. Чем бы она ни была, она не давала космическому киту совершать путешествия в будущее. В этом отношении космос несомненно выдвигал решительные запреты. Когда космический кит выныривал на поверхность, он выныривал в точке времени, которое равнялось времени в точке нырка плюс время, потраченное на сам нырок или серию нырков. Сколько бы времени он ни потратил в прошлом веке или веках, это не считалось. И если кит нырял «по диагонали», то есть и в пространстве, и во времени, оставался справедливым все тот же закон, не учитывающий пространственных расстояний между точками погружения и выныривания. По крайней мере в том, что касалось путешествий в будущее, космические киты и охотники на них были одинаково беспомощны.

Кессельман подался вперед и запустил процесс отключения энергии, направляя поток тета — мю частиц по цепи: кабель, гарпун, корни гарпуна, внутренняя ткань. Затем он удобно откинулся в своем мягком кресле и опустил руку на колено Наиси Но-Ку.

— Время расслабиться и так далее, — сказал он.

Она оттолкнула его руку.

— Я уже расслабилась.

Она смотрела на Старфайндера. Старфайндер смотрел на звезды. Они начинали менять свое положение, смещаться. Некоторые затухали, другие разгорались. Одна из «крепостных стен Камелота» осыпалась, другая покосилась. Флажок на одной из башен исчез; на гордом «древе космоса» поубавилось «ветвей». «Гринлайт» пропал.

Эффект был бы иной — так, во всяком случае, указывала теория, — если бы кит нырял с меньшей относительной скоростью. Медленно продвигался бы в прошлое, вместо того чтобы стремительно бросаться в него. Но обычно загарпуненные киты ныряли быстро и глубоко. Некоторые китобои списывали это на панику; другие утверждали, будто киты всего лишь пытаются таким образом избавиться от гарпуна. На самом деле никто не знал истинной причины, да и не задумывался о ней.

Старфайндер — точно нет.

Он увидел, что руки у него начинают дрожать. И ничуть не удивился. Эта дрожь не имела никакого отношения к физическому страху. Он был бы рад, если все было иначе. Дрожь была одним из симптомов знакомого состояния. Он с ожесточением сунул руки в карманы своей куртки китобоя, чтобы они не выдали его. Он надеялся, что недавняя серия мозговых ударов, которые ему пришлось перенести в клинике компании, возымеет более длительный эффект.

— Это всего лишь твой третий или четвертый выход из «Гринлайта», да? — сказала Наиси Но-Ку.

Он согласно кивнул.

— Сплошь ложное наведение.

(Это не было чем — то необычным: сенсоры наведения не могли реагировать на «сознательные» живые формы, и «Ионам» приходилось тратить половину времени на погоню за астероидами).

— Ты переведен с «Мериториуса», ведь так.

На этот раз он даже не удосужился кивнуть. Она излагала факты, а не задавала вопросы.

— Месяц назад. — Про себя он добавил: «Спасибо клинике». — Кажется, мое личное дело теперь в открытом доступе.

— На борту судна — китобоя не существует никаких секретов… уж ты должен это знать, Старфайндер.

Он знал и довольно хорошо. И все же один секрет на борту «Гринлайта» все — таки существовал. Секрет его перевода. Причину знал лишь корабельный врач. И, разумеется, он сам.

Он снова почувствовал правой щекой взгляд девушки. И с досадой заметил:

— Мой шрам кажется тебе интересным?

— Согласись, он несколько необычен.

— Это ожог, полученный от энергии 2-омикрон-vii. — Перевозивший руду корабль — кит, где я служил юнгой, не лишили надлежащим образом ганглия — центрального нервного узла. — Ему не хотелось рассказывать, но слова вырывались сами собой. — Корабль на одну десятую оставался живым. Пространство центрального нервного узла переоборудовали под каюты для экипажа, ну и однажды ночью там возникло излучение. Восемнадцать членов экипажа погибли сразу, еще дюжина умерла позже. Я потерял зрение. Около двух лет я был слеп. И знаешь, что я делал все эти два года? Слушал аудиокниги — записи произведений классической литературы. Записи всех тех книг, которых не читал в то время, когда мог видеть. Хотел сквитаться с собственными глазами за то, что «бросили меня». Но, «читая», я знал: на самом деле я хочу сквитаться не с глазами, а с теми дьявольскими биологическими видами, которые выжгли мою сетчатку. Восстановив зрение, я стал Ионой.

Теперь он почувствовал на своей щеке еще и взгляд Кессельмана и разозлился на себя за такую несвойственную ему вспышку, хотя и знал, что это результат внезапного острого стремления отвлечься от своих дрожащих рук.

— Каждый раз одно и то же! Все вы, парни, думаете, будто вы какие — то особенные, потому что убиваете китов, и если в вашем прошлом не было ничего романтического, то вы готовы придумать хоть что — то, — сказал Кессельман.

Старфайндер взглянул на него.

— Ты тоже их убиваешь.

— Черта с два! Я только загарпуниваю их.

— Загарпунить кита или вышибить ему мозги — какая разница?

Кессельман открыл было рот, чтобы ответить, и закрыл его: космический кит вышел из нырка и оказался на поверхности.

В космосе разница между вчера и сегодня невелика. Звезды движутся сквозь тысячелетия, но беспредельность масштабов такова, что кажется — в сущности, ничего не меняется. На поверхности — возможно, но не на глубине. Сейчас «Камелот» напоминал прореху в тучах, увеличенную в масштабе макрокосма, а «древо космоса» прекратило расти. Завершали новую панораму «вепрь», «меч» и «церковь с колокольней».

— Что нам подсказывает хронограф? — спросил Старфайндер у Кессельмана.

Хронографом назывался компактный автопрограммирующийся компьютер класса «Велакиэн IX», который испускал далеко проникающие сенсорные лучи и переводил их данные в земную систему летоисчисления, используя устаревшее, но еще не отвергнутое человечеством деление на годы «до новой эры» и «новой эры». Кессельман мрачно вглядывался в экран вывода данных, укрепленный сразу справа от консоли управления гарпуном.

— 1 001 162 до новой эры, — сообщил он.

В сознании Старфайндера из зловонной пещеры «выползла» волосатая тварь, волоча за собой дубину. Это произошло раньше, чем Наиси Но-Ку, обладавшая фотографической памятью и в ходе своей профессиональной подготовки проведшая полное сканирование записанной и экстраполированной истории человечества, начала перечислять вслух:

— Ледяные щиты покрывают большую часть Европы и Северной Америки. Появляются разнообразные виды растений и животных. Южнее на подмостки истории выходят австралопитеки.

— Мы в нескольких парсеках от Земли, и ни один из нас ни разу не ступал на эту чертову планету! — взорвался Кессельман. — С какой стати нас должно волновать, что там происходило?

— Во — первых, потому, — сказала Наиси Но-Ку, — что в данную минуту это единственный наш опорный камень. Во — вторых, это официальные галактические часы, и все хронографы, включая этот, сверяют по ним. И, в — третьих, я по чистой случайности все — таки однажды ступала на нее. — Она повернулась к Старфайндеру. — А ты, Старфайндер? Тебе доводилось бывать там?

— Нет, — сказал Старфайндер.

— Странно. Я бы рискнула сказать, что ты родился именно там.

— Я родился на Дёрте.

— Это у нас Милтон с двумя звездочками. Мюнхен—14050—Два по старому каталогу. Ну, во всяком случае, я была неподалеку от тех мест.

— А где родилась ты, Наиси Но-Ку? — спросил Кессельман.

— Ракун. Я бы сказала, это очевидно.

— Древняя японская попытка создать Утопию, — пробормотал Кессельман. — Это именно такой райский уголок, как было задумано, а, Наиси Но-Ку?

— Там отвратительно. — Наиси Но-Ку снова повернулась к Старфайндеру. — А как насчет Дёрта? Там тоже отвратительно?

— В высшей степени.

В его сознании волосатое существо с дубиной уже выпрямилось, вскинуло свое орудие на плечо и начало спускаться по каменистому склону. На ледяном ветру его голые руки и ноги тут же покрылись гусиной кожей, но охотник не обращал на это внимания. В конце концов первобытное существо добралось до подножия холма и пустилось через широкую долину. Вдалеке появились деревья, а за деревьями — бесконечные доломитовые скалы. В скалах были пещеры, охотник знал это, а в пещерах, возможно, женщины…

— Я родом с Пленти, — ответил Кессельман на вопрос Наиси Но-Ку. — Голдфайр, с шестнадцатью звездочками.

— С шестнадцатью? Трудно представить!

Она поднялась со своего места и отправилась в хвостовой отсек делать сандвичи. Кессельман погрузился в возмущенное молчание. Волосатое существо в сознании Старфайндера пересекло половину долины, а доломитовые скалы являли все больше подробностей. Старфайндер вглядывался сквозь них в обзорный экран. Разумеется, там господствовал космический кит, от его громадной серой туши тянулся обесточивающий кабель, напоминающий серебряную пуповину. Из — за приближения метеоритные отметины казались гноящимися ранами, а та красота, которую свет звезд и удаленность иногда придавали таким существам, полностью отсутствовала.

Ненависть к космическим китам свинцовым грузом лежала у него в желудке. Этот — он знал это наверняка, хотя видимых доказательств этого факта еще не было — умирал прямо у него на глазах. Частицы энергии тета — мю уже просачивались сквозь внутреннюю ткань из трансстали и пропитывали нервные окончания гигантского, похожего на открытую топку желудка. Совсем скоро эти частицы достигнут собственно желудка и парализуют термостатические металлоорганические мышцы, управляющие внутренней температурой, а вскоре, когда температура возрастет, на боках кита вскроются вулканические трещины. После этого можно будет приступать к удалению центрального нервного узла.

Историческая картина в сознании Старфайндера коренным образом изменилась. Долина превратилась в городскую магистраль, а цепочка скал сжалась и резко устремилась вверх, превратившись таким образом в чрезвычайно узкое и чрезвычайно высокое здание. Косматое существо с дубиной теперь являло собой… Старфайндера. Старфайндер в летнем костюме и шляпе— радио с антенной в виде пера пересекал оживленную улицу, направляясь к узкой двери в основании здания. Старфайндер вошел в цилиндрический лифт…

Лифт метнулся вверх, унося его на 300—й этаж. Старфайндер пошел по длинному унылому коридору. В конце коридора была одна — единственная дверь. Разум Старфайндера старался остановить его, но тело упорно продолжало идти. Он уже видел когда-то такую дверь, но никак не мог вспомнить когда. Или где. Как не мог вспомнить и того, что за ней.

Когда он оказался у двери, его пальцы по собственной воле начали искать и нашли холодную как лед круглую ручку и попытались повернуть ее. Но она не поворачивалась. Дверь была заперта.

Облегчение и разочарование затопили его, но разочарование было гораздо сильнее, и он опять попытался повернуть ручку. Потерпев неудачу, он отступил назад, развернулся боком и с грохотом ударил плечом в дверную панель. Она не поддалась. Он начал колотить по ней. Но дверь отказывалась даже шелохнуться…

Дверь в их кабину открылась, и появилась Наиси Но-Ку с сандвичами и чаем. Вся троица молча перекусила, продолжая наблюдать за китом. Старфайндер постоянно потел, и его руки дрожали все сильнее. Он очень быстро съел свой сандвич, чтобы остальные не заметили. А к чаю не отважился прикоснуться. Кес— сельман продолжал смотреть в сторону, на Наиси Но-Ку; Наиси Но-Ку продолжала смотреть в сторону, на Старфайндера. Старфайндер смотрел только на кита.

Кит начал вращаться, ввергая 21—й в головокружительную спираль, но системы гиростабилизации корабля быстро погасили это воздействие, и кабина обрела прежнюю килевую устойчивость. Неожиданно кит снова нырнул…

И звезды, и темнота, и утро — день — сумерки — ночь обрели единство прошлого — настоящего — будущего. Годы, века, тысячелетия… из космического клубка вывязался черный свитер пространства — времени с блестками звезд вокруг ворота и на манжетах, расшитый звездным стеклярусом на груди и на спине. Тот самый свитер, который надевали космические киты, измеряя глубины смерти…

— 1875 год новой эры, — объявил Кессельман.

— Он пытается резко изменить направление нырка, — сказал Старфайндер. — Пытается сбросить гарпун.

— Разбежался.

— Как ты думаешь, сколько здесь китов, Старфайндер? — спросила Наиси Но-Ку.

— Не знаю. Этого никто не знает.

— Я где — то читала, что их всего от десяти до двенадцати тысяч.

— Одному богу известно.

Ее взгляд снова застыл на его шраме от 2-омикрон-vіі.

— И скольких же из них ты убил?

— На сегодняшний день тридцать один.

— Он действительно настоящий ветеран, — заметил Кессельман. — По сравнению с ним мы с тобой просто дети, Наиси Но-Ку.

— Я помогала убивать десять, — сказала Наиси Но-Ку. — То, что ты их убиваешь, хоть когда — нибудь, беспокоило тебя, Старфайндер?

— Единственный раз. Тогда я убивал кита, который ослепил меня.

— Я тут только из интереса, — сказал Кессельман. — Но по ночам сплю хорошо. А ты, Старфайндер?

— Да, я тоже, — солгал тот.

— И я, — сказала Наиси Но-Ку. Она коснулась запястья Старфайндера. — Иногда нам надо бы спать вместе.

Старфайндер молчал. Он чувствовал, как ее пальцы легко скользят вверх по его руке. В конце концов она сказала:

— Тебе не хотелось бы спать со мной, Старфайндер?

— Нет.

Он почувствовал, как ее пальцы замерли, затем отстранились. Услышал внезапную тишину в кабине. Его ответ был лишь простой констатацией факта, и он вовсе не хотел обидеть ее, тем более унизить. Но он понял, что совершил ошибку и что теперь нажил на борту корабля вместо одного врага целых двух.

Тишина в кабине длилась недолго.

— А что насчет старого доброго 1875 года, а, Наиси Но-Ку? — весело спросил Кессельман. — Чем по нашим оригинальным часикам заняты люди в этот день этого века? Без сомнения, они прелюбодействуют, воюют и выпивают за чужой счет.

Некоторое время она не отвечала. Затем, прикрыв глаза, процитировала:

— «Китобойный промысел является наиболее выгодным видом промышленной деятельности. Основной продукт: ворвань. Эта отрасль, как часто бывает с отраслями, подразумевающими убийство животных в гигантских масштабах, производит в дополнение к основному продукту бесчисленных монстров рода человеческого.

— Киты, о которых она говорит, в конечном счете оказались весьма высокоразвитыми, — торжествующе заключил Кессельман. — И осталось их очень немного.

Старфайндер не сказал ни слова. Теперь пришла очередь Наиси Но-Ку вести прицельный огонь. Что она и сделала:

— Ходят слухи, что на «Мериториус» тебя перевели со «Старвард хоу», а туда — с «Нантакета». Так это было, Старфайндер?

— Если есть такие слухи.

Она прицелилась и выстрелила:

— Никого не переводят столько раз, если он не гомик.

На виске у Старфайндера забилась жилка, но эта пульсация никак не была связана со словами девушки. Он наблюдал за китом на обзорном экране, наметанным глазом отыскивая характерные признаки слабости: замедленные перевороты, легкое побледнение серых боков, первые вертикальные трещины. Наконец он ответил, рассеянно, словно был где — то далеко:

— Или шлюха, как ты.

Нарисованный на ее щеках румянец принял более глубокий оттенок, ярость замутила тьму ее глаз. Но прежде чем она смогла нанести ответный удар, раздался крик Кессельмана:

— Кит! Он опять собирается нырять!

На их глазах он приготовился к погружению…

Кессельман: «Год 1975 новой эры».

Наиси Но-Ку: «Эпоха, печально известная политическим и интеллектуальным ханжеством одной из ее главных правящих сил и отмеченная склонностью части правящего большинства показывать по телевизору торжественные похороны».

Кессельман: «Год 251 до новой эры».

Наиси Но-Ку: «Первая Пуническая война. Карфагеняне будут разгромлены и уступят часть Сицилии римлянам».

Кессельман: «Годы 24—112 до новой эры».

Наиси Но-Ку: «На Земле, по — видимому в какой-то глуши, появляется кроманьонец. Он оставит свой след — наскальную живопись в пещерах и массовое уничтожение диких лошадей».

Перед внутренним взором Старфайндера мгновенно возник мускулистый светловолосый дикарь с тяжелым копьем, быстро продвигавшийся вдоль берега проворной реки. По обоим ее берегам уходили за горизонт, где громоздились кучевые облака, холмистые, заросшие густой травой равнины. Вскоре дикарь подошел к мелководью и перешел речку вброд. В самом глубоком месте, вода не поднималась выше, чем до его пояса из грубо выделанной лошадиной шкуры.

Он взобрался на противоположный берег и зашагал по равнинной траве. Вдалеке, подобно острову в зеленом море, раскинулась небольшая роща, рядом стояло довольно далеко один от другого несколько шатров из шкур. Он быстро двинулся к одной из этих примитивных стоянок, крепко сжимая в правой руке копье. Как только он приблизился к роще, картина неуловимо изменилась. Трава стала ухоженным газоном; деревья и шатры слились воедино и превратились в элементы строительных конструкций; эти элементы, нагромождаясь, преобразовались в чрезвычайно узкое и чрезвычайно высокое здание, а высокий светловолосый дикарь стал Старфайндером… Старфайндером в летнем костюме и шляпе — радио с антенной в виде пера.

Добравшись до здания, он вошел в узкую дверь и шагнул и цилиндрический лифт. Прибыв на 300—й этаж, он опять обнаружил, что идет по длинному унылому коридору к влекущей и пугающей двери. Подойдя к ней, он попытался повернуть круглую ручку, а когда та не поддалась, ударил плечом в дверную панель. Еще, еще и еще. Но дверь отказывалась уступать. Он начал колотить по панелям кулаками, но, пока стучал, одновременно сидел, обливаясь потом, в кабине 21—го, пытаясь успокоить сердцебиение, от которого сейчас еще яростнее стучало в висках, пытаясь унять еще и дрожь в руках. На сей раз все будет по — другому, отчаянно уговаривал он себя, толком не зная, что имеет в виду. На сей раз все должно быть по — другому. На сей раз я не могу позволить себе сорваться…

Время Старфайндера было временем сбора. Галактика стала фруктовым садом человечества, и он одну за другой срывал большие спелые планеты. Он с жадностью вкушал эти плоды и запивал вином звезд. когда-то давно его бог изрек: «Бери», — и он брал. Сначала лишь рыб из моря, птиц из воздуха и диких зверей в полях. Но едва его горизонты расширились, то же самое произошло и со значением слова «бери». Теперь «бери» распространялось на все, до чего он мог дотянуться своей рукой.

— Думаю, теперь можно его брать, — сказал Старфайндер.

Кит поднялся на поверхность от 95 221 875 года до новой эры. Быстрая последовательность нырков в сочетании с последним, самым глубоким, окончательно обессилила его, и он неподвижно завис на черном фоне, забрызганном безымянными звездами. Его бока были изрезаны трещинами, и некоторые из них пылали зловещим темно — красным оттенком. Он висел как огромный темный обломок, дрейфующий в равнодушном море, без надежды, лишенный своего неотъемлемого права обрести новую жизнь посредством деления; обреченный быть извергнутым после смерти в настоящее, когда Вселенная, разъяренная его странными блужданиями, чудовищно рыгнет; обреченный стать пассажирским лайнером, грузовым или китобойным судном, где его движущая ткань заменит двигатель, понятный людям, его «шкуру» уберут механической обработкой, а его подкожную, с измененной стальной структурой ткань «выстругают» и «выгладят», пока она не обретет подобие симметрии, и отполируют так, что она будет отражать самые дальние звезды, а его способность путешествовать в прошлое, брошенная на алтарь необходимости, исчезнет навсегда, ведь люди могут управлять только мертвыми китами, и только мертвые киты ничего не рассказывают.

— Это время вымирания динозавров, — нараспев произнесла Наиси Но-Ку. — Тираннозавр приноровился к вымиранию, а мелкие млекопитающие, которые некогда спаслись от его ужасающей поступи, размножились по поверхности Земли.

Старфайндер поднялся на ноги. Наиси Но-Ку последовала его примеру.

— Тебе нет никакой необходимости идти со мной, — спешно произнес он. — Обычно я работаю один.

— Правила компании абсолютно недвусмысленно оговаривают в качестве особого условия, что при удалении центрального нервного узла на технологическом плоту должны присутствовать два Ионы.

— Это на бумаге. И единственная причина, по которой китобойная промышленность обговорила такое условие, — нежелание бодаться с профсоюзом.

— На бумаге или нет, но его никто не отменял.

— Я не хочу, чтобы ты шла со мной!

— Только попробуй остановить меня!

Он вздохнул.

— Ты не понимаешь.

На самом деле он и сам не понимал.

Если бы только он мог вспомнить…

Он герметизировал плот и перешел к палубному шлюзу, Наиси Но-Ку держалась на один шаг позади. Прежде чем открыть шлюз, он сказал Кессельману:

— Подведи корабль как можно ближе вперед, настолько, насколько позволит кабель гарпуна.

Кессельман теперь чрезвычайно деловито кивнул. Старфайндер открыл шлюз и легко спрыгнул внутрь плота. Наиси Но-Ку последовала за ним, потянулась вверх и закрыла за собой шлюз. Плот представлял собой куб с ребром длиной около десяти футов, прикрепленный магнитами к днищу 21—го. Все шесть его граней были прозрачны, и потому казалось, будто оба Ионы вместе с их оборудованием подвешены в пространстве. Из передней стенки плота выступал узкий металлический фартук, на котором был установлен металлический контейнер. Над контейнером помещалась пара стальных членистых «рук». Панель управления манипуляторами — «руками» была смонтирована на внутренней стене. Старфайндер занял место прямо перед ней. Рядом уселась Наиси Но-Ку, у консоли управления плотом.

Высоко посередине задней стены размещалось то, что на первый взгляд напоминало оправленную в рамку голографическую картину с изображением замкнутого, сердитого молодого человека. На самом деле это был действующий в обе стороны обзорный экран, на котором отображалось лицо Кессельмана.

«Небесный свод» украшали многочисленные «новые» созвездия. «Колыбель», «крест», «венец» и «дротик». «Косуля», «ожерелье», «лебедь» и «башмак». Но Старфайндеру было не до них; он не спускал глаз с кита. Тот поглотил и небеса, и сетчатку его глаз, стоило только Кессельману осторожно подвести к нему 21—й. На боках кита появилось много новых трещин. Из них сочилась, точно кровь, расплавленная лава.

Мешающее действовать расстояние продолжало сокращаться, и внутри Старфайндера нарастала ненависть, от которой раскалывалась голова. И дрожали пальцы. Бок кита превращался в высоченную скалу, трещины представали узкими пещерами. Зевы тех, что остыли, позволяли разглядеть в глубине жемчужное свечение.

«Картина на стене» заговорила:

— Я продвигаюсь вперед — настолько, насколько позволит слабина. Вам лучше всего задраиться и отсоединиться.

Пальцы Наиси Но-Ку взяли пару аккордов. По — прежнему рассеянно Старфайндер заметил, что костяшки у нее с ямочками.

— Готово, — сказала она.

Плот оторвался от 21—го и повис, словно кубический пузырь, прямо у «правого борта» кита. Пальцы Наиси Но-Ку продолжали выбивать мелодию, и Старфайндер распознал эту беззвучную композицию — Рахманинов, «Прелюдия до — диез минор». Плот отзывался на нее, медленно подбираясь все ближе к «борту» кита и разворачиваясь. Наконец они оказались лицом к нему. Старфайндер указал на трещину шире остальных.

— Здесь.

Наиси Но-Ку осторожно провела плот между краев трещины— пещеры, внутрь кита. Эти края остыли до бледно — розового оттенка, но стены за ними оставались тускло — красными. Как только они оставили позади трансстальную внутреннюю ткань, краснота исчезла. Теперь стены из измененной стали источали только приятный фосфоресцирующий свет, которым так славилось внутреннее пространство космических китов — а также и кораблей из космических китов. «Немеркнущий свет», наличие которого не мог объяснить никто, даже женщины — техники, составлявшие основной штат орбитальных лабораторий, занимающихся изучением астро — китообразных.

Стены расступались все шире, и плот, по — прежнему отзывающийся на «Прелюдию», продвигался внутрь гигантской полости. Теперь появилась возможность отличать верх от низа — у этих полостей или камер внутри космического кита обязательно был вогнутый потолок и плоскую палубу (или пол), как будто эти существа предчувствовали свою судьбу и готовились к ней заранее. Эта, выбранная ими, полость была типичной. Она вела в другую, точно такую же, а та в свою очередь вела в третью. Космические киты, которые, как и положено, походили на морских китов, во многих отношениях куда больше напоминали разделенный на камеры наутилус.

— Мне говорили, — ни с того ни с его заявила Наиси Но-Ку, — что на Дёрте люди питают предубеждение против секса. И воспитывают такое же отношение к нему у своих детей. Прямо как пуритане в древности.

Вздрогнув, Старфайндер прекратил в своем сознании колотить в дверь и отступил в реальность. Но была ли это реальность? На одно ужасающее мгновение он усомнился в этом.

В полости, куда только что вошел плот, была два выхода.

— Воспользуемся тем, что справа, — скомандовал он. Его дезориентация немного уменьшилась. Однажды ему удалось отыскать центральный нервный узел кита за время, равное половине того, что обычно требовалось Ионе. Он был мастер своего дела. Иначе компания не стала бы так долго держать его в списке состава на действительной службе.

Теперь плот вошел в очень изящный переход, который однажды станет корабельным коридором. Он вел к очередной последовательности камер.

— Так мне сказали правду, Старфайндер? — спросила Наиси Но-Ку. — Ты поэтому терпеть не можешь секс?

Он понимал, что она пытается спровоцировать его — и менее всего, чтобы свести счеты, скорее от необходимости скрыть собственное беспокойство, — но это знание ничего не значило для него. И она ничего для него не значила. Ничто не имело для него никакого значения. Кроме двери…

Он заметил, что в свечении появился голубоватый оттенок. Наиси Но-Ку тоже заметила это.

— Мы подходим все ближе, — заметила она.

В ее голосе слышался страх. У Старфайндера страх никогда не был составной частью его работы. А даже если и был, то он просто этого не помнил.

Ему больше не требовалось отдавать указания Наиси Но-Ку. Густеющая синева сама указывала дорогу. Эта синева была признаком излучения 2-омикрон-vіі из центрального нервного узла. Ганглий кита, пока его запас 2-омикрон-vіі остается нетронутым, продолжает жить даже после того, как сам левиафан умрет. Даже после того как кит отключается и по существу мертв. Чтобы полностью вывести его из строя, ганглий следовало полностью разрушить.

Синее излучение, в котором перемещался плот, было смертельным, его прямое воздействие мгновенно убило бы и его, и девушку. Но плот сконструировали так, чтобы не допускать Смерть внутрь. Несмотря на столь близкое соседство Смерти, а, возможно, именно поэтому, Наиси Но-Ку продолжала пренебрежительно отзываться о мужских способностях Старфайндера.

— И надо же такому случиться, что из дюжины Ион в списке, — сказала она, — компьютер выбрал мне в напарники этого лицемерного пуританина с Дёрта! Лучше бы я осталась на Ракуне!

Старфайндер едва слышал ее. Теперь в его сознании нарастал шум, шум, слагавшийся из стука в его висках и грохота его кулаков по закрытой двери. Затем плот повернул к очередному переходу и вошел в камеру более крупную, чем та, которую он только что прошел, и внезапно их со всех сторон окутала синева такой насыщенности и яркости, что перед ней блекла синева излучения в переходе. Ее источник — ганглий — неясно вырисовывался перед ними.

Отношение общества Дёрта к сексу действительно отличалось чрезмерной строгостью, но эта строгость не произрастала из нравственных ценностей древних пуритан. Первые поселенцы на Дёрте составляли религиозный культ так называемую неоессейскую церковь, и их потомки не изменились и не отклонились от аскетизма, заложенного в основу их веры. Христос представлялся им ессейским монахом, который отрицал секс, и хотя обитатели Дёрта не могли считаться настоящими ессеями, они жили, совокупляясь лишь по необходимости, а не по каким — либо другим причинам, только чтобы сохранить общество и обеспечить общину работниками. Дети считались общественной собственностью; общинные школы, которые они посещали в возрасте от трех до пятнадцати лет, были очень строго разделены по половому признаку и играли роль дома, церкви и класса. Образование больше замалчивало, чем просвещало, делало акцент на прошлом за счет настоящего и под любым предлогом избегало тех областей знаний, которые вступали в противоречие с верованиями неоессеев. Если сокращенные курсы по таким относительно современным предметам, как антропология и философия Юнга, и входили в учебные планы, то лишь потому, что общество желало относительно прилично ознакомить своих будущих просветителей с теми аспектами научной мысли, не доверять которым им должно больше всего. По завершении образования дети мужского пола работали на общинных полях, а дети женского пола — на общинных кухнях. Лица мужского пола достигали официального совершеннолетия в восемнадцать лет, а лица женского пола — в семнадцать. С этого момента разрешались браки, но супруги могли жить вместе только тогда, когда численность населения данной коммуны позволяла некоторый прирост, и только тогда в ее ряды могли влиться новые члены. Все браки ограничивались достижением возраста сорока и, соответственно, тридцати восьми лет; бывшие супруги оба получали привилегию служить своей общине на религиозном поприще, причем мужчины получали звание «монах», а женщины — звание «монахиня». Монахи и монахини пробавлялись орехами и ягодами, трижды молились утром, трижды днем и трижды вечером. Каждый день четырежды обливались холодной водой. Ходили босиком, с грозными лицами. И одевались в серые рясы до пят, с капюшонами.

В семнадцать лет Старфайндер уже насмотрелся на работу на пшеничных полях, где мотыжил землю, зашвырнул подальше мотыгу и пересек напрямик почти всю страну, чтобы попасть в ближайший космопорт. Он добрался туда на попутном челноке и в итоге оказался зайцем на грузовом корабле, как раз перед тем как тот отправился в светоскоростной рейс в сторону Туле**.

Он не сознавал, что в его сознании появилось понятие «заяц», как капитан этого фрейтера не сознавал, что «заяц» появился на его корабле.

Ганглий походил на гигантскую розу.

Синюю розу.

Она заполняла половину камеры, лепестками едва не касаясь стен. Казалось, что камера — сад, а роза проросла из его плодородной почвы за долгую восхитительную весну, теплую и дождливую.

Именно здесь хранилось содержимое памяти кита; именно здесь было то, что позволяло ему принимать решения, то, что позволяло ему управлять массивным телом, здесь помещались его глаза и уши — всеобъемлющий аудиовизуальный аппарат, который накрывал область с радиусом, измеряемым в парсеках.

Средства управления на контрольной панели манипуляторами — «руками» походили на пару гибких металлических перчаток. Старфайндер сунул в них дрожащие руки. Его неизменно потрясала красота этой «розы», но эта красота не могла заслонить память о его слепоте, о том времени сплошной темноты, когда по иронии судьбы он «читал» все те книги, которые никогда и не думал читать, пока его глаза могли видеть.

— Стебель, — сказал он Наиси Но-Ку. — Подойди к нему как можно ближе.

Она снизилась, так что плот оказался всего в нескольких дюймах над полом камеры, а затем осторожно пустила его вперед, удерживая ниже свисающих лепестков. Ее лицо в отблесках излучения «розы» было синим. Старфайндер протянул «внешние руки» вниз, к закрепленному на фартуке металлическому контейнеру, отпер замок, удерживавший на месте крышку, и поднял ее. Тем временем плот, повинуясь Наиси Но-Ку, занял нужную позицию, и Старфайндер извлек из контейнера первый заряд. Неопластический. И закрепил на стебле.

Медленно и осторожно он закрепил еще три заряда.

— Этого вполне достаточно! — фыркнула Наиси Но-Ку. — Большинство Ион используют всего два!

— Этот Иона всегда и все делает наверняка. — Он закрепил пятый заряд.

— Дурак! Ты разнесешь на куски и нас вместе с его мозгами!

— Она права, Старфайндер! — выкрикнул с обзорного экрана, Кессельман, до сих пор хранивший благоразумное молчание. — Уводи плот подальше оттуда, Наиси Но-Ку!

Она уже выводила плот из — под лепестков. Теперь она развернула его и вела к выходу из камеры, в тот коридор, по которому они попали сюда. Старфайндер не возражал. Он высвободил руки из «перчаток» и стоял, тупо уставившись сквозь прозрачную стену на затухающую синеву, прислушиваясь к шуму в собственной голове.

Когда окружавшая их синева исчезла и свечение, исходившее из стен, вновь возобладало, он сказал:

— Такой дистанции достаточно. Мы убьем его отсюда.

Они были в полости, не слишком удаленной от трещины, через которую они проникли внутрь кита. Наиси Но-Ку, теперь более спокойная, остановила плот и теперь разворачивала его. Наконец они встали «лицом» к тому направлению, с которого входили внутрь.

— Ты уверен, что мы в безопасности?

— Уверен, — сказал Старфайндер.

Его руки кровоточили от ударов по металлической двери, но, не обращая внимания на кровь, он вытянул указательный палец правой руки, чтобы нажать на маленький красный переключатель на правой стороне панели управления манипуляторами — «руками». Он толкнул его вниз на четверть длины хода, затем на половину, затем на всю длину. В конце концов он отвел его назад, в исходное положение.

Они стали ждать.

Разумеется, никакого звука не могло быть.

Постепенно свечение стен утратило ровность и стало зыбким. Затем оно замерцало, меняясь от максимальной яркости к почти полной темноте, словно у стробоскопа. Некоторые космические китобои говорили, что так космические киты кричат.

Плот начали бомбардировать синие осколки. Он вздрагивал при каждом ударе.

— Самоубийца! — выкрикивала Наиси Но-Ку. — Хочешь вместе с ним убить и нас!

«Картина на стене» снова ожила.

— Он сумасшедший, Наиси Но-Ку! Возвращайтесь на борт сразу, как кит всплывет!

Старфайндер, не обращая ни малейшего внимания на слова ни той, ни другого, пристально вглядывался сквозь прозрачную стену плота в стену камеры. Но эта стена была для него такой же невидимой, как и стена плота, и он видел только дверь… влекущую и пугающую дверь, которую каким — то образом должен был открыть — сейчас, пока кит умирал. Его руки бешено дергали ручку, с пальцев начало слезать мясо. Он крушил плечом дверные панели. Еще, еще, еще.

Он должен войти. Должен.

Его внимание незаметно распространилось и на девушку рядом с ним.

Возможно, она могла бы помочь.

Он обернулся и посмотрел ей в лицо, залитое психоделической фосфоресценцией. Увидев его глаза, она пронзительно завизжала.

Пожалуй, да… она была искомым ответом. Почему это не пришло ему в голову раньше? Она и была той самой комнатой. Комнатой за закрытой дверью.

И она же была дверью.

На самом деле все было чрезвычайно просто. Он не мог понять, почему потребовалось столько времени, чтобы осознать истину.

Он сделал шаг в ее сторону. Она вскочила и начала отступать.

— Держись от нее подальше, Старфайндер! — закричал Кессельман. — Если тронешь ее, убью!

Старфайндер не слышал. Слышал только визг девушки. Она продолжала пятиться от него, пока не дошла до стены по правому борту. И скользнула вдоль нее — лишь для того, чтобы оказаться в ловушке, загнать себя в угол. Теперь он слышал и крики кита, не только ее крики. Когда она начала защищаться, он хлестнул ее наотмашь по лицу тыльной стороной ладони, и она упала. Старфайндер — на нее. Он сорвал с нее короткое платье — рубашку и нижнее белье. Ее отчаянные крики слились с криками кита. Наконец — то он нашел ручку и повернул ее. Дверь открылась, и он вошел. В комнате царила непроницаемая темнота, с вкраплением многоцветных огней. Они кружились в диком водовороте, мешая видеть. Но недолго. В конце концов он увидел единственного обитателя этой комнаты.

— Мои поздравления, — сказала Смерть. — Вот мы и встретились снова.

В этот миг кит был извергнут на поверхность Океана пространства — времени, а вместе с ним и 21—й.

* * *

Кессельман выстрелил в Старфайндера через несколько секунд после того, как плот повторно состыковался с 21—м. Он использовал «Венц и Арбингер» 436 калибра. Старфайндер с радостью принял рану, но Кессельман оказался скверным стрелком, и рана оказалась незначительной.

Корабельный врач навестил Старфайндера в лазарете вскоре после того, как «Гринлайт» взял курс на Орбитальные верфи Фарстар****. Если не считать Старфайндера, лазарет был пуст.

Врач закончил перевязку.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— …Хорошо.

Врач в свое время прочел «Войну и мир» и всякий раз, заглядывая в глаза Старфайндеру, вспоминал князя Андрея, вырвавшегося из объятий смерти, но так и не оторвавшегося от нее совсем. «Боже мой! — подумал он. — Что мы делаем с этим человеком?» Вслух он произнес:

— Я могу принести голокуб, если хочешь. Программы только корабельные, но не худшая подкормка для мозгов в Галактике.

— Я бы лучше обойдусь без него.

«Мы, что он болен, — текли дальше мысли врача, — и нам известно, что его болезнь лишь отчасти результат того, что он занимался уничтожением ганглиев. И все — таки мы игнорируем основную причину и между припадками упорно «взрываем» его мозг с тем, чтобы он и дальше мог помогать компании наполнять ее денежные сундуки, и сам я знаю все это, но своим молчанием лишь потворствую этому».

— С девушкой все в порядке? — спросил Старфайндер.

— Переживет. Как раз сейчас, она переживает это в корабельном баре. Капитан уже сполна расплатился с ней… разумеется, от имени компании.

Старфайндер нахмурился.

— Были и другие. Я знаю, что были. Но, похоже, никак не могу вспомнить.

Все забываю и продолжаю игру…

— Их было три. Участь, на которую ты их обрек, нельзя классифицировать как «хуже смерти», поэтому я бы не беспокоился о них. Спрашивай — и получишь ответ… тем или иным образом.

— А Кессельман?

— Вернулся к своим обязанностям… получив строгое предупреждение держаться от тебя подальше. Я бы не советовал тебе выдвигать против него обвинения.

— Я и не собираюсь.

— Все равно это ни к чему бы не привело. Инцидент не отмечен в бортовом журнале.

Старфайндер умолк. Он чувствовал тяжесть в руках и ногах и во всем теле. Огромная слабость и ужасающее отчаяние навалились на него подобно тяжеленной туше кита. Он сразу забыл, что корабельный врач все еще в лазарете. Затем, вспомнив, что тот здесь, спросил:

— Есть еще такие, как я?

Врач покачал головой.

— Нет. Ты единственный в своем роде… как в плане опыта и знаний, так и в плане психоза. Почему ты не уйдешь, Старфайндер?

— Не могу.

— Ради бога, уйди, вернись туда, откуда пришел, постарайся стать нормальным человеком!

— Нет.

Корабельный врач вздохнул. Как бы то ни было, он попытался.

— Тогда все идет к тому, что тебе необходима новая серия мозговых «взрывов».

— Стало быть, так.

Врач еще раз заглянул в глаза Старфайндеру. И быстро отвернулся.

— Я спущусь сюда завтра, еще раз осмотреть тебя, — сказал он и ушел.

Оставшись один, Старфайндер долгое время лежал без движения. Теперь проблема была не в том, как открыть дверь, а как закрыть ее.

Наконец он встал и с трудом побрел к бортовому телескопу. Ему хотелось увидеть кита. Своего кита. Он хотел порадоваться чужому несчастью, глядя на него.

Ему не пришлось подстраивать телескоп. «Гринлайт» все еще находился в начальной стадии разгона, и буксируемый на тросе «улов» тянулся позади корабля широким полукругом; последние в этой связке двигались параллельно кораблю и в противоположную от него сторону. Кит Старфайндера был прямо напротив телескопа, возможно, в трех милях.

Он наблюдал, как тот проходит мимо. Звездный свет дождем падал на него от «Камелота», от громадного «древа космоса»… и трещины на его боках теперь казались всего— навсего слабыми вертикальными линиями, а выбоины от метеоритов — рябью света и тени. Пока он наблюдал за прохождением кита, он увидел на нем лицо, почти так же, как его далекие предки видели лицо на Луне. Но здесь было совершенно иное. Это лицо не было универсальным, обычным «лунным ликом»… И вдруг он услышал, как дверь с шумом захлопнулась. И мгновенно почувствовал, что свинцовый груз в его желудке «растаял», с плеч свалилось тяжкое бремя, а конечности освободились от изнурительной тяжести, и понял, что с этой минуты больше не будет убивать китов. Потому что лицо на теле кита было его, Старфайндера, лицом.

И вот, открылась новая дверь. Дверь в холмы и зеленые луга, наполненные свежим дыханием весны, в небеса, очищенные от въевшейся зимней копоти и грязи, в далекие, сияющие светом, города. Дверь к жизни, любви и смеху. Он переступил через порог… в одиночестве, как подумалось ему. Но он ошибался. Безбилетный пассажир с Дёрта шел рядом с ним.

Глава 1. Кладбище космических китов

Орбитальные верфи Фарстар**** для обитателей планеты были и источником красоты, и источником процветания. Красоты — благодаря свойству находящихся на орбите космических китов, преобразуемых в космические корабли, отражать свет, а процветания — благодаря наличию рабочих мест, создаваемых этой самой конверсией и постоянной потребностью в производстве необходимых для нее материалов, деталей и прочего.

Хотя число этих огромных, напоминающих с виду астероиды созданий разнится, в каждый данный момент, их редко бывает на орбите меньше двенадцати, ведь, как правило, стоит только одному из них стать настоящим кораблем и уйти с орбиты, на его месте тут же появляется другой. Ночное небо планеты Фарстар**** гораздо богаче благодаря их присутствию. Подобно ярким Венерам, они поднимаются через неравные промежутки на востоке, быстро взбираются в зенит и скользят вниз по темному небосклону, чтобы «зайти» на западе. Заинтересованный наблюдатель может ночь напролет следить за прохождением этих прекрасных лунозвезд и размышлять, если у него есть такая склонность, о том, как далеко в прошлое они путешествовали. Настоящее, скажет вам любой космический китобой, — не более чем поверхность Океана Пространства — Времени. Живой космический кит может нырять под эту поверхность всякий раз, как у него возникнет такое желание, и оставаться в потерянном времени, — да что там, может стремительно нырять на самое дно Океана.

Иногда корабельные верфи называют кладбищем космических китов, но в коннотативном смысле это неверный термин. Космические киты прибывают сюда не по собственной воле или не потому, что захотели умереть. Их доставляют сюда китобои, которые преследовали их в море, и Ионы, уничтожившие их ганглии. Они умирают не на Верфях. Они уже мертвы по прибытии.

По крайней мере предположительно.

Занавес поднимается. Мы видим человека, который сам когда-то был Ионой.

Имя: Джон Старфайндер.

Возраст: 33 года.

Место рождения: Дёрт.

Расовая принадлежность: натурализованный голианин.

Профессия: специалист по движущей ткани.

Сценой служит чрево одного из обращающихся по орбите космических китов. Этот кит не из числа убитых самим Старфайндером — он уже давно прекратил убивать их. Нет, в «преступном» убийстве этого кита повинен другой Иона.

Картина вполне симпатичная, поскольку реконструкция, точнее, конверсия, близится к завершению. Кит представляет собой почти законченный корабль. Ячеистое нутро теперь занято каютами, трюмами, коридорами, переходными трапами и люками. Сверх того, его растрескавшуюся, в метеоритных оспинах «шкуру» с помощью машин содрали, обнажив трансстальную ткань. Вулканические щели на боках заделали, а всю внешнюю поверхность выровняли и отполировали до гладкости женского бедра. Гиперацетиленовые горелки реконструкторов придали напоминавшему астероид телу подобие симметрии, и целые ряды прорезей под телескопы украсили его некогда голые бока. По правому борту причальный отсек уже щеголял наличием многоцелевого, обеспечивающего самую разную жизнедеятельность плота — класса не ниже чем «Старейнджер — IV». Система искусственной гравитации, обогащаемая с помощью гидропоники атмосфера и температура 70 градусов по Фаренгейту, пришли на смену исходным почти полной невесомости, вакууму и абсолютному нулю.

В сознании Старфайндера возникло странное изображение, и это заставило его задержаться в наполненном фосфоресцирующим свечением коридоре, по которому он шел. Коридор тянулся во всю длину четвертой, самой нижней, палубы и обеспечивал доступ к носовому трюму, к отсеку с генератором искусственной гравитации, к механическим мастерским, к станции регенерации, к отсеку управления внутренней атмосферой, к гидропонному саду и к самым разным складам и хранилищам. Кроме того, коридор позволял пройти к отсеку движущей ткани, где Старфайндер работал дни напролет, занимаясь подготовкой «плавников» кита для окончательного соединения с гигантским двигателем Эйнштейна — Розена, который, согласно графику, предстояло ввести в строй через неделю, считая с сегодняшнего дня.

Изображение, появившееся в его голове, можно передать следующим образом:

Старфайндер оказался в затруднительном положении. Когда возникло это изображение, он как раз думал об ангеле Глории Уиш, и не усматривал никакой связи между

((*)) и его собственными мыслями.

Вскоре ((*)) постепенно затухает в его сознании, и он идет по коридору дальше, в среднюю часть корабля, к сходному трапу. Двенадцатичасовой рабочий день окончен, и подобно библейскому Ионе он жаждет быть извергнутым из чрева кита. Жаждет встретиться с ангелом Глорией Уиш, спуститься по звездному лучу и отправиться с ней в портовый город Сверц, который он начал называть родным.

Вероятно, именно поэтому изображение и появилось у него в голове: его утомило чрезмерное обилие работы и чрезмерное обилие Глории Уиш. Возможно, именно поэтому изображение появилось снова, на этот раз в виде точной копии:

И снова Старфайндер останавливается. Он стоит на одной линии с дверью механической мастерской; подножие сходного трапа прямо впереди, справа от него. Теперь он не просто озадачен, он напуган. когда-то давно, у него были причины сомневаться в собственном здравом рассудке; теперь он снова сомневается.

Копия ((*)) быстро тает, но, еще не успев исчезнуть, замещается другим изображением. Оно имеет небольшие отличия:

Более того, с ним появляются слова; но источник слов — сознание Старфайндера:

Сто свежих роз приносит утро в сад;

Одной, вчерашней, не вернуть назад.

И первый летний месяц, месяц роз,

Вас унесет, Джемшид и Кей — Кубад[1] Тогда первое изображение — символ розы, второе — две розы, третье — мертвая роза и живая. Если Старфайндер и не знает, что означают эти тайные знаки, то знает его подсознание.

Подсознание дает ему новый ключ:

Розы — синие

Теперь он пристально вглядывается в дверь механической мастерской. Механическая мастерская заняла место прежней камеры, где помещался ганглий кита. Здесь, в своем ганглии, кит хранил свою память, здесь рождались и рассматривались его мысли, здесь кит принимал решения, здесь кит предавался грезам. И ганглий, как все подобные ганглии, имел форму гигантской розы…

Синей розы.

Теперь понятно. Розы действительно синие.

Вырвавшись из оцепенения, Старфайндер проходит оставшееся расстояние до сходного трапа и начинает подниматься. К тому времени как он добрался до причального отсека, тайные знаки мало — помалу полностью исчезли из его сознания. Ничто не заняло их место; и все равно он все еще не опомнился от потрясения, когда присоединился к другим реконструкторам, которые все как один были одеты в серые комбинезоны, такие же, как его собственный. Один из них — начальник смены. Он стоит ближе всех к шлюзам, дожидаясь вместе с остальными прибытия ангела Глории Уиш. Старфайндеру он не нравился. Начальник смены агрессивен, высокомерен, черств и к тому же льстив. Чурбан. Неспроста он стал начальником смены.

Прибытие ангела Глории Уиш встречают радостным весельем, хотя она появляется здесь каждый вечер, в один и тот же час, чтобы выставить охрану и забрать реконструкторов домой. В действительности она, разумеется, никакой не ангел, но реконструкторы считают иначе. Старфайндер спал с нею — как и большинство рабочих, которых она подвозила к их китам и отвозила обратно. Но со Старфайндером все было по — другому, потому что именно его она выбрала сама, чтобы заняться делом на «Л». Ее серебристый комбинезон в обтяжку подчеркивает полноту груди, соски торчат из небольших отверстий, проделанных специально. У нее широкие, но гибкие бедра и длинные стройные ноги. У ее нестареющего лица классический абрис; гладкая чистая кожа сияет красотой, красота переливается радугой в ее зеленых глазах. Волосы уложены вокруг головы в виде яркого как солнце кольца.

Она не только хозяйка службы челночных перевозок, но и главный акционер ОКК. Кроме того, она одна из «Семи сестер» — правящей верхушки Гола. Подобно всем взрослым женщинам Гола, она практически бессмертна благодаря криогенной капсуле, имплантированной в ее левое предсердие, когда она достигла совершеннолетия. Такого рода капсулы настроены на сердечный ритм, и когда, в каждом отдельном случае, сердечные сокращения останавливались, капсула «пропитывала» все тело ро — кси— частицами, вызывая почти мгновенную криогенизацию. Одновременно капсула направляла сигнал в одну из стратегически размещенных лабораторий декриогенизации, и тело мигом обнаруживали и транспортировали в одну из ближайших. Все лаборатории такого рода располагались под землей и по вполне понятным причинам в конце концов получили название «крипты», то есть склепы. В каждой из них постоянно дежурил криогенный техник. Поступающие туда тела хранились в криогенных холодильных установках до тех пор, пока не появится возможность восстановить их и декриогенизировать, время ожидания определялось общественным положением декриогенизируемого. Поскольку техника хирургии и лечебные процессы на Голе граничили с чудом, с человеческим телом редко могло случиться что — то непоправимое, такое, что нельзя было бы исправить или вылечить; таким образом, практически ничто не ограничивало число смертей, которые могла перенести жительница Гола, всякий рач снова возвращаясь к жизни. И только если в момент смерти повреждалась сама криогенная капсула, декриогенизация становилась невозможной. Подобное затруднение в конце концов, вероятно, и стало причиной возникновения среди местных мужчин известной поговорки: «единственный способ избавиться от ненужной женщины — вогнать кол ей в сердце».

Отсюда не следует, что мужчины Гола злобствуют, пытаясь выступать против бессмертия. Женщины Гола взбирались по эволюционной лестнице быстрее их, и по некоторым причинам это вылилось в резкое сокращение их рождаемости. В результате мужское население Фарстар**** куда больше, нежели женское, и эта диспропорция становится все более существенной из — за притока мужской рабочей силы из других миров. Нет, мужчины Гола вполне реалистически оценивали свое положение смертных. Им и так уже приходится делить пирог со слишком многими себе подобными… так с чего бы им хотелось делить его с еще большим их числом? По той же причине они не злобствовали и по поводу того, что пирог несколько раз подогрет. Кому нужен холодный пирог, когда можно получить подогретый, только что вынутый из омолаживающей духовки?

Неизбежная нехватка пирога компенсируется щедростью женской половины населения Гола. Неразборчивые связи длятся неделю, прежде чем возникает «Л», и возобновляются неделю спустя после того, как «Л» заканчивается. Во всяком случае, на Фарстар**** немногим мужчинам повезло настолько, чтобы считать женщину исключительно своей, как вскоре повезет Старфайндеру. Через неделю с небольшим Солнечный Врач удалит одно из его ребер, химически обработает, чтобы придать ему гибкость и защитить от разложения, и превратит в ожерелье для Глории Уиш — символ их с ней единения.

Реконструкторы цепочкой проходят через шлюз причального отсека в корабль — шаттл, а охрана принимает под свою ответственность кита. Ангел отправляет свой образцовый корабль с головокружительной высоты прямо к сине — зеленому Голу. Со всех сторон пульсируют звезды, а прямо над ними кит превращается в яйцевидную луну; вниз, вниз, вниз падает корабль, покидая небеса, и за зоной сумерек, частично накрывающей Гол, уже можно различить сияние главных городов равнины — Сверц, Даун, Генен, Ллурид. И вот зона сумерек летит вперед, к встрече со стремительно падающим кораблем, и вперед движется город Старфайндера, Сверц, но ему некогда смотреть на него; он смотрит через потолочное окно на мертвых китов в небесах и на звезды позади них, расцветающие в ночи времени — пространства. В дальней дали растут незабудки, в нескольких парсеках справа от них растут желтые нарциссы. Еще выше колокольчики, ландыши… Однажды я отправлюсь на праздник весны в небеса… что-бы потрогать колокольчики, вдохнуть благоухание лилий, сорвать

((*))…

Ангел Глория Уиш провожает его домой, как делает каждую ночь, в своем импортном автомобиле на воздушной подушке. Она предлагала купить ему такой же автомобиль, но он отказался. Он все еще новичок на дорогах Гола; частицы Дёрта все еще липнут к нему. Но он поклялся стряхнуть их с себя.

Он задается вопросом, что ответил бы, предложи она купить ему бессмертие. Но подобные размышления — чисто академические: бессмертие не продается. Женщины Гола прижимисты в том, что касается этого процесса, — так обычно берегут свои кровные деньги. Они рассматривают его как свою исключительную собственность. Возможно, с полным на то правом, ведь это они, и только они проводят этот процесс. В конечном счете его доведут до совершенства и на других заселенных людьми планетах, и все человечество уподобится богам; но пока этот пантеон будет ограничен лишь женщинами Фарстар****.

Старфайндер склонен думать, что ответил бы «нет».

Глория Уиш прощается с ним у входа в высотное ярко освещенное здание, где он живет, и говорит, что заглянет попозже. Деловая женщина, прежде чем отдыхать, она должна разобраться с множеством дел, требующих постоянного внимания. Он машет ей на прощание рукой. Она уже быстро удаляется, исчезает из вида. Однако он не уходит в здание. Вместо этого он идет по широкой авеню, поворачивает направо, в узкую, тускло освещенную боковую улицу и проходит ее почти всю, до небольшого кафе, которое называет своим пристанищем. Там он заказывает «Магелланово облако», настоящую бурду, которая, несмотря на свое небесное название, содержит девяносто девять процентов дешевого джина и один процент разведенного стеста (депрессант, который вместе с алкоголем парализует неокортекс). Он садится за столик в углу, небольшими глотками смакуя свое пойло. Несколько других завсегдатаев кивают ему, и он кивает им в ответ. Этих людей он встречал здесь и раньше. Здесь его прибежище, но он ни разу не пытался завязать с кем — нибудь беседу, а те беседы, что пытались завязать с ним другие, мало интересовали его. Он необщителен.

После двух «Магелланова облаков» он уходит. Узкий проход, по которому он идет, больше похож на переулок, чем на улицу, и здесь так темно, что в первый миг Старфайндер даже не может разглядеть женщину, которая вдруг кидается к нему из темного дверного проема, не может вовремя избежать столкновения с ней. Он не успевает остановить ее; она обхватывает его за шею и целует прямо в губы. Поцелуй влажный, а ее руки так крепко обхватывают его шею, что ему не повернуть головы. Он хочет оттолкнуть ее, но усилие оказывается напрасным — она внезапно выпускает его из объятий, делает шаг назад и исчезает в той же тьме, из которой появилась. Бледное пятно лица, окутанное тьмой тело, смутно различимый наряд — и ничего. Вероятно, проститутка из внешнего мира, робко искушавшая потенциального клиента; почти сразу осознала, что ее товар не требуется, и отказалась от дальнейших попыток. Служба иммиграции на Голе не останавливается ни перед чем, чтобы не допускать сюда подобных «космонавток», но нескольким из них, так или иначе, удается проскользнуть. Гол по понятным причинам притягивал их как магнит.

Поцелуй оставил на губах Старфайндера горьковато — сладкий привкус, и он трет их носовым платком, но привкус не исчезает, пока он не поднимается к себе на десятый этаж и не полощет рот раствором антисептика, и даже тогда привкус не исчезает полностью. Его следы держится — или, возможно, это лишь плод его воображения, поскольку он ненавидит проституток, по крайней мере таких явных, так сильно, как может ненавидеть лишь человек, выросший на Дёрте.

В его квартире три комнаты, но у них общий потолок — эти помещения отделены одно от другого перегородками, высотой всего — навсего по пояс. Как все прочие потолки в этом высотном здании, его потолок являет собой голографический экран, отображающий небо, каким его «видит» голографическая камера, установленная на крыше здания. Посреди потолка — неба располагается тускло — желтый точечный ориентир: Мать — Земля. Разумеется, видна не сама планета, но таким образом ее можно ощущать. Даже Старфайндер, который никогда не видел ее воочию, ощущает ее присутствие. Пуповина длиной не в один световой год протянута от его пупка к ее легендарным берегам. Подобно всем его современникам на Фарстар**** и на других заселенных людьми планетах, он до такой степени землянин, как будто родился на Земле. Они и он — дети Земли… наследники ее духа.

Он раздевается, принимает душ, бреется, облачается в домашнее. Заказывает ужин по сервосети. И, пока занят едой, время от времени посматривает на кубический экран. Представление, очень тонко превозносящее добродетели женской половины населения Гола, идет уже давно. Он едва видит актеров. Вместо них он видел розу:

— Итак, кит, — произнес он, — ты все же не умер.

Он хмурится — в голове сам собой возник вопрос: «Я схожу с ума?» Он чувствует мгновенный укол ужаса. Он уверен, что в здравом уме.

Закончив ужин, он ложится на кровать и смотрит вверх, на голографические небеса. Кит поднялся на востоке и карабкается к зениту. Вот он «переехал» Мать — Землю и начинает спуск. Но это не его кит. Это совсем другой левиафан.

Старфайндер вспоминает о последнем сообщении, полученном от кита. И воспроизводит эту пару непонятных знаков в своем сознании:

Послание достаточно ясное. Кит отрастил второй ганглий, о чем не знал Иона, уничтоживший первый узел. Возможно, кит готовился к делению, чтобы размножиться. И Иона, не подозревая, что ганглиев два, уничтожил всего один.

Второй наверняка был при этом поврежден. В противном случае кит давным — давно нырнул бы, и вынырнул совсем в другом месте. Столь же очевидно, что второй ганглий должен располагаться в отдельной камере… в камере, которую так и не обнаружили реконструкторы. Есть шансы, что она размещается рядом с механической мастерской, хотя и необязательно. Заряды, которые использовал Иона, могли повредить ее одной только ударной волной, где бы эта камера ни находилась.

Старфайндер никогда не слышал, чтобы киты пытались общаться с людьми. Установленный факт, что они могут общаться и общаются друг с другом, и на очень больших расстояниях. Но общение с человеком? Немыслимо.

Тем не менее у этого кита было очень много времени для размышлений. Может быть, он решил, что существуют и куда худшие бесчестья, чем попросить одного из его истязателей восстановить его ганглий. Например, смерть.

Старфайндер неожиданно усмехается.

— Что ты предложишь мне, кит, если я все устрою для тебя?

И тут он понимает, что именно может дать ему кит; у него перехватывает горло, и он замирает, глядя на звезды. Но звезд не видит; они скрыты судном — левиафаном, которое отчасти космический кит, а отчасти космический корабль. Старфайндер видит себя — вот он стоит на мостике огромного судна — кита, и слышит собственный голос: «Ныряй, кит, ныряй!..». И кит погружается ниже поверхности Океана Пространства — Времени и стремительно падает в прошлое; звезды на обзорном экране мчатся назад, а телескопы и созвездия слегка меняются… Вниз, вниз, вниз, в туманы вчерашних дней человечества отправляется кит. А затем, столь же внезапно, как начался, нырок заканчивается. Кит появляется на поверхности в нескольких световых годах и за несколько эпох от исходной точки. По соседству с ним — черная ширь, в которой светится золотистая Мать — Земля: ее расплод совсем близко от нее. Он видит голубую Землю, облаченную в тонкий пеньюар туч; он мельком замечает голую луну и говорит: «Подойди ближе, кит. Я хочу видеть тех болванов, что называли себя королями, хочу видеть древние империи; хочу видеть закованных в броню слонов Карфагена и Адриана за строительством его стены. Я хочу видеть поднимающегося на холм карлика Аттилу и отвратительную орду, что следует за ним… Я хочу видеть все, о чем читал, когда был слеп… когда ты ослепил меня, кит… Нет, не ты, твой брат. И я хочу, ох как я хочу, больше всего на свете, опуститься на дно Океана Пространства — Времени, стать свидетелем Начала и отыскать, если удастся, в изначальном хаосе смысл и цель сотворения мира, смысл и цель жизни…».

Пот поблескивает на лбу Старфайндера, в груди невыносимо болит. «Если ты можешь, дай мне это, кит…»

Слышен перезвон курантов, и у кровати Старфайндера загорается голографический куб — экран. На нем — сияющее лицо ангела Глории Уиш.

— Позволь мне войти, любовь моя. Я принесла тебе корзину поцелуев.

Она одета в обтягивающие тончайшие кружева, сквозь которые ее соски просвечивают как две розы. С величием богини она стремительно плывет по комнате, посрамляя окружающее. Она дезактивирует свое единственное одеяние, и оно соскальзывает на пол. Она, как сервированный стол, простерта перед ним, а он — путник из дальней земли, страстно стремящийся вновь отведать кушаний, которые с жадностью поглощал лишь прошлой ночью.

Она гасит свет и обнимает его; звезды спокойно взирают с высоты на их любовные утехи. И так же спокойно, когда ее любовник уже обессилен, она берет одну из ампул, что принесла в своей сумочке, и делает ему инъекцию, вливая кровь Старфайндера их приапическое содержимое… Она взбирается на него — ненасытная богиня — зверь, ангел, низринутый с небес. Вот день Старфайндера; вот женская половина общества.

Пресыщенный и все же странно опустошенный, Старфайндер забывается беспокойным сном. Ему снится то, что с недавних пор он видит все чаще. Как будто он в чем — то вроде колодца. Стены и дно здесь из холодного камня, свет проникает только в узкую щель прямо над его головой. Эта щель — следствие неправильного соединения двери — люка с каменным перекрытием. Как и во всех предыдущих снах, он колотит кулаками по двери, пытаясь сломать замок, удерживающий ее на месте, но, как и дверь в комнату, где обитала Смерть, она не поддается. Однако она не похожа на ту прежнюю дверь. Она совершенно другая, из тяжелых бревен, удерживаемых прочными поперечинами. А на Старфайндере не летний костюм и шляпа — радио, а тяжелая ряса с капюшоном, от которой несет застарелым потом и высохшей мочой. Нет, это совершенно другой сон, совсем другая подсознательная фантазия. В комнате наверху тюремщик, с которым ему нужно справиться, чтобы освободиться. Но прежде он должен вырваться из подземной темницы, и он колотит и колотит по бесчувственной двери, под тяжелой рясой пот, выделяясь из пор, струится по рукам и ногам. А свет из щели бьет по сетчатке, рассыпаясь на бесконечно малые частицы, которые вонзаются в мозг так больно, что сводят его с ума. Боль такая глубокая, что он открывает глаза, чтобы отбросить эти частицы прочь, однако по— прежнему видит их — они рассеяны над ним, но теперь не причиняют боли; они — звезды, звезды на небесном потолке, раскинувшемся над его кроватью…

Рядом спокойно спит Глория Уиш. А над ним пульсируют звезды.

Он отпускает свой взгляд в странствие по телу женщины, которая очень скоро сделает его своей «Л», и тут же остатки его сна испаряются. Что за мазохистские причуды подсознания, думает он, породили его?

Глаза Глории Уиш уже открылись, она улыбается ему в свете звезд. Внезапно он вспоминает про кита и решает — надо рассказать ей, что тот до конца мертв. Главный держатель акций ОКК и одна из «Семи Сестер», она в ответе за потенциальную опасность, какую представляет его второй ганглий. Более того, между ними не должно быть никаких секретов, раз скоро они станут одним целым.

Но он ничего не говорит ей об этом, пока лежит рядом с ней в свете звезд, не говорит и потом, когда они лениво сидят перед голографическим экраном и болтают. Он скажет ей завтра. Да, завтра. Но вначале ему надо убедиться, что у кита действительно есть второй ганглий.

А еще лучше сказать об этом начальнику смены. Убедившись, что сознание не обманывает его.

На другое утро во чреве кита он спускается по мидель — трапу на нижнюю палубу, точь — в—точь так, как делает это каждый рабочий день. Он устал, но не больше обычного. Единственное в его облике, что выдает в нем и утомление, и сдерживаемое волнение, — чуть более насыщенный цвет шрама от 2-омикрон-vіі на правой щеке.

Он осторожно вошел в механическую мастерскую, хотя никакой осторожности не требовалось. Камера, заключавшая в себе второй ганглий, должна быть хорошо отгорожена стеной от остального пространства внутри кита, в противном случае и он, и остальные реконструкторы умерли бы давным — давно.

Он закрывает за собой дверь. «Прислушивается». И ничего не «слышит». Тогда он сосредоточивает все свое внимание на первом послании кита, стараясь увидеть его мысленным взором:

Никакого ответа долго — долго нет. И вдруг:

Он снова сосредоточивается: «Где?»

На сей раз ответа нет.

Он не удивлен. Разве может единственное слово, переданное без визуального аналога, хоть что — нибудь значить для космического кита? Так что он до поры отвергает слова и сосредоточивает внимание на ближайшем трюме, на ближайшем отсеке и наконец на камере движущей ткани, воображая в каждом из них ((*)). Затем он полностью освобождает сознание и начинает ждать.

Он чувствует тень. Бледную и холодную, как смерть, исчезнувшую через доли секунды после того, как он начал осознавать ее. Он может без труда истолковать это. Это страх. Отчаяние толкнуло кита к тому, чтобы выдать наличие второго ганглия, но отчаяния недостаточно, чтобы преодолеть недоверие к человеку.

Нужна хитрость. Старфайндер каким — то образом должен обмануть кита, заставить его показать, где второй ((*)).

Поэтому он мысленно воображает кита — таким же образом, как прошлой ночью, когда лежал в постели, ожидая появления Глории Уиш; воображает его полностью реконструированным, за исключением движущей ткани, и себя полноправным капитаном на нем. «Ну, ныряй, — мысленно произнес он, закрепляя эти слова в сознании кита. — Ныряй, кит, черт тебя дери!» В его, Старфайндера, сознании кит ныряет, унося его, своего единственного пассажира, в прошлое. «Поднимайся на поверхность, кит! — командует он. — Возвращайся туда, где мы были». Кит послушно выныривает в настоящем.

Затем Старфайндер представляет, что кит — это грузовое судно, которым тот может стать в недалеком будущем. Он рисует себе, как трюмы кита до краев заполняет разнообразное сырье, а еще — угрюмого, злого капитана на мостике, насупленного мужчину, меряющего шагами его верхнюю палубу, тучного штурмана, размышляющего над картой в своей рубке, мрачного кока, готовящего на камбузе, и неопрятный экипаж, размещенный как попало в чреве кита. Наконец, желая удостовериться, что кит получил его послание и понимает, что из двух вариантов первый куда предпочтительней, Старфайндер, по — прежнему мысленно, изображает камеру движущей ткани так, как она будет выглядеть после установки и подключения двигателя Эйнштейна — Розена. Конкретное свидетельство того, что человек полностью подчинит себе кита и тот будет мертв.

Потом он ждет.

А пока ждет, с опозданием смекает, что заключил сделку с китом. Намекнул, что если тот выдаст ему место расположения второго ((*)), то он, Старфайндер, исправит любое из причиненных киту повреждений, а взамен кит должен стать его личной собственностью и подчиняться любому его приказу. В своем стремлении обмануть кита он сам угодил в ловушку.

Но это же нелепо. Человек не может заключить сделку с разумным астероидом. А даже если и может, где гарантии, что кит выполнит свою часть соглашения? И как, в этом отношении верить человеку? Все это лишь бесполезные гипотезы, ведь ни один кит, в каком отчаянии он ни был, никогда не согласится попасть в подобную зависимость.

Изображение из непонятных знаков, которое внезапно возникло в сознании Старфайндера, можно представить так:

Старфайндер потрясен.

Кит согласен пойти в рабство.

По — видимому, для космического кита смерть — такая же ужасная перспектива, как и для человека.

Второй ганглий помещался прямо под той палубой, где находился первый, в естественной камере или полости, пропущенной реконструкторами, вероятнее всего, из — за ее близости к внутренней ткани в брюхе кита.

Теперь, выяснив, где второй ганглий, Старфайндер должен уведомить о его наличии начальника смены, с тем чтобы можно было принять надлежащие меры. Поскольку механическая мастерская расположена не слишком высоко над внутренней брюшной тканью кита, то палуба, отделяющая мастерскую от этой полости, не может быть очень толстой. Транссталь, сталь с измененной структурой, которая и есть эта внутренняя ткань, — это сверхпрочный металлоорганический материал, но легко сдается на милость гиперацетиленовых горелок, созданных на корабельных верфях Фарстар**** и усовершенствованных так, чтобы обрабатывать ее. Сама же палуба состоит из менее твердой транс — стали; чтобы прожечь ее насквозь потребуется всего несколько минут. И чтобы взорвать и полностью уничтожить ((*)), времени понадобится ненамного больше… Одно дело — мечты о том, чтобы командовать космическим кораблем — китом и держать прошлое на своей ладони, и совершенно другое — превратить такую мечту в явь, когда подобный поступок означает неизбежное изгнание навеки из принявшего тебя общества и расставание навсегда с женщиной, по — видимому, с женщиной обожаемой. Старфайндер осознал, что вплоть до этого момента вел себя как безумец. Теперь, слава богу, здравый смысл вернулся к нему.

Он выходит из механической мастерской и плотно закрывает за собой дверь. Свое намерение немедленно отыскать начальника смены и все рассказать ему он еще не изменил. Но почему тогда он повернул направо, вместо того чтобы пойти налево, и идет к камере движущей ткани? Причина проста, как дважды два: второй ганглий не представляет непосредственной опасности, и начальника смены можно уведомить о его наличии и сейчас, во время обеда.

Старфайндер возобновляет вчерашнюю работу. Большая часть второстепенных изменений ткани завершена. Главные потребуют гиперацетиленовой «хирургии», баллоны и горелки для которой дожидаются его поблизости, в дальнем углу камеры.

Во время работы он думает о том, каким образом древние карфагеняне превращали слонов в боевые машины. Как они закрепляли «доспехи» на груди, на боках и на передних ногах слонов, как громоздили башни на их громадных спинах и как учили этих толстокожих нападать на врагов и топтать их.

По непонятной причине он никак не может выбросить из головы эти боевые машины карфагенян и думает о них все утро. Когда из интеркома доносится звонок, извещающий о перерыве на обед, он выходит из камеры движущей ткани и направляется по коридору к сходному мидель — трапу. Он торопливо минует дверь в механическую мастерскую, но недостаточно быстро, чтобы в его мозгу не выжгло парочку роз, живую и мертвую.

Кают — компания размещается на второй палубе, прямо над камбузом. Огромный шкаф заполнен продуктами в расчете на первое путешествие будущего корабля, однако провиант для команды рабочих более скудный. Впрочем, Старфайндер не голоден и едва обращает внимание на еду. В его голове по кругу несутся слоны, затаптывая его собственные мысли. Время от времени ни к селу ни к городу среди огромных нескладных животных возникает роза. И тогда он понимает, что дальше так продолжаться не может, он должен либо отделаться от своего бремени, либо взвалить его на плечи по — настоящему. А поскольку взять на себя такую ношу означает самому разрушить второй ганглий, чего он сделать не может, он идет к начальнику смены, который покончил с едой и сидит один за отдельным столом, ковыряя в зубах.

Старфайндер решительно намерен остановиться у стола и очень близок к тому, чтобы сделать это. Но в самый последний миг, начальник смены поднимет на него глаза, и Старфайндер чувствует во взгляде этих блекло — голубых глаз разочарование и понимает, ничто не обрадует этого человека больше, чем сообщение о том, что кит не вполне мертв и что ему предоставляется возможность собственноручно прикончить его.

Да какая разница? Ведь Старфайндер сам хочет разрушить второй ганглий, разве не так? Почему он должен беспокоиться о том, кто именно выполнит эту работу, если ему это делать не придется? Несомненно, разница есть, и, несомненно, его это беспокоит, потому что он проходит мимо стола, не говоря ни единого слова, спускается по трапу на третью палубу и забирает с главного склада костюм, защищающий от 2-омикрон-vіі. Ни на главном складе, ни в коридоре третьей палубы никого нет; он в считанные минуты добирается до нижней палубы и теперь направляется к камере движущей ткани. Он оставляет костюм у дверей механической мастерской, забирает из своей ячейки гиперацетиленовую горелку и баллоны и возвращается. Затем входит в механическую мастерскую и плотно закрывает дверь.

Он отмечает центр мастерской, надевает защитный костюм и начинает прожигать палубу.

Толщина двери механической мастерской — около шести дюймов. Даже излучению полноценного ганглия не проникнуть сквозь нее. Как только второй ганглий будет вскрыт, его излучение 2-омикрон-vіі локализуется в стенах мастерской, безопасное для остальных.

Мысли Старфайндера блуждают, пока он прожигает палубу… В башнях, которые карфагеняне возводили на спинах своих боевых слонов, сидели лучники, и когда враг оказывался в зоне досягаемости стрел, эти лучники из безопасности своих передвижных крепостей стреляли, убивая во множестве одних своих недругов и нанося тяжкие раны другим. На шее каждого слона, верхом сидел проводник, вооруженный кувалдой, чтобы разбить слону позвонок, если того вдруг обует паника или безумие. Карфагеняне были мастерами реконструкции: они думали обо всем.

Намного позже в своей истории, человек, едва став более цивилизованным, придумал более искусные средства по «преобразованию» животных. Классическим примером могут служить дельфины. Демонстративно подружившись с некоторыми из них, превознося их разумность и лестно сподвигая их выполнять различные трюки, человек втайне тренировал других особей доставлять к корпусам вражеских кораблей взрывчатку и в нужный момент подрывать и ее, и самих себя, как это делали японские камикадзе во Вторую мировую войну. Инженеры и технологи тоже были мастерами преобразований.

Мысли о дельфинах неизбежно приводят к мыслям о китах, которые когда-то процветали на морских просторах Земли. На какое — то время мысли Старфайндера сосредоточиваются вокруг «Моби Дика», и он дивится — неужели Мелвилл правда имел в виду дьявола, делая его символом белого кита, как предполагали многие ученые, или капитана Ахава?

Что же символизирует этот белый кит?

Свободу?

Смерть?

И то, и другое?

А что символизирую я, Старфайндер?

Он отшатнулся. Собственные мысли завели его слишком далеко. «Жги, — приказал он себе. — Жги, жги, жги! Не я создал слона. Не я создал дельфина. Не я создал кита. Не я создал этого кита. И, прежде всего, не я создал человека! Жги, жги, жги! А когда достигнешь розы, сожги и ее!»

Но, добравшись до розы, он не выжигает ее. Наоборот, гасит горелку, спускается в полость и обследует ее. Она кажется большой и угрожающей, неясно вырисовываясь в фосфоресцирующем свете, исходящем из стен полости. Лепестки у розы бледно — голубые, а излучаемая ими синева почти неразличима. Он опускается на колени и обследует стебель. Он треснут — без всякого сомнения, вследствие воздействия ударной волны, сопровождавшей уничтожение другого ганглия. В напоминающем открытую топку чреве, которое реконструкторы постоянно запечатывают, все еще остается энергия 2-омикрон-vіі, но ее недостаточно, чтобы она могла достичь лепестков и позволить киту избавиться от своего «паралича», восстановить собственное управление.

Но повреждение незначительно. Старфайндер может провести все восстановительные работы в течение нескольких минут. И стебель, и сама роза состоят из стали с преобразованной структурой; все, что нужно для работы, — сварочный аппарат и пакет сварочных стержней из трансстали; и то, и другое есть в складском помещении.

Но он пришел сюда не для того, чтобы чинить розу. Он пришел сюда разрушить ее. Поскольку он думал, что убийство кита из сострадания — совсем не то, что убийство из ненависти.

Но если он пришел сюда разрушить розу, почему не захватил с собой используемые Ионами заряды, которые одни и могли бы проделать всю работу? На складе их целый ящик. Их доставили на борт, когда реконструкция только начиналась, и не из — за подозрений в наличии второго ганглия, а в качестве обычной меры предосторожности.

Старфайндер медленно выпрямляется. И, как будто желая сделать его бремя еще тяжелее, кит передает новую группу символов:

Сначала Старфайндер не понимает смысл этого сообщения. Затем осознает, что кит ссылается на их сделку.

— представляет розу в ее теперешнем поврежденном состоянии, схематический символ человека — его, Старфайндера. ((*)) символизирует розу после восстановления ее Старфайндером, а

— результат единства Старфайндера и кита.

— может означать только одно: пространство — время, при этом трех — сторонняя фигура

означает пространство, а

с ее резким снижением — время.

Повисает долгая «тишина». Затем кит, словно испугавшись, что не смог ясно выразить свои мысли (а возможно, и отчаявшись из — за угрозы смерти), отбрасывает остатки гордости и весьма обстоятельно объясняет, что одобряет сделку, используя для этого единственный символ, который Старфайндер должен понять наверняка:

А что же Старфайндер? Он вылезает из полости, подхватывает гиперацетиленовую горелку и баллоны, выходит из механической мастерской и плотно задраивает дверь. Затем возвращается в камеру движущей ткани, сбрасывает защищающий от 2-омикрон-vіі костюм и вновь приступает к работе. И каким — то образом проживает этот остаток дня.

Лежа на кровати, закинув руки за голову, Старфайндер пристально вглядывается в небесный потолок своей квартиры. Его кит — вечерняя звезда.

Она отличается от других, потому что ее поверхность отполирована и потому отражает лучи Фарстар**** интенсивнее, чем ее мертвые собратья. Таким образом, это самый яркий объект на небесах.

Лежа на кровати и дожидаясь ангела Глории Уиш, он наблюдает за «восходом» и «заходом» кита и задумывается над тем, как уживется с самим собой, после того как скажет ей, что кит все еще жив и что он заключил с ним сделку, условия которой не сможет выполнить.

Ему не нужно представлять, как она воспримет его сообщение. Он хорошо знает это. Она скажет: «Старфайндер, ты в своем уме? Ты должен был сразу убить его! Сию же минуту разыщи начальника смены, отправляйся туда и уничтожь этот ганглий!»

А Старфайндер скажет: «Хорошо, Глория Уиш, будет сделано».

Он беспрекословно подчинится, потому что она сильнее его. Благороднее. Женщины Гола не то чтобы богини, но не слишком далеки от этого. Периодическое омоложение дает им вечную молодость и раз за разом отодвигает менопаузу. Капсулы в их предсердиях, осуществляющие мгновенную криогенизацию, обеспечивают им нечто вроде бессмертия. Возможно, и сама Глория Уиш уже однажды умирала и обрела новую жизнь. Раз, другой, снова и снова. Истинная богиня. Она и мириады ее сестер — высшее воплощение женщины. Они — воплощенное торжество женского сообщества. Взглянуть на одну из них, означает влюбиться.

Но очень редко на эту любовь отвечают такой же любовью. Ее не может быть на планете, где столько мужчин. Старфайндер знает, как ему повезло, и благодарен. Возможно, она даже снизойдет до того, что родит от него ребенка. Разумеется, она переживет его, и после его смерти переживет «Л» со многими любовниками, и, несомненно, уже переживала со многими до него. Но сейчас она принадлежит ему. И утоление ее аппетита — только его обязанность.

Но может ли он удовлетворить такой аппетит? Может ли он в одиночку, даже используя приапические стимуляторы, выполнить задачу, требующую энергии дюжины мужчин?

На Фарстар**** есть пара поговорок, которые регулярно всплывают в болтовне за рюмкой и временами возникают на стенах в туалете. Первая поднимается к своего рода поэтическим высотам и звучит примерно так:

Вот из этого ребра я сделаю себе жену,

А еще через десять лет умру.

Вторая представляла просто констатацию факта:

Одинокие старики на Фарстар — Четыре все гомики.

Лежа на кровати в ожидании Глории Уиш, Старфайндер глазеет на черную безграничную бездну, где вчера виднелись проблески дальней звезды, завтра замерцает следующая, а сегодня — лишь капля темноты: он видит, как медленно поднимаются по небосводу мертвые киты, печальную прогулку лишенных ((*)) левиафанов, по поверхности

Он видит желтую пылинку: Мать — Землю. И рисует в воображении Землю в тонком пеньюаре — вот она ждет со всеми своими сокровищами… Землю Прошлого, огромную зеленую сферу со всеми ее морями, и кораблями в них, и древними армиями, марширующие по ее суше, с мякотью истории, королевами и королями, — красочное и жестокое зрелище… Все это я держу на своей ладони; все это мое, стоит только протянуть руку…

Входит Глория Уиш, несет корзину поцелуев.

— Старфайндер, мой Старфайндер, отчего ты так бледен?

Она сбрасывает тончайший кружевной наряд, гасит свет и садится на край постели. Ее груди, как два бледных холма— близнеца, возвышаются над ним, а выше парит ее лицо. Он смотрит на нее снизу вверх, и она делается все краше, затмевая звезды. Она подобна ветру, прилетающему с юга, и этот ветер обдает его теплом, когда два бледных холма опускаются ему на лицо. Изголодавшийся, он насыщается. Теперь ветер становится еще теплее, обволакивает его, поднимает в небо, и звезды сияют ярче, едва их с Глорией подхватывает вихрь ночи; ветер поднимает его все выше, и он оказывается среди кружения звезд. Одна за другой они ослепительно вспыхивают вокруг его головы и падают, как цветы, мимо его лица вниз, вниз, вниз… Смутно, словно из далекого далека, он чувствует слабый укол «приапической» иглы, и пробуждается от ускоренного тока собственной крови. Ветер — теперь это горячие, обжигающие порывы — снова швыряет его вверх, и новые звезды превращаются в сверхновые. Они сокрушают сетчатку его глаз, превращаясь в ослепляющие осколки, которые вонзаются в его мозг в мучительном контрасте с тьмой его подземной темницы, а он колотит кулаками в неподатливую дверь. Он продолжает отчаянно колотить по деревянным бревнам, забывая о щепках, вонзающихся в руки. Пот катится градом по его телу, скрытому под рясой с капюшоном, голос хрипит, когда он орет, требуя свободы… и вдруг дверь поддается — замок вылетает из своих бетонных гнезд, и он выбирается из отвратительной грязной ямы тайной подземной темницы в комнату над ней. Комната — обширное ложе, на котором лежит его тюремщик, непристойно сплетясь с проституткой из Нового Вавилона. Нет, это не его тюремщик, это он сам, переплетя с ней руки и ноги, извивается и дрожит: отзвуки грандиозного оргазма… Его пальцы, впившиеся в ее ягодицы, начинают украдкой ползти по ее потной спине и обхватывают ее шею. Большие пальцы рук вонзаются ей в глотку, обрывая первый и последний крик, впиваются глубже, глубже. Он осознает, что крепко зажмурился, и открывает глаза, чтобы тут же увидеть перед собой лицо ангела Глории Уиш. Но и тогда его пальцы не выпускают ее шею, хотя посинение ее лица очевидно, а низкая температура горла доказывает, что капсула мгновенной криогенизации в ее предсердии уже выбросила свои частицы, расходящиеся по всему ее мертвому телу.

Проходит немало времени, прежде чем Старфайндеру удается оторвать пальцы безумного Монаха от горла мертвой женщины, и еще больше его проходит, прежде чем ему удается вернуть Монаха в его тайную подземную темницу. Позже ужаснувшийся Старфайндер стоит один посреди комнаты. На кровати неподвижно простерто криогинезированное тело Глории Уиш.

Но перед нами не только Старфайндер испуганный, но и Старфайндер целеустремленный. Он пакует свои скудные пожитки и спускается на первый этаж, где в специальной нише припаркован автомобиль на воздушной подушке, автомобиль Глории Уиш. Автомобиль мчит его в порт ОКК, где ворота, опознав машину, тут же широко распахиваются. В считанные минуты он уже сидит за управлением шаттла, поднимается в небеса.

Он стыкует шаттл с причальным отсеком и входит в чрево кита. Здесь он обезвреживает охранника и, связав ему запястья и лодыжки, переносит в причальный отсек и заталкивает в шаттл. Затем программирует автопилот на трехкратный облет по орбите Гола и возвращение в Сверц и запирает дверь. Вернувшись в чрево кита, он в складском помещении запасается портативным сварочным аппаратом и пакетом сварочных стержней из трансстали, а затем спускается на палубу номер 4. Там, надев костюм — защиту от 2-омикрон-vіі, спускается в полость под механической мастерской. И восстанавливает розу.

Он заваривает секцию палубы в механической мастерской, возвращая ее в прежнее состояние, и освобождает мастерскую от части машин и инструментов, выталкивая те, что ему не под силу перенести, прямо в коридор. Затем закрывает дверь и заваривает ее по периметру, так чтобы она не могла случайно открыться. Излучение 2-омикрон-vіі от второго ганглия чересчур слабо, что — бы хоть сколько — нибудь заметная его часть достигла коридора. Он снимает защитный костюм и поднимается по трапу на верхнюю палубу, а оттуда по лестнице на мостик. Ждет, чтобы роза успела поглотить остатки энергии, которая все еще сохранялась в «топке» чрева кита, и «говорит», мысленно производя визуализацию слов: «Снимайся с орбиты, кит. Обретай свободу!» И кит сходит с Орбитальных верфей Фарстар****, источника красоты и процветания для обитателей планеты, и отделяется от своих мертвых собратьев.

Голодный как волк после многих месяцев истощения, он накидывается на молекулы водорода, никеля и железа, которые составляют основную часть его рациона, выбрасывая влево и вправо, огромные магнитные сети. Постепенно его внутренняя фосфоресценция разгорается; слышны потрескивания, источник которых — все еще функционирующая движущая ткань. «Пора, — командует Старфайндер, и кит готовится к стремительному броску. — Пора, кит, — и потрескивания превращаются в грохочущий рокот. — А теперь, кит, ныряй!» И кит ныряет в Океан

обретают свободу…

Глава 2. Ареопаг

Орест: Смотрите, смотрите, увы нам —

Горгоны с волосами как змеи поднимаются сюда!

обозначает кита. Заметьте, что это жуткое чудовище времени-пространства. Он тех же размеров, что и его собратья, но обладает и свойствами космического корабля. Его «шкура» «содрана» машинами, лежащая под ней трансстальная ткань тщательно отполирована. Его «бока» глазасты, как Аргус, из-за установленных там телескопов. Он гордится появившимся

у него причальным отсеком, где размещен один из самых многоцелевых и подвижных спасательных катеров, когда-либо созданных человеком. Его некогда напоминавшее пещеру нутро переоборудовано в целый комплекс палуб и кают, коридоров и трюмов. В передней, носовой, части есть мостик с компьютеризованной панелью управления и огромным обзорным экраном. В задней, кормовой, части гидропонный сад, не нуждающийся в садовнике, обеспечивает постоянное снабжение кислородом. Еще там есть встроенная система регенерации и гидравлический комплекс, подающий воду, горячую и холодную, в тысячи разнообразных кранов. Есть и автоматическая отопительная система, поддерживающая комфортную температуру — около 70 градусов по Фаренгейту. Все это неотъемлемая часть кита, теперь, когда восстановлен его второй ганглий и сам кит возрожден, так же как и любая из его частей: движущая ткань, чрево, подобное открытой топке, его загадочная способность «нырять» в прошлое.

Кит? Нет, это гибридное чудище, строго говоря, нельзя назвать китом. Как нельзя назвать и кораблем. У кораблей нет ни чувств, ни интеллекта. У кораблей нет всеобъемлющего аудио-визуального комплекса (ВАК). Корабли не могут смотреть внутрь себя и одновременно на несколько парсеков в сторону. Корабли не могут измерять глубину Океана Пространства-Времени,

Нет, это неординарное нечто, творение и Бога, и человека, нельзя, строго говоря, назвать ни кораблем, ни китом, ни даже кораблем-китом, хотя языковые ограничения позволяют считать все три термина вполне правомочными. Строго говоря, его можно называть только «китом Старфайндера», в честь освободившего его от Орбитальных верфей Фарстар**** человека, который теперь стоит на его мостике, его капитан и его экипаж,

глядя на обзорный экран, где отражается Океан Времени.

к обозначает Старфайндера. Отметьте его классическую позу, когда он стоит, вглядываясь во время. Это поза человека, осужденного как современниками, так и им самим. На его руках кровь — кровь убитых им космических китов и кровь женщины, которую, как он думал, он любил и убил в своей постели. А в тайной темнице его мозга живет Монах, безумный Монах, которому отвратительно все, что любит или чему отдает предпочтение его тюремщик. Рассмотрим этого человека — этого бывшего обитателя Дёрта, этого, некогда респектабельного гражданина Гола, ставшего убийцей и вором, ставшего вне закона под действием сил как внутренних, так и внешних, не связанных с его сущностью, человека, убившего женщину в собственной постели, выкравшего ее кита и по собственной воле изгнавшего себя из века, в котором родился.

Неужели я никогда не познаю покоя? Неужели я должен вечно сожалеть о том, что совершил, вечно страшиться того, что еще могу совершить? Я пытаюсь отыскать покой в прошлом, в глубинах Океана Пространства-Времени. Но

— вовсе не Океан Пространства-Времени. Это, если дать ему имя, скорее Океан Времени.

обозначает Океан Времени. Отметьте эту аномалию веков.

Она не имеет никакого сходства с тем морем, которое Старфайн-

дер знал, когда охотился на китов и уничтожал их ганглии. То море характеризовалось изменением созвездий и едва уловимыми сдвигами звезд. А это море — тесный союз времени и безвременья, пространства и беспространственности. Это неаристотелева межреальность, скрепляющая традиционную реальность, не позволяющая ей развалиться. В этом нет ничего нового. Человек открыл ее на заре своей истории. Но в своей наивности он ошибочно принял ее за что-то иное и дал ей географические координаты. Не зная правды о ее истинной природе, он не сообразил, что географически она не существует — не может существовать. Со временем человек стал умудренным и потерял ее след, а когда вновь занялся ее поисками, она исчезла.

Наблюдателю Океан

кажется строгим и неприязненным, но не лишенным красоты. Гребни хрупких наполовину реальных скал, вздымающихся из темных бездонных глубин, украшены бледнозолотистой люминесценцией, которая идет неизвестно откуда, а с их разрушенных обрывистых склонов стекает сюрреалистический алый свет и едва уловимо смешивается с чернотой глубин. Клочья серых облаков висят в бессолнечных небесах, напоминая готовых к броску огромных серых чаек. Да, в Океане Времени есть своя красота, и, поскольку прохождение через него кита не связано с видимым движением, она представляется более осязаемой. Но не для Старфайндера. Он видит Океан Времени как черный диван, на

который свалился Иван Ильич за два часа до смерти.

Старфайндер говорит вслух — для кита:

— Почему ты ленишься, кит? Почему ползешь как черепаха, когда способен мчаться как заяц? Не потому ли, что хочешь напугать меня, демонстрируя мне некую сторону реальности, о существовании которой я никогда не знал, и в ходе этого поколебать мое намерение посетить прошлое? Или тебя раздражают обязательства, которые ты взял на себя? Ныряй, кит, ведь ты можешь нырять. Поскорее покинь это отвратительное место!

Кит, который к этому моменту уже извлек из головы Старфайндера весь словарный запас среднего англоамериканца, не ответил. Он не «говорит словами», с тех пор как «заявил» с помощью своей «теле-символьной» речи, которую придумал для того, чтобы делиться своими мыслями:

И не подчиняется командам человека. Но Старфайндера это не тревожит. Он знает, что рано или поздно тот покорится. Что пока он в его чреве, кит будет выполнять его приказания. Будет, ведь у Старфайндера в руках и знание, как испортить его ганглий и причинить ему боль, и средства сделать это. Даже разрушить его, если захочет. В известном смысле кит и сейчас такой же пленник, как и прежде.

Обижайся, кит, если угодно. Но ты ведь еще образумишься, опомнишься. И когда это произойдет, я буду наблюдать за хитрым Ксенофонтом, выводящим Десять Тысяч из-под носа Тиссаферна, наблюдать, как Ван Гог рисует «Автопортрет», как Данте проходит мимо Беатриче на мосту, как появляется из-под саркастического пера Свифта «Скромное предложение».

«Молчание» кита длится. Скалы на экране обзора словно бы дрожат, а чернота глубин ползет все выше по их рваным и обрывистым склонам, вытягиваясь длинными, заостренными пальцами, кончики которых перепачканы кровью.

Теперь и в глубинах возникает движение; текучая чернота пузырится. Всплывают и зависают на экране странные силуэты. Смутно различимые одежды сливаются с глубинами; появляются расплывчатые лица, тощие костлявые руки. Когтистые пальцы выбрасываются вперед, как будто пытаясь схватить.

Старфайндер невольно отступает. Почти день прошел с тех пор, как он разговелся, а не спал он втрое дольше. Бесспорно, у него галлюцинации. Лица обретают ужасающую четкость. Черная кровь выступает из ввалившихся глаз, стекает струйками вниз по ввалившимся растрескавшимся щекам. Губы растягиваются, являя обломки зубов. И вновь отвратительная рука дергается вперед, будто снова хочет схватить.

Затем силуэты постепенно тают: и пальцы, и лица, и одежды.

Снова появляются скалы с кроваво-красными склонами. Старфайндер отводит усталые глаза от экрана. Попробую немного поспать, кит, — «говорит» он. — Не поднимайся на поверхность, пока я не проснусь. И не буди меня без важной причины.

Он подогревает на камбузе суп из пакетика и заставляет себя

съесть целую миску. Отыскивает в аптечке успокоительные таблетки, принимает две. И отправляется в каюту капитана.

Каюта капитана находится на второй палубе, под мостиком и чуть ближе к корме, и занимает боковую часть перехода, который разрезает пополам главный коридор. Напротив располагается то, что могло бы быть каютой первого помощника, а в конце бокового перехода — логическая причина такого их размещения, шлюз, ведущий к причальному отсеку.

Кита изначально использовали в качестве грузоперевозчика, но, как в большей части таких перевозчиков, отдельные каюты на нем устраивали лишь для ограниченного числа пассажиров. Все они оборудованы более тщательно, нежели каюта капитана (у нее относительно спартанский вид), но Старфайндер, человек простых вкусов и привычек, находит ее вполне подходящей. Более того, как капитан корабля-кита, он — ее часть.

Помимо удобной койки, в каюте есть «солдатский сундучок», ростовое голозеркало, встроенный стол-бюро гардероб и оружейный шкаф, а в нем «Вейканцер».39 и две винтовки класса 4-Н-20 огромной разрушительной силы. И еще здесь есть телескоп. Фосфоресцирующие стены имеют голубоватый оттенок, пол от стены до стены застелен ковром цвета морской волны. Потолочная роспись изображает здание неоготического стиля, где размещается Сенат «Семи сестер». Ближе к изголовью постели — скользящая дверь, дающая доступ в небольшой туалет.

Старфайндер раздевается, принимает душ, бреется. Затем ложится на койку и наконец позволяет себе погрузить голову в подушку. Таблетки сразу действуют: он засыпает…

Но только для того, чтобы увидеть сон…

* * *

Он на залитой звездным светом равнине. Его единственная одежда — примитивная набедренная повязка из лошадиной шкуры. У его ног лежит мертвый саблезубый тигр.

Из груди мертвого зверя торчит копье. Его копье. Он выдергивает его и вытирает его каменный наконечник сорванной здесь же, на равнине, травой. Неподалеку заросли, откуда тигр прыгнул в надежде утолить свой чудовищный голод — лишь для того, чтобы напороться на копье. Это тигрица.

Холодный ветерок словно бы на цыпочках пробегает над равниной, трава гнется под его легкой поступью. Он прикидывает, не отрезать ли кусок от задней части туши тигрицы, хотя есть ему совсем не хочется, но почему-то не может заставить себя задержаться. Он оставляет убитого зверя на том же месте и идет дальше через равнину. Равнина широкая, но не бесконечная, и он знает, что если идти в выбранном направлении, то в конце концов придет к лесу. От ветерка на его голой груди и таких же голых руках и ногах появляется «гусиная кожа», и он вздрагивает. Он не ощущает никакой радости оттого, что убил тигра, чувствует лишь смутное сожаление.

Наконец он видит лес. Он все еще далеко, тонкая темная линия,

едва отличимая от неба. Одновременно далеко позади он слышит грохот и гул, напоминавшие гром. Обернувшись, он видит другую темную линию. Она похожа на темную линию леса, но есть отличие. Она двигается. Двигается в ту же сторону, куда он идет.

Тогда он бежит к лесу. И, пока бежит, понимает, что это за грохот позади: дружный топот сотен копыт. А потом он понимает, что это за темная движущаяся линия. Это табун диких лошадей, который их клан только на прошлой неделе перегнал за скалу.

Но этого не может быть! Табун погиб. Он сам слышал, как все они гибли. Слышал ужасающее ржание лошадей, когда те падали вниз с обрыва на острые камни. Он сам ходил среди их изуродованных тел и дубиной добивал кричащих животных — тех, что пережили падение. Он помогал мясникам, а затем присоединился к Большому Пиру. Как же мог табун мертвых, съеденных лошадей скакать к нему через всю равнину?

Грохот набирает громкость. Обернувшись через плечо, он видит

темную линию значительно ближе. Так близко, что он слышит яростное фырканье приземистых, косматых животных и топот их копыт. Необходимо быстро добраться до леса, не то эти копыта втопчут его в землю. Как только он доберется до леса, он будет спасен.

Он вливает новую силу в ноги. Его широкие шаги удлиняют, превращаясь в скачки, которые за раз покрывают свыше дюжины футов. Но гул и грохот по-прежнему нарастают. Он бежит, а грохот и гул переходят в такое крещендо, что он боится, как бы его не убило одним этим звуком.

Лес теперь значительно ближе, но очередной взгляд через плечо, говорит ему, что ему не получить убежища среди деревьев, он обречен погибнуть под сотнями этих смертоносных копыт. Из его горла рвется крик, но оно так стиснуто ужасом, что вырваться он не может. Табун приближается, и пыль, поднятая множеством копыт, поглощает его, в его спящем сознании возникают две схематические фигуры, разместившиеся между ним и разъяренными животными:

и он, обливаясь потом, садится на своей койке.

Он сосредоточивает внимание на реальности каюты, пытаясь стряхнуть этот сон. На гардеробе, на оружейном шкафу, на встроенном столе-бюро, на корабельных часах, встроенных в заднюю спинку кровати. На полноразмерном зеркале. Затем его взгляд возвращается к часам. Подобно всем корабельным часам, они синхронизированы с двадцатичетырехчасовым вращением Земли. Показывают они 02:57.

Когда он лег на койку, они показывали 02:31. Так что же, он проспал больше двадцати четырех часов или всего лишь немногим больше двадцати четырех минут?

Ответ дает усталость, въевшаяся в его кости.

Пока он сидит, стараясь понять, что его разбудило, сообщение, появившееся в его спящем сознании, возникает снова, на сей раз в сознании бодрствующем:

Он хмурится. «Слово»

кит используемое для обозначения Старфайндера. Но есть только один Старфайндер. Тогда откуда два символа человека?

Кит развивает свою мысль:

Теперь сообщение понятно. Действительно, «словом»

кит обозначает Старфайндера. Но символ, кроме того, равен слову «мужчина».

На борту «заяц»!

Старфайндер потрясен.

Второе потрясение он испытывает, когда кит присылает дальнейшие пояснения:

Безбилетный пассажир — женщина!

Когда Старфайндер выкрал кита, он не осмотрел его. Он принял на веру, что сторож был единственным человеком на борту. Ему не пришло в голову, что тот мог привести туда женщину, чтобы помогла ему скоротать ночные часы.

Очевидно, кит до сих пор не сознавал ее присутствия, иначе он сразу уведомил бы Старфайндера. Кит, возможно, и не питает к нему теплых чувств, но он — единственный человек, кому кит может доверять.

Возможно, в его чреве есть слепые пятна, куда он не может заглянуть. Если предположить, что дело в этом, отсюда следует, что сейчас женщина покинула свое укрытие и отправилась на поиски виновника ее теперешнего затруднительного положения. Вероятно, она стала свидетельницей нападения на сторожа и боялась выдать свое присутствие. Теперь, повидимому, отчаяние пересилило страх.

Старфайндер испуган. Он уже убил одну женщину. Должен ли он убить вторую?

Ганглий кита выдает очередное, четвертое, сообщение; оно фиксируется в мозгу Старфайндера:

За четвертым немедленно следует пятое:

Кит обнаружил еще двоих зайцев!

Старфайндер стремительно вскакивает с койки и подхватывает сброшенную одежду, широкие штаны и легкую куртку. И уже надевает их, когда его взгляд падает на гардероб. Он бросает свою одежду, входит внутрь этого шкафа-машины и «заказывает» полный комплект формы капитана корабля-кита. Можно не сомневаться, что все безбилетники — с Гола, а женщины там столь же высокомерны, сколь красивы, и столь же властны, сколь сексуальны. Появление официального лица, пусть это будет лишь внешнее сходство, может помочь ему справиться с ними.

Но даже если бы ему и удалось справиться с ними, все равно остается вопрос, что с ними делать дальше. Но он преодолеет и эти трудности, когда придет их черед. Он вышел из «гардероба» и оглядел себя в ростовом голографическом зеркале. Форма изумляет его. Она белая с золотым кантом. Левая полочка кителя увешана в семь рядов разноцветными лентами, на каждой из них поблескивает медаль. Медали не несут особой смысловой нагрузки, их задача — работать на престиж. Еще китель украшает пара золотых эполет, которые как видом, так и цветом, соответствуют филигранной кокарде белой широкой фуражки. Суть выше бедер китель перехвачен широким поясом из синтетической кожи; на нем висит тоже синтетическая кобура. На брючинах заглажены традиционные три стрелки, а сами они заправлены в черные сапоги из синтетической кожи, доходящие до колен, надраенные до зеркального блеска.

Он корчит гримасу. Он надеется, что его новый облик произведет на трех безбилетниц куда более благоприятное впечатление, нежели на него.

Если, как он предположил, эти безбилетницы ищут его, то ему требуется лишь ждать, пока они сами его отыщут. Но уместнее будет самому пойти им навстречу. Он спрашивает кита, где именно они находятся, но кит, с такой охотой помогавший ему всего несколько минут назад, не отвечает. Старфайндер решает подняться на мостик и начать оттуда.

Прежде чем покинуть кабину, он достает из оружейного шкафа «Вейканцер».39, заряжает его и сует в кобуру на поясе. Затем идет по боковому проходу к главному коридору и по коридору до носового сходного трапа, чтобы подняться на верхнюю палубу, к мостику. По дороге ему никто не попадается. На мостике тоже пусто.

Он смотрит на обзорный экран, на Океан Времени. Внешне тот остается неизменным. Кит все еще копается, «еле волочит ноги», хотя велика вероятность, что он так и не восстановил полностью свою былую силу и не способен нырять с нормальной скоростью. А поскольку величина бокового смещения обратно пропорциональна текущей скорости, то в данном случае смещение должно быть значительным.

Но это мало беспокоит Старфайндера. И, разумеется, не в эту минуту. Он спускается на палубу номер 3 и направляется в кормовую часть, в пассажирскую кают-компанию. Там никого. Кают-компания пуста. Старфайндер хмурится. Может быть, три безбилетницы не ищут его. Может быть, они ждут, когда он сам найдет их. А может быть, им вообще безразлично, ищет он их или нет. Такое высокомерие свойственно женщинам Гола. На палубе № 3 тоже есть отдельные каюты, в носовой части. Он идет к ним.

В первых двух пусто. Тогда он открывает дверь третьей. Она ждет его на кровати под балдахином. Лежит на спине, задрав свои черные одежды на живот и раскинув ноги. Оранжевое пламя ее лонных волос не уступает яркостью длинным пылающим локонам, что разметавшимся по подушке и подчеркивающими лукавую красоту лица.

Старфайндер пятится и закрывает дверь. За закрытой дверью слышен издевательский смех. Он стихает на дьявольской ноте, от которой кровь стынет в жилах.

Он уже знает, что найдет за двумя следующими дверями, но все же должен убедиться. Вторая искусительница — блондинка, третья — брюнетка. Обе лежат в непристойных позах, как и первая; обе осмеивают его, когда он захлопывает дверь, отгораживаясь от них.

От похоти и отвращения внутри у него все сводит, пока он стоит в коридоре, обливаясь потом. Эти женщины по крайней мере не с Гола. Будь они оттуда, он, вполне возможно, и почувствовал бы вожделение, но уж никак не отвращение. Так кто же они тогда?

Кем бы они ни были, он не может справиться с ними.

Он покидает зону отдельных кают и идет обратно той же дорогой, какой пришел сюда. Он вернется на мостик — не потому, что мостик поможет ему разрешить проблему, а потому что он не может придумать, куда еще деться. Вскоре он слышит за спиной легкие шаги. Он оборачивается. Они в нескольких шагах от него, идут под ручку за ним по пятам. Когда он останавливается, останавливаются и они. Алые губы раскрываются. Зубы слишком острые и слишком ярко блестят. Из горла у каждой вырывается злобный смех, сливаясь в общий хор.

Огненноволосая обращается к нему на языке, которого он никогда не слышал, но тем не менее без всякого труда понимает.

— Сознание вины облаком висит над твоей головой, Старфайндер.

Та, что с золотистыми волосами, говорит ему так:

— Это угнетает тебя. Однако когда мы предложили тебе любовь, ты отвернулся.

Брюнетка завершила вынесение приговора:

— Умереть от любви или от когтистой руки… выбор за тобой!

— Чего же вы хотите? — спрашивает Старфайндер.

— Мы хотим тебя!

Старфайндер стоит возле носового сходного трапа. Он разворачивается и снова поднимается на мостик. Ему не надо смотреть назад, чтобы понять, следуют ли за ним эти три женщины. Он и без того слышит их шаги и хихиканье. Чувствует их запах.

Он вздрогнул: запах, который они выделяют, запах, создающий ауру, окружавшую их, — это запах смерти.

Теперь до него доходит, кто они, откуда явились и зачем.

Он снова вздрагивает. Подобно большинству мужчин, мучимых виной, на самом деле он не хочет избавляться от нее. И, подобно большинству мужчин, одержимых смертью, на самом деле не хочет умирать.

обозначает Фурий. Обратите внимание на этих древних дев, чья обитель — Бездна Тартара, на дев, которых Старфайндер подсознательно вызвал из пучин. Примите к сведению их физическое совершенство, но не обманывайтесь этим, ведь каждая окутана саваном иллюзий, и ее истинный облик всегда скрыт.

Наконец-то Старфайндер понимает истинную природу Океана Времени. Это нечто большее, чем просто родственный союз времени и безвременья, пространства и беспространственности. И гораздо большее, чем межреальность. Это обитель архетипов, прибежище бессмертных, место взаимодействия жизни и смерти. Это подвал Ада — Бездна Тартара. У древних был ключ к нему, но, обретя мудрость, они выбросили его. Теперь Старфайндер нечаянно нашел другой ключ — кита — и приладил его к замку, совсем не тот ключ, каким пользовались далекие предки. Их ключ открывал передние ворота Ада; его открывает задние.

На мостике, Старфайндер усаживается в кресло капитана. Фурии выстраиваются перед ним. Он напуган, но не чрезмерно. Он может отбыть из Бездны в любой момент, как пожелает, просто приказав киту всплыть на поверхность. Возможно, Фурии будут сопровождать его, но он так не думает. Они приспособлены к Бездне, они неотъемлемая ее часть. По своей природе они были бы неспособны пережить внезапный переход от межреальности к полной реальности. Или покинули бы кита по собственной воле, или были бы выброшены за борт автоматически.

Нет, он испуган не чрезмерно. На самом деле почти весь его

первоначальный страх уже улетучился, и его место заняло любопытство. Ему интересно узнать, как они подойдут к своей задаче и скоро ли.

Та, кого волосы черны как ночь (Алекто?) первая нарушает

тишину на мостике.

— Твоя галера велика, Старфайндер. Что за волшебство приводит ее в движение?

— Жизнь, — ответил Старфайндер.

— Я не вижу ни одного гребца.

— Их нет. Некого видеть.

Следующей подает голос Фурия с огненными волосами (Тисифона?).

— Откуда ты, Старфайндер?

— Издалека.

Блондинка (Мегера?) спрашивает:

— Зачем ты здесь?

— Ты можешь заглядывать в мой разум. Почему ты должна спрашивать?

— Во всем, что я вижу, кроме твоих деяний и вины, я ничего не понимаю.

Старфайндер медлит с ответом — довольно долго. «На поверхность, кит», — «говорит» он.

И смотрит на экран, напрягая глаза в поисках первой звезды. Но та не появляется. Серые хмурые скалы остаются неизменными. Черные испачканные кровью пальцы бездны не отступают.

Тогда он собирает воедино все свои силы. «К поверхности, кит!»

Сюрреалистическая сцена длится.

Кит не откликнулся на его команду, и Старфайндер думает, что знает почему. Кит уведомил его о присутствии Фурий потому, что сразу не разобрался в их намерениях, возможно, оттого что не способен на это. Но теперь, прочтя их намерения в сознании Старфайндера, прекратил заимодействие, потому что знает: как только они выполнят свои функции, он будет свободен.

* * *

В условиях, когда ни великолепный Аполлон, ни величественная Афина не защитят его, Старфайндер сам взялся защищать свое дело в ареопаге, устроенном на мостике.

— В далекой земле, откуда я родом, женщины видят в мужчине только средство утоления своих грубых аппетитов. Женщины там превратили себя в идеальные секс-машины. Женщины, чью неистовую похоть можно утолить лишь применяя сильные средства, усиливающие и возбуждающие половое чувство — средства, которые при частом использовании в течение достаточно долгого времени неминуемо приводят к преждевременной смерти. Я сам был жертвой подобной машины. И убил ее, чтобы спастись.

Это неплохой довод, пусть правдивый только отчасти. Он задумывается, могут ли эти Фурии разглядеть в его сознании безумного Монаха.

Их ярко-красные губы раздвигаются, обнажая ряды белых поблескивающих зубов, между которыми высовываются их красные языки. Их иронический смех наполняет мостик, где заседает ареопаг.

— Да разве жила хоть когда-то на белом свете женщина, которая видела бы в мужчине что бы то ни было еще? Такие доводы оправдывали бы всех, кто убил свою жену, любовницу или проститутку!

— Существует и второе смягчающее обстоятельство, — продолжает Старфайндер. — Женщина, которую я убил, задолго то того прошла обработку с применением посмертных методик, которые позволят ей жить снова. Следовательно, в действительности она не умерла, и, соответственно, фактически, я ее не убивал. В этот самый миг она жива так же, как и я, сидящий перед вами. Как меня можно обвинять в убийстве, если убитая мной женщина бессмертна?

Очередной взрыв иронического смеха.

— Здесь обитель бессмертных, Старфайндер. И больше их нет нигде. Твой довод, как худое решето, неспособен удержать ни капли правды. Ты виновен!

Дело «Фурии против Старфайндера» было закрыто.

Старфайндер касается рукоятки «Вейканцера».39, но не вытаскивает оружие. Против выстроившейся перед ним бессмертной троицы оно было бы не более действенным, чем пугач.

А вот кит не был бессмертным. Кита можно было убить. И не из «Вейканцера».39, даже не из самой разрушительной винтовки 4-Н-20, а с помощью зарядов Ионы, хранящихся на складе. Как только кит умрет, он будет вытолкнут на поверхность Океана Пространства-Времени. Фурии останутся далеко позади, а Старфайндер будет свободен.

Правда, тогда он застрянет в космосе, как человек на необитаемом острове, вероятно, на всю оставшуюся жизнь, но по крайней мере будет жив.

Он покидает мостик, спускается на третью палубу и идет к корме, к складскому помещению. Позади он слышит шаги Фурий. Заряды Ионы лежат в деревянном ящике справа от входа. На полке над ними аккуратно сложены детонаторы. Он берет по три штуки и того, и другого, покидает склад и по мидель-трапу спускается на нижнюю палубу. Шаги Фурий преследуют его. Он знает, что они могут читать его мысли, и понимает, что они наверняка в курсе его намерений. Но они уже выдали свое невежество относительно истинной природы кита, и он уверен, что они даже не подозревают, что его план, осуществись он, приведет к «затоплению» «галеры», к которой их древние представления приравнивали космического кита.

В любом случае они не пристают к нему, пока он идет к корме, в механическую мастерскую. Защитный костюм, который он сбросил, когда заварил дверь мастерской, лежит посреди нагромождения машин и механизмов, вытащенных и выдвинутых им из мастерской. Там же — гиперацетиленовая горелка, которой он прожигал палубу, и сварочный аппарат для трансстали. Теперь ему нужно вернуть все обратно, разрушить ганглий, который он недавно восстановил. То есть прожечь дверь, заварить ее за собой, чтобы смертельное излучение 2-омикрон-vii не вырвалась наружу, а затем прожечь палубу и получить доступ в полость, где размещен ганглий. Будут ли Фурии стоять без дела, пока он будет занят всем этим, — вот что его интересует. Они остановились и с любопытством смотрят на него. Несомненно, их любопытство должно играть ему на руку.

Он раскладывает заряды и детонаторы на палубе, затем выпрямляется. Он обязан предоставить киту последний шанс. Он отправляет свое мысленное послание к его ганглию, который так близко, что он чувствует его пульсации. «Я напомню тебе о нашем договоре, кит. В обмен на то, что я спасу тебе жизнь, ты согласился подчиняться любым моим командам всю оставшуюся жизнь, твою или мою. И вот сейчас я приказываю тебе подняться на поверхность. Ты разгадал мои намерения, кит? Тогда наверх!»

За дверью из трансстали, под палубой механической мастерской пульсируют взволнованные мысли, на которые Старфайндер не может настроиться. Грациозные лепестки огромной синей розы окрашиваются ярче, меняют оттенок от бледно-лилового до кобальтовой сини.

Твои ничтожные команды — цепи

для того, кто никогда их не знал. Я

порву эти цепи, стану свободным и,

когда всплыву на поверхность,

я всплыву, чтобы выплюнуть твою тушу

в лицо небытию.

Ты думал удержать меня в плену договором,

А теперь думаешь, что можешь нарушить его,

Прежде, чем три незваные гости уничтожат тебя…

Тебя, того, кто так нежно касался

моего разрушенного мозга,

тебя, того, кто вылечил меня, когда я умирал…

Что за мысли подрывают

мой рассудок?

На какой недуг обрек меня ты,

простой смертный?

Старфайндер вздыхает. Он наклоняется, чтобы подобрать защитный костюм, который должен надеть. И тотчас его взгляд замирает на шелковой поверхности костюма. Какой он белый! Белый, как белизна горных пиков, белый, как падающий снег, белый, как покрытый шрамами от гарпунов, белый кит, бороздящий почти забытое море… И стоящий на мостике «Пекода» полный ненависти Ахав — уничтожить!.. Метательные снаряды разжигают пламя бесчеловечности равно и у человека, и у зверя, за соседней дверью слышны далекие взрывы. Всякая кровь красна; у белого кита два лица — Ахава и Моби Дика.

Старфайндер выпрямляется. Он стоит, привалясь спиной к двери механической мастерской. Три его палача, почуяв его поражение, смыкают кольцо. Страшная рука рванулась вперед, нашаривает его глаза, хочет выцарапать. Он шарахается от лиц, теперь отвратительных и ужасных, и от волос, которые уплотнились, превратившись в змей. Три пары крыльев-плавников проросли из костлявых плеч и разгоняют воздух.

Худые морщинистые богини подаются назад, снова превращаясь в сластолюбивых дев.

— Приди в наши объятья, Старфайндер. Позволь предложить тебе любовь. — Они улыбаются ему. Смеются. Их красные языки высовываются далеко. Девы пускаются в пляс.

Старфайндер шепчет киту:

«Послушай меня, кит. Умоляю тебя. Я напомнил бы тебе о нашем единстве… о единстве, которое ты сам провозгласил». — Он постарался нарисовать в воображении это слово символами:

В камере с ганглием лепестки розы снова начинают пульсировать:

Ты еще имеешь наглость говорить о единстве?

Ты, убивший столько моих собратьев?

Подлый вирус!..

Что в этот единственный раз остановило твою смертоносную руку

и пощадило мою жизнь…

Отчего блекнет моя решимость?

Что молит меня забыть свой курс,

что обращает мой здравый смысл в пыль?

Я отрину это!

Выброшу за борт!

Позволю этим гнусным гарпиям разделаться

с тобой!

Танец Фурий — это танец смерти. Танцовщицы кружатся, сливаются, становятся неотличимы одна от другой. Теперь они — единая сущность о шести ногах, о шести руках, о трех головах. Из смутного абриса их тел внезапно появляется когтистая рука. Левая щека Старфайндера открыта для удара от уха до подбородка. На груди кителя появляется новая узкая полоска — полоска крови.

Голоса Фурий взлетают в песне. Это песня-гимн — гимн Ада. Они в мельчайших жутких подробностях рисуют то, как будут вершить свою месть. С этой песней они приближаются к нему. Старфайндер, все еще прижимаясь спиной к двери механической мастерской, поднимает руки, загораживая лицо, понимая, что при этом подставляет более важные части тела когтям своих мучительниц… Одновременно он с ужасающей ясностью мысли, которую может вызвать только неминуемая угроза смерти, сознает, что хотя вину за совершенное им преступление можно возложить на безумного Монаха, которого он привез с собой с Дёрта, вина эта — его; что хотя его жертва уже возродилась снова, он по-прежнему повинен в ее смерти. Но даже если так, вины на нем нет, ведь Глория Уиш сама убила бы его, пусть иначе, но столь же безжалостно, как он убил ее, и что заключительный анализ защиты, представленный им ареопагу на мостике, весом.

АФИНА: Оправдан подсудимый.

В урне милости

И в урне смерти

То же голосов число[2]

Он смотрит на свои руки. На них больше нет крови. Даже крови китов.

Словно оправданный в одном преступлении, он оправдан и в другом.

Но, хотя он свободен от вины и крови, свобода все еще очень

далеко…

Наконец кит нарушает свое «молчание»:

Первая его мысль — левиафан издевается над ним. Так значит, мы все еще едины и неразлучны, а, кит? Он уворачивается от скребущего когтя, который едва не разорвал его от паха до колен. Мысль, которую приятно унести с собой в могилу. Но ни о чем не жалей, кит. Ты вправе делать то, что делаешь, или отказываться что-то делать. Яне смею требовать столь высокой платы за твою жизнь. Я…

Его мысль замирает. Танцовщиц утомил их вальс. С гимном Ада покончено. Сквозь маски молодости проступают страшные, безобразные черты. Извивающиеся тела, тощие руки обретают форму. Снова появляются перепончатые крылья. Вдруг три пронзительных голоса вопят:

— Скалы! Галера разобьется о скалы! Она обречена!

— Скорее, сестры, в безопасность суши!

Они разворачиваются и бегут по коридору. Их тела начинают

мерцать, шаги затихают. Троица едва заметно сливается с переборками, тает на палубе. Вот они уже за бортом, плывут к «берегу». Об их присутствии напоминает лишь запах смерти.

Скованно передвигаясь в своем некогда безукоризненном капитанском мундире, прикладывая к щеке платок, Старфайндер идет по коридору к носовому сходному трапу и поднимается на мостик. Его взгляд прилипает к главному обзорному экрану. Бездна исчезла; ее место заняла обычная протяженность времени-пространства.

Созвездия не те, что он знал на Фарстар****. Нет и солнца с его семейством планет на первом плане системы, которую он покинул. Очевидно, черепашья скорость, с которой кит «вертикально» погружался, — результат «горизонтального» смещения во много световых лет.

Старфайндер сверяет с огромной звездной картой, встроенной в переборку по правому борту. Одна из звезд подмигивает, как цефеида. Но это не цефеида. Ее подмигивание — не что иное, как способ указать на карте, что эта звезда — ближайшая к киту. Индекс на звездной карте определяет ее как Соль…

Бог солнца, Соль…

Тогда одна из планет — главная. Мать-Земля. Та самая, что создала цивилизацию на Фарстар****, на Милтоне**, на Лофте********* на Мааркен-Стар****** и на всех остальных.

Земля Прошлого…

Интересно, на какой стадии цивилизации она находится сейчас, гадает Старфайндер. Кит не оборудован хронографом, так что он не знает. Но уверен, что к данному моменту человек уже давно должен был спуститься с ветки, ведь кит нырнул неглубоко. В любом случае, это не имеет значения. Он оставит свои мечты, и отправится туда на «Старейнджере» и так или иначе найдет для себя местечко под солнцем. Отпустит кита на свободу.

Кит читает его мысли.

«говорит» он.

«Да, мы одно целое, кит, — соглашается Старфайндер. — Но только пока я не покину тебя. Тогда ты будешь свободен».

Загадочная картинка повторяется:

Старфайндер хмурится. Что кит хочет ему сообщить? Он уже ясно подтвердил, что они — одно целое.

Тут его осеняет, и он понимает, что ему незачем искать себе место под этим или под каким-то другим солнцем, что кит больше не желает свободы от него и что сочетание символов

приобрело новый смысл. Оно означает «друг».

Глава 3. Обломки кораблекрушения

Поначалу Старфайндер неспособен соотнести символ, запечатленный китом в его мозгу, с чем-то, что было бы хорошо ему знакомо. И только рассортировав самые разные сведения, хранившиеся в памяти, он смог определить этот символ как древний космический корабль землян.

Он откладывает работу, которой было занялся, и полностью сосредоточивает внимание на обзорном экране на мостике. Кит после дозаправки, произведенной вслед за выходом из Бездны, отдыхает в пространстве, значительно выше плоскости эклиптики. С момента побега от Фурий Старфайндер пытался создать электромагнитный канал связи между ганглием и компьютером, с тем чтобы всеобъемлющий аудиовизуальный комплекс кита, или ВАК, можно было превратить в хронограф. Позже, если все получится, он намеревается установить такую же связь между ганглием и кают-компанией, чтобы можно было настраиваться на события прошлого и следить за ходом истории, не покидая кресла наблюдателя.

В его сознании вновь возникает символ:

Кит ориентирован на край линзы галактики, и экран, зависящий в данный момент от носовой камеры, не показывает ничего, кроме россыпи дальних звезд. Если в той стороне и есть древний космический корабль, то он или вне досягаемости носовой камеры, или вне поля ее обзора.

Старфайндер выставляет максимальное увеличение экрана. Звезды становятся заметно ярче, однако пустота переднего плана остается неизменной.

Он последовательно переключается на камеру, установленную на правом борту, на левую боковую камеру, на кормовую камеру, на камеру в брюшной полости и на камеру «спинного плавника». За свои труды он получает увеличенные изображения еще звезд, центра Галактики и Солнечной системы, но нигде нет древнего корабля.

Поскольку двухсторонние телескопы, установленные с бортов, не могут сообщить ему ничего такого, чего он уже узнал, он не дает себе труда воспользоваться ими. Вместо этого он снова перенастраивает обзорный экран на связь с носовой камерой и «говорит»: «Повернись лицом к тому, что видишь, кит».

У кита нет лица как такового, но к этому времени доступ к разуму Старфайндера уже позволило ему ознакомиться с некоторыми особенностями стиля англо-американского и ломанного французского — двух языков, которые преобладают на девяноста процентах освоенных землянами планет — не хуже, чем их знает сам Старфайндер. Кит реагирует сразу, и отдаленные звезды на экране меняются на другие. Мягко говоря, еще более далекими, чем предыдущие, только случайно Старфайндеру удается заметить на переднем плане слабое мерцание.

Приблизься к нему, кит. Медленно.

Появляется едва различимая дрожь картинки — кит начал движение. Со стороны сходного трапа доносятся слабые потрескивания активированной им движущей ткани. Постепенно мерцание на экране становится более отчетливым. Старфайндер пристально вглядывается в него, дивясь, отчего тратит свое время на исследование такого банального объекта, когда прошлое битком набито множеством более важных вещей.

Пока кит продолжает сближение с объектом, и космический корабль обретает все более четкие очертания, причина мерцания становится очевидной. Маленький корабль кувыркается на своей траектории, вместо того чтобы двигаться ровно, и слабые лучи далекого Солнца отражаются то от одной его поверхности, то от другой. Конфигурация корабля очень точно напоминает то, что изобразил в своем послании кит.

«Загляни внутрь, кит. Расскажи, что ты там видишь».

Короткая пауза. Затем появляется следующее:

«Пятнадцать человек на сундук мертвеца… Йо-хо-хо, и бутылка рома!»

Заменим «пятнадцать» на «три», а «на» — на «в»…

Заменим «сундук» на «корабль».

И вычеркнем «Ио-хо-хо, и бутылка рома!»

Трое в мертвом корабле.

Но хватит словесных игр. Старфайндер целиком переключает свое внимание на детали корабля, который все еще очень далеко и все еще едва различим. Из его основания выступает примитивный ракетный индукторный двигатель, который кит не включил в свой символ. На корпусе конической формы есть причальный люк и некая комбинация аварийного и стыковочного люка — в носовой части. Вероятно, круглые отверстия, размещенные через равные интервалы вдоль основания корабля, — это сопла боковых ориентационных двигателей, функция которых — поддерживать равновесие.

Насколько может убедиться Старфайндер, корпус выполнен из алюминиевого сплава. На его серебристой поверхности большими черными буквами, как раз под самым люком, выведено: «Звездный ястреб».

Его очень тянет рассмеяться, но он сдерживается. Вот уж действительно, «Звездный ястреб»! Такому хрупкому кораблю не следует выходить за пределы лунной орбиты, тем более, покидать плоскость эклиптики!

И, кажется, он был запущен в массовое производство.

Почему он отважился улететь так далеко от Земли, если исходить из того, что он с главной планеты; но откуда еще он мог стартовать?

Что бы ни произошло, это должно было произойти в самом начале путешествия. Что означает, если принять в расчет его скорость и расстояние от Земли, следующее: три человека внутри корабля мертвы уже несколько столетий.

Старфайндер выводит увеличение на ноль, чтобы получить некоторое представление о том, как далеко корабль на самом деле (связь между ганглием и компьютером требует временного отключения компьютера). Маленький корабль уменьшается в размерах, затем постепенно увеличивается снова — кит надвигается на него.

Не спеши, кит. Не подходи слишком близко!

Кит не нуждается в предостережениях. Он не хуже человека знает, какое разрушительное действие его масса оказывает на объекты, гораздо меньшие, чем он сам. Кит «тормозит» и делает широкий разворот, а Старфайндер выворачивает верньер увеличения до отказа. Маленький корабль, казалось, прыгает к нему, заполняя экран. Кажется, что он совсем близко, человек может дотянуться и коснуться его, но, несмотря на эту оптическую близость, Старфайндер так и не может найти никакой отгадки, что за неисправность сделала этот корабль всеми забытым изгоем.

— Какого черта это должно меня волновать? — говорит он. — Не наплевать ли, какая там вылетела шпонка или какая часть отсоединилась? И какое мне дело до этой мертвой троицы в сундуке мертвеца?

Продолжал пенять себе, он переодевается в причальном отсеке. «А знаешь что, кит? Мне надо было бы стать бойскаутом. Помогать старушкам переходить улицу. Бегать с поручениями для беременных домохозяек. Расчищать боковые дорожки для лежачих больных с артритом. И вот я, способный, с тех пор как поставил себе на службу твой всеобъемлющий аудиовизуальный комплекс, наблюдать за тем, тсяк десять тысяч афинян и тыся ча учеников Платона перегородили долину Марафона и сбросили сто тысяч персов в море, раскрыть тайну исчезновения Меллори на склонах Эвереста, осматривать «покрытый травой холмик» во время убийства Кеннеди, установить истинную природу or ненного смерча, который Иезекииль видел в небе, услышать вы стрел, прогремевший по всему миру, выслушать Геттисбергскую речь Линкольна, наблюдать за тем, как Шлиман выкапывает «сокровища Приама», и увидеть собственными глазами настоящие сокровища Приама — вот я стою и ломаю голову над тем, что вызвало смерть трех выпускников детского сада «Космический век»!

Под толстым слоем лечебной мази рваная рана, оставленная Фуриями на его левой щеке, закрылась, но зажила не до конца, и, надевая на голову шлем, он особенно осторожен. Полностью одетый, он сбрасывает давление в причальном отсеке, поднимается на борт «Старейнджера-IV» и открывает шлюз с помощью электромагнитных «пальцев» панели управления. Затем выходит в космос и, закрыв за собой шлюз, направляется прямо к древнему кораблю.

Трам-там-там,

Трое их в бочонке там…

С его теперешнего весьма удобного наблюдательного пункта Солнечная система представляется атомом-архипелагом — архипелагом, окруженным многими парсеками черных безводных пустынь. Невооруженным глазом видны всего два «электрона» — Юпитер и Уран. Остальные где-то далеко на своих орбитах или просто чрезвычайно малы.

«Звездный ястреб» растет на экране у Старфайндера — тот включает приближение. Его сознание воспринимает корабль как конический гроб, и его озадачивает притягательность для него этого корабля. Он знает, что на корабле — три трупа… У кита нет никаких причин обманывать его. Что он выиграет, если увидит их своими глазами? Какая разница, что именно превратило их и их корабль в обломки? Зачем выяснять, каковы причины их смерти? Он не может снова вернуть их к жизни. Не может, даже если их смерть произошла из-за резкого понижения температуры тела. Он не специалист по криогенной технике. Здесь вам не Гол.

На мгновение ему остро хочется отказаться от задуманной вылазки. Но что-то — возможно, некая извращенность его натуры — подталкивает его вперед.

Чтобы причалить и состыковаться с кораблем, нужно согласовать свое и его вращение, скорость, рыскание и отклонения от курса. Весь этот комплекс задач он оставляет бортовому компьютеру на «Старейнджере». Как только задача решена, кажется, будто «Звездный ястреб» спокойно следует по стандартной траектории. Только положение звезд на заднем плане, и приборы перед Старфайндером указывают на иное. Затем компьютер подводит Старфайндера вплотную, прилаживает его гибкий стыковочный узел к жесткому креплению на носу «Звездного ястреба», и два корабля становятся парой рыб, соприкасающихся носами в безводном Океане

Старфайндер сбрасывает давление в кабине «Старейнджера», включает нашлемный фонарь и открывает носовой шлюз. Затем протискивается в гибкую трубу стыковочного узла и освобождает защелки шлюза «Звездного ястреба». Его опытные пальцы без труда находят и отсоединяют механизм, отпирающий шлюз изнутри. Затем заползает в трубу причальной камеры корабля. Лежа на животе, он вглядывается в безвоздушную тьму тесного звездного склепа, где температура равнялась абсолютному нулю.

Фонарь на его шлеме, синхронизированный с движением его глаз, последовательно высвечивает три фигуры в белых скафандрах. Они медленно перемещаются — разворачиваются, кувыркаются, кружатся в ответ на хаотические рыскания корабля, иногда мягко сталкиваются с корпусом, с палубой или с «потолком», а затем отлетают назад, негнущиеся тела, негнущиеся руки вытянуты, пытаясь и после смерти смягчить столкновение с неподатливыми стенами их гробницы. Хрупкие фигуры, брошенные на произвол судьбы при абсолютном нуле, ломкие, готовые распасться на части.

Он присоединяется к их печальному балету, к их беззвучному танцу смерти. Он вглядывается в лицевые щитки их шлемов. Два лица выглядели гротескно — выкаченные глаза в разрушившихся глазницах, перепачканные темной кровью замерзшие губы. Одно лицо бородатое, но оба космонавта, несомненно, молоды. Юноши. Третье лицо — девичье (кит на данной стадии своего образования ориентировался в вопросах пола по манере одеваться и при распознавании делал ошибки). Ее скафандр, в отличие от скафандров двух ее товарищей, не потерял давления после ее гибели, и ее лицо остается просто лицом спящей девушки. Глаза ее закрыты, и кажется, что сейчас, в объятиях смерти, она просто спит. Но, прежде чем уснуть, она плакала — на ее щеках замерзли слезы. В безжалостном свете фонаря на шлеме Старфайндера они поблескивают как капли росы. Он потрясен. В ее лице сквозит весенняя грусть, словно, первый дрозд, которого она увидела этой весной, — мертвый. У нее темно-каштановые, почти черные волосы. Брови напоминают крылья черных дроздов, улетающих далеко-далеко. Далеко, далеко, далеко.

В его голове словно старый фильм снова проигрывается печальная сага его собственной жизни. В нем поднимается тоска, которой он в себе не подозревал. Фильм черно-белый, монохромный. Абсолютно лишенный любви. Вот почему он не цветной. Да, там есть фальшивая любовь… но не та, какую он мог бы познать, увидев, как эта мертвая девушка идет по весенней улице, сияя жизнью. Обегая ее лицо, его взгляд легко касается слез, пролитых ею перед смертью, и он понимает, что отныне для него ничего уже не будет прежним. Никогда.

Наконец он заставляет себя отвернуться. Он исследует внутреннюю обстановку корабля, в поисках причины трагедии. И находит ее почти сразу: примитивный реактивный двигатель сгорел. Эта история написана на приборной панели на языке индикаторов, цифровых шкал и счетчиков. И оплавленная схема за панелью недвусмысленно подтверждает, что, когда вышел из строя двигатель, вся система электропитания корабля вышла из строя вместе с ним.

Простые рассуждения подсказывают ему, что испорченный автопилот чересчур резко отреагировал на предстоящее столкновение с метеоритом и так изменил курс корабля, что от двигателя потребовалась гораздо большая мощность, чем он мог обеспечить. Столкновения с метеоритом удалось успешно избежать, но страшной ценой, и «Звездный ястреб» на своей новой траектории начал, кувыркаясь, следовать к неведомому месту назначения, куда мог не прибыть даже через тысячелетие, а может быть, и вообще.

Ну и что? В Океан обломков

ничто не ново под лунами. Что меняет еще один обломок?

Просветленный взгляд Старфайндера покидает приборную панель и бесцельно бродит по остальному пространству корабля. Свет фонаря заливает три противоперегрузочных кресла, стоящих так тесно, что кажутся одним целым, чем-то вроде огромной кровати. Свет падает на иллюминаторы правого и левого борта. Затем луч фонаря высвечивает два встроенных шкафчика. На одном из них большими печатными буквами написано слово «СЛАСТИ», на другом — «ВЫПИВКА». Это было частное путешествие. Веселое развлечение. Пикник в космосе. Трое молодых людей пили, пели песни… а затем «бип-бип» сигнала тревоги, и лихорадочное натягивание скафандров. Потом темнота и дрейф, ужас, неумолимо заползающий внутрь холод… Хотя в известном смысле холод был милостью. Видно, что по меньшей мере один из них умер, не мучаясь.

Что-то толкает Старфайндера в плечо. Он оборачивается и видит вытянутую руку девушки. Проплыв почти рядом с ним, она толкнула его одетой в перчатку мертвой рукой. Будто хочет что-то сказать ему. Что? Он вглядывается в ее лицо сквозь лицевой щиток шлема. Оно ничего не подсказывает ему. Возможно, будь ее глаза открыты, в их мертвых глубинах могло бы храниться какое-то послание, которое он сумел бы расшифровать. Но они закрыты. Это лицо нельзя назвать прекрасным. Это не совершенный овал, не идеальное сердечко, а что-то среднее. Переносица чуть широковата, скулы чуть высоковаты, щеки чуть полноваты. Есть и другие несовершенства. Шрамы. Шрамы на линии волос у висков, на щеках. Нет, это лицо нельзя назвать прекрасным, но Старфайндер находит его именно таким. Возможно, молодость и покой придают этому лицу нечто такое, к чему он особенно восприимчив. Возможно, трогательность замерзших на щеках слез переносит это лицо через границу раздела между привлекательностью и красотой… Он с легким удивлением осознает, что держит ее на руках. Она — Волшебница Шалот — «мерцало платье белизной, как хлопья снега под луной» — уплывает по реке в Камелот. А он — Ланселот, пристально глядящий на нее. Он не знает, кто она, но откуда-то знает, что она любила его, знает, что любит ее, пусть даже она мертва, знает, что не может позволить ей уплыть по реке, что обязательно должен вынуть ее из лодки, перенести на берег, найти подходящий склон под милосердным голубым небом и положить отдыхать.

Он толкает ее безжизненное негнущееся тело к причальной камере корабля, через нее — в стыковочный узел «Старейндже-ра», а оттуда прямо в кабину. Вернувшись в чрево кита, он быстро переносит ее по носовому трапу в трюм. Там он «ставит» ее вертикально в один из холодильных шкафов и понижает температуру в нем до -150 градусов по Фаренгейту. На поверхности гласситовой двери и на скафандре двери высыпают кристаллы льда. Тонкая пленка изморози появляется на лицевом щитке ее шлема, придавая нечто неземное ее лицу. Так она и стоит, протягивая к нему руки, словно умоляет его вернуть ее к жизни.

Если бы он мог вернуть ее к жизни, возможно, его болезнь исчезла бы навсегда.

Пожалуй, он может.

Если бы в его власти было приказать киту пройти по траектории «Звездного ястреба» назад к пространственно-временной точке, которая предшествовала этому несчастью, разве не смог бы он предотвратить его?

Вероятно. Если бы сумел попасть на борт космического корабля и убедить трех его пассажиров, что их автопилот неисправен и что им следует завершить свое путешествие, перейдя на ручное управление.

Разумеется, тут же возник бы вопиющий парадокс. Девушка существовала бы сразу в двух местах: живая на корабле и мертвая в чреве кита. Но, возможно, это не имело бы значения, и вообще — как только он избавит ее от смерти, вариант бытия, включающий ее раннюю смерть, просто прекратил бы свое существование.

Но окажись его миссия успешной, не стало бы и мертвого тела, не так ли? Фактически не осталось бы никаких мертвых тел, никаких обломков.

Доказывает ли присутствие этого корабля здесь и сейчас, что он уже пытался сделать это, но потерпел неудачу?

Есть только один способ выяснить. Он поднимается на мостик. Там он обращается к киту. «Ты следил за ходом моих мыслей, кит. И очень хорошо знаешь, что я хочу сделать. Мы должны воссоздать пространственно-временной вектор того корабля, пока не окажемся в моменте времени перед чрезмерной реакцией их автопилота. Это повлечет за собой серию неглубоких «нырков», после каждого из которых тебе придется локализовать корабль и идти на сближение с ним, подходя не очень близко, прежде чем нырнуть в очередной раз. В каждом случае прежде чем вынырнуть на поверхность, тебе придется учитывать смещение. Когда ты вынырнешь в точке перед сбоем автопилота, я подойду к кораблю на «Старейнджере» и попытаюсь известить его пассажиров — с помощью радио, или просто перейдя к ним на борт, — об угрожающей им опасности. Надеюсь, они поверят и завершат свое путешествие на ручном управлении.

К этому времени кит уже усвоил, что одежда не единственный признак пола у людей, и осознает, что тело, которое Старфайндер доставил на борт и поместил в холодильный шкаф носового трюма, — женщина. Но хотя человеческий разум кит читает почти как открытую книгу, определенные страницы ее неизбежно остаются для него малопонятными.

спрашивает он.

Старфайндера затрудняется ответить. Космические киты размножаются за счет деления или распада, и существует большая вероятность, что данный экземпляр — собственный потомок. Следовательно, хотя он сознает, что вид Старфайндера и делится на два слегка различных пола, на данной стадии обучения кит пребывает в неведении относительно понятия любви и вследствие этого совершенно неспособен понять то чувство, которое представитель одного пола мог пробудить у представителя другого. И даже будь он сведущ в таких делах, ему все равно было бы нелегко понять, как живой представитель одного пола может влюбиться в мертвую представительницу другого.

Старфайндер долго молчит, отыскивая лучший ответ, и говорит: «Волшебница Шалот. — И быстро добавляет: — Ныряй, кит!»

Есть история, к счастью, похороненная в рассыпающихся от времени архивах прошлого, о путешественнике во времени. Тот отправился в прошлое, в Англию начала девятнадцатого века, чтобы выяснить, кто таков посетитель из Порлока, который помешал Кольриджу записать свое опиумное видение, поэму «Куб-ла-хан», только для того, чтобы узнать, что этим «посетителем из Порлока» был он сам.

Кит выполняет семь последовательных неглубоких прыжков, плавно продвигаясь назад по пространственно-временной траектории «Звездного ястреба». На восьмом прыжке он терпит неудачу — оказывается на поверхности менее чем в четверти мили от маленького корабля. Автопилот «Звездного ястреба» взбесился, и смертельное путешествие, которое Старфайндер стремился исключить из процесса, началось.

Кит, осознавая свою ошибку, глубоко ныряет в тщетной попытке исправить ее. Землю, голубую на обзорном экране, поглощает

,а Соль сжимается до световой точки.

Боги в своей темной горной обители смотрят вниз и смеются, а на лице Времени на миг появляется самодовольная улыбка.

Не сразу, но все-таки Старфайндер шевелится. Он тяжело двигается к лестнице, по которой совсем недавно поднялся наверх, и спускается по ней на палубу. Переходит по носовому трапу на палубу номер 4. Там он заходит в носовой трюм и подходит к шкафу, где за покрытой инеем дверью стоит, протягивая руки, замороженная девушка, чью смерть он пытался «отменить», а вместо этого стал ее причиной. Кристаллы льда покрывают ее белый скафандр, переливаясь разными цветами в мягкой фосфоресценции трюма.

О, ты прекраснее небес вечерних,

Одетых красотой несчетных звезд[3]..

Он разглядывает застывшие на ее щеках слезы — и вдруг сам плачет. Имя для нее само слетает с его губ: «Девушка со звезд»… Он покидает трюм и идет к корме, в гидропонный сад. Там среди зелени фотосинтезирующих растений расцвели сотни синих цветов. Цветы печали и раскаяния. Он рвет цветы и относит синий букет в трюм и кладет его возле шкафа-холодильника, который стал могилой Девушки со звезд. За время его отсутствия кит, осведомленный о его мыслях, произвел в трюме едва заметные изменения. Теперь боковые шпангоуты как будто бы сходятся, образуя над головой свод. Фосфоресценция стала и ярче, и мягче. Ярче всего она там, где стоит Девушка со звезд, и кажется, что свечение исходит из ее вертикальной могилы. За время его отсутствия кит превратил трюм в алтарь.

Глава 4. В нарисованной воде

Человек, который в серый ноябрьский день держит речь перед огромной молчаливой толпой, высок, худ и чернобород. Он снял свой нелепый цилиндр и теперь стоит на промозглом холоде с непокрытой головой. Окрестные акры поля битвы уже не красны от крови собратьев; вокруг, там, где всего месяц назад грохот мушкетной пальбы смешивался со стонами умирающих и криками тех, кто скоро умрет, теперь снова царят мир и покой.

То, что теперь говорил человек, знаменитые незабываемые слова, знакомы Старфайндеру — он их читал. Теперь он слышит эти слова собственными ушами, однако разбирать их сложно — порывы ветра уносят прочь большую часть сказанного.

Подобно многим другим знаменитым историческим моментам, на которые Старфайндер настраивал временной экран во чреве своего космического кита, эта историческая минута лишена того драматизма, которым ревностные историки и еще более ревностные писатели усердно стремились ее наполнить. Он опять разочарован.

— Кит, погружение, — командует Старфайндер. Он выбирает пространственно-временную точку из списка, лежащего на подлокотнике его кресла, в котором он восседает перед обзорным экраном: «Лонг-Айленд, Северная Америка, 22 сентября 1776 года от Рождества Христова».

Теперь благодаря каналу связи, установленному Старфайндером, кит легко поглощает все данные из компьютера и может локализовать в Океане

любую точку в координатах «место-время», какую человеку вздумается посетить или просто увидеть. Но ВАК левиафана покрывает очень обширный район, и точные координаты любого данного события следует подстраивать вручную — процесс, включающий, как правило, кропотливую и тонкую настройку при помощи множества регуляторов, расположенных с обеих сторон от экрана времени.

Прежде, чем приступить к настройке на повешение Натана Хейла, Старфайндер отправляется в кают-компанию, к бару, и в стакан, который только что осушил, на три пальца наливает искусственно ароматизированный медицинский спирт, заполняя остальную часть стакана газированной водой. Затем добавляет одну каплю разведенного стеста. Он нарекает эту смесь «Сверхновой», и даже задумывается о том, что сейчас еще только середина утра, а это будет уже четвертый его стакан за день. Времена меняются и внутри китов, не только на планетах. До появления Девушки со звезд Джон Ячменное Зерно ни за что не отважился бы пройтись по палубам кита. А сейчас он разгуливает по ним с высокомерием, граничащим с наглостью.

В течение следующего часа Старфайндер «присутствует» при повешении, на битве при Банкер-Хилле, на встрече в Виргинской палате представителей. Несколько первых мгновений он тщетно пытается вслушаться в речь Хейла. «Я сожалею лишь о том, что у меня всего одна жизнь, которую я могу отдать своей стране». Через минуту он не менее тщетно старается расслышать команду полковника Прескотта: «Не стреляйте до тех пор, пока не увидите белки их глаз». Еще через минуту он слушает, столь же безуспешно, решительные слова Патрика Генри: «Если это предательство, то извлеките из него наибольшую выгоду!»

Он начинает подозревать, что большая часть записанной истории — преувеличение.

Даже в том случае, когда это не так, очень часто оказывается, что она умышленно приправлена общественной паранойей в виде воображаемых заговоров. Возьмите два громких убийства, произошедших в предзакатные годы катастрофического «Демократического эксперимента». В обоих случаях убийц задержали, но в обоих случаях, несмотря на отсутствие прямых улик, их посчитали участниками заговора. Только взгляд кита на исторические события мог бы поправить дело, но киты были недоступны. Тогда. А вот сейчас доступ к одному из них появился, и Старфайндер воспользовался этим. Ли Харви Освальд, действуя в одиночку, выстрелил и убил Джона Ф. Кеннеди. Джеймс Эрл Рей, действуя в одиночку, выстрелил и убил Мартина Лютера Кинга.

Дела закрыты.

Старфайндер возвращается в бар за очередной «Сверхновой». С тех самых пор, как он подключил голографический экран кают-компании к линии ганглий-компьютер и окрестил его по-новому «экран времени», он увлекся идеей спуска на дно Океана Пространства-Времени. Это одна из главных причин, почему он вернул кита к жизни, одна из главных причин, почему он выкрал его. Но одно дело мечтать об этом, лежа на кровати, и совсем другое — действовать.

Его привлекала и другая идея. Менее рискованная. Вообще нисколько не рискованная. В физическом смысле.

Увидеть рождество Христово. Первосвященников. Распятие.

И при этом доказать, что, в противоположность утверждениям неоессейской церкви, Христос никогда не был монахом-ессеем. И «потерянные годы» были заполнены у него совсем другим.

Что он вовсе не отрицал радостей секса.

Старфайндер приканчивает и эту порцию «Сверхновой» и смешивает очередную. Он задает киту координаты. А почему нет? Что он теряет?

Возможно, он даже сумеет изгнать безумного Монаха.

Координаты поневоле неточные. На северо-запад от реки Иордан, приблизительно, шестой год до новой эры.

Вернувшись к экрану времени после нырков кита и возвращений на поверхность, он после многочисленных проб и ошибок наконец настроился на маленький городок Вифлеем.

Дата — шестой год до новой эры, — хотя и признается большинством историков будущего наиболее вероятным днем рождения Христа, для их меньшинства остается всего лишь необоснованным предположением. Лишь после того как кит нырнул и вынырнул на поверхность двенадцать раз, Старфайндер обнаружил разыскиваемый им «межевой столб»: сизигию Юпитера и Сатурна.

По сути, экран времени — продолжение канала связи, установленного между ганглием кита и компьютером, своего рода роскошь, ставшая возможной благодаря его успешной попытке использовать ВАК кита в качестве хронографа.

Считается, что сенсоры традиционных хронографов настроены на Землю и извлекают свои хронологические данные из метеорологических изменений планеты-матери. Но это не так. Они калибруются в земных годах, месяцах и днях, и это источник упомянутого неверного представления, но свои данные они формируют на основании изменений, постоянно происходящих на земном солнце. Невидимые широко развернутые сенсоры из ВАК кита куда более чувствительны, чем сенсоры традиционных хронографов, и коль скоро Старфайндер преуспел в создании канала связи между компьютером и ганглием, ему достаточно было просто запрограммировать последний с учетом существовавших в то время данных и дать ВАК возможность взяться за дело. Позже он подлатал голографическую систему в кают-компании, преобразовав ее в «экран времени». И теперь всякий раз, когда кит нырял, те годы, которые он «пересекал», не только проносились по экрану вывода данных и по экрану обзора, но и по «экрану времени». И всякий раз, как кит выходил на поверхность, день, месяц и год, существующие в ближайшем полушарии Земли, появлялись на всех трех экранах и не менялись, либо пока кит не нырял снова, либо пока для записи не требовались новые данные.

Из-за григорианского календаря, введенного в компьютер, в данных, которые теперь появлялись на всех трех экранах, возникал некоторый анахронизм.

Это первая ночь сизигии. Первая ночь «звезды» над Вифлеемом. Старфайндер приступает к поискам хлева. Он занимается поисками всю ночь, и эту, и все последующие ночи «звезды», но так и не находит его. О, хлев ему попадался, и не один — сотни, — но он так и не нашел тот, который хотел отыскать. Или, по крайней мере, не нашел ни одного, где в яслях лежал бы ребенок.

Нет и никаких признаков волхвов.

Сказка? Казалось бы, да. Но он все еще не может полностью это признать.

Тогда — вверх через годы. Он посещает Назарет, Галилею, Кану и Капернаум. Прочесывает Египет. Повторно посещает Назарет, Галилею, Кану и Капернаум, неоднократно «проходя» сквозь текущие годы. Он сканирует окрестности на многие мили вокруг. Прислушивается к сотням разговоров, но, безнадежно отрезанный от их смысла своим незнанием языков, на которых они велись, ничего не узнал. Однажды, внимательно осматривая окрестности близ Капернаума, он обнаруживает кучку оборванцев, ковыляющих по пыльной дороге вслед за невысоким изможденным человеком в перепачканных сажей и копотью некогда белых одеждах. Он задерживается, разглядывает процессию внимательно. Нет, этого не может быть, решает он и двигается дальше.

В Иерусалим.

Иерусалим тоже ничего ему не дает. Он обнаруживает точное место Голгофы и пускает кита в серию мелких «нырков», пока на вершине холма не появляются три креста. Он включает увеличение и долго изучает лица троих умирающих, прибитых к крестам гвоздями. Все три лица бородатые и искажены страданием, и ему определенно трудно найти различия между ними. Склон холма пуст. Никаких звуков, кроме стонов умирающих. Темнеет. Содрогнувшись, он отворачивается.

Вновь наполнив свой стакан, он торопливо возвращается на берега Мертвого моря. Он настраивается на общину ессеев и наблюдает за времяпрепровождением их отшельников. Все они в белых одеждах. Как кажется, половина времени или около того у них уходит на молитвы, а вторая проходит в омовениях. Он настраивается и на другие общины, но не узнает ничего нового. Кита отделяет от Земли половина светового года. Будь Земля в пределах досягаемости «Старейнджера», он мог бы лично явиться в одно из этих поселений. Но, даже если бы он и выбрал из всех поселений единственное нужное ему (исходя их предположения, что оно все-таки существовало), он никак не сумел бы узнать, кто их отшельников тот, кого ему так хочется найти, а кроме того, подобное связанное тесными узами братство вряд ли допустило бы в свою среду постороннего, да и важно ли, был Христос ессе-ем или обратившимся в проповедника плотником? В любом случае, не он виновен в том, что в разуме Старфайндера укрылся безумный Монах, — виновна неоессейская церковь. Чем бы ни был Христос, в свое время он определенно не стал большой сенсацией, и, весьма вероятно, его вовсе не было. Трое распятых на вершине холма могли быть кем угодно. Среди них могли быть сапожник, портной и кто-еще-там-такой, хотя ни Старфайндер, ни кто-то другой никогда об этом не узнают, да и вообще сейчас самое время посетить святилище Девушки со звезд.

Старфайндер посещал ее каждый день и возлагал цветы к ногам единственной обитательницы. Вот и сейчас, слегка споткнувшись на входе в носовой трюм, он несет с собой только что сорванный букет печали и сожалений. Он ногой отбрасывает в сторону старый букет и кладет на его место новый. И стоит, вглядываясь в ее лицо сквозь гласситовую дверь шкафа и заиндевелую лицевую пластину шлема.

— Это все из-за тебя, — шепчет он. — Из-за тебя я покинул Дёрт. Из-за тебя украл этого кита. Время так задумало. Но почему?

Он, споткнувшись, выходит из трюма и поднимается по носовому трапу на мостик. В аптечке есть успокоительные таблетки, в большом количестве, но он знает, что они помогут ему не больше, чем Джон Ячменное Зерно. На мостике он рушится в капитанское кресло и вперяет взгляд в обзорный экран. Далекое Солнце расположено по центру, как болезненно-желтое пламя свечи.

«Да, кит, все это лишено смысла. Вот я — сижу здесь, влюбленный в мертвую девушку, которая, если бы не я, была бы жива. В девушку, которую я никогда бы не нашел, если бы не угнал то, что ее погубило. В девушку, которую мог бы вернуть к жизни, если бы, угоняя то, что ее погубило, не изгнал бы себя безвозвратно из того мира, где воскрешение возможно, и при этом не оттолкнул бы того, кто мог бы с легкостью потянуть за необходимые нити, чтобы мне не пришлось бы угонять то, что ее погубило — то есть тебя, кит — и тогда девушка, которую я люблю, не умерла бы, и меня не было бы здесь, и тебя не было бы здесь, и никого из нас не было бы здесь, в бессмысленном дрейфе по Океану

Но, может быть, виноват мой подход. Может быть, все на свете — разновидность космической книги, чьи отдельные страницы, вырванные из контекста, напоминают бред сумасшедшего, но, прочитанные вместе с остальными, обретают смысл. И, может быть, здесь даже есть Высший Замысел.

Но если существует некий Высший Замысел, то где лучше всего искать его корни, как не на дне Океана Пространства-Времени?

Он рисует в воображении дно Океана. За неимением лучшего аналога, он представляет его как океанское дно, точнее, как самую глубокую часть некоей разновидности космического Тихого Океана: Марианскую впадину, или впадину Минданао. Как ни странно — возможно, потому что он выпил слишком много «Сверхновых» — картинка усиливает его восхищение.

Кит, читающий сознание Старфайндера как открытую книгу, прерывает его размышления иероглифическим вопросом:

«Я думаю над этим, кит. Ты когда-нибудь погружался так глубоко? Вообще кто-нибудь из космических китов».

Ответ красноречив:

Дно Океана

, по крайней мере для этого кита, неизведанная территория.

Более того, кит понимал это так же упрощенно, как и он сам.

Так же неверно.

Как бы то ни было, кит не хуже Старфайндера знает, что «00000000000000000000000» не есть его точное представление. Он может знать или не знать о теории Большого взрыва, но определенно должен знать, что «нырок», о котором так напряженно размышляет Старфайндер, есть не что иное, как приглашение к возможному полному сожжению.

«Если я попрошу, ты спустишься на самое дно?»

Кит явно ценит свое настоящее не больше, чем человек — свое, поскольку ответ, простая констатация их договора, не заставил себя ждать:

— Отлично, кит, — говорит он. — Ныряй! Ныряй на самое дно впадины Минданао!

Старфайндер откидывается на спинку удобного капитанского кресла и смотрит, как на табло у нижней границы экрана мелькают, сменяя друг друга, года и столетия: 6 год новой эры… 22 до нашей эры… 41… 119… 240… 399… Время от времени он поднимает глаза к меняющейся картинке на экране обзора. Солнце исчезает из вида. Далекие звезды постепенно приближаются.

Чем глубже погружается кит, тем больше инерция его движения. Само движение не ощущается — ни физическое в пространстве, ни регрессивное во времени, только отмеряет года счетчик да перемещаются на экране звезды. Левиафан напоминает о строке «Как в нарисованной воде / рисованный стоит»[4]

Под нарисованной водой…

Кажущаяся неподвижность в сочетании со «Сверхновой», которую потягивал Старфайндер, дает усыпляющий эффект.

Он клюет носом, затем погружается в тяжелый сон. Пробуждается он внезапно, вздрогнув, уверенный, что прошли лишь считанные секунды. Затем одна из дат, вспыхнувшая у нижнего края экрана, подсознательно откладывается у него в сознании.

4 201 549 631 год до Рождества Христова!

Он потрясен. Должно быть, он проспал несколько часов, а не секунд.

Он смотрит на часы, встроенные в шпангоут левого борта. На них 13:42. Но эти цифры ни о чем не говорят ему — он понятия не имеет, когда именно заснул.

Звезды на обзорном экране мечутся словно разозленные осы.

Трезвый как стеклышко, Старфайндер встает из кресла и подходит поближе к экрану, глядя на многоцветный звездный вихрь. Чтобы легче думалось, он всегда представляет Океан Пространства-Времени в виде космической воронки. Он, конечно, понимает, что пространство-время не имеет ничего общего с подобным представлением, и, тем не менее, знает, что, принимая теорию первородного взрыва соответствующей истине, всякий объект, движущийся обратно к началу, может двигаться только по траектории, аналогичной внутреннему склону воронки. Какой бы абсурдной не была эта аналогия, если кит продолжает погружение и теория первородного взрыва действительно окажется верна, левиафана испепелит прежде, чем он достигнет предполагаемого дна Океана — и Старфайндера испепелит вместе с китом.

И Девушку со звезд тоже.

Он пустился в это безумное путешествие, оттого что был пьян или оттого что хотел соединиться с ней в смерти?

В любом случае это наибезрассуднейшее паломничество.

Он уже готов крикнуть «Кит, всплываем!», когда вдруг замечает, что звезд стало меньше. Опустив глаза к нижнему краю экрана, он замечает и еще кое-что: стремительное убывание лет замедлилось. Последний год, застывший на экране, — 5 221 492 986 до Рождества Христова.

Прекращение отсчета допускает две возможные причины, причем ни одна из них не объясняет уменьшения количества звезд: (1) кит решил начать всплытие; или (2) кит нырнул дальше момента рождения Солнца.

«Мы вынырнули, кит?»

Ответ кита вполне однозначен — «нет»:

К этому времени количество звезд на обзорном экране уменьшилось настолько, что их можно пересчитать, да и те превратились в булавочные уколы света вдали.

Пока Старфайндер вглядывается в густеющую тьму, одна из звезд гаснет.

Потом другая.

Ситуация, имевшая место несколько минут назад, коренным образом изменилась.

Пора дать киту команду на всплытие? Если опасности нет, то кит не станет всплывать без приказа капитана. Или дождаться, когда кит достигнет дна Океана?

Теоретически глубина Океана

составляет около 15 ООО ООО ООО лет.

Теперь на экране светят всего несколько редких блесток звезд. У него на глазах звезды одна за одной мигают и гаснут.

Полная темнота.

Ну, что дальше? А что он ожидал найти на дне впадины Минданао, свет?

Нет. Но впадина Минданао — всего лишь метафора. Что мы обсуждаем здесь, леди и джентльмены, так это первую страницу Книги Космоса, — вступительный параграф, где говорится о Большом взрыве, породившем Высший Замысел…

Старфайндер смеется.

«Большой взрыв, кит — все это выдумки! В этом не больше научного смысла, чем в утверждении, будто Шу, сын Амона-Ра, держит свою сестру Нут, небо, над своим братом Гебом, Землей».

Его смех обрывает внезапный скрежет и рывок, за которыми следует хруст, после — тишина. Впечатление такое, словно кит наконец достиг самого дна Океана

и остановился. Обзорный экран перед глазами Старфайндера исчезает. Палуба под его ногами растворяется, переборки испаряются, потолок над его головой тоже. Он обнаруживает, что стоит в маленькой комнате с панорамным окном, за которым виднеются трава, деревья и далекие гряды холмов.

* * *

Стены в комнате черные. И потолок. И пол. Соотношение промеров предполагает кубическую форму. В комнате две двери. Одна посреди стены справа от него, другая посреди стены слева от него. Под панорамным окном стоят серый письменный стол и такой же крутящийся стул. В стене напротив — камин.

Ошарашенный, он смотрит в окно на траву. Похоже, ее недавно стригли. Раскидистые деревья не отбрасывают тени. Холмы в отдалении — просто холмы. Над холмами видна скудная полоска голубого неба.

Свет, который он видит в комнате, — ровный и заполняет всю комнату до последнего квадратного дюйма. Панорамное окно едва ли может быть его источником. Казалось, свет просто часть окружающей обстановки, как воздух.

Старфайндер поворачивается к камину, на который до этой минуты лишь бегло взглянул. Его тоже нельзя назвать источником света, ведь огонь в нем не горит, но камины значатся среди фундаментальных факторов человеческой цивилизации, а Стар-файндеру необходимо нечто реальное, за что он мог бы уцепиться.

Камин, сложенный из прямоугольных красных кирпичей, щеголяет парой бронзовых — или похожих на бронзовые — подставок для дров, поперек каждого лежит небольшое полено. Над камином — мраморная — или похожая на мрамор — полка. Однако на этом заурядность камина заканчивается, поскольку на каминной полке лежит нечто, на первый взгляд напоминающее большой овальный кусок угля, на его отполированной поверхности через равные интервалы расположены небольшие отверстия, сквозь которые льется неяркое свечение, но при повторном осмотре оказавшееся уменьшенной моделью кита.

Моделью?

Старфайндер наклоняется вперед, закрывает один глаз и другим заглядывает в один из крошечных иллюминаторов. Он видит крохотную каюту с крохотной кроватью, крохотным умывальником, крохотным шкафчиком, крохотным стульчиком и крохотным гардеробом.

Он заглядывает в другое окошко — нет, не окошко, в бортовой телескоп — и видит рубку, где нет ничего, кроме крошечного пульта управления и единственного пилотского кресла.

Отсек с лебедкой. Центр погрузки в трюмы и выгрузки из них.

Другой выбранный им наобум иллюминатор открывает ему вид на галерею, которая кажется крошечной, как если бы смотрел великан.

Методом проб и ошибок он находит один из иллюминаторов на мостике. Заглядывает туда и видит себя — он стоит перед малюсеньким обзорным экраном, гомункулус не более четверти дюйма ростом.

Гомункулус подается вперед, вглядываясь в экран.

Гомункулус?

Старфайндер выпрямляется. Он взмок. «Где ты, кит?» — спрашивает он.

Он не ждет ответа и поэтому приятно удивлен, когда в его сознании мгновенно возникает иероглифический сигнал:

«Отдыхаю на дне Океана Пространства-Времени».

«Где я?»

«В моем чреве, на дне Океана Пространства-Времени».

Старфайндер утирает рукавом рубашки потный лоб.

Если они с китом оба на дне Океана

,то как может быть, что один из них, уменьшенный, лежит на каминной полке, а другой находится одновременно и в чреве кита, и в комнате, с этими самыми камином и полкой?

Все это сон. Должен быть сон. Он до сих пор крепко спит в капитанском кресле. Ему только снится, что он проснулся.

Он пробует пробудиться, вырваться из сна. Но никакие выкрутасы ни к чему не ведут. Реальность комнаты никуда не девается.

Внезапно он ловит себя на том, что смотрит на одну из расположенных друг против друга дверей комнаты. Ну, ладно, комната. Если ты не хочешь уйти, то уйду я.

Старфайндер идет к двери, открывает ее и выходит в соседнюю комнату. Дверь на пружине мягко захлопывается за его спиной. Комната, в которую он только что вошел, — точная копия предыдущей. Та же обстановка, за панорамным окном в стене — та же лужайка с зеленой травой, деревьями и далекими холмами.

Напротив двери, в которую он вошел, другая дверь. Старфайндер идет через комнату, открывает дверь и входит в третью комнату. Третья комната — точная копия второй.

Влек и меня ученых ореол:

Я смолоду их слушал, споры вел,

Сидел у них… Но той же самой дверью

Я выходил, которой и вошел.[5]

Древнее четверостишие внезапно всплыло из подсознания. Оно не совсем точно подходит к ситуации, но дает ему зацепку.

Дверь, через которую он вошел, закрылась за ним. Он осторожно пересекает комнату, открывает дверь напротив и делает вид, что сейчас выйдет через нее в следующую комнату. Потом, стоя в дверях, быстро оборачивается и смотрит через плечо на другую дверь. Кто бы сомневался — та дверь тоже открыта, и в дверях стоит другой Старфайндер, который быстро бросает взгляд через плечо на «первого» Старфайндера, а тот, насколько понимает «третий» Старфайндер, косится через плечо на еще одного «первого» Старфайндера, и так до бесконечности.

Он не возвращается в первую комнату. Какой в этом смысл? Комната всего одна. Вместо этого он подходит к столу и усаживается в крутящееся кресло.

Некоторое время Старфайндер смотрит в панорамное окно на зеленую траву, на тенистые деревья, не отбрасывающие тени, и на далекие гряды холмов. Он утомленно гадает, что там за этими холмами. Вероятно, опять трава, опять деревья, опять холмы.

У окна нет переплета. Оно даже не кажется проделанным в стене. Оно просто начинается там, где заканчивается стена, и заканчивается там, где стена снова появляется.

Под влиянием секундного порыва Старфайндер снимает ботинок и с силой бьет каблуком в стекло. Стекло, если только это стекло, издает глухой гулкий звук, но не разбивается и даже не трескается.

Он колотит каблуком по стене возле окна. Стена отзывается точно таким же гулким глухим звуком.

Он снова надевает ботинок.

Его внимание привлекает поверхность стола. Она совершенно пуста, за исключением стопки писчей бумаги, увенчанной черным пресс-папье, встроенной чернильницы, из которой торчит гусиное перо, и небольшого черно-белого голографического фото в металлоидной рамке.

Возникает дежавю, и он берет фотографию, чтобы рассмотреть ее поближе. И едва не роняет. Это портрет девушки лет двадцати или чуть старше. На ее лице печаль, словно первая увиденная ею этой весной малиновка была мертва. Ее темные волосы коротко подстрижены, а брови вызывают ассоциацию с летящими черными дроздами… Это лицо нельзя назвать прекрасным. Переносица чуть широковата, скулы чуть высоковаты, щеки чуть полноваты. Белыми чернилами поперек нижней части фотографии выведены слова: «Старфайндеру, с любовью».

Его руки сильно дрожат, но ему все-таки удается поставить фотографию на стол, не уронив. Он долго сидит, пристально вглядываясь в нее. Фотография тревожит, хотя он знает, что она не может быть реальной — не больше, чем этот стол, не больше чем эта комната, чем та шаблонная картина в обрамлении окна. Не больше чем стопка писчей бумаги, лежащая на столе.

Он сосредоточивается на этой стопке, отчаянно стараясь выбросить из памяти фотографию. Заметив, что верхний лист исписан, он пододвигает стопку бумаги поближе к себе и убирает с нее черное пресс-папье. Затем быстро перелистывает исписанные страницы и обнаруживает, что все они заполнены одним и тем же почерком.

Чей это почерк?

Господа Бога?

Старфайндер всматривается внимательнее. Почерк странно знакомый. Через какое-то время до него доходит. Это его собственный почерк.

Но к этой минуте он уже не в состоянии удивляться, человек, не ведающий ни страха, ни ужаса. Он спокойно пробует прочитать то, что как будто бы написал он сам, но слова расплываются и набегают одно на другое, и ему так и не удается разобрать ни одно из них. Он невозмутимо возвращает рукопись — потому что это должна быть рукопись — на то самое место на письменном столе, где она изначально лежала. И уже

собирается снова водрузить на стопку листов пресс-папье, когда вдруг замечает, что пресс-папье представляет собой идеальный куб с парой крохотных петелек, вставленных в две его соседние грани.

Это не пресс-папье, а ящичек. Или это все-таки и пресс-папье, и ящичек.

Открыть его?

Почему нет?

Вопрос чисто академический — он уже сунул ноготь большого пальца в щель на грани куба на противоположной от петель стороне. Легкое давление — и крышка открывается со щелчком, который словно бы отдается эхом под потолком.

Еще не заглянув внутрь, Старфайндер уже знает, что он там увидит, и видит именно это: крохотного Старфайндера, сидящего за крохотным письменным столом в крохотной комнате и глядящего вниз на что-то уже совсем крохотное у себя в руках.

Глядящего вниз, вне всякого сомнения, на содержимое микроскопического ящичка, в котором уже совсем мелкий Старфайндер сидит за совсем уж маленьким столиком, глядя внутрь невидимого глазу ящичка, где незримый Старфайндер сидит за совсем-совсем крошечным столиком и таращится внутрь крохотной комнаты с микроскопическим Старфайндером — и так до бесконечности.

Сидя за столом и глядя в затылок своей уменьшенной копии, Старфайндер вдруг чувствует чей-то взгляд и, оглянувшись, видит на месте потолка массивную голову, склоненную набок под точно тем же углом, под которым склонена его голова. Старфайндер усмехается и быстро отводит взгляд, вновь принимаясь рассматривать свой ящичек, но, конечно, не успевает застигнуть внутри его коробочки уменьшенного Старфайндера за тем, как тот мгновенно отворачивается к собственному ящичку.

Он закрывает крышечку пресс-папье, и щелчок звучит одновременно с более громким щелчком над головой. Он возвращает ящичек на рукопись. Вновь поглядев наверх, он видит, что потолок вернулся на прежнее место.

Старфайндер задумывается.

Путем умственного напряжения и самокопания ему удается вспомнить небольшой отрывок из «Критики чистого разума», который он запомнил во времена слепоты:

«…пространство и время… суть лишь субъективные условия всякого нашего созерцания, в отношении к которому поэтому все предметы суть только явления, а не… вещи сами по себе; поэтому о том, что касается формы их, многое можно сказать a priori, но никогда ничего нельзя сказать о вещи самой по себе, которая могла бы лежать в основе этих явлений[6].

Само собой, Кант говорил не об Океане

;однако выводы философа были применимы и к невероятной ситуации Старфайндера.

Принимая во внимание факт существования дна Океана, упомянутое дно по самой своей природе было бы лишено и пространства, и времени.

Но должен ли Старфайндер поверить, что бесконечная последовательность комнат/ящичков, в которых он как будто бы сидит (в то время как на самом деле он находится только в одной комнате — если только он вообще сидит хоть в одной), представляет собой именно так называемую «вещь в себе»?

Нет. Комнатки/ящички плюс их содержимое, плюс стереотипная картина в обрамлении панорамного окна в стене представляют собой его интерпретацию «вещи в себе».

Голографическое фото Девушки со звезд? Возможно, он выдает желаемое за действительное.

Вся эта модель, по сути, мало (если вообще) напоминает истинную основу, но так близка к ней, как только может подойти его восприятие.

Прошлое, настоящее, будущее — он явно существуют одновременно во всех этих плоскостях. И все три плоскости есть одна.

Возможно, его восприятие пытается подсказать ему, что нет ни Начала, ни Конца: человек воспринимает реальность сразу как то и другое, так же, как воспринимает и пространство-время.

Что Вселенная — это одновременно и микрокосм и макрокосм.

Что каждый индивид — автор того, что он видит и переживает.

В любом случае, теперь до обидного понятно, что «Книга Космоса», если только подобная книга существует, не содержит в себе Высшего Замысла.

В этот самый миг возникший в голове знакомый образ-ребус прерывает его напряженные раздумья:

Раздосадованный, он спрашивает:

И что же общего наш договор имеет с ценами на яйца, кит? И почему это ты видишь дно Океана

как 00000000000000000000000, когда я вижу его как бесконечную анфиладу комнат, где в каждой присутствую я, и не могу выйти оттуда, и в каждой присутствуешь ты, уменьшенный до украшения на каминной полке?

Кит уточняет:

Старфайндер хмурится. Очевидно, кит видит дно Океана не только своими глазами, но и его глазами, глазами Старфайндера, и пытается объяснить, что ему делать, или, скорее, что делать им обоим.

Построить дом?

«Не понимаю, кит».

Тишина. Затем кит, очевидно, не умея или не желая дать дальнейшие разъяснения, подступается к проблеме под другим углом и дает более подходящий ответ:

Символ не может объяснить, почему кит должен воспринимать дно Океана

одним способом, а Старфайндер другим, но он указывает человеку выход из его затруднения.

Он просто должен велеть киту нырнуть.

«Всплываем», — приказывает он.

Это «Сезам, откройся» с самого начала было у него под носом. Он просто слишком мало знал, чтобы сказать нужные слова.

Но предложенный ему выход из затруднения никак не объясняет, почему это затруднение существует для него и не существует для кита. Возможно, при всей его разумности киту не хватает изощренности, необходимой, чтобы осмыслить вещь в себе иначе, нежели в простейшей форме. Возможно, есть и иная причина. Кто может объяснить работу мозга этого инопланетянина? Старфайндер не может.

Он поднимается с крутящегося стула, и подходит к камину. Бросает еще один короткий взгляд на себя микроскопического — на маленького гомункулуса, важно стоящего на мостике и вглядывающегося в обзорный экран, такого же живого, как он сам, потому что это и есть он сам.

Старфайндер усмехается. «Всплывай, кит, — произнес он. — Всплывай обратно к настоящему. С меня довольно, по крайней мере на некоторое время. Этого прошлого». Микрокосм и макрокосм становятся единым целым, и Старфайндер с китом отрываются от дна Океана Пространства-Времени:

Глава 5. Появляется Сили

Кит голоден как волк, когда он наконец вырывается на поверхность Океана Пространства-Времени. «Нырок» на такую глубину истощил его запасы энергии 2-омикрон-vіі. Он «кормится», словно прямоточный воздушно-реактивный двигатель, развертывая вокруг себя огромные магнитные поля, чтобы с их помощью изловить сильно рассеянные частицы, составляющие его рацион, и поднимая свою скорость почти до максимума. Огненное жерло его похожей на открытую топку утробы преобразует эти частицы в энергию 2-омикрон-vіі сразу, как только они попадают туда, и в считанные часы резервы энергии восстановлены. Пресытившись, кит снижает темп движения до черепашьего шага и, расслабившись, отдыхает на поверхности Океана. Из-за притупленного усталостью восприятия, он не сразу различает обнаруженный его ВАКом огромный темный силуэт, который спускается из бескрайнего пространства.

Дрожь, напоминающая сейсмические толчки, вырывает Старфайндера из свинцового сна. С тяжелой головой, он поначалу никак не может уловить смысл безумного символа, который кит проецирует в его сознание:

Садясь в койке, на которую прилег после того, как «всплытие» кита оттеснило вопрос вещи-в-себе на второй план, Старфайндер разделяет новый символ на две составляющие:

и

Поскольку фигуру

кит использует, чтобы обозначить себя, то фигура

должна представлять отдельный объект. Объект, прикрепившийся к спине кита.

И вдруг Старфайндер понимает. Кита атаковал звездный угорь!

В ужасе он надевает новую капитанскую форму — ее изготовил для него «гардероб», пока он спал. Старфайндер уже давно понял, что Джон Ячменное Зерно — враг аккуратности и чистоплотности, и решил применить оба эти оружия, чтобы держать Джона как можно дальше от себя. Он даже побрился и принял душ, прежде чем отправиться спать.

Он застегивает на талии ремень с «Вейканцером».39 и убеждается, что мощное оружие в кобуре полностью заряжено, и покидает каюту. Поднимаясь по носовому трапу на мостик, он припоминает все истории о звездных угрях, какие слышал в бытность свою Ионой. Все эти существа очень неприятны и делают упор на некоем неотвратимом факте жизни, а именно: когда звездный угорь присасывается к звездному моллюску, своей обычной добыче, или к космическому киту и вытягивает из них «жизненную силу», его жертва мертва, подобно земной Луне.

Прямо по центру обзорного экрана — бледное, наполненное звездным мерцанием пятно Мета-3 («Мессье-31» по старому каталогу Мессье). Оно там исключительно потому что кит случайно нацелился на него, когда его атаковал звездный угорь. Старфайндер переключает экран на дорсальную камеру. В награду он получает крупный план черного брюха угря. Он никак не может увидеть угря целиком, если не покинет чрево кита. Однако он и не глядя знает, как тот выглядит. Он видел бесчисленные голо-графические фотографии угрей и читал о них в «Астрожизни» Грайда. Поэтому он знает, что этот угорь, если он типичный представитель своего вида, значительно меньше кита, и снабжен средствами акустического «видения» — длинным, напоминающим антенну хвостом. И еще он знает, что угорь — астральная копия земной миноги и что хотя он и способен использовать энергию 2-омикрон-vіі для собственных нужд, он не способен нырять под поверхность Океана

Старфайндер знает, что «шкура» угря груба и изрешечена метеоритами и что его внутренняя ткань состоит из очень твердой металлоорганики, аналога трансстальной внутренней ткани космического кита. Он знает, что нутро звездного угря, так же как нутро космического кита, — это целый спелеологический лабиринт из множества туннелей и пустот. Ему известно, что «брюхо» угря обладает магнитными свойствами и это позволяет угрю достаточно надолго прикрепляться к своей добыче и высасывать из нее «жизненную силу». Он знает, что подобные угри размножаются делением. Он знает, что труп угря можно превратить в космический корабль, притом вполовину дешевле, чем если строить корабль таких размеров с самого начала. И хотя Старфайндер ни разу не видел таких кораблей, он знает, что их великое множество.

Поскольку такие угри, как правило, не нападают на космических китов, если нет отчаянной нужды зарядиться энергией, весьма и весьма вероятно, что именно этот экземпляр так изнурен, что его магнитную хватку можно разорвать. Старфайндер крепко обхватывает стойку и собирается с силами. «Крутись, кит, — «сказал» он. — Вырывайся от него!»

Кит начинает вращаться. Очень мощно. На Океан Пространства-Времени словно обрушивается космический шторм. Как будто испещренные звездами бескрайние пространства то вздыбливаются валами, то спадают. Старфайндера едва не отрывает от стойки. Затем «шторм» стихает так же неожиданно, как начался, и символ, уведомляющий о присутствии угря, снова отображается в его сознании:

Кит потерпел поражение.

Старфайндер обдумывает проблему. В таком положении нырять киту опасно — он просто утащит звездного угря с собой в прошлое. А когда тот выкачает из кита последние остатки энергии 2-омикрон-vіі, кит будет извергнут назад, в настоящее и звездный угорь вместе с ним.

Никакой возможности сбросить этого паразита, захватившего его врасплох, у кита просто нет. Если только Старфайндер не найдет выход из положения, кит обречен.

К сожалению, он не знает, есть у звездного угря ганглий. Но даже если и есть, то Старфайндеру никак до него не добраться. Ему не прожечь прочную внутреннюю ткань угря «Вейканцером».39, ведь это оружие делают в расчете на человеческие ткани. Не поможет и штурмовая винтовка класса 4-Н-20. Если взяться за такую работу с гиперацетиленовой горелкой, на это уйдет большая часть дня, и к тому времени кит просто погибнет. Вероятно, именно хвост угря — его самая уязвимая часть. Но если даже Старфайндеру удастся отделить его — возможно, тараня «Ста-рейнджером», то все равно вероятность, что «ослепленный» угорь отпустит свою добычу, очень мала. Никакого четкого, определенного пути, которому он мог бы следовать, нет. Решения придется принимать по ходу дела.

Он спускается по носовому трапу на вторую палубу и сворачивает в боковой проход, ведущий мимо кают первого и второго помощников капитана к причальному отсеку. Там он надевает скафандр, потом сбрасывает давление, забирается в «Старейнджер», приводит в действие замок шлюза и выплывает в Океан

Справа от него пылает, словно яркий белый костер, Мааркен-Стар-3; «над» ней на гигантском расстоянии тускло пульсирует «остров»-галактика Мета-3. Он включает тормозные двигатели прежде, чем «Старейнджер» освобождается от гравитационного притяжения корабля-кита, осторожно включает реактивный двигатель на правом борту и разворачивает свой мини-корабль. Перед ним — массивный силуэт, на фоне широчайшего поля рассыпанных дальних звезд, корабль-кит и оседлавший его паразит.

Телескопы, протянувшиеся вдоль полированного бока кита, сияют, как перламутровые глаза.

Над ними вдоль бока угря сверкают подобные же ряды глаз.

Старфайндер пристально вглядывается в них.

Объединенная масса двух огромных тел тянет «Старейнджер» внутрь. Он использует ровно столько реактивной тяги, сколько нужно, чтобы вывести «Старейнджер» в одну плоскость с угрем. Пока он смотрит, эти «глаза» превращаются в бортовые телескопы, как у кита. И видит, что и его поверхность, как и поверхность кита, соскоблена машинным способом до металлоорганической внутренней ткани и эта ткань отполирована так, что самая дальняя звезда может увидеть в ней отражение своего «лица».

На все это есть лишь один возможный ответ: угорь — звездолет, как и кит.

Но как это. Ведь он до сих пор живой?

Конечно, кит живой, и он корабль. Но ведь другого такого корабля-кита нет. Все его сородичи-корабли мертвы, как был бы мертв он, если бы Старфайндер не вернул его к жизни.

На носу «Старейнджера» установлен мощный поисковый луч. Старфайндер включает его и направляет ослепительный свет вдоль «борта» звездного угря. И в считанные секунды он обнаруживает красноречивый шов — контур шлюза причального отсека.

Сразу за ним расположен смотровой телескоп. За его линзами он видит лицо. Лицо испуганной девушки.

— Я по-прежнему думаю, что не следовало впускать вас. Если бы я знала, что вы просто прикидываетесь умирающим, я бы ни за что не впустила вас.

Причальный отсек звездного угря гораздо меньше, чем у кита. Он может похвастать еще двумя причальными местами помимо того, куда принял «Старейнджера». Одно из этих мест занято спасательной шлюпкой, выполненной в форме миниатюрного угря.

Девушка в укороченном платье из ткани защитного цвета и в парусиновых сандалиях на толстой подошве. Каштановые волосы коротко подстрижены, на лоб падает челка. У нее худое, почти изнуренное лицо. Глаза девушки напоминают ему синие полевые цветы, что растут на пасторальных холмах к югу от Сверца. Единственное, что обрисовывает ее платье, — едва наметившаяся грудь.

Ясно, что на корабле она одна. Иначе к этому времени уже появился бы кто-нибудь более ответственный.

— Я так понимаю, ты и капитан, и экипаж.

Она коротко, нервно кивает.

— И единственная пассажирка.

— Тогда ты — как я. Сколько тебе лет?

— Тринадцать. Ну, не полных тринадцать, но совсем скоро исполнится, так что… Я думала, что существо, которое оседлал Паша, — обычный космический кит. Он напал на него так быстро, что я и глазом не успела моргнуть. Я никак не могла подумать, что это тоже корабль.

— А если бы ты знала, что это изменило бы?

— Вы хотите знать, удержала бы я Пашу от нападения? Нет. Я разрешила ему в таких делах самому принимать решения.

— Паша — звездный угорь?

— Мой звездный угорь. Его сделали рабом, а я его освободила.

— Я думал, звездных угрей убивают, прежде чем переделывать в корабли. Так же, как и китов.

— Да. Но Паша был исключением. Реконструкторы объявили его «благородным экспериментом». Однако не думаю, что сделать из кого-то раба — благородно, как вы думаете?

— Освободив его, ты отправилась вместе с ним — почему?

— Я тоже хотела быть свободной.

Уставившись в ее искренне серьезные глаза, он ищет там тень лицемерия. Поиск оказывается бесплодным и просто служит лишним напоминанием о синих полевых цветах Фарстар****.

— Ты тоже была в рабстве? — наконец спрашивает он.

Она кивает.

— Мой отец — реконструктор на Орбитальных корабельных верфях на планете Мааркен-Стар-6. Это Ренессанс, если вы не знаете. Его профсоюз до того богат и силен, что практически контролирует всю планету. Члены профсоюза называют себя «пролетариями» и ходят повсюду, выпячивая грудь и рассказывая, как они гордятся тем, что простой рабочий люд. А в глубине души они считают себя лучше всех прочих, и чураются всего, что заставляет их казаться другими. Я называю их haute bourgeoisie[7]

— Снобы из среднего класса в спецовках, — говорит Старфайндер. — Их можно найти где угодно.

— Может быть, полно других, но готова поспорить, что никто из них не идет ни в какое сравнение с нашими с Ренессанса. У наших — одна извилина, и жестяные барабанные перепонки. Но именно они решают, чему следует учить в школах и чему не следует. Какие книги читать, а какие нет. Какую музыку играть, а какую нет. Не будь на Ренессансе подпольных библиотек, все дети там росли бы точными копиями своих родителей. Подпольными библиотеками занимаются учителя, которых уволили эти самые haute bourgeoisie — за то, что те не придерживались их правил. Они ведут тайные классы для детей вроде меня и еще дают им читать запрещенные книги. Главным образом, они помогают изучать литературу, ведь ее больше всего ненавидят haute bourgeoisie. Прежде чем выкрасть Пашу, я изучала поэтов викторианской эпохи. Это мои любимые поэты, особенно, Роберт Браунинг и Элизабет Баррет Браунинг. Но там не так уж много детей, похожих на меня. Большинству нравится быть точными копиями родителей. Настоящие рабы. До похищения Паши я тоже была рабом, хотя родительской копией не была. Но я не собиралась вырасти и превратиться во что-то такое, чье представление о культуре ограничивается ящиком пива, программой голографического телевидения и газетой, издаваемой «Содружеством орбитальных реконструкторов». Поэтому я выкрала Пашу, и освободила нас обоих.

Старфайндер вздыхает. На первый взгляд девушка или, скорее, девочка, казалась такой хрупкой, словно первый же порыв ветра унесет ее прочь. Теперь он считает, что даже циклон вряд ли может сдвинуть ее с места.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Сьель Блё[8] Сили. Я знаю, почему вы решили высадиться ко мне на борт. Вы хотите, чтобы я убрала отсюда Пашу. Ну, так я не уберу!

Именно этого он и боялся. Что за невезение! Парки действительно расстарались для него сегодня. Ему, похмельному, вполне хватило бы и одного звездного угря, без упрямой двенадцатилетней девчонки в нагрузку!

«Тише едешь, дальше будешь», — предупреждает он себя. А вслух говорит:

— Я утром не позавтракал. Как тебе кажется, ты можешь выделить своему собрату, космическому путешественнику, чашечку кофе?

— По моим часам уже день. Но одну чашечку я могу выделить. Как вас зовут?

— Старфайндер, — говорит он.

Камбуз на борту звездного угря небольшой и компактный. Две двери с магнитными замками ведут одна — в полную продуктов кладовую, другая — в большой обеденный зал. Корабль, сделанный из звездного угря, предназначался для перевозки пассажиров, возможно, целую тысячу. Сейчас их ровно два.

Сидя напротив Сили за маленьким кухонным столом, на котором перед ним стоит кофе в пластмассовой чашке, Старфайндер замечает:

— Паша очень много значит для тебя, верно?

Она серьезно отвечает:

— Паша — моя жизнь.

— А кит — моя.

— Вы не дали ему имени?

— Нет.

— Вам следовало подумать об этом.

— Зачем, если ему суждено погибнуть?

Молчание. Потом:

— Я… Я забыла.

Старфайндер отпивает глоток кофе. Он черный и горький, но, возможно, смягчит похмелье.

— Что тогда станет со мной, Сили?

— Не беспокойтесь. Мы с Пашой доставим вас на ближайшую обитаемую планету… Зачем вы так вырядились, Старфайндер?

Она имеет в виду его белую капитанскую форму. Она почти не сводит с нее глаз с той самой минуты, как он снял скафандр.

— Стараюсь подавать хороший пример самому себе.

— Почему у вас так дрожат руки?

— А у вас не дрожали бы руки, если бы смертельная опасность грозила Паше?

— Да, думаю, дрожали бы… Что это за шрам у вас на щеке?

— Нечто вроде сувенира. След от ожога от 2-омикрон-vіі.

Несмотря на различие двух ситуаций, он невольно вспоминает о Наиси Но-Ку и о словах, сорвавшихся с его губ, когда она глазела на его шрам. Им вновь овладевает тот же порыв. И, словно Старый Мореход, он ощущает потребность время от времени излагать кому-то свой «назидательный рассказ».

— Его оставил еще не полностью умерший кит, когда я впервые отправился в космос. Излучение 2-омикрон-vіі еще и ослепило меня. Я был абсолютно слеп целых два года. Затем я услышал, что на Ренове-1 есть хирург-офтальмолог, тот, умеющий подсаживать искусственную сетчатку. И я отправился к нему. Восстановив зрение, я стал Ионой.

— Чтобы расквитаться.

— Да. Я разрушил ганглии тридцати двух китов. Вышиб им мозги. Сквитался.

— Если вы так сильно их ненавидите, почему же вас так заботит участь этого кита?

— Теперь я больше не испытываю к ним ненависти. Разглядывая тридцать второго, я увидел на нем лицо — знаешь, как иногда люди с Земли видят лицо на Луне. Лицо, увиденное мною на этой «луне», было моим собственным.

— И вы прекратили убивать их.

Старфайндер кивает.

— Я устроился реконструктором на Орбитальные верфи Фар-стар-Четыре. Я работал внутри этого кита, только что преобразованного в корабль и, как естественно полагали все работавшие там, мертвого, когда он установил со мной контакт. Оказалось, что у него два ганглия, а обработавшие его Ионы знали только об одном из них. Не уверен, но я подумал, что он вот-вот должен был начать деление, когда его загарпунили, и что разрушение первого ганглия прервало процесс репродукции. То есть он как бы стал собственным потомством. Я никогда не спрашивал его об этом и никогда не спрошу, потому что он осведомлен о моих мыслях не хуже, чем я сам, и сам добровольно просветил бы меня, если бы считал, что я вправе это узнать. В любом случае, вернемся к тому, как я впервые сделал это открытие. Я тогда сказал киту, что готов восстановить его второй ганглий, поврежденный при уничтожении первого, если он заключит со мной договор о праве пожизненного его удержания. Он согласился. У него не было особого выбора.

— Чистый эгоизм, — замечает Сили. — Неслыханный эгоизм.

— Но я не принуждал его связывать себя договором.

— Подумаешь. Вам следовало предложить ему партнерство, а не превращать его в своего раба. А затем вы вдвоем должны были начать защиту всех прочих китов от интриг и козней человечества. То, что мы с Пашой собираемся сделать для звездных угрей.

— Именно так поступают все герои и героини романтической литературы, несомненно, — говорит Старфайндер. — Но в реальной жизни это не работает. Борьба за недостижимые цели — пустое занятие. Кит знает это не хуже меня.

— Вы циник, — говорит Сили. — Почему?

— Болезнь возраста.

— Но вы еще не такой старый. Да вам наверняка еще нет пятидесяти!

— Мне всего лишь тридцать три!

Сили хихикает.

— Купились.

Старфайндер улыбнулся.

— Туше! — И продолжает: — Когда я работал на верфях Фарстар-Четыре, я был, в общем, таким же рабом, как и ты. Но когда кит предложил мне заключить договор, я увидел в этом нечто большее, чем просто шанс получить свободу. Кит — нечто большее, чем просто космический корабль, он еще и машина времени. Отзови Пашу, и мы поднимемся на борт кита и нанесем визит ко двору короля Артура. Заглянем к Чарлзу Доджсону, пишущему «Алису в Зазеркалье». Будем наблюдать, как Армстронг делает свой первый шажок по Луне.

Сили печально трясет головой.

— Я знаю, киты замечательные создания, Старфайндер. Я читала о них. Но я не могу отозвать Пашу, нет. Впервые с тех пор, как я освободила его, он пополняет свой запас энергии. Ведь могут пройти столетия, прежде чем отыщет своих обычных «хозяев», а ему надо дожить до этого.

Не теряя присутствия духа, Старфайндер производит перегруппировку сил и перемещается в точку напротив левого фланга противника.

— Я могу понять, почему ты так к нему привязана, — лукаво замечает он. — Это удивительнейший корабль. Чего я никак не пойму, так это каким образом удалось его перестроить, не уничтожая его ганглий.

— Ха! — восклицает Сили. — Вижу, вы ничегошеньки не знаете о звездных угрях. Как можно уничтожить ганглий, если у них нет ганглиев? Обычно ловцы угрей сначала морят их голодом, а затем переправляют на верфи. С Пашой все было иначе. Реконструкторы заказали живого угря, с тем чтобы провести свой «благородный эксперимент», и ловцы угрей поймали его с помощью кошек и крюков. После того как его доставили на верфи, реконструкторы «прожгли» себе путь внутри его, добрались до психомоторного ядра, которое соответствует ганглию кита, но вовсе не является его точной копией, и подсоединили «экстензоры» к главным моторным центрам. Затем эти экстензоры были выведены на установленную тем временем панель управления и подсоединены к целому ряду переключателей. После этого любой за управляющей консолью получил возможность простым нажатием на определенные кнопки заставлять Пашу выполнять все его прихоти. Когда я похитила Пашу, мы быстро стали друзьями и я отсоединила все экстензоры от переключателей. Я просто не могла оставить его рабом. Сейчас он выполняет все, что я велю.

— Но не сводится ли это к тому же, что было прежде?

— Разумеется, нет! Ведь теперь, если он не захочет подчиниться, он может это себе позволить. А прежде не мог. И я не связывала его никаким соглашением вроде того, что вы заключили с вашим китом!

Вдруг в сознании Старфайндера возникло страдальческое изображение:

Отклонение фигуры от горизонтали, если толковать его буквально, должно было бы указывать на то, что кит ныряет в прошлое и уносит угря с собой. Но Старфайндер знает, что отклонение в данном случае указывает на то, что кит быстро слабеет.

Но он не чувствует тревогу. Теперь он знает, как прогнать звездного угря и спасти жизнь киту. И, разумеется, Девушке со звезд. Потому что в глубине души он считал, что Девушка со звезд не умерла, а лишь заснула… в ожидании поцелуя, который вернет ее к жизни. И если передний край его сознания не обманешь, то он все равно знает, что до тех пор, пока он держит ее рядом с собой, всегда есть шанс, пусть призрачный, однажды каким-то образом воскресить ее на Фарстар****.

И уничтожить сознание вины, терзающее его день и ночь, и изгнать из чрева кита Джона Ячменное Зерно.

По изумленному лицу Сили он принимает, что кит спроецировал символ

и в ее сознание, не только в его. Ради блага обоих, и Сили, и левиафана, Старфайндер говорит:

— Отключи все вспомогательные системы, кит. Сбрось среднюю температуру внутренних помещений до двадцати пяти градусов по Фаренгейту. — Затем, чтобы киту не показалось, что он намерен бросить его, продолжает: — Поддерживай внутри стандартную гравитацию и нормальное атмосферное давление. И еще, — быстро добавляет он, — поддерживай существующую температуру в рефрижераторе носового трюма.

Но изумление еще не исчезло с лица Сили.

— Так он разговаривает с вами, Старфайндер? С помощью картинок?

— Да. А как с тобой разговаривает Паша?

— Он не разговаривает. Просто делает все, что бы я ему ни велела.

— Тогда вели ему освободить кита.

— Нет.

— Тогда мне придется принудить его к этому.

— Не получится. Он не подчинится никому, кроме меня.

Старфайндер поднимается из-за стола.

— Нет, получится, Сили. Теперь я знаю, как это сделать.

Голубые глаза округляются — она осознает смысл этого «теперь». Затем быстро зажимает рот рукой, как будто хочет остановить слова, уже сорвавшиеся с языка. Он уже убедился, что дверь кладовой ведет в тупик. Он живо подходит к двери, ведущей в столовую, заходит внутрь, закрывает и запирает ее за собой. Прощальный взгляд, который он бросает на Сили, подтверждает, что она по-прежнему сидит за столом, прикрыв рот рукой. Он находит странным такую замедленную реакцию. Она не кажется ему тупой или недалекой. Напротив, его поразила ее сообразительность.

Во времена Старфайндера, а именно в дни погони за прибылью, мужчины и женщины, работавшие на строительстве космических кораблей или занятые очисткой и реконструкцией космических китов и звездных угрей, славились вовсе не широтой творческих способностей. По-видимому, в глубине сознания каждого из них существовал некий универсальный чертеж, точно отображающий, как именно следует спроектировать корабль. Поэтому отыскать кабину управления угрем Старфайндеру было лишь чуть сложнее, чем откатить бревно.

Панель управления производит сильное впечатление — многочисленные ряды кнопок, круговых шкал, измерительных приборов и многоцветных сигнальных ламп тянутся от палубы до потолка. Более того, она столь изобретательно встроена в передний шпангоут, что кажется неотделимой от него. Но Старфайндера не озадачивает ни кажущаяся сложность панели, ни кажущаяся недоступность ее тыльной стороны. По всей вероятности, к экстензорам подключено всего несколько приборов, и ни одну панель управления еще не лишали возможности доступа к ней ремонтников с тыла.

Вскоре его опытный глаз вычленяет ту секцию панели управления, где у измерительных приборов пустые шкалы, а циферблаты похожи на фальшивые заглушки. Ее основание вплотную прилегает к палубе, а в ее верхнем правом углу есть красноречивая царапина. Ему требуется лишь несколько секунд, чтобы найти замаскированную защелку, а еще через минуту он вытаскивает эту секцию и ставит ее сбоку от панели. Затем он заползает внутрь через квадратное отверстие и встает на ноги. Он в небольшой кабине, вырезанной во внутренней волокнистой ткани угря и освещаемой лишь его же внутренней фосфоресценцией.

Эта фосфоресценция значительно бледнее той, какую излучает внутренняя ткань кита, но достаточно яркая, чтобы при ней видеть. Он сразу обнаруживает экстензоры. Их пять; они выходят из отверстия в основании шпангоута и, волнообразно извиваясь, тянутся по палубе. Насколько он понимает, это вполне обычные импульсные кабели с расщепленным концом. Один синий, один желтый, один зеленый, один красный и один черный. Корпуса выключателей, от которых Сили их отсоединила, — соответствующих цветов.

Теперь оторвать Пашу от «насиженного места» — раз плюнуть.

Импульсные кабели используют принцип Атчисона-Рея, и маловероятно, что именно эти под напряжением. Но такая возможность существует. Придется рискнуть. Подавшись вперед, он касается красного кабеля. Ни малейшего пощипывания. Он берет кабель в руки. Тот около дюйма в диаметре и удивительно гибкий, удивительно мягкий, удивительно гладкий. Такой гладкий, что фактически выскальзывает из рук и падает на палубу.

Он снова поднимает его. Кажется, что кабель извивается в его руке. Старфайндер уже готов бросить его на пол, на этот раз по собственному желанию, когда кабель вдруг обвивается вокруг его правого запястья.

Он на опыте узнает, какая невыполнимая задача — пытаться вытащить «Вейканцер».39 одной левой рукой. Он не успевает даже прикоснуться к кобуре, а второй экстензор, зеленый, уже всползает по его левой ноге и обхватывает левое запястье.

Синий кабель тем временем стягивает его правую лодыжку.

Желтый выбирает левую.

Теперь ему понятно, почему Сили зажала рот рукой. Не для того, чтобы удержать слова. Для того чтобы сдержать смех.

После того как она отсоединила экстензоры, угорь, желая точно знать, что больше никогда не станет рабом, превратил их в протезные щупальца, с помощью которых теперь защищался. До Старфайндера дошло. Ему следовало догадаться об этом раньше.

Что же касается Сили, она все знала с самого начала. Возможно, она обнаружила это случайно — или отследила. В любом случае, она знала и, зная, позволила Старфайндеру отправиться в Самарру, ни словом не предупредив его.

Без сомнения, она также знала — знает, — сколько есть путей, чтобы выбраться с камбуза, не пользуясь дверью столовой. Возможно, Паша даже способен открыть для нее эту дверь. Возможно, он уже так делал.

Может быть, она даже известила его о намерениях Старфайндера. «Взять его! — вероятнее всего, сказала она. — Он типичный никчемушный представитель haute bourgeoisie!».

Никогда не следует недооценивать детскую сообразительность или способность детей быть жестокими.

Черный кабель, извиваясь, поднимается, по правой ноге Старфайндера, обвивает живот, грудь и наконец шею.

В свои предыдущие посещения Самарры он умудрялся в последнюю минуту избегать Смерти, ныряя в темный переулок или скрывшись в толпе на базарной площади. Но на сей раз подходящего переулка нет, а базарная площадь абсолютно пуста.

Черное кольцо на его шее стягивается туже. У краев поля его зрения начинает сгущаться краснота, она продвигается внутрь, словно кто-то закрывает занавес после спектакля. Пьеса называется «Старфайндер и звездный угорь»; рев в его ушах — овации. Вот и огни в зрительном зале гаснут один за другим. Публика расходится, и наконец остается лишь одна театралка, девочка с коротко подстриженными волосами и глазами синими, как полевые цветы, что растут на пасторальных холмах к югу от Сверца. Она сидит в первом ряду с побелевшим лицом, сразу за меркнущими огнями рампы.

— Отпусти его, Паша. Отпусти!

Щупальца ослабляют хватку, отпадают. Старфайндер оседает на колени. Он чувствует, как мягкие пальцы массируют ему горло и… непонятную мягкость у своей щеки. Что-то теплое, мокрое мелкими каплями падает ему на лоб. Он слышит далекий голос:

— Старфайндер, Старфайндер, я вовсе не хотела, чтобы он причинил тебе вред. Ох, Старфайндер, я так рада, что с тобой все в порядке!

Они сидят, привалившись спинами к шпангоуту с вырезанной в нем нишей.

— Могла бы предупредить, — шепчет Старфайндер. — Успела бы до того, как я закрыл дверь.

— Мне показалось, забавно, что ты думаешь, будто можешь опять подключить Пашу. И еще, пожалуй, мне хотелось преподать тебе урок. Я-то знала, что могу легко выйти из камбуза — Паша может открыть любую дверь на корабле. Я… я даже и подумать не могла, что ты сумеешь так быстро найти отсек управления.

В сознании каждого из них вновь появляется все тот же мучительный ребус, на этот раз — под более острым углом:

Да, кит, я знаю.

Удивление вернулось на лицо Сили.

— Что это за звездочка, Старфайндер?

— Она обозначает его ганглий.

— Ага.

Молчание. Потом:

— Он говорит тебе, что умирает, да?

— Да.

Опять тишина. И:

— Он очень сообразительный, Старфайндер?

— Он не просто сообразительный. Он почти как человек. Трудно поверить, что у кита могут быть человеческие качества, но у него они есть.

— Хотя… хотя я только мельком видела его, прежде чем Паша напал, он показался мне по-своему красивый.

— Он на самом деле красивый.

— …И внутри тоже?

— Да. Хочешь рассмотреть?

— …Разумеется.

В чреве кита холодно. Так холодно, что они видят свое дыхание. Фосфоресцирующее свечение, излучаемое стенами и потолком, совсем потускнело.

Скрывая нетерпение, Старфайндер устраивает своей гостье грандиозную экскурсию. На это требуется время, но это единственный известный ему способ спасти кита. Он показывает ей изысканную столовую, безукоризненный камбуз и сияющие чистотой отдельные каюты. Он сопровождает ее на прогулке по гидропонному саду. Они осматривают движущую ткань кита. Он показывает ей место, где расположен его напоминающий открытую топку желудок, чьи толстые стенки спасли кита от горелки реконструктора. Она спрашивает, где же у кита пасть, и он объясняет, что у него нет пасти, и что он заглатывает свою «пищу» посредством процесса, сходного с осмосом или односторонней диффузией. Они ненадолго задерживаются в кают-компании, Сили пьет шипучий вишневый напиток, украдкой поглядывая на экран времени. Они заходят в гравитационный отсек, на станцию рециркуляции и в отсек контроля атмосферы. Он позволяет ей заглянуть в каждый из трюмов, кроме одного. Наконец по носовому трапу они поднимаются на мостик, где в центре экрана все еще маячит Мета-3.

— Поистине прекрасный корабль, — говорит Сили Блё.

— Кит.

— Да. Кит. Знаешь, — замечает она, — иногда я делаю такую же ошибку по отношению к Паше. Думаю о нем как о корабле. И мне всегда становится стыдно, ведь он такое же живое существо, как я.

— Иногда я точно так же думаю и про кита, — сказал Старфайндер.

— И тебе тоже стыдно?

— Да.

— Удивительно, что представитель haute bourgeoisie столь благородно сентиментален.

— Я не их представитель. Никогда им не был.

— Это все объясняет. — Она вдруг смотрит ему в глаза. — Если я отзову Пашу, ты можешь гарантировать, что кит не причинит ему вреда?

— Уверен, нет, Сили. Особенно, если я велю ему не делать этого.

Она поворачивается к обзорному экрану и впивается взглядом сквозь бесконечность в бледное пятно Мета-3. Она кажется очень маленькой, на этом мостике, очень тонкой, очень хрупкой. И страшно одинокой. Она шепотом отдает команду, которую мысленно передает в психомоторное ядро угря, и эти едва слышные слова растворяют тишину, словно саваном окутавшую мостик:

— Освободи его, Паша. Отпусти его.

Тишина снова сгущается. Она напоминает черную тишину, которая словно саваном окутывает кита и оседлавшего его «всадника». Девочка и мужчина неподвижны. Обзорный экран — как черный холст, на котором космический художник изобразил остров-вселенную.

Вскоре кита сотрясает дрожь, похожая на ту, что вырвала Старфайндера из сна, но не такая сильная. После того как она утихает, на экране возникает огромный темный силуэт, заслоняя собой пятно Мета-3. Паша отделился от своей жертвы и устремился вперед, дожидаться хозяйки.

Теперь чрево кита заполняет стрекочущий рев. Это рев энергии 2-омикрон-vіі, хлынувшей в движущую ткань левиафана с удвоенной скоростью поглощения — своего рода прелюдия к гигантскому скачку скорости.

Намерение кита более чем очевидно.

— Нет, кит! — орет Старфайндер. — Нет!

Но кит уже не слышит. Первобытная ярость бурлит в его ганглии, течет сквозь шпангоуты и палубы. Это уже не корабль-кит; это реинкарнация его далеких предков, космический зверь, пылающий древней яростью: квинтэссенция мести. Превратив остатки своей энергии в один последний, свирепый удар, он бросается на врага.

Угорь разворачивается бортом к киту. Он отчаянно пытается уйти с пути безжалостной, неумолимой силы, которую осмелился сделать своей добычей. Движущая сила кита за несколько секунд утроилась. На экране обзора неясно вырисовывается ближний «борт» Паши; он по-прежнему, увеличивается. Внезапно слышен пронзительный скрежет раздираемой металлосодержащей ткани. Он сопровождается сильнейшей головокружительной дрожью. Старфайндер обхватывает одной рукой вертикальную стойку, другой рукой удерживая Сили: у них на глазах Паша разлетается на части. В пространство вырывается энергия 2-омикрон-vіі, на миг окрашивая экран в голубой, затем вспыхивает слепящий белый свет. Сили пронзительно кричит. Бортовые телескопы мостика отражают вспышку белого света — это разъединяющиеся половинки Паши проносятся мимо. Кормовые телескопы тут же отображают пылающую массу.

Кит замечает далекий рой метеоритов. Он нацеливается на него и приступает к кормлению.

* * *

Сили не может оторвать взгляд от экрана. Теперь он пестреет дальними звездами… Брызгами, оставленными кистью космического художника.

— Паша, — шепчет она. И снова шепчет: — Паша…

Наконец она отворачивается от экрана. Высвобождается из кольца руки Старфайндера и заглядывает ему в глаза.

— Ты сказал…

— Я никогда и помыслить не мог, что он поведет себя подобным образом, Сили. Он уже давно кажется мне почти человеком. Но, может быть, это и есть ответ. Он не только кажется человеком, он и есть человек. И, чисто по-человечески не справился с атавистическим порывом.

Она начинает плакать. Плечи не дрожат; она не содрогается всем телом. Это самое ужасное в ее плаче. Она стоит неподвижно, эти страшные слезы текут без конца, словно ее печаль — неиссякающий ключ.

— Паша был для меня всем.

Один из этапов ее жизни внезапно завершен. Она не может перейти на следующий, не пострадав, если не будет взята верная психологическая нота. Старфайндер прекрасно знает это, но он глух ко всяким нотам, и не может взять нужную.

— Всем, что у меня есть.

Старфайндер по-прежнему не говорит ни слова. Он словно манекен в магазине одежды. Как деревянный индеец, стоящий перед табачной лавкой.

Кит завершил питание. Он отменяет ограничения расхода энергии, наложенные человеком. На мостик постепенно вползает тепло. Слышен отдаленный грохот — снова ожила система рециркуляции.

Затем устанавливается тишина. Долгая. Наконец и в сознании Старфайндера, и в сознании Сили возникает ребус:

Кит очевидно раскаивается. Пытается подмазаться к человеку. Старфайндер трясет головой. Не выйдет, кит.

Обретает форму очередной ребус:

Сили во все глаза смотрит на Старфайндера. Слезы чудесным образом иссякли.

— Что он имеет в виду, Старфайндер?

— Он имеет в виду, что ты его «друг». Он пытается извиниться за то, что сделал.

Появляется и третий ребус:

Старфайндер снова переводит:

— Теперь он говорит, что мы оба его «друзья». Что он, ты и я — три товарища.

На лице Сили снова появляется удивленное выражение. Оно не затмевает печаль, поселившуюся в ее голубых глазах-цветах, но начало — положено. В один прекрасный день ее придется возвратить, на Мааркен-Стар******, к ее haute bourgeoisie, к ее родителям. Но не сейчас. Нескоро. Ей требуется лечение, которое может обеспечить только кит…

И понимание, на которое способен лишь уравновешенный и здравомыслящий компаньон.

Кит, который, похоже, знает все на свете, несомненно, понимает и это.

«говорит» он им, и три товарища пускаются в плавание по Океану

и

Одновременно где-то хлопает дверь. Нет, не дверь… шлюз причального отсека. Звук, сопровождающий отбытие Джона Ячменное Зерно из чрева кита.

Глава 6. Haute bourgeoisie

— Мне кажется, Старфайндер, — объявляет однажды вечером Сили Блё, не сводя васильковых глаз с временного экрана в кают-компании кита, — что несоразмерно большая часть истории Земли связана с людьми, пересекающими или преодолевающими что-то. Моисей пересек Красное море, Александр Великий пересек Геллеспонт, Ганнибал пересек Альпы, Юлий Цезарь перешел Рубикон, Колумб пересек Атлантический океан, Бальбоа пересек Истмус в Панаме и вот, смотри, Сэмюэл Джонсон пересекает Иннер-Темпл-лейн.

— Не тебе ворчать и жаловаться, — говорит Старфайндер. — У какой еще девочки с Ренессанса, да и с любой другой планеты земного типа была возможность изучать историю Земли глазами космического кита?

— Я не жаловалась. Просто облекаю свои проницательные наблюдения в вербальную форму.

И добавляет.

— Эй, смотри! Доктор Джонсон чуть не упал!

— С ним все будет в порядке, — заверяет Старфайндер. — Еще пара-тройка ступеней, и он доберется до входной двери.

— Он про себя считает их, ручаюсь.

— Кто бы сомневался.

Судя по схематичной, словно составленной из палочек фигурке, появившейся в их сознании, кит весьма невысокого мнения об алкогольных пристрастиях доктора Джонсона. Несомненно, его отношение окрашено недавним пристрастием Старфайндера к Джону Ячменное Зерно.

— Не слишком-то вежливо, Чарлз, — замечает Сили. «Чарлз» — имя, которое Сили дала киту. — В конце концов, именно доктор Джонсон составил первый английский словарь, а этот сноб, лорд Честерфильд, палец о палец не ударил. Доктор Джонсон заслужил право ненадолго отклониться от своей общественной деятельности. Вот мое мнение!

— Как бы там ни было, домой он добрался, — сообщает Старфайндер, после того как дверь дома номер 1 по Иннер-Темпл-лейн затворяется за объектом их наблюдения. — Еще несколько минут, и наш доктор спокойно ляжет в постель. Кстати о постели…

Печаль омрачает тонкие черты Сили, туманит ее васильковые глаза.

— Нельзя ли настроиться еще на одну временную координату, Старфайндер? Ты же знаешь, сегодня моя последняя ночь на борту космического кита.

— Ты обещала, что Иннер-Темпл-лейн будет последним просмотром.

— Я знаю. Но люди на грани отчаяния склонны обещать что угодно. Тем более что совершенно не важно, во сколько я встану завтра утром. Ты сам говорил, что собираешься попросить Чарлза выйти в пространство в районе Ренессанса ровно через три недели после того, как я украла… через три недели после моего исчезновения. Так что неважно, сколько он будет оставаться в прошлом, в будущем пройдет столько же времени чуть-чуть на нырок.

— Может, и так, но чем дольше ты остаешься на борту кита, тем сложнее тебе будет вернуться. Кроме того, твои родители наверняка места себе не находят.

— Но сколько бы я ни оставалась в прошлом, сильнее это их уже не обеспокоит. Конечно, если они вообще беспокоятся.

Старфайндер вздыхает. Он знает, когда проиграл.

— Хорошо, но только одна картинка. Что ты хочешь посмотреть?

— Не что. Кого. Я хочу увидеть Элизабет Баррет в ту пору, когда она еще жила в доме номер 50 по Уимпол-стрит. До того, как она вышла замуж за Роберта. Когда она сочиняла свои «Сонеты».

— И в каком же это было году?

— В 1845 от Рождества Христова, — ответила Сили. — Весной, кажется.

Старфайндер снова вздыхает.

— Трудновато будет настроиться, но я попробую. — Он обращается к киту: «Тот же город, весна 1845 года новой эры, кит.»

* * *

Сили Блё подается вперед к экрану — там обретает резкость более недавний Лондон. На экране по-прежнему Иннер-Темпл-лейн. Еще более мрачная, чем 82 годами раньше. Задача в том, чтобы добраться отсюда до Уимпол-стрит — задача, решать которую предстоит Старфайндеру лично: сложность новой панели управления такова, что работать с ней может только он.

Старфайндер опускается на колени перед экраном и принимается за работу. Он понятия не имеет, где эта Уимпол-стрит. Иннер-Темпл-лейн переходит в Уайтчепел — будущие охотничьи угодья Джека-Потрошителя. Старфайндер терпеливо продолжает настройку. Бэкингем-плейс, Бейкер-стрит (Бейкер-стрит?), Бан-хилл-роу… Только по чистой случайности он наконец натыкается на нужную улицу, после чего ему уже не составляет труда настроиться на дом номер 50.

Сили в своем кресле подается еще ближе к экрану. День близится к вечеру — а может быть, это раннее утро — скорее, первое, поскольку по улице то и дело проезжают кэбы и кареты. Старфайндер продолжает вращать ручку точной настройки. Постепенно в поле зрения появляется кухня (обычные стены, разумеется, не препятствие для ВАК кита). В кухне дородная кухарка стоит у нелепой чугунной плиты, где в большом чугунном горшке кипит, булькая, какое-то кушанье (обонятельный спектр кита ограничен, что в данный момент, вероятно, хорошо). Старфайндер настраивает экран на хозяйский кабинет. За письменным столом — суровый, аскетичный пожилой мужчина разбирает пачку бумаг. Потом на экране появляется гостиная, где развалясь сидят двое молодых людей. Потом на экране внезапно появляется жилая комната, где в кресле устроилась красивая женщина лет тридцати, ее ноги укрыты пледом.

— Это она, Старфайндер! — восклицает Сили. — Это Ба! Ты нашел ее, Старфайндер. Нашел!

Старфайндер возвращается к своему креслу и усаживается перед обзорным экраном. Сили еще подается вперед.

— Но она ничего не пишет, Старфайндер, — замечает Сили, — просто сидит в кресле и ничего не делает. Почему она не сочиняет свои «Португальские сонеты»?

Старфайндера подмывает ответить, что если бы им довелось увидеть любую другую женщину среднего или даже более чем среднего достатка и любой эпохи, они, вероятно, обнаружили бы,

что она сидит и ничего не делает, но прикусывает язык. Во первых, Элизабет Баррет калека; во-вторых, бессмысленно пор тить ясноглазого ребенка своим цинизмом, — никакой практичс ской пользы от этого не будет.

Вскоре они обнаруживают, что глаза у Элизабет Баррет за крыты. Более того, ее грудь опускается и поднимается с красно речивой размеренностью. В пятне полуденного солнца у ее ног лежит обложкой вверх раскрытая книга, явно выскользнувшая у Элизабет из рук.

— Знаешь что? — говорит Старфайндер. — Мне кажется, она спит.

— Да нет же! Как ты мог подумать такое! Разве может Элизабет заснуть над книгой стихов Роберта?

— Почему ты решила, что это книга стихов именно Роберта?

— А чьи еще стихи она может читать? Ведь через год она выйдет за него замуж!

Кит того же мнения, что и Старфайндер. Он замечает:

— Эх вы! — восклицает Сили.

— Ладно, не важно, спит Элизабет или нет, — подытоживает Старфайндер, — я отлично знаю кое-кого еще, кому пора спать.

Сили медленно встает из кресла. Неодобрительно поглядев на него, она демонстративно поворачивается к нему спиной и уходит с мостика. Потом, внезапно обернувшись, стрелой подлетает к нему, чмокает в щеку и, шепнув на ухо: «Спокойной ночи», — убегает в свою каюту. Эта каюта находится прямо напротив каюты Старфайндера — реконструкторы предназначали ее для первого помощника — Сили с некоторых пор называет ее «моя комната».

После ухода Сили Старфайндер еще довольно долго ощущает на щеке ее поцелуй, но совершенно к этому безразличен. Он не может себе позволить расчувствоваться из-за влажных поцелуев невинных юных дев, переполняемых любовью и преданностью — ведь стоящая перед ним задача требует холодной объективности, которой не достичь, если он будет позволять себе отвлекаться на глупые сантименты.

Проблема, если выразиться просто, такова: как отмазать Сили от похищения корабля-угря стоимостью около десяти миллионов долларов и неумышленного его уничтожения.

И неважно, что виновник фактического его уничтожения кит. Ни один законный суд и не подумает привлечь к ответственности кита, да и в любом случае Старфайндер не позволит этому конкретному киту пойти под суд.

Как бы то ни было, Сили, совершившая кражу, виновна с точки зрения закона Ренессанса (который, если только не отличается коренным образом от закона, что преобладающего на всех прочих заселенных землянами планетах, берет начало в древнем Риме) в том, что произошло после. Независимо от того, есть смягчающие обстоятельства или нет.

Действительная работа правосудия на Ренессансе — загадка для Старфайндера, но он не думает, что девочку накажут за эту грандиозную кражу. Ведь, в конце концов, ей всего лишь двенадцать.

Тем не менее кто-то должен возместить убытки Компании по реконструкции угрей (КРУ).

Старфайндер беден как церковная мышь. Даже собственный кит-корабль — не его.

Несомненно, родители Сили — люди довольно обеспеченные, и у них есть необходимая сумму на счету в городском банке Кирта — Нью-Бедфорда в области создания звездных угрей и штаб-квартиры Орбитальных доков. Но откуда им взять 10 миллиардов долларов? Как, если уж на то пошло, если Сили все-таки пойдет под суд, они смогут найти астрономическую сумму, необходимую, чтобы нанять адвоката, достаточно ловкого и опытного, чтобы он дал Сили хотя бы призрак надежды избавления от угрозы тюрьмы?

Проблема? Никакой проблемы. Это глухая кирпичная стена. Четырехмерная кирпичная стена, которая прихлопнет тебя, стоит только попытаться перелезть через нее, обойти ее или устроить под нее подкоп. Даже в том случае, если ты попробуешь протаранить ее насквозь.

Но в распоряжении Старфайндера есть необходимая четырехмерная кувалда под названием «космический кит».

Он выключает обзорный экран, возвращается в свою каюту и заказывает «гардеробу» костюм, который бы не привлекал особого внимания в тех «где» и «когда», в которые он собирался отправиться. Из потайного ящичка своего письменного стола ом достает пару телекинетических костей — одну потерял кто-то из реконструкторов, а другую он нашел в углу кают-компании. Из того же ящика он достает платиновый браслет, который купил, чтобы подарить Глории Уиш после их «бракосочетания». Убрав и кости, и браслет в карманы, он пересекает коридор и заглядывает в каюту к Сили. Та крепко спит. Кит притушил фосфоресценцию стен в «ее комнате», как делал каждую ночь, с тем чтобы девочка не просыпалась раньше времени. Кит присматривает за ней денно и нощно, словно любящая нянька. Он способен переполошиться, если она, не дай бог, ударится обо что-то носком ноги, а однажды, когда ей приснился плохой сон, даже разбудил крепко спавшего Старфайндера и приказал ему — приказал ему — пойти и посидеть около койки Сили, чтобы девочка успокоилась.

Он осторожно затворяет за собой дверь, проходит к носовому трапу и поднимается на мостик. Поскольку успех его плана зависит и от точного хронометража, он решает воспользоваться компьютером. Тот не более эффективен, чем кит, но кит способен подпадать под влияние эмоций и по этой причине в конечном счете менее надежен. Прежде чем приступить к делу, он вкратце излагает свой план киту. Затем, получив от него в знак одобрения такой вот символ:

— передает ему через компьютер указание нырнуть и выйти на поверхность в пяти сотнях миль от побережья Кирта (достаточно далеко от обращающихся вокруг планеты мертвых звездных угрей, конверсионных доков и орбитальных станций Корпорации) в момент времени, когда Кирт был маленьким городком, а конверсия звездных угрей еще только зарождалась. Затем он составляет программу, которая задает для нырка момент, когда он отбывает в «Старейнджере», а для всплытия на поверхность — ту же точку пространства и момент времени на месяц Ренессанса позднее.

Теперь он готов к отправлению. Но почему тогда, спускаясь по носовому трапу, он спускается до конца, до самой нижней палубы? Почему сейчас медлит у наружной двери носового трюма?

Он держал эту дверь на замке с тех самых пор, как на борту появилась Сили. Это кодовый замок. Старфайндер набирает нужное сочетание цифр, толкает дверь от себя и входит… Букет синих цветов, лежащий у ее ног, завял. Звездчатые лепестки этих «печальниц» осыпались на палубу. Он подбирает букет, выносит из трюма и бросает в трубу для удаления отходов. Потом идет к корме и в гидропонном саду срезает новый букет. Вернувшись в трюм, он кладет букет к ее ногам. Затем смотрит ей в лицо, долго глядит на замерзшие слезы на ее щеках. Возможно, Джон Ячменное Зерно и покинул борт кита и никогда не вернется, но чувство вины, которое он якобы смягчил, никуда не девается — вина, и любовь, идущая с ней об руку. Почему ты плачешь, любимая? Почему ты плачешь, дорогая?..

Это никуда не годится. Человек, похитивший кита, берет себя в руки. Он покидает трюм, закрывает и запирает за собой дверь. Он следует прямиком в причальный отсек и забирается на борт «Старейнджера». Впереди хлопотная ночь.

— Старфайндер, ты какой-то усталый, — говорит Сили, усаживаясь за стол, чтобы позавтракать тарелкой кукурузных хлопьев. — Ты что, плохо спал?

Подкрепившись второй чашкой кофе, Старфайндер заказывает себе тост и омлет из синтетических яиц. На обзорном экране висит Мааркен, напоминая блестящее рождественское украшение на черных ветвях космической ели. Внизу под ними незаметно вращается вокруг своей оси Ренессанс, его дневная сторона залита зеленовато-золотистым светом с искрами синевы. Орбитальные доки поблизости от ночной стороны напоминают полукруг мерцающих брелоков.

— Откуда эти «гусиные лапки» в уголках твоих глаз? — спрашивает Сили после того, как Старфайндер ничего ей не отвечает. — Вчера вечером их не было.

— Не знал, что у меня возле глаз морщинки.

— Тем не менее они есть.

Старфайндер энергично воздает должное своим тосту и омлету из синтетических яиц. На нем новая с иголочки капитанская форма. На левой стороне груди его куртки имелось семь рядов разноцветных ленточек, к каждой ленточке была прикреплена ничего не значащая, но весьма эффектно выглядящая медаль. Эполеты вполне соответствовали остальной позолоте и стилю как

в блеске, так и во всем прочем. Довершением всему была бело снежная фуражка. «Омлет» на околыше фуражки, лежащей на столе у его локтя, очень напоминает омлет из синтетических яиц, который поглощает Старфайндер.

Доев, он заказывает третью чашку кофе. Сили таращится и обзорный экран. На ней все то же платье цвета хаки, в котором она явилась на борт, — «гардеробы» китов нельзя запрограмми ровать на производство детской одежды. Платье линялое от мно гочисленных стирок и тесное, но не оттого, что село, а оттого, что Сили набрала вес.

— Ты будешь навещать меня, когда меня посадят в тюрьму, Старфайндер?

— Никто никуда тебя не посадит, Сили. Все уже улажено.

Она словно не слышала.

— По крайней мере мне сохранят жизнь. То-то мать с отцом позлорадствуют. «Значит, стащила 10 миллиардов? — скаже і отец. — Так тебе и надо!»

— Сили, никто не посадит тебя в тюрьму!

— Haute bourgeoisie — они такие, понимаешь? Им наплевать на своих детей. Они способны думать только о полутора ставках за сверхурочную в субботу и о двойной оплате в воскресенье.

— Сили, послушай…

— Отец такой алчный, что выходит на работу в каждые субботу и воскресенье, когда только возможно. И так угождает начальству… На каждое Рождество отвозит начальнику смены ящик виски.

— Сили, у меня нет выбора. Я должен доставить тебя домой.

— Я знаю. Я должна выплатить свой долг обществу.

— Твой долг перед обществом тут ни при чем. Тем более что ни о каком долге речи больше нет. Но я все равно обязан доставить тебя домой. Ты должна жить с родителями, общаться с детьми своего возраста. Ты не можешь расти и взрослеть на космическом ките, где некому составить тебе компанию, кроме космического бродяги и раздолбая вроде меня.

Сили плачет. Ее ложка одиноко торчит из миски с хлопьями. Ее стакан молока стоит нетронутый возле сахарницы с искусственным сахаром.

Старфайндер славится умением успокаивать расстроенных детей. Он сидит за столом в своей ослепительно белой капитанской форме, словно увешанный медалями чурбан.

Положение спасает кит. Со своей обычной прямотой и откровенностью он делает вот что:

— Я знаю, Чарлз, — шепчет Сили. — Я знаю, что мы всегда останемся друзьями, как бы далеко в пространстве и времени не разбросала нас судьба. — Она утирает глаза платком и встает из-за стола. — Я готова, Старфайндер. Я люблю тебя, Чарлз, — добавляет она. — До свидания.

Их шлюпка садится на просторном заднем дворе загородного дома рядом с открытым бассейном. Утро еще не наступило, в воздухе отчетливо пахнет скошенной травой.

— Где мы, Старфайндер? Чей это дом?

— Мой, — отвечает Старфайндер.

Сили выпучивает глаза. Дом трехэтажный, под куполом, с множеством окон. За домом гараж на две машины. Вокруг дома — подъездная дорожка, устремляющаяся вниз по травянистому склону к недалекой роще, где вливается в главное шоссе. На несколько миль вокруг нет никаких других зданий — только поля и деревья. В отдалении видны огни города Кирта.

Старфайндер открывает створки ворот гаража и вталкивает шлюпку внутрь, устраивая ее рядом с большим черным лимузином. Сили помогает.

— Полагаю, сейчас ты скажешь, что эта машина тоже твоя?

— Одна из них. Другую я одолжил своему адвокату.

— Ты меня морочишь, Старфайндер. Откуда у тебя есть собственный загородный дом и два лимузина в придачу, если ты только что впервые ступил на землю Ренессанса?

— А с чего ты взяла, что впервые?

Сили охает.

— Ты сюда впрошлился!

Старфайндер кивает.

«Впрошлился» — слово, которое они выдумали, чтобы обозначить физическое посещение минувших времен в отличие от наблюдения за ними на экране.

— И не раз. Я хотел рассказать тебе за завтраком, но ты не желала слушать. Пошли в дом.

Как только они подходят ближе к дому, внизу автоматически зажигается подсветка ступеней. Высокий худощавый мужчина к пижаме, халате и шлепанцах встречает их у черного хода, череч который они входят в просторную, отлично освещенную кухню.

— Это Артур, мой управляющий, — представляет мужчину Старфайндер. — Артур, это моя племянница Сили Блё.

Артур кивает. Зевает.

— Я услышал, как кто-то открывает дверь гаража, и решил, что это, наверное, вы. — Он снова зевает. — Пойду досыпать.

— С каких это пор я стала твоей племянницей? — шипит Сили, после того как Артур выходит из кухни.

— Две недели назад, когда я породнился с твоей семьей.

Она смотрит на него в упор. Трясет головой.

— Старфайндер, ты супер! Возьми с полки пирожок.

— Кстати о пирогах. Я просил Артура купить нам к завтраку пирог.

Он смотрит на цифровые кухонные часы. 4:57.

— Господи, еще только пять утра. Я забыл, что время кита и время Ренессанса не вполне совпадают и что мы прибудем до завтрака.

— А причем тут пирог?

— Ну, обычно пирог до завтрака не едят, и…

— Но я уже позавтракала.

Старфайндер вздыхает. Ему нет никакого смысла подчеркивать, что хотя, с одной стороны, она завтракала, но все равно сейчас слишком рано для пирога, и он молчит. Он находит пирог в одном из кухонных шкафов и ставит на середину стола. Из холодильника он достает пакет молока и водружает на кухонный стол вместе с тарелкой, стаканом, вилкой и ножом. Они с Сили садятся за стол друг против друга. Пирог шоколадный с сахарной глазурью. Сили отрезает огромный кусок и перекладывает его на свою тарелку.

— А ты, Старфайндер? Не будешь?

— Нет.

Старфайндер задумчиво смотрит в большое панорамное окно, возле которого стоит стол. На востоке горизонт уже нежно розовеет — светает. Город Кирт вырисовывается зубчатым силуэтом на розовом. Некоторое время Старфайндер смотрит на город, потом переводит взгляд на Сили. Та, покончив с пирогом, теперь с вниманием и восторгом смотрит на него во все глаза, навострив уши.

— Прежде всего, Сили, с этой минуты ты можешь называть меня «дядя Джон». Как ты, наверное, знаешь, на Ренессансе человек с достаточными средствами и без семьи может породниться с другой семьей, если та не возражает, и получить статус «дядюшки». Две недели назад через моего адвоката я породнился с твоей семьей. Затем мой адвокат известил твоих мать и отца, что я владелец угря, похищенного тобой, и что, преследуя тебя на другом своем корабле, космическом ките, я случайно врезался в угря и уничтожил его, подвергнув твою жизнь опасности. Мне якобы удалось тебя спасти. Финал пришлось выдумать, поскольку благодаря ему то, что я породнился с твоей семьей, выглядит как возмещение непредумышленного морального ущерба — вполне достоверно. Равным образом становится понятно, почему я отказался выдвинуть против тебя обвинение в воровстве, хотя при данных обстоятельствах Орбитальные доки наверняка откажутся выплатить мне страховку.

Мой адвокат сообщил твоим родителям, что сейчас ты в полном здравии и очень скоро я доставлю тебя домой. Формально все я провернул еще из космоса, перемещаясь в пространстве со скоростью меньше скорости света; на самом деле я, разумеется, обстряпал все это, когда впрошлился.

Сили смотрит на Старфайндера во все глаза.

— Значит, Паша был твоим угрем?

Старфайндер кивает.

— Да, но только со вчерашнего вечера. До тех пор я об этом понятия не имел.

— Но каким образом тебе удалось приобрести звездного угря стоимостью десять миллиардов долларов?

— Я начал с того, что бросил пару телекинетических костей, сначала продав браслет, чтобы было, что поставить. Свой выигрыш я вложил в «Космопром» — так тогда назывались Орбитальные доки — и устроил все таким образом, чтобы дивиденды выплачивались специальному трастовому фонду для моего «сына». Все это мне удалось устроить, поскольку в Кирте нет закона против наследования текущей доли в компании. После этого через двадцать лет я появился снова, уже в качестве собственного «сына», инвестировал дивиденды в еще большее количество акций «Космопрома» и основал второй трастовый фонд для следующего своего «сына», ну и так далее, пока «Космопром» не превратился в Орбитальные доки, а я не разбогател. Конечно, все это подло и низко, но в некоторых случаях цель оправдывает средства. В самый первый раз, чтобы объяснить современникам свое исчезновение, я выдал себя за космического моряка. Потом я сыграл роль капитана космического кита. В настоящее время меня зовут не просто Джон Старфайндер, а Джон Старфайндер IV. Этот дом принадлежит «семье Старфайндеров» уже нескольких поколений. Артур — последний в долгой череде смотрителем; должность также передавалась из поколения в поколение. Я нанял Артура тогда же, когда нанял Ральфа.

— Ральфа?

— Моего шофера. Ты не находишь, что было бы странно, имея пару лимузинов, не иметь при этом шофера?

— Да, наверное. — Сили глубоко вздыхает. — Послушан, Старфайндер…

— Дядя Джон, — поправляет он.

— Дядя Джон, ты проделал все это, пошел на совершенно фантастические вещи только ради того, чтобы избавить меня от тюрьмы?

— Не думаю, что тебе пришлось бы сесть в тюрьму, Сили.

— Все равно. Ты все это сделал потому, что не исключал этого?

— Надо было еще, чтобы твои родители ничего не узнали.

— Но если тебе удалось все это проделать, Старфайндер…

— Дядя Джон.

— Но, если тебе удалось все это проделать, дядя Джон, почему ты просто не сделал так, чтобы я вообще не крала Пашу? Чтобы он по-прежнему был жив?

Старфайндер долго молчит, не находя ответа. Он снова в чреве кита, стоит перед гробницей Девушки со звезд, не сводя взгляда со слез, которые она пролила так давно. Его собственные слезы невидимы. Если бы я только мог решить ее судьбу. Если бы я только мог устроить так, чтобы она была жива, а не безвозвратно мертва…

— Время — жалкий скупец, Сили… Скупец, ворующий пенни прошлого. Можно добавить несколько пенни в его кубышку, но нельзя украсть ни одного. А если ты попытаешься, то сразу обожжешь пальцы. Я сделал лучшее, что мог, — получил контроль над Орбитальными доками, приобрел права на Пашу и породнился с твоей семьей.

Он смотрит в окно на нарождающийся день. Розовый свет, заливающий восточную часть горизонта, побледнел и высоко заливает небо. Прямо под ним появилась шафраново-желтая полоса. Зазубренный силуэт Кирта стал более четким и одновременно приобрел зловещий вид.

Старфайндер связывается с китом, облетающим планету по стационарной орбите. «Как дела, кит, все в порядке?»

Ответ немедленно материализуется в сознании и его, и Сили:

Да, все в порядке.

— Пойдем, Сили, я покажу тебе дом. Потом, как только твой завтрак получит шанс перевариться, мы сможем искупаться в бассейне. По утрам это очень приятно. Я купил тебе сногсшибательный купальник. Искупаешься, наденешь что-нибудь из обновок, а остальное упакуешь в чемодан. Когда явится Ральф, я попрошу его подогнать машину к парадному входу и мы выедем пораньше.

Разрезая носом пригородный поток машин, большой черный лимузин сворачивает направо, потом налево. Потом опять направо. Общество Ренессанса в большой степени атавизм — возврат к Северной Америке середины двадцатого века. Подобные атавизмы часто встречаются на колонизированных землянами планетах, и чаще всего представляют собой следствие схожести возраста и ощущения начала большого пути. Ни для кого не секрет, что на Ренессансе не было индейцев, чтобы с ними бороться, однако были растения схожей природы, которые требовалось укротить — и которые, разумеется, укротили.

Ральф снова поворачивает направо.

— Ты уверена, что дала Ральфу правильный адрес, Сили? — спрашивает девочку Старфайндер. — Кажется, мы ездим кругами.

Сили в лазурном платье, голубом беретике с белым помпоном и сандалиях на платформе держит на коленях маленькую белую сумочку.

— Мы едем правильно, дядя Джон. Разве я могла бы за три с хвостиком недели забыть, где живу, даже если мне этого очень хотелось бы? — Заглянув через плечо Ральфа, она добавляет. — Вон мой дом, дядя Джон. Прямо впереди. Такой прямоугольный.

Это определение ничем не помогает — все дома на улице «такие прямоугольные». Но Ральф без труда выбирает подъездную дорогу, заезжает на нее и паркуется перед небольшим домом красно-коричневого цвета под красной крышей. Если у Старфайндера и есть сомнения по поводу того, верную или нет они выбрали подъездную дорожку, то литая алюминиевая таблички, помещенная на видном месте — на лужайке неподалеку от подъездной дорожки, устраняет их:

«СЕМЬЯ БЛЁ».

Узкая бетонная дорожка ведет от подъездной дороги мимо большой клумбы к переднему крыльцу. На крыльце стоят только что вышедшие из дома мужчина и женщина. Оба примерно ровесники Старфайндера. Мужчина коренаст, широкоплеч, с небольшой бородкой. Он в рабочей одежде. Женщина стройна, и ил первый взгляд ее глаза как две капли воды похожи на глаза Сили. Женщина в укороченном домашнем платье из материи с рисунком — горшочки, чередующиеся со сковородами.

Сили, которая с тех самых пор, как они отъехали от загородного дома Старфайндера, впервые открыла рот всего несколько минут назад, коротко охает, выскакивает из машины и бежит через лужайку. Мужчина и женщина бросаются ей навстречу, и еще через мгновение они все втроем обнимаются.

Старфайндер ощущает слабый укол зависти, но очень слабый. Выдержав вежливую паузу, он выбирается из лимузина, достает чемодан Сили и с чемоданом в руках, обогнув клумбу, огороженную низкой сетчатой изгородью, идет туда, где стоит троица, и представляется. Его первое впечатление от мистера и миссис Блё таково: оба пучеглазые. Только потом он вспоминает, что на нем попрежнему капитанская форма, а эти люди наверняка никогда не видели столь ослепительного одеяния.

По всей улице на порогах своих домов стоят люди и глазеют на них. В одном или двух дворах на лужайках играют малыши; старшие дети, по-видимому, в школе.

Миссис Блё целует Старфайндера в щеку. Мистер Блё пожимает ему руку.

— Мы очень благодарны вам за то, что вы решили породниться с нами и доставили нашу дочурку обратно в целости и сохранности, — серьезно говорит мистер Блё.

— Благодарю от всего сердца, — добавляет миссис Блё.

— Я только что с работы, — объявляет мистер Блё. — На этой неделе я в ночную. После смены я обычно выпиваю пару пива. Вчера этот кретин Скичи Кроуэл настучал на меня, мол, я слишком много работаю сверхурочно, и начальник смены велел мне взять выходной, так что сегодня я парой не ограничусь. Не составите мне компанию, дядя Джон?

— Конечно, я выпью с вами пива, — отвечает Старфайндер.

— Милдред, открой-ка нам пару больших пузырей, да похолоднее.

— Я сделаю кое-что получше, — хихикает миссис Блё, удаляясь в сторону дома. — Я открою три бутылки.

Мистер Блё и Старфайндер отправляются следом. Сили, оставшись на лужайке одна, спешит за ними. Старфайндер уже собирается подняться на крыльцо, когда кто-то сзади трогает его за плечо. Обернувшись, он видит, что это Ральф, шофер.

— Да, Ральф?

— Вы забыли пригласить меня, сэр.

— Пригласить тебя! Пригласить тебя куда?

— С вами.

— Он имеет в виду, — поясняет мистер Блё, — что согласно правилам и постановлениям профсоюза личных шоферов, в случае, если шоферу предстоит ждать дольше пяти минут, с ним автоматически должны обращаться так же, как с его нанимателем.

— Но я не могу пригласить его в ваш дом, — возражает Старфайндер.

— Что значит не можете? Он член профсоюза, не так ли? Вы можете приглашать его куда угодно. Да где вы жили все эти годы, дядя Джон?

Старфайндер понял, что попал впросак. Появление рабочего человека на мировой арене Ренессанса — относительно недавнее достижение, а он не смог потратить достаточно времени в настоящем, чтобы полностью ознакомиться со всеми его результатами. Наглость Артура раз или два приводили его в замешательство, но всякий раз он списывал это за счет вспыльчивости вызванной, возможно, начинающимся циррозом или больным зубом.

Сили спешит прийти ему на помощь.

— Стар… дядя Джон очень много времени проводит в космосе. Вы же знаете, он капитан космического кита. Едва ли можно ожидать, что он будет следить за всеми новшествами в привилегиях наемного персонала, особенно если учесть, что в космосе они неприменимы.

— Полагаю, нет, — задумчиво отвечает мистер Блё.

— Ральф, не хотите выпить с нами пива? — спросил Старфайндер.

— Ничего не имею против.

— Милдред! — орет с крыльца мистер Блё, — открывай еще пузырь, большой, да похолоднее — для нашего друга Ральфа!

Трое мужчин усаживаются в гостиной Блё: мистер Блё — в удобное кресло, Старфайндер — на диван, Ральф — на десятифутовую софу. Комната славная, на окнах кружевные занавески, в глубине помещения — лестница. Сверх уже упомянутых предметов обстановки в комнате есть длинный низкий кофейный столик, два журнальных столика, горка с безделушками, два торшера, две настольные лампы и пуфик. Почти всю стену занимает огромный голографический экран. Над полкой электрокамина висит картина в романтическом духе — Армстронг делает свой первый шажок по поверхности Луны. По непонятной для него самого причине, Старфайндеру это почему-то напоминает о старинной картине, которую он когда-то видел, под названием «Вашингтон переходит реку Делавер».

Из правой кулисы появляется миссис Блё с четырьмя пластиковыми бутылками пива в руках. Она передает одну бутылку Ральфу, другую — Старфайндеру и третью — мужу; потом, чего, оставив четвертую бутылку себе, присаживается на софу рядом с Ральфом. Все это время в уголке гостиной стоит Сили. Она смотрит сначала на отца, потом на мать, потом опять на отца, потом снова на мать, но никто из них как будто бы не сознает ее присутствия, словно забыли. Наконец она берет свой чемодан, который Старфайндер поставил у дивана рядом со своей капитанской фуражкой, и скрывается наверху.

Старфайндер хочет попросить у миссис Блё стакан, но видит, что и чета Блё, и Ральф пьют прямо из бутылок. Вспомнив свой недавний промах, он торопливо отпивает глоток из горлышка своей бутылки. С тех самых пор, как он устроился в гостиной, Старфайндер ждет, когда кто-нибудь спросит про шрам от 2-омикрон-уИ на его щеке. Наконец шрам замечает мистер Блё.

МИСТЕР БЛЁ. Жуткий шрам у вас на щеке, дядя Джон. Ножевая рана?

СТАРФАЙНДЕР. Ожог от 2-омикрон-vіі. Заработал на ките, который оказался недобитым.

МИСТЕР БЛЁ. Нельзя доверять этим чертовым китам, я всегда говорю.

РАЛЬФ. А почему вы капитан на ките, а не на угре?

СТАРФАЙНДЕР: Я родом с Фарстар-Четыре, там занимаются реконструкцией космических китов.

Ральф уже успел залпом осушить бутылку. Теперь он легонько постукивает пустой тарой по кофейному столику. Миссис Блё вскакивает, стремительно бросается на кухню и возвращается с четырьмя полными бутылками. Тем временем вниз спустилась Сили.

МИСТЕР БЛЁ. Я знаю, что это, вероятно, не мое дело, дядя Джон, но этот угнанный моей легкомысленной дочерью угорь, который случайно столкнулся с вашим китом, должно быть, обошелся вам в кругленькую сумму. А вот в какую именно, осмелюсь я спросить?

СТАРФАЙНДЕР. Около десяти миллионов.

МИССИС БЛЁ (подаваясь вперед). И вам заплатят страховку?

СТАРФАЙНДЕР. Сомневаюсь. Обычно выплаты по происшествиям вне Тысячемильной зоны ограничиваются ущербом, причиненном метеоритами. Да ну и хрен с ним.

РАЛЬФ. Грязная капиталистическая свинья! (Обращается к миссис Блё.) Принеси-ка еще пивка, Милдред! (Миссис Блё отправляется на кухню.)

СТАРФАЙНДЕР (кричит в спину миссис Блё). Мне не надо, мэм, у меня еще две полные бутылки.

РАЛЬФ. Что, дядя Джон, зазорно пить с простыми трудягами?

СИЛИ (собирает пустые бутылки). Пить с такими придурковатыми халявщиками, как ты, ему уж точно зазорно. Ты и ботинки ему чистить не сгодишься.

МИСТЕР БЛЁ. Сили!

МИССИС БЛЁ (возвращается с кухни с тремя бутылками пива). Сию же минуту извинись перед нашим гостем, засранка!

СИЛИ. Он ваш гость, не мой. (Выбегает на улицу).

МИССИС БЛЁ (распределяя бутылки): Это все те ужасные книги, которые она читает. Они делают ее такой.

СТАРФАЙНДЕР. Книги?

МИСТЕР БЛЁ: Те, что запретило Содружество. Она берет их в подпольной библиотеке и читает тайком.

МИССИС БЛЁ: Вот поймаю ее за чтением одной из них, она у меня раз навсегда отучится читать!

РАЛЬФ: Покажите мне ребенка, который читает книги, и я докажу вам, что это плохой ребенок. На раз!

СТАРФАЙНДЕР. Пойду-ка подышу воздухом.

На улице на ярком утреннем солнце он вытирает лоб форменным носовым платком, который положен к форме, и надевает капитанскую фуражку. Он глубоко вздыхает… Еще минута, и он бы…

Лучше не думать об этом.

Старфайндер оглядывается по сторонам. Сили нигде не видно.

В некотором отдалении на улицу вторгается зелень — вероятно, парк. Скорее всего, Сили там.

Он находит Сили на зеленой скамейке, кольцом опоясывающей высокое раскидистое, тенистое дерево. В руках Сили вертит маленькую веточку, которой чертит на траве исчезающие узоры. В своем лазурном платье она похожа на кусочек неба, отломившийся и спланировавший на землю.

С хрустом ступая по гравию, он подходит к скамейке и садится рядом с Сили. Некоторое время он сидит и молчит, не зная, что сказать. Сили тоже довольно долго молчит. Потом, не глядя на Старфайндера, говорит:

— Что ты думаешь о моих любящих родителях, Старфайндер?

— Цинизм тебя не красит, Сили.

— Я знаю. Но мне больше нечего надеть.

Он пробует научный подход.

— Главная составляющая любой культуры — тенденция большинства ее представителей мыслить единообразно и единообразно вести себя, подчеркнуто превознося собственное невежество. Такие люди тем не менее образуют основу любого стабильного общества. Без них цивилизация немыслима.

— Кому нужна такая цивилизация?

— Возможно, это не утопия, но и не антиутопия. Ты несправедлива.

— Ты не понимаешь, Старфайндер. Ты разбогател, когда почти всем приходилось упорно протаптывать дорогу к экономическому процветанию и безопасности, и все равно ты ничего не понимаешь.

Сили теперь смотрит на него. Серьезно.

— Если бы haute bourgeoisie просто были фундаментом, волноваться было бы не о чем. Но они — это и стены, и потолок, и крыша. Их профсоюзы до того сильны, что как они скажут, так и будет. Как если бы рабы свергли феодальное право, но при этом остались рабами, как если бы батраки прогнали землевладельца, но все равно остались батраками; как если бы матросы завладели кораблем, но все равно остались бы на нем обычными матросами.

— Без матросов корабль утонет.

— Пусть уж лучше утонет.

Старфайндер вздыхает.

— Не уверен, что этот разговор нас куда-нибудь приведет, Сили.

— Я знаю. Мы говорим о помидорах, а разговор на самом деле про картошку.

— Я официально передал свой загородный дом твоим родителям с условием, что они завещают его тебе. Кроме того, я учредил для тебя трастовый фонд без каких-либо ограничений или условий, так что когда ты подрастешь, то сможешь стать кем захочешь, haute bourgeoisie или нет, неважно. Можешь даже писать стихи, если почувствуешь к этому склонность. Я дал распоряжение моему адвокату продать оба лимузина и положить все деньги, за вычетом его комиссионных, на счет на твое имя.

Сили снова принимается чертить на траве. Старфайндер ждет, не скажет ли она что-нибудь еще, но Сили молчит, тишину в парке нарушает только пронзительный голос матери на соседней скамейке, отчитывающий одного из своих отпрысков.

Внизу за грудиной возникает ноющая боль, по всем признакам напоминающая язву двенадцатиперстной кишки, но не имеющая к ней никакого отношения. И снова он прибегает к ученому тону:

— В любом демократическом обществе, Сили, рано или поздно образуется правящая верхушка, истеблишмент, и ценности этого истеблишмента неизбежно создают особую приправу к социальному супу. Истеблишмент Ренессанса — это рабочий класс; но поверь, если бы истеблишмент состоял из буржуазии, ситуация была бы немногим лучше, а то и хуже.

Его слова кажутся пустыми даже ему самому.

— Ты все еще говоришь о помидорах, дядя Джон.

Сили отбрасывает в сторону веточку и встает со скамейки.

— Думаю, нам лучше вернуться. Родители, наверное, уже волнуются, куда это я подевалась. Ты, наверное, успел заметить, я их зеница ока.

Они покидают парк и идут по улице прямоугольных домов — бок о бок, но между ними парсеки. У дорожки, ведущей к крыльцу Блё, они останавливаются. Утренний свет Мааркен-Стар превращает клумбу перед домом в многоцветную усладу взора. Точно такая же — у соседнего дома. Точно такая же — в каждом дворе на этой улице.

— Зайдешь, дядя Джон?

Старфайндер качает головой.

— Передай родителям мое «до свидания» и скажи Ральфу, что я готов ехать.

— Хорошо.

Она решительно встает перед ним и наконец смотрит ему в глаза. Несмотря на вес, который она набрала в чреве кита, в ней есть некая хрупкость. Кажется, будто она слабо покачивается на утреннем ветерке.

— До свидания, дядя Джон. Передай Чарлзу, что я попрощаюсь с ним попозже.

— Хорошо.

В следующий миг она рыдает в его объятиях.

— Ох, Старфайндер, я была такой вредной, а я ведь не хотела быть такой! Я знаю, что ты не мог не привезти меня домой, я знаю, что ты не можешь посадить себе на шею двенадцатилетнюю нескладуху, и ни в чем тебя не виню. Я знаю, сколько ты сделал для меня, и знаю, что мне никогда, даже за тысячу лет, не вернуть тебе этот долг. Я знаю, знаю, знаю, Старфайндер, и я люблю и тебя, и Чарлза, и, пожалуйста, когда я вырасту, пожалуйста, прилетайте за мной!

Она поворачивается, взбегает по ступенькам крыльца и скрывается в доме. «Язва» Старфайндера обостряется. Он сгибается чуть не вдвое. Краем глаза он видит поля, небольшие холмы и деревья, все зеленое и сочное — и все это вдруг медленно плывет прочь, растворяется, блекнет и постепенно исчезает, оставив после себя только голую безжизненную землю.

Из дома появляется Ральф, спускается с крыльца, чуть пошатываясь пересекает лужайку и осторожно начинает забираться в лимузин. Старфайндер подходит и хлопает Ральфа по плечу:

— Вы слишком пьяны, чтобы вести машину, Ральф, — говорит он.

Ральф оборачивается и смотрит мутным взглядом.

— От пива невозможно опьянеть. В пиве градусов считай нет. Жажду ут’ляет и все.

— Не люблю пьяных, — говорит Старфайндер. — Я сам ко-гда-то пил, поэтому они мне тем более неприятны. И в особенности мне не нравится, когда напиваются пивом. Эти люди — лицемеры, неряхи и болтуны.

— Грязная капиталистическая свинья! — выкрикивает Ральф и, размахнувшись, бьет куда-то в сторону Старфайндера.

Старфайндер разворачивает его, толкает на лужайку, пинает башмаком в зад, и Ральф, растопырив руки, летит ничком в цветы на клумбе семейства Блё. Старфайндер возвращается к лимузину, садится за руль, задним ходом выкатывается с подъездной дорожки и едет в сторону своего загородного дома, где ему еще предстоит завершить свои дела.

На душе у него чуть легче, но не слишком.

«Уходим с орбиты, кит, — командует Старфайндер. — Ныряем в прошлое».

Кит не отзывается.

Старфайндер — он стоит на мостике, готовый к отлету, — повторяет телепатическую команду: «Ныряем в прошлое!»

Кит не реагирует.

Старфайндер готов повторить приказ в третий раз, и тут в его сознании возникает картинка:

«Кит, ты прекрасно знаешь, где она. Она остается на Ренессансе. А теперь хватит упрямиться, уйди с орбиты!»

«Что сделано, то сделано, кит. Теперь мы остались вдвоем. Два товарища вместо трех. Уходим с орбиты!»

Старфайндер ошеломлен. «Ты не можешь подразумевать это, кит. Мы друзья, не забыл? А кроме того, мы заключили договор!»

«Черт подери, кит! Ты что же, хочешь, чтобы я похитил ее?»

Молчание.

«Даже если бы я решился на это, ей нужен не только отец. Ей нужна и мать».

Старфайндер швыряет капитанскую фуражку на палубу. Теперь он не просто в ярости — «язва двенадцатиперстной кишки» совсем его доконала! «Ну ладно, кит, Хватит! Раз уж так вышло, что я богат как Рокфеллер и у меня есть там, внизу, загородный дом и половина акций компаний Ренессанса…» Потом он вспоминает, что официально передал загородный дом семейству Блё, что большую часть его богатств потребовала покупка звездного угря и что на оставшееся он основал трастовый фонд для Сили и теперь снова беден — беден как церковная мышь.

Более того, без помощи кита ему не сколотить новое состояние.

А станет он это делать, даже если у него будет такая возможность?

Купит он, если представится такая возможность, новый загородный дом, чтобы обосноваться в нем и всю жизнь прожить среди haute bourgeoisie?

Скорее уж он согласится обосноваться среди Человекообразных Обезьян Колосса**********.

У Сили выбора нет. По крайней мере, пока она несовершеннолетняя.

К тому времени, возможно, будет уже поздно. К тому времени она сама может стать Человекообразной Обезьяной.

Ее родители, конечно, не Человекообразные Обезьяны, но тревожно близки к ним.

Почему он отказывается смотреть в глаза жесткой правде? Почему не хочет признать тот факт, что им не нее наплевать, всегда было наплевать и всегда будет?

Потому ли, что выход один — похитить ее?

Вряд ли. Это похищение равняется спасению.

Потому ли, что жизнь внутри кита, в Океане Пространства-Времени, лишит Сили возможности получить нормальное образование?

Вряд ли. Рядом со всеми богатствами прошлого, с его музыкой, живописью, литературой, драмой, философией, науками, со всем этим, брошенным к ее ногам, — нет. Она сможет выбирать между китом и буквально любыми образовательными возможностями.

Он мог бы даже водворить на борт целую женскую школу, если это потребуется для ее нормального воспитания. Для этого понадобятся только деньги, но с помощью кита он способен сколотить в любой момент сколь угодно большое состояние.

Панорама того, что они с китом могут сделать для нее, развертываясь перед ним, ослепляет. Она с самого начала была здесь, просто он упорно отказывался видеть ее.

Почему?

Почему он притворялся, будто ее нет? Будто, высаживая Сили на уединенном острове обширного архипелага пространства-времени, он действует в ее интересах?

Почему?

Почему он избавился от единственного в его жалкой жизни существа, которое действительно его любило?

Потому что боялся причинить ей вред?

Нет. Если допустить такую возможность, Девушка со звезд помешала бы ему сделать это. Она его защитница и защитница Сили.

Тем не менее, она — истинная причина того, что он избавился от Сили, разве нет?

Наконец он смотрит правде в глаза: он избавился от живой девушки, чтобы остаться наедине с мертвой.

Его чувство к мертвой девушке не имеет ничего общего с некрофилией. Правда, что глядя на нее, он видит мертвую женщину. Но он любит не ее мертвое тело, а то полное жизни существо, которым она, должно быть, была до того, как он явился и убил ее.

В любом случае она мертва, и он ставит ее интересы выше интересов Сили, что не только нелепость, но и безумие.

Он вздыхает. Полагаю, кит, что мне пора перейти свой Рубикон. Пересечь свой Геллеспонт, свои Альпы, свое Красное море.

Он сажает «Старейнджер» во дворе Блё, сшибив на землю претенциозную алюминиевую табличку и уничтожив остатки клумбы. Потом колотит во входную дверь и, когда полусонная миссис Блё наконец отворяет, врывается в гостиную и мчится по лестнице на второй этаж. Он без труда находит комнату Сили. Она спит на своей узкой кровати. Подушка мокра от слез. Старфайндер подхватывает ее на руки, хватает ее неразобранный чемодан и уносит ее прямо в пижаме вниз по лестнице через гостиную на крыльцо и через разоренную клумбу — к «Старейнджеру». За его спиной только что проснувшийся мистер Блё орет:

— Эй, космический бродяга, верни дочуру!

— Украл ребенка! — взвизгивает миссис Блё.

— Не искушайте судьбу, — кричит в ответ Старфайндер. — Теперь у вас есть загородный дом и еще трастовый фонд, который тоже перейдет к вам, не говоря уж о солидном сберегательном счете, который я открыл на имя вашей дочери!

Оба молчат.

Старфайндер поднимает «Старейнджер» в космос. Поразительно, но его «язву» как рукой сняло. Сили окончательно просыпается только, когда они уже на полпути к небесам.

— Старфайндер, ты вернулся!

Вскоре над ними появляется кит, огромный силуэт на фоне звезд. Старфайндер заводит шлюпку в док, и они идут на мостик.

«Ну что, кит, теперь мы можем уйти с орбиты? Теперь ты нырнешь?»

Внизу слышны знакомые потрескивания: это в движущую ткань поступает энергия 2-омикрон-vii. Скрипят шпангоуты — кит готовится к рывку с орбиты. В сознании обоих путешественников снова возникает знакомый символ:

Кит вырывается на свободу. А через мгновение ныряет.

— Мне кажется, — говорит Старфайндер, рёге et mere[9] возглавляя шествие в кают-компанию, — что мы могли бы выпить по стаканчику апельсиновой шипучки, а уж потом идти на боковую. И, пожалуй, посмотреть, как там обстоят дела у старушки Ба с ее «Сонетами».

«замечает» кит.

— Ах ты, — говорит Сили Блё.

Глава 7. Роза

В следующие недели — «китовые недели», потому что, когда кит ныряет, реальное время останавливается, — Сили и Старфайндер большую часть часов бодрствования проводят перед временным экраном. Делать больше нечего. Они наблюдают, как Писарро[10]побеждает Атауальпу[11] как Ксенофонт безопасно перевел Десять Тысяч через реку Кентрит. Смотрят, как Бен Франклин[12]запускает бумажного змея, и как Деганавида отправляется в своем Белом каноэ основывать Лигу Пяти Наций[13] и как Сэмюель Джонсон пишет письмо Честерфилду. Они видят, как Буфалло Билл убивает буйвола и как Джон Хэнкок[14]подписывает Декларацию независимости. Они даже слушают из первоисточника восемнадцать утраченных минут из записей Никсона. Еще они обнаруживают, что сэр Уолтер Рэли[15]шепелявит. И что настоящей причиной затворничества Эмили Дикинсон[16]было то, что она страдала от облысения.

Приходит время, и Старфайндер понимает, что несмотря на все разрозненные, обрывочные сведения и исторические даты, которыми Сили бессистемно набивает голову, ее сидение час за часом перед временным экраном ничуть не лучше сидения перед головизорным кубом. Конечно, ее компенсаторное существование опирается на реальные события и реальных людей, но оно тем не менее опосредованно и никак не соответствует жизни, которую следовало бы вести здоровой молодой девушке. Сили необходимо и физически, и умственно быть вовлеченной в жизнь, и ему пора либо перенести на борт кита школу для девочек, либо отослать Сили на несколько месяцев в одну из таких школ.

Но не тут-то было.

Символ, который появляется однажды ночью в его сонном сознании, напоминает один из тех, которые кит придумывал, умирая на Орбитальных верфях Фарстар****:

Старфайндер боролся, выбираясь наверх по крутому склону сна. Символ не исчезает до тех пор, пока темная долина сна не остается далеко внизу. И даже исчезнув, иероглиф остается в его сознании подобно следу на сетчатке глаз.

Он точно означает только одно: с ганглием кита что-то случилось.

Старфайндер садится на койке и ставит ноги на палубу. Ровная фосфоресценция стен и потолка успокаивает его, хотя он и знает, что ее нельзя считать надежным индикатором «здоровья» кита, что хотя колебания проявляются иногда у умирающих китов, внутреннее пространство мертвых китов фосфоресцирует точно так же, как у живых и здоровых.

В чем дело, кит?

Ответ, который он получает, ставит его в тупик:

Кит хочет, чтобы они с Сили покинули корабль!

Почему, кит? Почему?

Следующий символ заставляет его вскочить:

Он быстро натягивает штаны и рубашку, влезает в тапочки и торопливо пересекает коридор. Он очень сильно сомневается, что кит собирается «взорваться», и еще сильнее сомневается, что тот может знать об этом заранее, даже если это и должно случиться. Но он знает и другое: кит не требовал бы от него покинуть корабль вместе с Сили, если бы дела не были непоправимо плохи.

Дверь в каюту первого помощника приоткрыта. «Первый помощник» уютно устроился под одеялом и крепко спит при бледном свете, до которого кит убавил фосфоресценцию в каюте. Сили со Старфайндером бодрствовали до двух часов ночи, смотрели Национальный демократический конгресс 1996 года, и теперь она спит мертвецким сном. Он не будит ее — подхватывает вместе с одеялом, прихватив платье, которое она сняла, ложась спать, и отправляется в причальный отсек. Она просыпается, только когда они добираются до «Старейнджера».

— Куда мы отправляемся, Старфайндер? Что-то случилось?

Она сидит рядом с ним в ночной рубашке и трет глаза, прогоняя остатки сна. Ее вопрос должен бы подсказать ему — раз этого не сделал ее крепкий сон, когда он вошел в каюту первого помощника, — что символ, которым кит разбудил его, и два следующих были транслированы только в его сознание. Кит определенно не хотел волновать ее.

Старфайндер тоже не хочет ее волновать.

— У Чарлза что-то случилось с ганглием, Сили. Уверен, что ничего серьезного. Но он считает, что мы, возможно, в опасности, и хочет, чтобы некоторое время мы держались подальше от него.

Она не покупается на это.

— Когда кто-то заболевает, его нельзя бросать. Нужно быть рядом с ним.

— Но здесь совсем другой случай. Мы не так много знаем о космических китах, чтобы судить, чем чреваты подобные случаи.

— Ты говоришь об этом самом 2-омикрон-vіі… о нем?

— Да… возможна некоторая утечка.

— Не верю. И, между прочим, нисколько не боюсь.

— Я знаю, что ты не боишься. Но Чарлз боится за тебя. — Киту он «говорит»: «Я подыщу для нее безопасное место на Земле, кит. И вернусь».

Кит никак не комментирует его сообщение.

Кит?

Ответа нет.

Он еще дважды пробует установить с ним контакт. Безуспешно.

Возможно ли, что кит умирает?

Он уже мертв?

Нет, он не будет даже думать об этом! Он и дальше будет держаться предположения, что ганглий кита можно восстановить. Своими силами. Всякая другая линия рассуждений неизбежно вела к мрачной перспективе жизни без кита — более того, жизни на планете, чьи обитатели подвергаются нравственной деградации.

Обзорный экран Старфайндера заполняет западное полушарие Земли, разрезанное пополам полосой рассвета. После того, как Сили и Старфайндер ушли спать, Кит оставался на геостационарной орбите.

— Сили, мне придется на некоторое время оставить тебя на Земле.

Она мгновенно ощетинивается:

— Если ты возвращаешься назад, я тоже!

— Этим ты расстроишь его и встревожишь, и ему может стать хуже. Кроме того, есть только один скафандр, защищающий от 2-омикрон-vіі.

Молчание. Когда оно затянулось, он переводит взгляд с Земли на сидящую рядом с ним тринадцатилетнюю девочку (де факте ее день рождения был вчера; автоматический шеф-повар испек для нее шоколадный торт, а Старфайндер зажег на нем тринадцать свечей). Она плачет. Плачет — так же, как в тот раз, когда погиб угорь.

— Он не отвечает, ведь так, Старфайндер?

— Нет.

— Я спросила его: может, мне можно вернуться на борт, а он не сказал ни слова… Думаешь, он умер?

— Нет. Но приходится рассматривать и такую возможность.

Снова молчание. (Когда она задула свечи на торте, одна осталась гореть, и теперь желание Сили не исполнится). Потом он слышит:

— Долго я буду оставаться на Земле?

— Пока я не восстановлю ганглий. Независимо от того, сколько это займет времени, я нырну в прошлое вместе с китом буквально через несколько часов после того, как оставлю тебя. Так что ты пробудешь здесь недолго. Я бы сделал это еще скорее, если бы не опасность совпасть во времени с самими собой.

— Но ведь если бы такое случилось, мы бы уже знали об этом, правда?

— Полагаю, да. Но я все равно могу совпасть с самим собой, возвращаясь к киту.

— Можешь, но шанс на это ничтожный. Ты либо должен точно совпасть с собой, либо это вообще не будет иметь никакого значения. Ты можешь просто пройти сквозь себя.

— Может быть, и так, но лучше не рисковать… Тебе ведь не страшно ненадолго остаться на Земле, а?

— Разумеется, не страшно. Мне же тринадцать лет!

«Старейнджер» прошел сквозь то, что за неимением лучшего термина Старфайндер называет поясом искусственных спутников. Число вращающихся по орбите кораблей и просто мусора значительно, но размеры занимаемого ими пространства таковы, что пройти там не составляет труда. Антигравитационная система уже автоматически включилась, и на обзорном экране появляется Северная Америка. Внизу сапфировым ожерельем лежат Великие Озера. Он уводит «Старейнджер» вниз, южнее самого южного из озер, в нескольких милях за полосой рассвета, и сажает его на небольшой поляне в лесу. До ближайшего поселения людей (небольшой деревушки из полудюжины домов, расположенных вдоль двухполосного шоссе) — добрая половина мили, так что едва ли кто-то будет досаждать Сили.

Перед высадкой он задает навигационной системе возвращения дату и время; затем они выходят наружу. Хотя месяц — август, предрассветная тьма холодна, и пусть Сили натянула платье прямо поверх ночной рубашки, она дрожит. Он обертывает ее одеялом, мысленно ругая себя за то, что забыл захватить ее сандалии. Звезды еще видны, но на поляне царит почти кромешная темнота, и он ничего не видит, кроме чуть более темного задника из обступивших поляну деревьев. Но ему не кажется разумным направлять на них поисковый луч «Старейнджера».

В желтом свете, льющемся из открытого шлюза, он нагибается и целует Сили в щеку.

— Я мигом вернусь, — говорит он. — Если до моего появления услышишь, что кто-то идет в твою сторону, спрячься в лесу.

— Со мной все будет хорошо, Старфайндер. Не беспокойся. Просто исправь то, что случилось с ганглием Чарлза. Он — главное.

— С ним все будет в порядке, Сили. Все будет хорошо.

Но когда он взлетает в «Старейнджере», опасения, которые он постоянно загонял в дальний угол сознания, возвращаются, чтобы опять преследовать его. Теперь к ним присоединились другие: допустим, ганглий кита можно восстановить — справится ли он с этой задачей?

Он успокаивается, когда на обзорном экране появляется кит. Его присутствие доказывает, что он все еще жив. Умерев в отсутствие Старфайндера, он тотчас был бы извергнут в настоящее. Оказавшись на борту, Старфайндер первым делом отправляется в отсек снабжения. Там он облачается в защитный костюм, который убрал туда после схватки с Фуриями. Облачается раньше времени — мера предосторожности. На самом деле, вопреки тому, что сказал Сили, он не верит, будто болезнь кита, какова бы она ни была, может вызвать утечку энергии 2-омикрон-vіі, но и что она этого не может, он не знает. И вообще, он может спокойно отправиться на палубу номер 4, уже в костюме, а не с ним в руках.

Но он не сразу идет на палубу номер 4. Вместо этого он поднимается по мидель-трапу на главную палубу и направляется прямо на мостик. Поднявшись по ступеням, он подходит к компьютеру. Возможно, ему удастся установить электромагнитный контакт с китом. Стоит попробовать.

Приблизиться к компьютеру означает приблизиться к главному обзорному экрану. Приблизиться к экрану означает разрешить себе бросить на него хотя бы один беглый взгляд. Взгляд, который Старфайндер разрешает себе бросить на экран, превращается в долгий, пристальный. Потому что, экран больше не обрамляет знакомую поверхность Земли. Вместо этого на экране — цепь призрачных скал… скал, которые поднимаются из черных бездонных глубин, скал, чьи гребни залиты исходящим неизвестно откуда бледно-золотистым светом, скал, чьи алые склоны, кажется, покрыты пятнами крови. А над ними в небе, которое вовсе не небо, а лишь жалкая пародия на него, висят облака, словно большие серые чайки.

Он видел эту сюрреалистическую картину и раньше, но надеялся больше никогда не видеть ее. Это подземелье Ада, к черной двери которого он нечаянно отыскал ключ, когда кит впервые перенес его назад во времени. Это обитель архетипов, обитель бессмертных. Граница между жизнью и смертью.

Бездна Тартара.

Так или иначе, скорее всего, потому что кит умирает, он снова отыскал этот ключ.

Но он отказывается верить, что кит умирает, пусть даже тот определенно потерял стабильность во времени, которая держит в узде не-Аристотелеву реальность. Старфайндер отчаянно пытается с помощью компьютера установить контакт с ганглием кита. Тщетно.

Не теряя присутствия духа, он возвращается в кладовую и берет гиперацетиленовую горелку и баллоны, которые тоже прибрал после схватки с Фуриями. «Неужели эти три девы с рыбьими плавниками снова вернутся на борт?» — гадает он. Но на самом деле он так не думает. Их «побег на волосок от смерти», когда «галера разбилась на скалах», определенно должен отпугнуть их.

Но других обитателей Бездны, скорее всего, не так легко остановить.

В дополнение к гиперацетиленовой горелке и баллонам ему потребуется сварочный аппарат и упаковка стержней из трансстали. Аппарат стоит полкой ниже. Рядом с ним, сваленные в кучу, лежат упаковки стержней. Их там с дюжину. Но он и так перегружен горелкой и баллонами. Придется вернуться еще раз, за сварочным аппаратом и за стержнями.

Он спускается на палубу номер 4 и останавливается у подножия мидель-трапа. Он уже несколько дней не входил в гробницу Девушки со звезд. Последний оставленный им тут букет печальниц следует заменить. Должен ли он заменить его сейчас? К его любви примешивается признательность: она стерегла безумного Монаха все то время, что Сили была на борту. За все это время безумный Монах не шелохнулся.

Флюоресценция вдруг мерцает. Мерцание сразу прекращается, но Старфайндер понимает, что сейчас не сможет заменить букет. В первую очередь он должен заняться китом. Мысль о Сили, дожидающейся его на холодной рассветной Земле, гонит его на корму, где он останавливается перед дверью механической мастерской.

Дверь такая же тусклая, как стены коридора по обеим сторонам от нее; отличить ее от них можно лишь по каплям сварки, оставшимся с тех пор, как он заварил ее перед похищением кита. Ее унылый вид подчеркивает, какая сложнейшая задача стоит перед ним, и указывает на тот суровый факт, что, если повреждение ганглия окажется не простым и не явным, он не сумеет исправить его.

Тем не менее — надо попытаться. Теперь в опасности его жизнь — как и жизнь кита. А также и жизнь Сили. Архетипы, обитающие в Бездне Тартара не оставят надолго без внимания его присутствие здесь, и варвары 1990-х не оставят в покое ее.

Он начинает резать дверь.

Наконец он вырезает секцию, которая только-только позволяет ему пройти через нее с оборудованием. Потом он возвращается в кладовую за сварочным аппаратом и упаковкой стержней. Едва оказавшись в механической мастерской с полный набором необходимых материалов и инструментов, он приваривает на место только что вырезанную секцию двери. После этого он принимается резать палубу механической мастерской, повторяя контур, оставленный каплями его прежней сварки.

Слабая синева, которая встречает его, как только он плавно сдвигает в сторону вырезанную круглую секцию палубы, не оставляет никаких сомнений относительно природы заболевания кита,

но не дает никаких сведений о возможной его причине. Ганглий не получает в нужном для своей деятельности количестве энергию 2-омикрон-vіі — факт, который следовало уяснить еще из первого символа кита:

, и, он был бы уяснен, если бы левиафан, озабоченный безопасностью Сили, не указал после этого, что ганглию угрожает опасность скорого взрыва, желая загнать Старфайндера на отбывающий с ней корабль.

Старфайндер спускает в отверстие оборудование и спрыгивает следом. И снова оказывается возле той же розы.

Сто свежих роз приносит утро в сад;

Одной, вчерашней, не вернуть назад.

И первый летний месяц, месяц роз,

Вас бросит кит, Старфайндер, в вечный хлад.

Его подсознание, столь участливое, когда кит впервые «заговорил» с ним, на этот раз опустилось до пародии.

Неважно. Он смотрит на ганглий-розу.

Он не такой большой, как положено ганглию. Это потому, что первый, подлинный ганглий кита взорвали раньше, чем этот, второй, полностью развился. Но хотя он и не достиг полного физического совершенства, он все равно способен вобрать в себя все то, что заключал в себе первый, и многое другое. Мощность ганглия кита, подобно мощности человеческого мозга, не обязательно сопоставима с его размером.

Хотя синева этого ганглия значительно поблекла, красота сохраняется. Огромные лепестки изящными арками расходятся в стороны, словно стремятся поймать свет несуществующего солнца. Утонченность во всех мелочах искупает внешнюю асимметрию, о которой кит знал еще до того, как его отбуксировали на Орбитальные корабельные верфи Фарстар****, и которую местные реконструкторы так и не смогли полностью устранить. Стебель — проводник энергии 2-омикрон-vіі, синтезируемой в «желудке» кита, напоминающем открытую топку, — не менее изящен, чем лепестки, и вырастает из трансстальной ткани пола камеры так же естественно, как вьющийся стебель настоящей розы мог бы подниматься из земли.

Но этот стебель черный, а не синий.

Старфайндер проходит вперед, опускается на колени. И сразу фосфоресцирующее свечение снова начинает мерцать. На этот раз мерцание не прекращается.

Он включает фонарь на шлеме своего защитного костюма и в его холодном чистом свете внимательно обследует стебель.

Найдя узкий шов — след старой сварки, — он начинает внимательно вглядываться в него. Никаких видимых признаков трещины нет. Он проводит по шву указательным пальцем в перчатке. Осязаемых признаков тоже нет.

Чернота стебля не абсолютна: синие вертикальные прожилки свидетельствуют о том, что некоторое количество энергии достигает розы. Однако стебель, как ни крути, мертв. И Старфайндер знает почему…

Звездный угорь…

Стебель розы — проводник ганглия — на самом деле нечто большее, чем просто проводник энергии 2-омикрон-vіі; он регулирует ее поступление в ганглий, повышая или понижая свою проводимость. Когда угорь истощил энергетические запасы кита, то проводнику пришлось поднять свою проводимость до максимума и удерживать ее на этом уровне достаточно долго. Слишком долго. Результат: выгоревшая ткань. Позже, когда кит пополнил свои запасы энергии, проводник начал работать в нормальном режиме, используя остатки здоровой ткани… Пока и она не «переутомилась» до того, что тоже выгорела, уступив свои функции нескольким наружным «капиллярам», которые, разумеется, все еще никак не влияли на выполнение масштабной задачи сохранения жизни ганглию, а в расширенном смысле и киту. Когда это произошло, кит, до тех пор не подозревавший о неполадках, понял, что умирает, и, испугавшись, что энергия 2-омикрон-vii, которая больше не поступает в его ганглий, просачивается в его внутреннее пространство, вынудил Старфайндера вместе с Сили покинуть корабль.

Его страх был необоснован. «Закупоренная» энергия не просачивается внутрь; несомненно, она уходит в космос. Но конечный результат — дисфункции стебля — это не меняет. Звездный угорь даже после смерти сумел отомстить.

Старфайндер, не отрываясь, смотрит на стебель.

Он может привести его в порядок не больше, чем справиться с префронтальной лоботомией.

Он знахарь в защитном костюме.

Может быть, исполнить ритуальный танец вокруг розы, выкрикивая заклинания, изгоняющие бесов?

Раздавленный своей беспомощностью, он отходит от стебля и садится в дальнем углу камеры.

По крайней мере Сили уцелеет. Выживание дастся ей нелегко, но сообразительность поможет ей пройти через грядущие земные годы, провести дикарей, среди которых она застряла, и найти свое жизненное пространство.

Сам он погибнет вместе с китом.

Он выключает нашлемный фонарь. Мерцающей фосфоресценции хватит, чтобы освещать его могилу.

Это место не обязательно должно стать его могилой. Он может легко прожечь себе путь обратно, туда, откуда пришел, и провести все оставшееся ему время в любом другом месте внутри кита. Более того, его кончина совершенно необязательно последует сразу за кончиной кита. Он может он жить в его чреве еще много лет. Тот факт, что вскоре после того, как Старфайндер похитил кита, тот взял на себя управление всей сложной системой жизнеобеспечения, установленной преобразователями, не означает ровным счетом ничего. Система не прекратит функционировать из-за отсутствия внешнего наблюдения. Она просто возьмет наблюдение на себя. Возможно, она уже это делает.

Он может долгие годы жить в чреве кита… Да, но только там. Ведь когда кит умрет, его выбросит в настоящее, и шанс, что он вынырнет на поверхность на расстоянии полета «Старейнджера» от пригодной для жилья планеты, очень мал. Правда, кит не умрет в Аристотелевом смысле этого слова, но едва ли космос проводит такое разграничение. Нет, кит обречен стать руиной в дальнем космосе, а Старфайндер обречен жить в его чреве остаток своих дней, на что была бы обречена и Сили, если бы он не отправил ее на Землю. Возможно, в этом настоящая причина, почему кит выгнал его из корабля вместе с ней.

Он испытывает извращенное мимолетное удовольствие от перспективы провести остаток дней в чреве мертвого кита с единственной собеседницей — мертвой женщиной. Он будет каждое утро приносить ей свежий букет печальниц и «беседовать» с ней по вечерам. Каждую ночь, покидая ее гробницу, чтобы удалиться к сладким снам о ней, он будет посылать ей воздушный поцелуй. Затем здравый смысл возвращается к нему, и он понимает, что не хочет такого существования. Он останется там, где есть, и, когда кит умрет, умрет тоже. От истощения или от удушья — что придет первым.

Вдруг он сознает, что не один в своей «могиле».

* * *

Он смотрит, как она появляется из синевы, и не может шелохнуться в своем углу.

На ней белый скафандр, в котором она умерла. Ее руки, когда-то одеревенело вытянутые вперед, расслабленно висят вдоль тела.

Он наблюдает, как она медленно идет к розе, и его разум, мгновенно оцепеневший при ее появлении, вновь обретает способность функционировать, и он понимает, как у нее появилась возможность восстать из мертвых.

В Бездне узкой границы, разделяющей жизнь и смерть, нет. Жизнь переходит на сторону смерти, смерть переходит на сторону жизни.

Но почему она возвратилась к жизни? И зачем появилась в его «могиле»?

Синева смазывает ее черты, и ему не видны ее глаза. Но он уверен — они открыты. Если она видит его, то ничем этого не выдает и продолжает идти к розе.

Он по-прежнему не может пошевелиться.

Подойдя к розе, она опускается на колени и кладет руку на почерневший стебель, и смерть, которая не есть жизнь, и жизнь, которая не есть смерть, устремляются в мертвую ткань и одолевают тот привычный круговорот жизни и смерти, который стал причиной гибели стебля… и стебель меняет цвет на синий, и синева мчится к лепесткам розы. Лепестки светлеют, а еще более глубокая синева заполняет камеру.

Тогда она выпрямляется и разворачивается.

Она уходит тем же путем, каким пришла.

Ему хочется окликнуть ее, умолять не возвращаться в свою могилу. Но губы точно срослись, и он не может проронить ни звука. Фосфоресценция перестает моргать. Синева усиливается, превращается в занавес, который скрывает от глаз силуэт девушки. Паралич отпускает его, и он громко кричит: «Вернись!» — и бросается вперед сквозь синий занавес, опустившийся между ними. Но за ним никого нет.

Он находит ее очень нескоро — после того как снова запечатал камеру и механическую мастерскую и восстановил контакт с китом; кит всплывает из Бездны к поверхности, и тогда он находит ее в ее гробнице. За покрытой изморозью лицевой пластиной шлема ее глаза закрыты; замерзшие слезы по-прежнему побле-

скивают на щеках. На льду, превратившем ее скафандр в сияющие доспехи, нет никаких повреждений. Все так, словно она никогда не покидала свой холодильный шкаф-гроб. В Аристотелевом смысле это так и есть.

Он вздыхает. По крайней мере я видел, как она шла. Не по весенней улице, не с развевающимися на апрельском ветру волосами. Но по крайней мере я хоть какое-то время видел, как это могло быть. До того как я объявился и убил ее.

Он отправляется на корму, срывает новый букет и, вернувшись, кладет у ее ног.

Глава 8. Космический кит, пространство-время

Первой заботой кита — а как же иначе — после полного восстановления сознания стала Сили:

Старфайндер, погруженный в печальные раздумья, сидит на мостике. Почему кит, ты не спрашиваешь меня, как вышло, что ты жив и здоров, когда согласно всем руководствам ты должен быть мертв?

Но кит не обращает внимания на его вопрос.

И снова спрашивает:

Он явно еще не полностью восстановил свои способности, иначе он сам бы провел обновление данных, используя разум человека. Старфайндер сообщает киту обо всем, что произошло с тех пор, как тот потерял «сознание». Они сошлись на том, что должно пройти еще два часа, прежде чем Старфайндер возвратится за Сили. Тот факт, что на обратном пути к киту он не «совпал» с самим собой и не заметил никаких признаков своего присутствия, означал только одно: их решение выполнимо — или будет выполнимо. Они пришли к согласию и по поводу того, что кит должен подняться на поверхность значительно дальше своего исходного положения, хотя и это решение тоже чисто теоретическое.

Боковой дрейф «снес» кита на значительное расстояние в глубину пространства. При этом Соль и в самом деле сжалось до звезды второй величины. Старфайндер помещает его изображение в центр экрана и теперь наблюдает за его ростом, пока кит, быстро восстанавливая силы, быстро двигается от периферии к центру, подпитываясь по пути, словно прямоточный двигатель; наблюдает, пока Соль не становится таким большим и ярким, что искусственная сетчатка его глаз бунтует, и тогда он заменяет огненную поверхность Солнца туманной поверхностью Земли. Тем временем ВАК кита вводит в компьютер данные по Солнцу, и когда их обратное путешествие завершено и кит останавливается достаточно далеко от голубых берегов, чтобы предотвратить возможное совпадение с самим собой, в нижней части обзорного экрана должным образом отображается день, зарождающийся над западным полушарием:

14 ноября 1996 года новой эры.

Дата на экране показывает, что с тех пор, как кит сорвался в Бездну, прошло три месяца и четыре дня.

Поначалу Старфайндер озадачен. В его представлении вход в Бездну зависел от степени темпоральной регрессии объекта или тела. Конечно, когда кит вошел в Бездну в первый раз, он двигался назад. Но в данный момент вход в Бездну явно был следствием поступательного движения вперед.

Ключ, который открывает черный ход Ада, определенно никак не связан с темпоральным направлением и зависит только от темпоральной инерции объекта или тела.

Но почему же потеря китом темпоральной стабильности заставила его «скользнуть» во времени вперед, а не назад?

Ответ: ничего подобного. Это «скольжение» вообще никак с ней не связано. Кита, скорее мертвого, чем живого, утянуло вперед во времени нетерпение космоса, предвкушавшего миг, когда кит будет извергнут на поверхность. Степень его момента импульса совпала с темпом, необходимым для поворота ключа. И вуаля — Бездна!

Внизу, полоса рассвета миновала западное побережье Соединенных Штатов. Ее положение указывает, что сверх трех месяцев и четырех дней, прошедших с тех пор, как он оставил Сили, прошло еще три часа. Он уже готов скомандовать киту нырнуть обратно во времени точно на три месяца и четыре дня и отступить на соответствующее расстояние по орбите, но тут Земля на долю секунды исчезает с экрана и появляется снова вместе с новой датой:

10 августа 1996 года новой эры.

Кит был на шаг впереди него. Однако он недооценил свой нырок. Полоса рассвета теперь заметно переместилась к морю, и с тех пор, как он покинул Сили, прошло почти четыре часа, а не три.

Неважно. Кит, нырни еще на час.

Полоса рассвета сокращается до точки далеко внутри береговой линии.

Еще на час, кит.

Полоса рассвета отступает в район Скалистых гор.

Видишь хоть какие-то признаки своего присутствия, кит?

Ответ отрицательный:

Земля, Луна, пространство и звезды.

Кит Номер Один соскользнул в Бездну, а вместе с ним и Старфайндер Номер Один.

А теперь, кит, я спущусь вниз. Жди здесь.

Поначалу, не обнаружив никаких признаков Сили, он думает, что приземлился не на той поляне. Но взгляд на систему навигации «Старейнджера» говорит ему — нет.

Он и так уже нервничает из-за того, что едва не столкнулся с каким-то куском космического мусора, пока проходил через Пояс Искусственных Спутников. Шансы на такое столкновение по расчетам системы ганглий-компьютер составляют примерно один на миллион.

Он открывает люк и сходит на землю. Он помнит эту поляну как неглубокий, безмолвный колодец, заполненный темнотой. Сейчас темнота скрылась, и стены колодца превратились в американский орех, дубы и клены. Ускользнуло и безмолвие, повсюду слышны щебет и пение птиц. На земле и у подножия деревьев как будто бы пестреют цветы самых разных оттенков, расплескивая краски по всей поляне. Но потом он видит, что «цветы» — это всего лишь пустые банки из-под пива.

— Сили, — осторожно зовет он. — Где ты?

И не получает ответа.

Он не решается звать ее слишком громко, ведь соседние дома гораздо ближе к лесу, чем по его первоначальной оценке, и их значительно больше, чем он думал. К тому же, проходя на анти-фотонном поле над самыми макушками деревьев, он мельком заметил уже работающее на полях местное население и множество машин на шоссе. Его дальние предки действительно не дикари в том смысле, в каком ими были бы охотники за головами или каннибалы, ведь эти его предки никогда не снимали скальпов и не варили своих врагов в железных котлах. Это изощренные, искушенные дикари, что делает их крайне опасными. Более того, они лицемерные дикари и потому еще более опасны.

— Сили, — снова завет он ее, — я вернулся за тобой.

Птичьи трели. И «взз-м-м, взз-м-м» на шоссе.

Она не могла уйти слишком далеко — этого он не боится. Его беспокоит другое: почему она ушла. Почему сорвалась с места в одиночку, босая, вместо того чтобы ждать его.

Взяла ли она с собой одеяло?

Должно быть, взяла: его нигде не видно.

Но пусть даже она не могла уйти далеко, у него нет ни малейшего представления, в какую сторону она направилась; на ее поиски уйдет не один час. Разве что он отправится на ее поиски в «Старейнд-жере» — в лучшем случае не рекомендуемый вариант. Ночью мощность антифотонного поля корабля составляет девяносто процентов и лишь пятьдесят процентов днем. Рано или поздно его кто-нибудь заметит, потом еще кто-нибудь и поиски Сили очень усложнятся.

К счастью, ему не обязательно использовать «Старейнджер» — ему даже не нужно покидать поляну. Он связывается с китом. Нет также и необходимости говорить ему, что Сили пропала: он уже и так знает. «Отыщи ее местоположение, кит. И сразу, как найдешь ее, дай знать, где она». Вероятно, говорить это киту тоже не было необходимости. Вероятно, он разыскивал ее с тех самых пор, как Старфайндер обнаружил, что ее нет на поляне. А может быть, даже раньше.

Она могла появиться в зоне действия его ВАК в любой момент.

Оставалось только ждать.

Поэтому он прислоняется спиной к «Старейнджеру», скрещивает руки на груди и готовится ждать.

До сих пор его еще не одолевали никакие сомнения, кроме одного, касающегося причины ее исчезновения. Но пока он стоит на этой поляне, прислонившись к «Старейнджеру» и не получая от кита никаких «иероглифических» сообщений, сомнения собираются в стаю над его головой, как серые стервятники, и опускаются ему на плечи.

Паника, до сих пор таившаяся где-то, точно Пан в лесу, выглядывает из-за старого дубового пня и плотоядно смотрит на него.

Ради бога! Где она, кит? Ты должен был бы обнаружить ее!

Ответ кита пугает его:

Кроме него и туземцев, в округе никого нет!

Тогда ищи ее вдали от этого места, кит! Если необходимо, обыщи всю чертову планету. Найди ее!

Эта задача не так трудна, как кажется. ВАК кита способен «накрыть» планету одновременно в сотнях мест, и в настоящий момент кит задействует еще один, работающий в тех же целях фактор: свой контакт с объектом поиска. Миллиарды сознаний на Земле слагают неизведанную территорию и поэтому непроницаемы. Только сознание Сили, единственное среди них, хорошо ему знакомо, и ее паттерн мышления будет сиять подобно маяку.

Так или иначе, она, вероятно, не могла убрести больше чем на тридцать-сорок миль, да и не могла зайти так далеко, если не получила возможность немедленно, как только покинула поляну, воспользоваться каким-то транспортом.

И если этот транспорт не оказался воздушным.

Такая возможность столь ничтожна, что ее не стоит брать в расчет.

Но она могла воспользоваться наземным транспортом. Соседнее шоссе явно не главное, но ведь там движение оживленное, а она могла без труда добраться до него и уехать.

Но почему? И главное, почему ей вдруг захотелось покинуть эту поляну?

Не стоит ломать голову над тем, почему она ушла, уговаривает себя Старфайндер. Теперь самое важное — выяснить, куда она отправилась.

Медленно тянется утро. Солнце карабкается к зениту. Задолго до того, как оно добирается туда, Старфайндер переходит в прохладную кабину «Старейнджера» и выводит изображение поляны на экран перископа. Перископ выполняет полный оборот каждые тридцать секунд, поэтому почти невозможно, чтобы кто-то вошел на поляну незамеченным.

Бледный гранат солнца в тонированном пространстве потолочного обзорного устройства начинает вторую половину своего дневного путешествия. От кита по-прежнему нет вестей.

Старфайндер вне себя. Даже при самых благоприятных обстоятельствах далеко ли может уйти маленькая босая девочка за такое короткое время? Кит давным-давно должен был бы найти ее!

Ну же, кит, давай! Пока какой-нибудь психопат не добрался до нее. Если уже не добрался!

Проползают еще три часа. Они кажутся тридцатью. Наконец в его сознании появляется новый символ:

Экстраполированный городской горизонт.

Что это за город, кит?

Сначала он думает, что схематическая фигурка представляет лошадь. Затем, припомнив, в какой именно части света находится, и перепроверив свои скудные познания в области древней географии Земли, понимает, что «лошадь» на самом деле буйвол.

Заглянув в компьютер «Старейнджера», он выясняет, что в сорока одной миле на северо-восток от поляны по прямой лежит город Буффало.

Вскоре после того, как он оставил ее, Сили вышла из леса и, как только добралась хоть и до второстепенного, но все-таки шоссе, сумела сесть на какой-то транспорт.

Он снова отодвигает «почему» в сторону. Ты установил с ней контакт, кит?

Ответ утвердительный.

С ней все в порядке?

Пятьдесят с лишним лет, навалившиеся на плечи Старфайндера за последние семь часов, сваливаются на землю. Но почему она не стала ждать на поляне?

Ответа нет. Кит то ли не знал, то ли не говорит.

Ладно, кит, сам скоро выясню.

Но не сразу. Пытаться взять ее на борт средь бела дня невозможно. Следует дождаться темноты, когда «Старейнджер» станет практически невидимым. Разумеется, он может вернуться к киту и заставить его нырнуть на нужное «расстояние» вперед; но перемещения туда-сюда займут почти столько же времени, сколько и ожидание. Поэтому он решается оставаться на месте.

Урчание в желудке напоминает ему, что он не ел уже… уже… Он даже не может вспомнить, как долго. На «Старейнджере» есть аварийный паек; Старфайндер открывает контейнер с белковой пастой, вскрывает вакуумную упаковку с хлебом и делает малопривлекательный сэндвич. Откусив раза три, он вспоминает, что не оставил Сили никакой еды, и тут же теряет жалкие остатки аппетита, а затем выбрасывает в десинтезатор и остатки сэндвича.

Наконец вялое августовское солнце опускается за верхушки деревьев, окутав поляну преждевременными сумерками. Вскоре после этого аудиодетектор «Старейнджера» передает треск ломающихся сучьев и шум листвы, и одновременно от кита поступает символ, извещающий о приближении гостей:

В следующий миг на экране перископа появляются шестеро подростков, три девушки и трое парней. Один парень несет картонную коробку, а каждая из девушек — по одеялу. Все, и девушки, и парни, одинаково одеты в заплатанные синие халаты, рваные синие рубашки и красные косынки. Вид «Старейнджера» заставляет их в испуге остановиться.

Старфайндер фиксирует перископ неподвижно и изучает их растерянность. Они видят перед собой не столько летательный аппарат, сколько его призрак, и оттого, вероятно, им еще страшнее. Парень, несущий картонную коробку, роняет ее. Содержимое коробки можно легко угадать по пустым банкам из-под пива, которыми уже замусорена поляна, а минимального напряжения ума вполне достаточно, чтобы безошибочно истолковать назначение одеял. В своей мрачной темнице, в прерывистом сне ворочается безумный Монах, но не просыпается. Если бы он проснулся, ничего хорошего это ему бы не принесло: опускная дверь его тюрьмы снабжена новым, более прочным замком.

Все шестеро о чем-то быстро переговариваются, перебивая друг друга и время от времени тыча пальцем в сторону предмета их разговора; затем, спрятав коробку и одеяла в ближайших зарослях, они возвращаются в лес и, ломая кусты, удаляются тем же путем, которым пришли.

Но непоправимое произошло. Они не станут держать в секрете свое сенсационное открытие, не станут — даже ценой раскрытия их тайного дионисийского убежища. Учинят расследование, и вскоре сюда через лес притопают взрослые. Однако едва ли они будут представлять серьезную угрозу. Старфайндер, согласный на что угодно, лишь бы не вызывать новых волнений, подняв «Старейнджер» средь бела дня, решает подождать и посмотреть.

Ошметки дня еще не исчезли с поляны, когда из леса снова доносится треск сучьев и шелест листвы. И тотчас в сознании Старфайндера обретает форму новый символ:

В следующую минуту из леса один за другим появляются восьмеро мужчин. Один из них — тот парень, что в прошлый раз нес картонную коробку. Он взволнованно указывает на «Старейнджер», который, в затухающем свете кажется еще менее реальным, чем чуть раньше.

Реальный или нет, но он по-прежнему отчетливо различим, судя по реакции этого… этого… вооруженного отряда? Все они вооружены, и теперь шестеро поднимают к плечу свое оружие — длинноствольные примитивные винтовки. Их предводитель вытаскивает из висящей на боку кобуры пистолет и делает шаг вперед, отодвинув мальчишку за себя. Он останавливается прямо перед «Старейнджером», рука с пистолетом висит вдоль тела. Человек в рыжевато-коричневом сомбреро, такого же цвета рубашке и крагах и до блеска начищенных черных башмаках. Наряд в целом чем-то напоминает Старфайндеру его собственную капитанскую форму. По его оценке, предводителю около сорока лет. Сейчас он что-то кричит. Что-то вроде: «Ладно, маленькие зеленые твари, вылезайте, или мы разнесем вдребезги и вас, и вашу тарелку!» Но Старфайндер уверен, что не разобрал слова, ведь ни одно из них не несет никакого смысла. В этот поворотный момент его слуха достигает ужасающий рокот, передаваемый аудиодетектором; он сопровождается сильной вибрацией, которая сотрясает не только его самого, но, кажется, и всю Землю. Взглянув вверх через потолочное обзорное устройство, он видит громадную металлическую машину с гигантскими жужжащими винтами и с двумя туземцами в прозрачном раздутом «животе». Он опознает ее по старым фотографиям как «геликоптер», или «вертолет». Поистине, все силы «туземцев» в сборе, и ему пора отступить, день сейчас или нет.

На самом деле дневной свет почти померк. Он отмечает это, когда поднимается с поляны. Солнце уже заметно спустилось за горизонт, и небо на западе — этюд в розовых, бледно-лиловых и нежно-зеленых тонах. Вне всяких сомнений, закат чрезвычайно красив, но у него нет времени восхищаться им, стоило ему подняться в воздух, как вертолет сел ему на хвост. Он усмехается, включает полное вертикальное ускорение, и лес внизу сжимается в зеленую веснушку, а вертолет превращается в крошечного сбитого с толку ястреба, продолжающего свой путь в поисках того воробья, в которого мгновение назад уже готовился вонзить когти.

Старфайндер не мстителен. Но, если уж на то пошло, он был занят своим делом, когда шестеро подростков заявились на поляну, и все еще он был занят им, когда туда нагрянул вооруженный отряд с вертолетом, явно чтобы выкурить его из «Старейнджера» и (1) взять его в плен или (2) уничтожить. Он снова усмехается, устремляется вниз, прямо на жестяного ястреба, слегка задевает его и опять взмывает к небесам. Ястреба мотает в воздухе, он рыскает, отклоняясь от курса, потом косо уходит к земле, падает на соседнее поле и переворачивается. Довольный Старфайндер набирает достаточную высоту, чтобы «Старейнджер» исчез из виду, и связывается с китом. «Уже достаточно темно, кит. Пора забрать ее. Ты знаешь, где она?»

В ответ он получает следующий символ:

…который мало чем может помочь, но хотя бы уведомляет, что она ждет его. И поскольку кит знает, где она ждет, ничего иного не требуется.

Хорошо, кит, давай.

И тотчас телекинетические импульсы начинают брать аккорды на панели управления. Старфайндер откидывается на спинку кресла, чтобы насладиться полетом.

Полет оказывается недолгим. Кит удерживает «Старейнджер» на той же высоте и молчит, молчит — не считая двух случаев, когда он предупредил его о приближении гостей — с тех самых пор как уведомил его о том, что отыскал Сили. И Старфайндеру хотелось бы знать, не утаивает ли кит от него что-то.

К тому же кажется, что кит пребывает в унынии. Связь между ними так сильна, что Старфайндер чувствует это уныние. Чувствует, но не понимает. Логический ответ состоял в том, что это отложенная реакция на его временное пребывание в Самарре; но логические ответы не всегда удовлетворительны, и Старфайндера такой ответ категорически не удовлетворяет.

Наступление ночи — совершившийся факт, когда на напольном экране появляется Буффало. Старфайндер с недоверием вглядывается вниз. Город, выражаясь и фигурально, и буквально, залит огнем. На западе его главные артерии сходятся, образуя настоящий пожар ярких огней. Разбросанные на севере, юге и востоке, видны другие похожие очаги возгорания, чуть меньше, но такие же реальные.

Город похож на преуспевающего бизнесмена, чьи одежды пылают. Но никто этого не знает или не способен уяснить скрытый смысл этого.

Что же Буффало типичен для своего времени? Этого Старфайндер не знает. Он знает только, что чем скорее отыщет здесь Сили, тем лучше.

Отвечая на телекинетические импульсы кита, «Старейнджер» начинает снижаться. Зарево ярких огней заполняет весь напольный экран. Старфайндер встревожен. Неужели кит намерен посадить летательный аппарат прямо посреди оживленной улицы? Мощность антифотонного поля сейчас — девяносто процентов, но их явно недостаточно, чтобы Старфайндера не обнаружили в людном месте. Более того, существует движение транспорта, с которым тоже следует считаться.

Он высказывает эти соображения киту. Символ, полученный им в ответ, предельно ясен:

А почему она не может встретить меня прямо на крыше, кит? Так мы сэкономили бы время.

Кит не отвечает. Старфайндер собирается повторить вопрос, но вновь ощущает подавленность кита. Только на этот раз он правильно определяет ее истинную суть: это печаль.

Он озадачен. Ведь кит должен радоваться, а не печалиться. Ведь он наконец отыскал Сили, разве не так?

Он откладывает эту загадку до лучших времен. Он вернется к ней, позже. Или, возможно, она разрешится сама. «Хорошо, кит, будем работать по усложненному варианту».

Здание стоит не внутри главной «зоны горения», а на ее окраине. Оно стоит бок о бок и фасад к фасаду с более высокими, протянувшимися вдоль оживленной улицы. Эти высокие дома, кажется, офисные здания. Почти все окна в них темные.

Когда «Старейнджер» наконец садится, Старфайндер выходит на крышу. И тотчас его окружают многочисленные запахи и звуки большого города. Протухшие отбросы, выхлопные газы, древесный дым. Визг покрышек, вибрирующий гул двигателей, вой сирен.

Ну, по крайней мере здесь борются с пожарами.

Один такой пожар — всего в нескольких кварталах от него. Его свет пляшет по крыше. Другого света почти нет, но и этого вполне достаточно. Старфайндер добирается до двери на крышу, обнаруживает, что она незаперта, открывает и оказывается на освещенной лестнице. Он начинает спускаться по ступеням. Дверь, ведущая на следующий этаж, заперта. Как и дверь на первой площадке. Когда он уже на полпути к первому этажу, в его сознании появляется непрошенный символ:

Он останавливается. Что пытается сказать ему кит? Что здесь целых три Сили?

И снова он чувствует охватившую кита печаль. Что может быть не так? Решив, что расспросы ни к чему хорошему не приведут, он идет дальше вниз по ступеням. Они заканчиваются в небольшом холле, освещенном люминесцентными лампами, вмонтированными в подвесной потолок. Слева от него двустворчатая стеклянная дверь ведет на улицу. Справа стоит небольшой стол, за ним — пустующий стул. Прямо напротив — еще одна дверь. Она открыта, а сразу справа от нее — большое написанное на картоне и помещенное в деревянную раму объявление. Он не может прочитать его с того места, где стоит, и пересекает помещение, чтобы взглянуть на него поближе.

«Дом безмятежности» с гордостью представляет вам самые образцы из работ госпожи Мишель Д’Этуалъ, одного из наиболее многообещающих молодых художников Буффало. Ее впечатляющие богатейшей образностью и глубоко волнующие картины можно увидеть в нашем знаменитом Круглом зале в течение всего августа. С 12:00 до 17:00 с понедельника по субботу и по воскресеньям с 13:00 до 18:00.

Старфайндер переводит свой пристальный взгляд на открытую дверь. Если предполагать, что Сили находится в этом здании и ждет его — а ничто не дает поводов предполагать иное — ждет его как раз в этом Круглом зале.

Почему бы, скажите на милость, ей ждать его именно там? Почему вместо этого она не ждет его, например, в вестибюле? И почему, если уж на то пошло, в таком случае, она не поднялась по лестнице ему навстречу?

И что она вообще делает в этом здании?

Раздосадованный и досадуя все сильнее из-за второго предположения, он шагает в открытую дверь.

Круглый зал действительно такой. Круглый.

За каждой второй секцией подвесного потолка спрятана пара люминесцентных светильников. Все они включены, но прозрачность секций такова, что падающий на пол и заливающий круглую стену свет скорее мягко флюоресцирует, нежели режет глаза.

Стена увешана картинами, большими, маленькими, квадратными и прямоугольными. Они окольцовывают пространство зала сплошной полосой всего с одним разрывом. Этот разрыв — дверь напротив той, в которую он вошел. Вероятно, она ведет в расположенный там офис или, возможно, комнату отдыха. Куда бы она ни вела, она закрыта.

Кроме Старфайндера, в зале никого нет.

Хорошо, кит, давай прекратим игру в прятки. Где она?

Кит не отвечает.

В этом нет необходимости. Есть только одно место, где она может быть. Если только его не обманули и она вообще в этом здании. В комнате за закрытой дверью.

Он направляется к двери, затем останавливается, когда одна из картин слева неожиданно привлекает его внимание. Она слишком далеко, чтобы рассмотреть ее в деталях; тем не менее на одно головокружительное мгновение он испытывает дежавю.

Он медленно идет к ней, наблюдая за ее превращением в далекий силуэт города на фоне розового и темно-оранжевого восхода. Город и восход обрамляет большое окно.

Он останавливается, стоит, пристально вглядывается в зубчатый силуэт города, в нежные оттенки неба. Очень нескоро его пристальный взгляд падает на название картины:

«Восход, увиденный из одного загородного дома».

Потрясенный, он двигается по часовой стрелке вдоль ряда картин, останавливаясь перед каждой. На первой — темнота и звезды. Только это. Но темнота предполагает невообразимую глубину, а звезды такие живые и яркие, что кажется — протяни руку и коснешься одной из них, ее холодный пронизывающий свет проникнет в твои гены.

Он уже видел и такую тьму, и такие звезды. На обзорном экране, на мостике корабля-кита. На миг картина и экран сливаются для него в одно.

Две следующие картины слабее. Это портреты — ростовые — двух молодых людей. Оба, начиная от шеи, облачены в скафандры, каждый держит в согнутой руке шлем. У одного каштановые волосы гладкими волнами спадают на плечи; у другого волосы светлые и пострижены так, чтобы вместе с его бородой образовывать обрамляющее его лицо кольцо из кудрей. Обе картины называются одинаково: «Звездный мальчик». Но на первой картине после названия в скобках стоит имя «Тед», а на второй — «Тод».

Старфайндер идет дальше.

При виде следующей картины у него подкашиваются ноги.

Она написана на большом холсте — на самом большом в этом зале. На ней изображено нечто, в первый момент показавшееся ему удлиненным астероидом. Но этого не может быть — по всей его длине тянутся ряды смотровых телескопов, а за ними можно различить фосфоресцирующий свет. Более того, его поверхность не грубая и изрытая ямами и воронками, как у обычного астероида. Она отполирована.

На заднем фоне видны звезды. Часть их образует большое созвездие — созвездие, не похожее ни на одно, видное с Земли или с других планет:

Название: «Космический кит, Пространство-Время».

Старфайндер чувствует, что проваливается в небытие. В отчаянии он вытягивает руки, отыскивая опору, чтобы остановить это падение. Наконец он находит одну, затем другую, затем еще дюжину. Все это мысли и соображения, отчасти его собственные, а в основном переданные китом. Он не может сказать, где чьи, но это не нужно. Они объединяются в собственной гармонии и неотвратимо ведут к неизбежному заключению.

Они начинаются и заканчиваются хронографом — хронографом, который изобрел он сам. Той самой электромагнитной связью, которую он установил между компьютером и ганглием кита — и как продолжение, между компьютером и ВАК кита. Едва он ввел в компьютер тогдашнюю дату, тому, чтобы получать соответствующие текущие даты, оставалось просто оценивать солнечные данные, поступавшие к нему от ВАК кита.

Но когда ганглий кита перестал функционировать, когда кит скользнул в Бездну, поток солнечных данных иссяк. Когда кит вновь пришел в сознание, вырвался из Бездны и поток данных возобновился, компьютер, не информированный о действительной задержке во времени, использовал в качестве основы для очередного расчета времени последние введенные до падения в Бездну данные. А поскольку он был запрограммирован «думать» в масштабе земных лет, то очевидная задержка во времени составила три месяца и четыре дня.

Кит же поднялся на поверхность на значительно большем удалении от солнца, чем гарантировала вычисленная компьютером короткая задержка, то есть его снесло во времени гораздо дальше, чем должно было снести, но ни он, ни Старфайндер этого не заметили.

Сколько же времени прошло на самом деле?

Очередная мысль бесспорно принадлежала киту: восемь лет, три месяца и четыре дня.

Восемь лет…

Старфайндер, сам того не сознавая, переходит к следующей картине. Это тоже портрет. Портрет мужчины тридцати с лишним лет. С суровым и тем не менее странно мягким лицом. С глазами, как голубой лед, которые, казалось, готовы растаять. Со шрамом в форме звезды, уродующим правую щеку. Подпись под картиной: «Ze Trouveur d’Etoiles[17].

Он слышит за собой легкие осторожные шаги, и сначала боится повернуться. Какой она окажется, эта Сили Блё двадцати одного года, прежняя маленькая девочка, чье восьмилетнее отсутствие вызвало у кита невероятную грусть, та некогда босоногая девочка, что как будто бы покинутая теми двумя живыми существами во всем космосе, которые и единственно и любили ее, каким-то образом умудрилась выжить среди дикарей, подняться над мерзостью разлагающегося мира, найдя средства выразить красоту и любовь, которые когда-то познала? Эта стойкая сторонница всего, что повсюду так ненавистно haute bourgeoisie, отказавшаяся от своего небесно-голубого имени ради другого, которое, возможно, считала более подходящим для ее призвания?.. На кого она будет похожа эта новая Сили Блё?

Новый шаг, мягкий, почти как падение листа с дерева. Тогда он оборачивается и прежде всего замечает слезы в голубых глазах-цветах — слезы радости от встречи, а затем и знакомое овальное лицо сердечком — лицо мертвой девушки, которую он нашел плывущей в космосе и бережно хранил в носовом трюме в чреве кита. Он вбирает глазами всю яркую, полную жизненного очарования прелесть Девушки со звезд, такой, какой она была перед смертью. Девушки со звезд, переполняемой любовью… к нему.

Глава 9. В склепе

Туман, предваряющий полосу рассвета, плотно накрывает город Ллурид. Это саван, сокрывающий небосвод, затмевающий и луновидные звезды — верфи ОКК, и настоящие звезды. Он превращает в неясное пятно и приближающуюся фигуру стерегущей крышу охранницы, увеличивая ее в размерах, усиливая свет фонаря с обычной лампой накаливания, который она держит в правой руке. Тускло освещенный приемный отсек, из которого она только что появилась, слабо светится у нее за спиной.

У охранницы хриплый голос. Как будто сырость проникла в ее гортань.

— Находиться на крыше разрешено только уполномоченным сотрудникам.

— У меня срочная доставка.

— Не верю! Если бы подобная доставка ожидалась, я бы получила соответствующее указание. Лети назад быстро!

Старфайндер окончательно вылезает из «Старейнджера» и сбивает ее с ног шоковым лучом из своего «Вейканцера».39. Сам он одет в комбинезон того же синеватого оттенка, что и фальшивые панели, придающие «Старейнджеру» сходство с воздушным грузовиком. Он сует оружие обратно в правый карман комбинезона, в левый сует фонарь охранницы, затем утаскивает ее туда, где туман гуще. Там он связывает ее запястья и лодыжки и заклеивает рот липкой лентой. После этого он извлекает из «Старейнджера» антифотонный брезент и накрывает ее. Вернувшись обратно в «Старейнджер», он взваливает на плечо свою «доставку», выносит ее наружу и задраивает за собой люки «Старейнджера». Кит тотчас поднимает суденышко в небо, скрывая его от глаз.

Его «доставка» помещена в переносной криогенный контейнер. «Криогенным переносным контейнером» ради приличия называют гроб-рефрижератор. Он украл один такой прошлой ночью со склада в Ллуриде, пока кит «стоял на стреме».

Он переносит его в приемный отсек и осторожно опускает на пол. Обнови данные, кит.

Теперь кит снова «стоял на стреме», и через минуту в сознании Старфайндера возникает поперечный разрез медицинского склада, в чей расположенный на крыше приемный отсек он только что вошел:

Если не считать отсутствия на крыше охранницы и присутствия в приемном отсеке Старфайндера, поперечный разрез здания в целом тот же самый, какой транслировал ему кит во время спуска. Старфайндера. С тех пор как он последний раз заглядывал в здание с помощью ВАК кита, обстановка не изменилась. При менее напряженных обстоятельствах его бы позабавили схематические человечки, нарисованные китом. Оружие в руках схематической женщины у дверей на улицу, присутствовало, видимо, должно подчеркнуть ее функции охранницы, а метлы в руках символических мужчин на первом, третьем и пятом и шестом этажах определяют их как уборщиков. Из этого можно сделать вывод: метла в руках схематической женщины внутри самого склепа должна означать, что ее тоже следует рассматривать как уборщицу. Но, разумеется, он прекрасно знает, что это техник по криогенной аппаратуре. Мужчины с Гола называют специалистов по криогенной технике «ведьмами»; кит наверняка отыскал этот «эпитет» в голове Старфайндера и обнаружил, что Старфайндер ассоциирует метлы и с ведьмами, не только с уборщиками. Таким образом, хотя уборщики пользуются вместо метел сложным оборудованием, а у женщины-техника руки вообще свободны — или были свободны, когда Старфайндер в последний раз видел ее на экране реального времени, — но в итоге все пять человечков получили в руки метлы.

Хотя он никогда раньше не бывал в приемном отсеке, ему знакомы там каждый угол и каждая щель. Отсек используют также в качестве экспедиторской, и, по-видимому, его единственное назначение — сортировка поступающих и отгружаемых медикаментов, для которых это здание служит оптовой базой. Для сортировки «срочных доставок», проходивших через его двери и тамбур, не требуется никакого специального оборудования, и нет ничего, что выдавало бы его скрытые функции. Само здание являет миру вполне благостный облик, и его внешнему виду невозможно предположить, что именно под этим зданием находится лаборатория декриогенизации, или склеп. Если даже в городе Ллуриде есть, что весьма вероятно, дюжина таких склепов, все они так ловко замаскированы, что Старфайндеру пришлось «обыскать» тысячу зданий, чтобы найти то, которое он нашел.

Не то чтобы существование подобных склепов были намерены держать в секрете. Дело попросту в том, что те, кто имеет право пользоваться ими… то есть голианские женщины, не считают разумным обращать на них внимание тех, кто такой возможности не имеет… то есть голианских или вообще любых других мужчин. Зачем махать красной тряпкой перед глазами мирно пасущегося быка? Бык, скорее всего, все равно не нападет, но для чего без нужды напоминать ему о его смертности?

По той же причине здесь применяются лишь самые обычные меры безопасности: один охранник на крыше, один на улице.

В приемном помещении — несколько самодвижущихся и целый ряд двухколесных, ручных тележек. Старфайндер опускает свою ношу на одну из последних и катит ее в конец помещения, к лифту. Табло над дверью лифта указывает, что лифт находится на четвертом этаже — факт, уже отображенный китом в его последнем послании. Он произносит в пусковой микрофон слово «крыша» и готовится ждать. Лифт реагирует не сразу. Вероятно, он нуждается в профилактике. В некоторых случаях, голианское оборудование проявляет сходство с голианскими женщинами. Внешне оно радует глаз, внутри же старо и безобразно. По большей части из-за того, что основная масса техники и технологий поглощается индустрией реконструкции космических китов. Где деньги, там и технические новшества.

Когда дверь открывается, Старфайндер завозит свой груз в кабину и произносит слово «первый» в ответ на вопрос металлического голоса «требуемый этаж». «Склеп» или «лаборатория декриогенизации» могли бы вызвать срабатывание бесшумной, тревожной сигнализации. Он не знает, так это или нет. Поэтому отправится на первый этаж и начнет оттуда.

Двери лифта закрываются, и начинается спуск. По просьбе Старфайндера кит снабдил его очередной схемой здания в разрезе:

В сущности, все остается без изменений.

Он обнаруживает, что ему трудно поверить, будто он опять на Фарстар****. Возможно оттого, что течение жизни на Голе так отличается от той жизни, какую он вел раньше. Или, возможно, оттого, что его собственные страдания изменили его взгляд на вещи.

Еще он обнаруживает, как трудно поверить, что прошло меньше недели с тех пор, как он задушил Глорию Уиш и похитил кита. Но так и есть. Время, потраченное им в прошлом, в счет не идет. В его космический гроссбух внесены только часы, потраченные на нырки, плюс день, проведенный на современном Ренессансе.

Его взгляд останавливается на тележке, которую он прислонил к задней стенке лифта. На лежащей там ноше.

Его ноше.

Его взгляд проникает сквозь герметичную крышку гроба и останавливается на причине его возвращения. На замороженном теле Мишель Д’Этуаль, урожденной Сили Блё. На Девушке со звезд.

Он выкрал кита, желая получить доступ к сундуку с сокровищами — к прошлому, а обнаружил, что этот сундук сделан из желтой меди, и что дублоны, лежащие в нем, не имеют никакой ценности. Закованные в броню карфагенские слоны, въезжающий на холм Аттила, Ксенофонт, выводящий свои Десять Тысяч из-под носа Тиссаферна, Линкольн, произносящий Геттисбергскую речь, — все были отлиты из того же сплава, что и сундук. А дном сундука служила крышка. Лишь одна монета имела хоть какую-то ценность, но условия, определяющие возможность потратить ее, делали ее столь же бесполезной, сколь и остальные. Знать заранее, что завтра произойдет нечто, чего вы совсем не хотите, — это благословение, но только в том случае, если вы в силах предотвратить это событие. Если же вы неспособны сделать это, если любые ваши усилия обречены на то, чтобы стать причиной этого события, тогда ваше предвидение — это проклятие.

Проклятие столь же ужасное, сколь ужасно безумие, от которого ваши усилия невольно освободили вас.

Он опять слышит падающий лист — ее шаг. Опять отворачивается от портрета на стене Круглого зала. От портрета с надписью: «Ze Trouveur d’Etoiles».

Она в белой блузке с гофрированными на три четверти длины рукавами. Плиссированная голубая юбка. Белые туфли-лодочки делают ее почти одного роста с ним.

Волосы у нее темно-каштановые, почти черные. Брови напоминают крылья черных дроздов. Черных дроздов, улетающих прочь…

Цветочно-синие глаза.

Да, это лицо Девушки со звезд. Но в его глубине скрыто лицо Сили Блё.

Она стоит перед ним, обреченная на смерть, синие глаза-цветы поблескивают от утренней росы.

— Чарлз сказал мне, что ты здесь.

Он не может произнести ни звука.

— Я боялась. Я ждала тебя у двери. Я хотела, чтобы ты увидел мои картины. А в последнюю минуту убежала в комнату отдыха и спряталась там.

Наконец ему удается разомкнуть губы.

— Боялась?

— Боялась прошедших лет. Темной пропасти лет, которая пролегла между нами.

— Сили…

Она в его объятиях, всхлипывает.

— Я оставляла на поляне записки. Месяц за месяцем. Но ветер уносил их.

— Сколько же ты там ждала?

— Неделю.

Неделю. Неделю без еды. Босая. Одна. Всеми покинутая…

Она отстраняется и смотрит ему в глаза.

— Старфайндер?

— Да?

— Я ужасно по тебе скучала. Скучала ежемесячно. По тебе и Чарлзу. Все эти годы.

Его охватывает волнение. Да, в его объятиях действительно Сили, но она же и Девушка со звезд. Мишель Д’Этуаль. Мертвая девушка, которую он идеализировал, в которую влюбился. Мертвая девушка, которая больше не мертва, но которая, как ни парадоксально, скоро должна умереть. От его собственной руки.

Проклятие все еще лежит на нем.

— Сначала я подумала, что вы бросили меня. Вы с Чарлзом. Но я знала, сердцем чувствовала, что нет. Тогда я начала думать, что вы оба, и ты, и он, погибли. Но никак не могла поверить в это. Отказывалась верить… И когда сегодня под вечер со мной связался Чарлз, я не выдержала. Я прогнала всех. Людей, смотревших мои картины. Друзей. Всех. Я могла думать только о тебе.

Скоро она погибнет…

Он грозит Времени воображаемым кулаком. «Нет, Время, я как-нибудь да справлюсь с тобой! Ты слишком далеко зашло!»

Его взгляд касается тончайших шрамов у нее на висках, на щеках. Она чувствует его взгляд.

— Пластическая хирургия, — объясняет она. — После того как я ушла с поляны, я бродила весь день и ночью незаметно проскользнула в амбар поспать. Амбар загорелся.

Он в ужасе.

— Ты сильно обгорела?

— Не очень сильно, но прилично. К счастью, среди этих так называемых дикарей есть хорошие пластические хирурги.

— Так называемых?

— Они не так плохи, когда узнаешь их поближе. В конце концов, это наши предки!

— Да, наверное.

Он смотрит на нее. Теперь он опять видит перед собой Сили. Он мог бы увидеть ее давным-давно, увидеть в голубых глазах-цветах, но глаза Девушки со звезд были закрыты.

— Старфайндер?

— Да?

— Тебе не кажется, что пора поцеловать меня?

Она отступила назад и теперь стоит перед ним, пристально и серьезно глядя ему в глаза. Как будто не сознает, что она уже не тринадцатилетняя девочка, что прошло восемь лет с тех пор, как он в последний раз целовал ее, и что худое детское тельце теперь превратилось в сад, для которого даже Соломон не смог бы отыскать подходящих метафор. Как объяснить ей, что теперь он не может целовать ее так, как целовал прежде, и что простую привязанность заменил сложный набор чувств? Потом он обнаруживает, что нет необходимости что-то объяснять, потому что губы, наконец-то встретившиеся с его губами, — теплые и умудренные, а тело, прижавшееся к нему, не хуже сознаёт, что оно больше не тело тринадцатилетней девочки. И, как будто это не достаточное откровение, она говорит, после того как они разомкнули объятия:

— Я знаю, что ты чувствуешь, Старфайндер. Я чувствую то же самое. Я хочу, чтобы между нами было так. Моя любовь к тебе повзрослела.

Ее искренность и откровенность приводят его в замешательство, смущают. Сили никогда не сказала бы так. И Девушка со звезд тоже. Вдруг ему становится очень трудно определить, что же все-таки за женщина стоит перед ним. Это совсем другая личность. Незнакомка.

— А разве ты этого не хочешь, Старфайндер? — спрашивает она.

— Хочу, — говорит он, ведь нельзя отрицать — он хочет обладать ею. Но ведь он убил ее. Чтобы скрыть смущение, вызванное бурей самых разных эмоций, он спрашивает: — Почему ты сменила имя?

— Хотела имя, похожее на твое. И сменила его, когда изучала в Париже живопись.

— Но почему «Мишель»?

— Я подумала, что Мишель звучит более по-земному. Взрослее, чем «Сили».

Он молчит. Он спустился на Землю, чтобы спасти маленькую девочку и забрать ее с собой внутрь кита. Но та маленькая девочка исчезла навсегда, а у занявшей ее место женщины, должно быть, есть собственная жизнь с приложением неизбежных многочисленных связей. Так ли ей обязательно нужно обменять эту жизнь на жизнь в чреве космического кита? Оборвать все связи? Сбежать с человеком, который никогда не мог сколько-нибудь удовлетворительно наладить собственную жизнь или хотя бы разобраться в ней, с человеком, который вырос на Дёрте, с человеком, однажды сошедшим с ума и вовсе не уверенным, что он уже не безумен?

Разумеется, он может хотя бы предупредить ее.

— Сили… Мишель… прежде чем ты решишь, что именно делать, тебе нужно кое-что узнать обо мне. Первую часть своей жизни я провел на планете под названием Дёрт. Возможно, ты слышала о ней, но ты не могла слышать о том, что на самом деле представляет собой эта планета. Люди, живущие там, исповедуют искаженное ессеями христианство; любовь между мужчиной и женщиной там по сути запретна, счастье считается грехом. Я покинул Дёрт, когда мне было семнадцать, но он оставил на мне свою отметину. Это не могло помочь, но помогло. Так что видишь — я не совсем такой, каким могу казаться.

— Ты хочешь сказать, что у тебя трудности с сексом? — спрашивает Сили\Мишель. — Ха! Не верю! Кроме того, я уже решила, что мне делать. Где «Старейнджер»? Я хочу взять с собой несколько своих картин.

Он вздыхает.

— На крыше.

— Однако сначала я хочу забрать кое-какие вещи из своей квартиры и попрощаться кое с кем из друзей. Поедем на моей машине, а Чарлз может подогнать туда «Старейнджер», забрать нас оттуда, а потом назад. — Она делает паузу, запоздалая мысль туманит ее синие глаза-цветы: — Может быть, я слишком многое принимаю как само собой разумеющееся. Может быть, ты больше не хочешь видеть меня на борту кита?

— А зачем мне иначе быть здесь?

— Но ты ожидал встретить маленькую девочку.

С притворной веселостью, которой вовсе не чувствует, он говорит:

— Меня устроит и большая.

Насмешливая гримаска, которую вызывает это его замечание, это Сили, и только она.

— Ну ты и скажешь! — замечает она — так, как всегда. Почти.

Когда они выходят из здания и забираются в ее автомобиль, его одолевают новые сомнения. Не пустить ли все на самотек? Не передал ли он бразды правления Времени, оказывая столь слабое сопротивление?

Но что такое этот самотек, естественный ход событий? Если бы он просто ушел и оставил ее, не было бы это частью их естественного течения? И не будет ли его частью любое его действие или бездействие? Разве движущийся палец уже не оставил надпись. Разве уже не предначертано все то, что он делает или не делает? Не будет ли любое принятое им решение тем, какое требует от него Время?

Разве сами его мысли не суть часть или части той роли, для которой он был избран?

Возможно. Но у него есть туз в рукаве. В обычных драмах ни один из участников не знает заранее, что должно случиться. А в этой драме один из них знает это наверняка. Он сам. Да, он не знает деталей сюжета. Но знает, что если дать ему развиваться точно как написано, то Мишель Д’Этуаль, урожденная Сили Блё, отправится в космический рейс, из которого уже не вернется.

Несомненно, если один из персонажей пьесы знает, чем она должна кончиться, он обязан найти в себе силы выйти из своей роли достаточно надолго, чтобы обеспечить совсем иную развязку.

Но, возможно, он — не один из персонажей. Или в лучшем случае он, возможно, играет одну из второстепенных ролей. Бессловесного оруженосца. Он может только ждать и смотреть.

Автомобиль у Сили\Мишель электрический. Она едет, опустив стекло, ночной ветер играет ее волосами. Ему неловко сидеть рядом с ней. В последний раз он сидел рядом с ней, когда она была в детской ночной рубашке — и очень тринадцатилетней.

Она говорит:

— Когда меня выпустили из больницы, меня забрала социальная служба. С самыми благими намерениями они передали меня приемным родителям, которым хватало ума пропивать большую часть денег, которые выделяли на мое содержание, ни разу не выдать своего пристрастия к алкоголю сотруднику соц-службы, который периодически приходил к ним с проверкой. В школе я уже знала большую часть того, чему меня собирались учить, и еще много другого. Это не значит, что я многому выучилась в школе на Ренессансе — нет. Школы на Ренессансе очень напоминают школы на Земле: большая коробка — спортзал, коробки поменьше — классы. Haute bourgeoisie обожают легкую атлетику, почти так же, как земляне. Я должна бы сказать «будут обожать» и «когда-то земляне», правда, ведь Ренессанс — это будущее Земли, а Земля — прошлое Ренессанса. Но, если прыгать во времени то назад, то вперед, как делали мы, начинаешь путаться, а цивилизация, в которой я частично росла, во многих отношениях напоминает ту цивилизацию, частью которой я стала.

В любом случае, в школе на Ренессансе я выучилась не многому, и не будь там подпольных библиотек, на Земле мне пришлось бы корпеть над уроками столько же, сколько другим детям. Но в подпольных библиотеках было то, что «отверженные» учителя называли «обучающими машинами»: такая машина всего за час могла научить тебя гораздо большему, чем учитель на Ренессансе или на Земле — за неделю. Поэтому для меня учиться на Земле было как бревно катить с горки. Я мигом разделалась с образованием, выиграла стипендию и окончила школу в шестнадцать лет. Другая стипендия позволила мне уехать в Париж. Когда я вернулась и мои картины начали продаваться, я осела здесь, в Буффало. Мое лицо пострадало от огня не все, но оно не помогало мне на приемах и фуршетах, и в прошлом году я сделала пластическую операцию. Ведь мой талант совсем не велик. То, что я из другого мира, из другого времени, дает мне уникальный взгляд на вещи. Вот что помогает мне продавать картины. Большую часть своих работ я рисую по памяти, и, возможно, по этой причине критики называют мои полотна высокохудожественными и «несущими в себе глубокую мысль». Хотя в них нет ни того, ни другого. Я всего лишь выражаю так ностальгию… Ну вот, я столько наговорила тебе, Старфайндер… Теперь твоя очередь рассказывать.

Он рассказывает ей про Бездну. Про сбой в поступлении солнечной информации, из-за которого компьютер пропустил восемь лет. Про то, как кит едва не погиб. Но опускает часть, касающуюся Девушки со звезд, позволяя ей предположить, что кит ка-ким-то образом излечился сам. Для него по-прежнему невозможно рассказать ей про Девушку со звезд. Никогда.

Сам того не желая, он мысленно снова воспроизводит этот момент. Снова наблюдает, как она материализуется из синевы и приближается к розе. Снова смотрит, как она кладет руку на стебель, как поворачивается, уходит в глубокую синеву и исчезает… И, когда она исчезает, он чувствует всю важность этой минуты и понимает, что само его присутствие рядом с живой девушкой неопровержимое доказательство того, что ей предназначено умереть, погибнуть в космосе, в маленьком корабле, что именно ему предначертано забрать ее тело на борт кита, где, когда время придет, оно пробудится от сна, и вылечит розу, и сделает возможным его присутствие рядом с живой девушкой. Что независимо от того, что он делает или не делает сейчас, ее смерть — будущий совершившийся факт.

Несомненно, киту известно об этом с тех самых пор, как он выяснил, кем стала Сили. И, несомненно, он не мог заставить себя выдать этот секрет Старфайндеру. Так же, как не мог заставить себя до последней минуты не просто намекнуть, а внятно объяснить, что вместо месяцев прошли годы, и что маленькая девочка, которую они оставили на поляне, выросла.

Но, конечно же, рассуждает Старфайндер, конечно же, Вселенная без начала и без конца должна быть безгранично большой. И, будучи безграничной, она должна быть безграничной в безграничном множестве аспектов. Не может быть единственным результатом для любого данного хода событий. Должны быть отражены все возможные результаты, даже если это означало бы создание всех возможных вселенных. Так что если ему удастся прервать роковой космический полет и тем самым предотвратить смерть Мишель\Сили, никакой парадокс не возникнет. Просто родится альтернативная вселенная — такая, в которой нет никакой Девушки со звезд, такая, в которой кит излечился совсем другими средствами, такая, которая во всех прочих отношениях будет полностью идентична этой.

Мишель свернула на улицу, застроенную по обеим сторонам высокими многоквартирными домами с множеством балконов. На первый взгляд они кажутся точными копиями друг друга, но более близкое их изучение выявляет отличия в конструкции и отделке. Она останавливается перед одним из них и глушит мотор.

— Тебе надо зайти и познакомиться с Тодом и Тедом.

Тод и Тед… По спине Старфайндера пробегает предупреждающий холодок.

— Кто они?

— Звездные мальчики. Ты наверняка видел их портреты на моей выставке… Они ужасно огорчатся, когда узнают, что я не смогу отправиться с ними. Что уезжаю. Но тут ничего не поделаешь.

С ними…

— Куда с ними?

— На космический пикник. Сейчас это очень популярное развлечение. Наш был назначен на завтра. Мы планировали его несколько недель. И должны были лететь сегодня вечером. Звездные мальчики богаты, как Мидас — вернее, богаты их родители, — и у них есть собственный маленький космический корабль. «Звездный ястреб». Они уже дважды облетели вокруг Луны.

Ночь, такая теплая всего минуту назад, становится холодной. Время наконец раскрыло карты, сюжет обретает форму. Старфайндер должен каким-то образом изменить ее, пока она еще податлива. Он должен перехитрить Время. Время, эту сокрушительную силу, сметающую все на своем пути, неумолимо катящую вперед. Но сначала он должен определить точное направление сюжетной линии.

— Ты не зайдешь?

Мишель вышла из электроавтомобиля и подошла к тротуару. Она стоит там и ждет; ветер по-прежнему перебирает ее волосы. Старфайндер присоединяется к ней, и они идут по бетонной дорожке к входу. Привратник в униформе приветливо кивает Мишель, бросает косой взгляд на Старфайндера и распахивает двустворчатую стеклянную дверь. Старфайндер, внезапно осознав всю странность своего наряда (голубая куртка, широкие брюки, широкий красный кушак и черные «луноходы»), следует за Мишель через небольшой, приятно обставленный холл к лифту. Лифт поднимает их на девятый, самый верхний этаж, и они выходят в устланный ковром коридор. Коридор пуст; толстый ковер поглощает звуки шагов, пока Мишель ведет его мимо широко распахнутых дверей к двери с номером 909. Дверь приоткрыта, но войти они не успевают — в коридор выскакивают двое молодых людей. Их яркая безвкусная одежда делает наряд Старфайндера заурядным.

— Майк, мы готовы отчалить, — говорит один из них. — Опаздываешь. — Второй оценивающе взглянул на Старфайндера. — Это из-за него ты выпроводила нас домой, Майк?

— Это Тод; это Тед. Это Старфайндер.

Старфайндеру сердечно жмут руку, и он понимает: то, что он принял в поведении Тода за враждебность, — всего лишь любопытство. Тод — который с бородой; Тед — с длинными каштановыми волосами. Они уводят Старфайндера в комнату, Мишель идет за ними. Комната представляет собой гибрид студии и жилой зоны. Арка обеспечивает доступ в небольшую кухню, где у маленького стола выстроились три стула. Помимо двери, через которую они вошли, из комнаты-студии выходят еще две двери, одна справа, другая слева от него. Та, что справа, приоткрыта, за ней виднеется изножье большой кровати. Та, что слева, закрыта.

Вскоре он обнаруживает, что сидит на упругой тахте, и совершенно не представляет, как там оказался. На кофейном столике перед ним появляется выпивка. Он делает большой глоток, не чувствуя вкуса, и ставит стакан на место. Его взгляд возвращается к закрытой двери, которая теперь прямо напротив него. Ведет ли она, как ее копия, в спальню?

В спальню Мишель?

Тод и Тед стоят посреди комнаты, каждый со стаканом в руке. Мишель стоит перед ними. Разговор в самом разгаре.

— Но ты не можешь вот так вот просто свалить, Майк! — (Это Тед). — Мы слишком долго были вместе.

— По крайней мере слетай с нами на пикник, а потом решай. — (Тод).

— И оставь Старфайндера здесь, да!

— Возьми его с собой. — (Тед). — Места хватит. Я не возражаю против компании из четырех человек. А ты, Тод?

— Нет, если это сохранит семью.

Старфайндер чувствует за спиной Время, эту разрушительную колесницу. Он поднимается со своего места.

— Полагаю, — говорит он, обращаясь к Мишель, — нам лучше сейчас же уехать.

— Я соберу вещи.

— Эй! — говорит Тод.

— Эй! — эхом вторит Тед.

Она подходит к закрытой двери и открывает ее. Эта дверь ведет явно не в спальню целомудренной молодой девицы, ведущей платоническое существование с двумя молодыми людьми. Эта дверь ведет в стенной шкаф.

В глубине сознания Старфайндера, шевельнулся во сне безумный Монах.

Колесница-разрушитель сдвигается вперед на неумолимый дюйм.

Мишель снимает с верхней полки чемодан, ставит его на соседний стул и открывает. Она начинает укладывать в него платья и юбки, соседствующие в шкафу с блейзерами и кричаще-яркими широкими брюками. Тод и Тед присоединяются к ней. Они начинают уговаривать ее, вполголоса, но у Старфайндера тонкий слух.

— Майк, ты спятила. Погоди хоть несколько дней. — (Тед).

— Ты сошла с ума, Майк? — (Тод). — Этот шут, с которым ты собралась бежать, тебе в отцы годится!

— Нет! И я не сбегаю, а просто ухожу. Возвращаюсь туда, где мое место.

— Где же это? — (Тод).

— Не имеет значения. Вы двое можете забрать мою машину. Можете продать ее, если хотите. Я подпишу право собственности перед уходом.

Тод хватает ее за плечи и целует.

— Ты не можешь вот так уйти, Майк! Такие тройки, как наша, складываются не каждый день!

Мишель высвобождается из его рук. Она складывает зеленое платье, убирает в чемодан к остальным. Ее движения и экономны и неторопливы. Она, кажется, ничуть не огорчена. Старфайндер пристально вглядывается в нее. На Дёрте ей давно обрили бы голову, а ее саму поставили бы к позорному столбу на площади. Даже на Голе ее образ жизни вызвал бы неодобрение. И тем не менее она стоит тут, словно святая, излучая невинность.

Безумный Монах, окончательно проснувшись, начинает колотить в дверь своей темницы.

— Тебе слишком нравится наша жизнь, Майк, — говорит Тед. — Ты не сможешь обойтись без нас.

— Может быть, и нет. Но я попробую.

Замок щелкает, как ломающийся прутик, и Монах вырывается из своей темницы, тесня тюремщика. В сознании Старфайндера внезапно взрываются безобразные грубые слова, обретают форму непристойные картины. Он обнаруживает, что широкими шагами пересекает комнату. Увидев его лицо, Тед и Тод пятятся. Мишель в упор смотрит на него, но не отшатывается.

Голос его звучит хрипло.

— Это и есть твоя семья?

— Иногда мы называем такие треугольники семьями, Старфайндер. Может быть, мне следовало объяснить это прежде, чем я привела тебя сюда. Такие вещи — дело обычное; я сочла само собой разумеющимся, что ты все знаешь об этом. Я… наверное, я просто забыла, что ты с Гола.

— Не с Гола. С Дёрта!

Тогда она отшатывается, но не из-за самих слов, а из-за бешеной страстности, с какой он их произносит.

— Не кричи на меня, Старфайндер.

— Ты не та девочка, за которой я прилетел на Землю. Ты незнакомка! Скандально живущая с двумя мужчинами! Без стыда!

— Почему я должна стыдиться? Сейчас Век сексуального просвещения. Средневековье Секса давно позади.

— Просвещение! Просвещение — совокупляться с грязной кучей тел?

— Пожалуйста, не говори так, Старфайндер.

Его хриплый голос безжалостно продолжает разгон:

— Ты и твоя проклятая Ба! Как же они любят тебя, твои любезные Тед и Тод? Сколькими извращенными способами? И как ты любишь их?

Лицо у нее белое, как меловые скалы Донуорлда, но она сохраняет самообладание.

— Здесь, на Земле, у нас полная сексуальная свобода. Совсем не так, как на Ренессансе. И совсем не так, как на… на… — В ее глазах вдруг появляется осознание. — На Дёрте. Ты болен, Старфайндер. Теперь я понимаю, на что ты намекал. У тебя действительно есть предубеждение против секса. Позволь, я помогу тебе. Я полечу с тобой, и…

— Нет! — Безумный Монах рассвирепел. — Я не хочу, чтобы ты была рядом со мной, потаскушка! Проститутка! — Его рука поднимается, словно бы самопроизвольно, и бьет ее по щеке.

Откачнувшись, она едва не падает. Но не сводит глаз с его лица. Они широко открыты, в их глубине — темная синева потрясения и печали. Пока он стоит, глядя в них, их туманят слезы.

Тод делает шаг вперед и хватает его за запястье. Старфайндер вырывается и наносит звездному мальчику удар в горло тыльной стороной кисти. Тод спотыкается о стул, на котором стоит чемодан и стул опрокидывается, разбрасывая по полу разноцветные платья, юбки и блузки.

— Ты одержимый, Старфайндер, — шепчет Мишель. — Одержимый! Как это, должно быть, ужасно!

Слуха Старфайндера достигают далекие крики. Это повторяющиеся отголоски хриплого голоса… голоса безумца. Он опознает в нем свой голос.

Мишель, и Тод, и Тед направляются к двери.

— Подождите, — хрипло говорит кто-то. И снова Старфайндер узнает свой голос. Ему кажется, что его не слышат, и он спрашивает: — Куда вы?

Мишель оборачивается и смотрит в его сторону. Слезы, блестевшие в ее глазах, теперь умножились и зигзагом текут по щекам.

— На пикник, — говорит она. — Я… я не думаю, что тебе стоит присоединяться.

— Подожди, — снова говорит Старфайндер, но она выбегает из комнаты. Звездные мальчики — за ней, пересмеиваясь. Оставшись один, Старфайндер слышит другой смех. Издевательский. Это торжествует Время, празднуя победу.

Он одиноко стоит среди разбросанной пестрой одежды, которую она никогда уже не наденет. Итак, Время, в конце концов ты победило.

Но он знает, что не Время победило его. А он сам.

Он с трудом подходит к двери и выходит в коридор. Идет по коридору к балкону в дальнем его конце. И появляется там как раз вовремя, чтобы увидеть, как далеко внизу Мишель и два мальчика, выходят из подъезда и садятся в ее электромобиль. Старфайндер наблюдает, как он отъезжает от тротуара и едет по улице; Мишель за рулем. Он смотрит, пока деревья не скрывают машину из вида.

Возможно, еще не все потеряно. Возможно. Он все еще может выйти из роли Палача.

Но кит не согласен с этим, что поясняет символ, только что переданный им:

Он хочет, чтобы Старфайндер снова присоединился к нему в космосе, потому что кит знает — как знает в глубине души он сам, — что все дальнейшие его попытки предотвратить предстоящий космический полет, послужат лишь к скорейшему его осуществлению.

Нет никаких сомнений, что с тех самых пор, как кит обнаружил Сили и опознал в ней мертвую девушку, находящуюся в его трюме, он знал, что она обречена. Он позволил Старфайндеру предпринять шаги к ее спасению, потому что знал — он не сможет его остановить, но объявил: все.

«Так тому и быть, кит. Пришли за мной «Старейнджер». Я сяду в него прямо здесь».

Улица внизу пустынна, лишь изредка по ней проносится машина. Он стоит на балконе в ожидании «Старейнджера», и ему вдруг кажется, что он на улице и смотрит вверх на самого себя. Единственный свет, достигающий балкона, — свет, падающий сзади, из коридора, и тусклый свет уличного фонаря в квартале от него, и тем не менее он может видеть себя снизу с опустошающей отчетливостью. Он видит, кто он такой.

— Полюбуйтесь, — говорит он, глядя на себя. — Только полюбуйтесь на этого человека с Дёрта. Полюбуйтесь — вот тот самый человек, который забрался по лестнице к звездам, не отряхнув с подметок прах родной планеты. Тот, кто нашел в космосе мертвую девушку и поклонялся ей, принося каждый день синий букет. Тот, кто приписал ей качества, ожидать которых от нее, был не вправе. Тот, кто, когда она вновь вернулась к жизни, вдрызг раскритиковал ее за то, что она не намного лучше простых смертных, среди которых он бросил ее. Любуйтесь!

Старфайндер на балконе вздрагивает. Безумный Монах в его сознании дико озирается по сторонам, пытаясь обрести поддержку. Никого и ничего, не обнаружив, он спускается в свою темницу.

Старфайндер на улице не знает пощады.

— Тот, кто обманом заставил себя поверить, что ему нужно победить Время, тогда как победить требовалось его самого. Тот, кто до сих пор не может оторвать ноги от Дёрта. Взгляните на этого несчастного Гамлета, чье море несчастий есть не что иное, как Океан Пространства-Времени. Взгляните!

Старфайндер на балконе не может взглянуть себе в глаза. Он обращает взгляд к опустошенному небу, где заревом ада отражается страшный пожар, бушующий в городе. Похожий пожар бушует в его душе.

В темнице его сознания безумный Монах ложится и снова погружается в сон, но это сон, от которого он рано или поздно пробудится. Есть только один способ успокоить его навсегда. Старфайндер на балконе знает это очень давно, но до сих пор не решался взглянуть правде в глаза.

— Да, — говорит Старфайндер на улице. — Чтобы уничтожить Монаха, ты должен уничтожить себя. Но не сейчас.

Нет, не сейчас. Сначала надо сделать еще кое-что.

Появление «Старейнджера» кладет конец этому раздвоению личности. Старфайндер поднимается на борт почти невидимого корабля. Он не сообщает киту, куда хочет отправиться. В этом нет нужды, ведь кит и так все знает. Возвращение Старфайндера на Фарстар**** подразумевалось еще при его побеге.

Лифт, этот пережиток старины, дергается, останавливается на первом этаже и открывает дверь в просторный холл. На дальней его стороне в мягком кресле сидит уборщик и наблюдает за автополотером. В сторону лифта он не смотрит. Сквозь глассито-вые двери холла видна охранница у главного входа. Она тоже смотрит в противоположную сторону.

Завывания автополотера заглушают звук открывающейся двери, и уборщик не подозревает, что лифт приехал. Как и охранница у главного входа. Старфайндер торопливо закрывает дверь лифта вручную. Теперь придется рискнуть тем, что сработает сигнализация — у него нет иного выбора. Но он почти у места своего назначения и, даже если сигнализация сработает,

все равно сумеет выполнить свою задачу. Ждет его успех или нет, маловероятно, что ему удастся покинуть Фарстар**** живым, но собственное будущее его не волнует. Его заботит лишь «воскрешение» девушки, которую он гневно осудил и подтолкнул к смерти.

Он произнес в небольшой микрофон, установленный возле двери:

— Лаборатория декриогенизации.

Лифт и не думает ехать. Вместо этого он сообщает:

— Неуполномоченным лицам вход ниже первого этажа воспрещен. Вы лицо неуполномоченное. Следовательно вам запрещено опускаться ниже первого этажа.

Проклятье! Надо было догадаться. Вопрос теперь в том, попало ли уже его изображение в центральный компьютер, прозвучал ли сигнал тревоги. Но на самом деле это не имеет значения. Он намерен продолжать начатое, невзирая ни на немедленные, ни на отсроченные последствия.

Он срезает тонким лучом своего «Вейканцера» коробку управления, находит контакт переключателя и замыкает его вручную. И тотчас эта большая комната продолжает свое путешествие вниз. Он уже готов запросить очередную схему разреза здания, когда кит, опередив его, транслирует:

Он хмурится. Женщина-техник прошла через лабораторию-склеп и сейчас находится неподалеку от шахты лифта. Считать ли ее перемещение следствием настороженности, или оно вызвано ее служебными обязанностями?

Он адресует этот вопрос киту.

???

Кит не знает.

«Проникни в ее мозги, кит. Выясни».

Пауза. Лифт продолжает очень медленно ползти вниз. Затем появляется символ:

???

Старфайндер не удивлен. Кит может читать его мысли благодаря определенной гармонии их отношений. Естественно, подобных отношений между ним и техником нет.

Возможно, она перешла на новое место из любопытства, желая узнать, что это за ранний посетитель. Она наверняка услышала, как спускается лифта. Она не вооружена и не представляет никакой серьезной угрозы. Но было бы лучше, если бы удалось застигнуть ее врасплох. Он не может рисковать тем, что причинит ей вред — ее мастерство и квалификация жизненно необходимы для успеха его предприятия.

До сих пор он не задумывался о том, что будет делать после того, как Сили\Мишель подвергнется декриогенизации. Дальше этого его воображение не шло. Если ему удастся снова забрать ее на борт кита — чудесно. Если нет и его схватят… ну что ж, и это будет неплохо. Он все равно преуспеет в том, что собирается сделать — успеет вернуть Сили\Мишель те годы, которые Время с его помощью похитило у нее. Ведь стоит только возвратиться к жизни, и все ее проблемы исчезнут. На ней не будет вины ни за какие преступления, и тем самым властям Гола, которые не остановились бы ни перед чем, лишь бы воспрепятствовать ей вернуться к жизни, не останется ничего иного, кроме как позволить ей жить и покинуть Гол когда вздумается.

Самого Старфайндера, если его задержат, будут судить за убийство Глории Уиш (и «ангел» выступит главным свидетелем) и приговорят к смерти через сброс «за борт».

Казалось бы, ему лучше бы сбежать до преступления. Конечно, было бы совсем не трудно «угнать» кита с Гола раньше, чем он похитил его. Но такое рассуждение предполагает в нем волю к жизни, а ее больше нет. Старфайндер хочет умереть.

Лифт содрогается и останавливается вровень с полом склепа. На этот раз Старфайндер удерживает дверь, не давая ей открыться. Стоит ли женщина-техник прямо перед ним, лихорадочно думал он, а если нет, то где — справа или слева? Он спрашивает у кита: «Где она, кит?»

Справа.

Он отпускает дверь и выходит в склеп.

Название «склеп», пусть поэтичное, в действительности неверно. Подземное помещение — это ультрасовременная лаборатория, несмотря на то, что декриогенизационные контейнеры, выстроившиеся вдоль стен, странно похожи на женскую грудь.

Он уже провел рекогносцировку с помощью ВАК кита. Тем не менее помещение приводит его в замешательство. Он не ожидал, что там так холодно. Он не предвидел, что из-за вмонтированных в потолок ярчайших голубых светильников, у стоящего под ними человека возникнет ощущение наготы. И явно не сумел предугадать отвращение, которое вызовут контейнеры, напоминающие женские груди.

Но его реакция на это помещение длится от силы долю секунды. Ведьма стоит именно там, где кит изобразил ее. Старфайндер с удивлением видит, у нее в руках метлу. Нет, не метлу — длинный блестящий стержень со множеством тонких трубочек на одном конце, напоминающих пучок серебристых соломинок. Декриогенизационный щуп. Он уже видел его и ему подобные во время рекогносцировки, но они не вызывали у него ассоциаций с метлами. Кит тоже. Но, когда Старфайндер мысленно увидел эту штуку в сочетании с метафорическими метлами, которыми кит снабдил схематических человечков, чтобы обозначить их род занятий, он затруднился провести различие. Он неправильно считал символ, а кит не заметил, что он неверно истолковал его послание.

И вот, кит, сделавший из неудачной попытки Старфайндера еще в лифте вытащить свой «Вейканцер» вывод: что-то неладно, передает ему в качестве предупреждения очередной символ:

…но то, что должно произойти согласно этому рисунку, уже происходит, декриогенизационные частицы из поднятой ведьмой «метлы» уже проникают в мозг Старфайндера. Этот инструмент сконструирован для лечения замороженных тканей; он не может не причинить вреда нормальным тканям. На сетчатке Старфайндера взрываются микроскопические сверхновые, но, когда он валится на пол, яркий блеск уступает место темноте. Его последняя безнадежная мысль — о лежащем в гробу-рефри-жераторе теле Девушки со звезд, остающемся на милость чудовищ, которые ненавидят юность, потому что свою оставили очень далеко.

Глава 10. Выброшенный за борт

На Фарстар**** мужские тюрьмы скромно именуют Исправительными комплексами. Принято считать, что это — памятники женской гуманности по отношению к мужчине.

Возможно, самый выдающийся из них тот, что расположен в Грин-Белте, чуть севернее Сверца. Усеянное многочисленными окнами здание сложено из белоснежного гранита, которым Гол издавна славится наряду со своими Орбитальными верфями. Усталый утомленный путник с первого брошенного издалека короткого взгляда на эту безупречную сверкающую сложную структуру, воображает, будто перед ним нирвана. Но он поистине будет далек от правды. Здесь и внутри, и снаружи используются силовые поля, и безмятежное спокойствие окрестных земель не нарушают ни ограды, ни стены, в то время как античное изящество интерьера не ведает засовов и решеток. Каждый обитатель, независимо от природы его преступления, располагает собственной квартирой, оборудованной и обставленной, где есть все домашние удобства и комфорт. В центре корпуса расположен большой развлекательный комплекс, который может похвастать всевозможными электронными играми, а в цокольном главного здания размещается забавный магазинчик, где каждый «сиделец» может купить дополнительные мелочи — сласти, жевательную резинку, газированную воду с сиропом, так востребованные повсюду заключенными. Разумеется, посетитель получает ошеломляющее впечатление не от тюрьмы, как таковой, а лишь от шикарной обстановки, предназначенной для обслуживания, питания и развлечения несчастных представителей мужского пола, сбившегося с пути истинного.

Тем не менее у этих отдельных квартир существует не поддающееся четкому определению свойство, которое, несмотря на роскошную обстановку и домашнюю атмосферу, наводит на мысль о средневековых темницах, вырубленных в твердой скале. Это особенно справедливо в отношении квартир, составляющих так называемый Предсбросовый сектор, или, по шутливому выражению, придуманному осужденными, Солярий. Взять, к примеру, квартиру Старфайндера. Она может не похвастать ковром «от стены до стены», удобным диваном, глубоким креслом, подобранным под пару столом и стулом, большим голографическим экраном-кубом, комодом с множеством ящиков, ночным столиком и установленной на возвышении большой кроватью с музыкальным матрацем. Незаметная дверь ведет в небольшой санузел, вмещающий мраморный умывальник, ванну с душем, и старинный функциональный стульчак. Кровать, ночной столик и комод частично отгорожены, а вторая неполная перегородка скрывает холодильник, заполненный заготовками для легких закусок, служащих дополнением к той вкусной еде, которую трижды в день «проталкивают» в маленький люк, расположенный у основания главной двери из нержавеющей стали, — вместе с невидимым силовым полем она незаметно преграждает путь к свободе. Однако, несмотря на все эти прелести, впечатление средневековой тюрьмы сохраняется. Возможно, виновата световая гамма — не только стен и потолка, но и мебели: она варьирует от угольносерого (ковер) до голубовато-серого (потолок). И единственное окно в этом помещении бесспорно дополнительный фактор. Оно маленькое, очень узкое и расположено достаточно высоко, что вынуждает Старфайндера вставать на цыпочки, когда ему хочется выглянуть в него. По правде говоря, он не часто выглядывает в него, ведь там не на что смотреть, кроме обширного пространства похожей на японские кинжалы-кунай травы, протянувшегося до самого горизонта; тем не менее всякий раз, выглядывая в него, он вспоминает строки из байроновского «Узника»:

На лоне вод стоит Шильон;

Тем, в подземелье, семь колонн

Покрыты влажным мохом лет.

На них печальный брезжит свет…

Осужденного убийцу, ожидающего исполнения приговора (если против него на Ренессансе и возбуждено дело о похищении, это известие еще не достигло Гола), его в его квартирке держат взаперти. Теперь вот уже десять дней он видит одни и те же стены, один и тот же потолок, одну и ту же мебель, одни и те же программы на большом голографическом экране-кубе. Да — и, разумеется, одну и ту же картину. Она висит на стене над диваном и изображает свадьбу на Голе. Скучающая жрица «окольцовывает» шею невесты «пятым ребром» жениха, на это глазеют три подружки невесты. Всякий раз, как Старфайндеру попадается на глаза эта картина, он содрогается.

Ему не придется слишком часто поглядывать на нее или долго чахнуть в своем Шильоне — его казнь уже назначена. На завтрашнее утро.

Он встретит смерть с распростертыми объятьями.

Не то, чтобы он считал себя виновным в преступлении, за которое его приговорили. В убийстве Глории Уиш. Глория Уиш жива-живехонька. Нет, он не считает себя виновным в этом преступлении. Его не признал виновным в этом преступлении даже Ареопаг, заседавший на мостике корабля-кита.

Но он считает себя виновным в другом преступлении. В убийстве Мишель Д’Этуаль.

Он не может убедить себя, что ее смерть была свершившимся фактом еще до того, как его злые слова отправили ее в тот роковой космический полет, в котором она решила было не принимать участия. Он не может убедить себя, что сказал то, что сказал, поскольку им это в определенном смысле уже было сказано им; что причина должна предшествовать следствию независимо от того, где имеет место это следствие — в чьем-то прошлом или в чьем-то будущем. И даже если бы ему удалось убедить себя в этом, он никогда бы не простил себе те слова. Не Время вложило эти злобные слова в его уста. Это сделал безумный Монах. А безумный Монах — это он сам.

Во время судебного разбирательства по делу об убийстве Глории Уиш он не произнес ни единого слова в свою защиту, ведь в том зале суда, что был в глубине его души, его судили

как убийцу Мишель Д’Этуаль. И когда его признали виновным в одном преступлении, он с радостью признал себя виновным в другом.

Можно поспорить вот о чем: если он считает себя ответственным за смерть Мишель Д’Этуаль, то он в ответе и за смерть звездных мальчиков. Возможно, да — но их смерть ничего не значит для него, и было бы лицемерием с его стороны утверждать обратное. Нет, он убил только Мишель Д’Этуаль, и только обвинение в ее смерти он готов с радостью принять.

Но у его победы есть изъян. Он убил Мишель Д’Этуаль дважды, а умереть может только один раз.

Но в одном отношении — в отношении безумца в его голове — одного раза вполне достаточно.

Кит, который все эти недели, если не учитывать короткие путешествия в глубины космоса за «едой», преданно оставался «при нем», сообщил, что к Старфайндеру собираются гости:

Один из них, по-видимому, великан. Второй посетитель — женщина.

Великан на поверку оказывается киборгом. Женщина оказывается Глорией Уиш.

Старфайндер ошеломлен. Он не одну неделю ждал, что она свяжется с ним по поводу кита, но полагал, что контакт будет осуществлен через третьих лиц. Ему и не снилось, что она снизойдет до того, чтобы явиться к нему собственной персоной.

Прошло много времени с тех пор, как он впервые увидел ее после своего возвращения. В ходе судебного процесса он видел ее каждый день. И, пока она занимала место свидетеля, давая показания по поводу собственного убийства, она ни разу не отвела глаз от его лица, а после он постоянно чувствовал ее ледяной взгляд на своей шее.

Сейчас ее взгляд застыл на его лице. Несмотря на его знакомство с процессом декриогенизации, он по-прежнему чувствует замешательство в присутствии женщины, которую лишь немногим больше месяца тому назад убил собственными руками.

— Пожалуйста, садись, — говорит он.

Она качает головой. Высокая, холодно-красивая, на сей раз она в зеленых тонах. Зеленый лиф, сквозь который торчат соски. Зеленая полупрозрачная облегающая юбка, которая липнет к ее гибким ногам словно зеленая кожа. Зеленые туфли с чуть загнутыми носами. На голове зеленая лента со сверкающим изумрудом в центре. Волосы, только что уложенные немыслимой волокнистой копной, напоминают настоящий, желтый сноп пшеницы, доставленный с полей Юга.

Глаза ее холодны, как озера Фригидии. Взгляд остается прикованным к его лицу. Рядом возвышается вошедший вместе с ней киборг. Списанный боевой киборг, превращенный в телохранителя. Его зубы из высокоуглеродистой стали могут прокусить насквозь обычные металлы. Глаза киборга — линзы, рассчитанные на восприятие микро- и макромира и записывающие все, что он видит. Вместо рук у него покрытые искусственной плотью шарнирно-сочлененные стальные профили, способные сносить дома. Пальцы левой руки — втяжные обоюдоострые ножи. Правая рука — самозарядный «Вейканцер».50. Покрытые искусственной плотью шарнирно-сочлененные стальные ноги приводятся в движение встроенными энергетическими установками, позволяющими ему развивать скорость до 60 миль в час. В мозгу — миниатюрный приемник, настроенный на отпечаток голоса его клиента.

— Пожалуй, возможность оказаться лицом к лицу с собственным убийцей, — вскоре говорит Глория Уиш, — стоит такого неудобства, как смерть.

— Ты сама — свой убийца.

— Я? А я-то думала, это ты совершил этот подвиг, хотя так и не смогла уяснить, почему. Как и то, зачем ты похитил космического кита.

— Я убил тебя, потому что ты убивала меня.

— Правда? Но я делала это таким приятным способом… Однако зачем ты угнал космического кита? Если бы ты попросил, я дала бы тебе одного из них. И почему ты угнал именно этого? Почему именно того, которого полностью реконструировали?

Старфайндер молчит. Она не знала тогда, и она не знает и сейчас, что похищенный им кит был живым и даже сейчас остается живым. Она-то отдала бы ему мертвого кита, наверняка. Но не того, который все еще жив. Она сначала убила бы его, а потом отдала бы. С ее точки зрения, как и для всех жителей Гола, лучшие киты — это мертвые киты. Мертвых можно превратить в корабли, которые, в свою очередь, можно превратить в деньги. Таким образом, сознайся он, что выкрал именно этого кита потому, что тот все еще был жив, она не увидела бы никакого смысла в такой краже. А если бы он добавил, что выкрал кита, поскольку тот заключил с ним договор, Глория лишь посмеялась бы над ним. Общение между человеческим существом и космическим китом дело не просто неслыханное — немыслимое.

— Я не возбуждала дела против тебя. Даже в отсутствии одной из сторон. И было бы тщетно возбуждать его сейчас. Но я хочу, чтобы ты вернул мне кита.

— Полагаю, хочешь. — Он полушутливо добавляет: — В обмен на мою жизнь?

— Нет. В обмен на жизнь той девушки, которую ты пытался декриогенизировать. Той самой, чью жизнь ты просил «возвратить», обращаясь к тюремной администрации, когда тебя впервые доставили сюда.

Он ошеломлен.

— Но ведь уже поздно. К этому времени вы наверняка выбросили ее тело «за борт»?

— Нет. Я устроила так, что оно хранится в одном из криогенных шкафов.

— Почему?

— Потому что мне нужна основа для сделки.

— Но ты могла бы просто конфисковать кита.

— Могла бы… если бы знала, где он.

Он снова умолкает. Она действительно не имеет представления о том, где кит. И даже будь он мертв, как она полагает, на его поиски ушли бы недели, а то и месяцы, и это обошлось бы в целое состояние.

Тем не менее ее предложение по-прежнему не имеет смысла.

Ведь верно?

Он рассматривает его с другой стороны — с ее. Она хочет его смерти, но, что не менее важно, она хочет видеть его смерть. Она хочет видеть, как он отшатнется, насколько позволят его цепи, от смертоносной ампулы в руке палача. Хочет видеть страх смерти в его глазах…

Внезапно ему все становится ясно. Она использует кита как приманку — как приманку, чтобы отвлечь его внимание от своих истинных мотивов. Она хочет вернуть себе кита, да. Он стоит определенных денег, а на Голе Деньги восседают рядом с Афродитой в Зале Богов. Но в их случае это побочное соображение. Чего действительно хочет Глория Уиш, так это преподнести Старфайндеру повод захотеть жить. Ей известно, что он рисковал жизнью в безуспешной попытке «воскресить» мертвую девушку, которую она впоследствии поместила в один из криогенных шкафов в склепе. Она знает и то, что он просил официальные власти о декриогенизации этой девушки, ничего не прося для себя. Следовательно, он должен любить эту девушку так сильно, что, пока она мертва, у него нет желания жить. И Глория Уиш хочет, чтобы он хотел жить. Иначе, когда палач приблизится к нему, в его глазах будет лишь облегчение, а не страх, благодарность, а не сожаление, когда игла возится в его руку.

Но, сама того не желая, эта нимфоманка-олигарх, этот ангел в глазах болванов, расписывающихся в платежной ведомости Верфей, эта размалеванная омолодившаяся ведьма назвала устрашающую цену за декриогенизацию Мишель Д’Этуаль. Ведь, когда Старфайндер откроет местонахождение кита — а он должен это сделать, — и выяснится, что кит все еще жив, его ганглий спешно разрушат.

Но согласится ли кит пожертвовать собой? Его не держат никакие силовые поля — и не смогут удержать. Он может скрыться при первом же предупреждении. Возможно, он уже сделал это. Возможно…

Нет, он не скрылся и не хочет этого. Символ изображает Си-ли\Мишель, сияющую новой жизнью, и утверждает, ясно как божий день, что именно этого хочет кит.

«Почему?» — гадает Старфайндер. Обращение к антропоморфизму не даст удовлетворительного ответа. Человеку свойственен эгоизм, а кит явно лишен подобной черты. Несомненно, его отношение к девушке представляет своего рода любовь, но это не та любовь, какую испытывают люди, и факторы, работающие в этом случае, — это инопланетные факторы, которые человеческий разум ввиду своей природы неспособен постичь.

«Притворись мертвым, кит, когда они придут за тобой, — «шепчет» Старфайндер. — Им ни за что не понять разницы». Вслух он говорит:

— Прежде, чем я заговорю, тебе придется доказать, что ты действительно вернешь ее к жизни.

— Завтра утром, перед тем как тебя заберут в Театр, Клайк, — Глория Уиш кивком головы указыает на киборга, — доставит тебе голозапись. Когда ты воспроизведешь ее на экране, то увидишь и услышишь, что девушка ходит и разговаривает. Она сообщит тебе, что ее воскресили. После этого ты сообщишь Клайку, где кит.

— Предположим, я откажусь. Раз она декриогенизирована, даже тебе не удастся обратить вспять этот процесс. Тебе не удастся снова сделать ее мертвой.

— Нет, но я могу заставить ее жалеть, что она жива. Однако если ты будешь сотрудничать, ей будет предоставлен выбор: стать натурализованной гражданкой Гола или эмигрировать на любую из обжитых землянами планет. В последнем случае ей оплатят проезд. Когда Клайк принесет тебе эту запись, он захватит с собой и фотостатическую копию соответствующего заявления, признанного и подписанного Семью Сестрами. Две другие копии будут переданы в Бюро натурализации и эмиграционную службу на случай отзыва. Ты достаточно знаком с законами Гола, чтобы знать, что документ такого рода невозможно признать недействительным.

Она говорит правду. Закон на Голе гибкий, но до определенных пределов. Более того, Глория Уиш не меньше его хочет обеспечить будущее Мишель. С ее точки зрения, от этого смерть будет для него еще невыносимее.

Что ж, ее ждет разочарование. В его глазах не будет никакого страха, когда приблизится палач, не будет сожалений, когда смертоносная игла войдет в его локтевую вену. Его нравственный грех не смыть воскрешением женщины, которую он любил, — не больше, чем его вину перед законом смыло воскрешение женщины, которую он ненавидел. Он по-прежнему хочет умереть.

— Мне понадобится ее имя для заполнения документов, — мурлычет Глория Уиш, уверенная, что победила. — И место рождения.

— Мишель Д’Этуаль, — бормочет он. И добавляет: — Нет, ее настоящее имя Сили Блё.

Дуга бровей поднимается.

— Два имени? Хорошо, воспользуемся последним. Ее место рождения?

— Ренессанс.

— Тоже сойдет. — Глория Уиш делает две записи на небольшом планшете на запястье. Ее глаза снова находят Старфайндера. — Клайк принесет копию на рассвете. Разумеется, я исхожу из предположения, что ты будешь готов назвать нам координаты кита.

Он кивает.

— Если девушка жива и документ в полном порядке.

— Хорошо. На случай, если ты вдруг откажешься сотрудничать, у Клайка есть инструкция вырезать тебе глаза и язык.

— Мертвецу не нужны ни зрение, ни речь.

— В свое время ты с удивлением поймешь, как высоко ценишь и то, и другое.

— Все учтено, все обговорено, — говорит Старфайндер, когда она стучит по наружной двери, вызывая коридорную охрану. — Я рад, что убил тебя, когда представился случай.

Холодные глаза мечут голубые стрелы льда, которые отпечатываются в его мозгу.

— Я тоже рада, — бросает она через плечо, поворачиваясь, чтобы уйти. — Иначе мне никогда бы не пришлось увидеть твою смерть… Я, вероятно, испытаю оргазм, когда капсулу с тобой выбросят в космос. — Дверь отворяется; Глория посылает ему воздушный поцелуй и выходит сквозь отключенное силовое поле в коридор. Поцелуй, словно льдинка, опускается на его губы, поцелуй смерти.

Девушка в голографическом кубе прохаживается туда-сюда на подкашивающихся ногах. Не красавица, но в ней есть некая печальная прелесть. На ней широкая белая туника, повторяющая каждое ее движение. Глаза синие как цветы; темно-каштановые волосы плавно скользят по ее лицу всякий раз, как она поворачивает. Румянец, некогда цветший на ее щеках, еще не вернулся, но она жива, жива, жива.

Выйди в сад поскорее, Мод!

Уже ночь — как летучая мышь —

Улетела в свой черный грот[18]..

В конце концов оцепенение покидает ее члены, и она останавливается и смотрит прямо на него сквозь невидимые стенки куба; уменьшенная по сравнению с живой, изящная Девушка-кукла. Он всматривается в ее глаза, стараясь отыскать прощение, которого не заслуживает; но их глубина тускла из-за ее долгого сна, и он ничего не видит.

Поздно спать;

Неужели ты спишь?

Она заговорила:

— Как видишь, Старфайндер, я жива. Меня вернули из мертвых. Вот что мне велели сказать, и это правда. А вот что я хочу добавить: я…

Она исчезла, серый сумрак заполняет куб. Киборг извлекает запись из голографической консоли, зачехленные ножи на его левой руке сейчас действуют как пальцы. Он забирает и документ, гарантирующий Мишель Д’Этуаль «жизненное пространство», то, какое есть.

— Кит на геостационарной орбите за Верфями, прямо над городом Сверц. «Вот, — добавляет про себя Старфайндер, — я уже наполовину мертв».

Клайк вызывает охрану и удаляется.

Оставшись один, Старфайндер «говорит»: «Они идут за тобой, кит».

Ответа нет.

«Кит?»

И снова ответа нет. В комнате, достаточно теплой всего минуту назад, стало холодно. Что же, кит в конце концов скрылся?

Он делает очередную попытку. «Кит!»

На этот раз в его сознании возникает символ:

Кит не скрылся. Он ждет.

«За тобой идут, кит. Притворись мертвым».

В коридоре звучат шаги. Слышен звон цепей.

Идут за ним.

* * *

Театр Обреченных совсем не так велик, как намекает название. Он не слишком отличается от таких театров, приданных Предсбросовым секторам других Исправительных комплексов, какие можно отыскать на материке. Его цель, так же как и у прочих, — быстро и успешно даровать смерть и обеспечить достаточное пространство обзора для тех членов голианского общества, которые стоят на социальной лестнице достаточно высоко, чтобы оценить подобное приглашение. Ряды сидений — каждый ряд на ступеньку выше предыдущего — вызывает в памяти древнегреческий амфитеатр, и можно зайти совсем далеко и назвать возвышение, на котором, собственно, и разворачивается действие, сценой. Реквизит спартанский. Разумеется, капсула, внутри которой по прибытии цепями приковывали осужденного. С виду капсула напоминает вертикально поставленный гроб с откинутой крышкой. Слева от капсулы на переднем плане расположен металлический столик. Он служит вместилищем всего лишь двух предметов: ампулы, содержащей смертельную сыворотку, к которой нет противоядия, и резинового шланга — затянутый на правом бицепсе заключенного, он заставляет взбухать локтевую вену, делая невозможным для палача (обычно лица без медицинского образования) промахнуться, вонзая иглу.

Здесь три дверных проема: главный вход, расположенный центру за седьмым, самым высоким рядом сидений, боковой вход слева от сцены и задняя дверь сразу позади капсулы. Последняя из упомянутых ведет в грузовой отсек. После казни два техника Комплекса перевезут капсулу с запечатанным в ней телом Старфайндера в грузовой отсек, погрузят в ожидающий самолет, тот быстро доставит ее в космопорт Сверца, где к тому времени уже соберется огромная толпа, чтобы наблюдать за стартом. Там капсулу прикрепят к ракетному ускорителю, уже установленному на пусковой установке. Можно было бы подумать, что собравшиеся в театре пропустят главную часть представления, так сказать, его финальную сцену. Это не так. Над сценой в стену театра встроен голографический обзорный куб с десятифутовым ребром — и он уже демонстрирует изображение и пусковой установки, и ракетного ускорителя. Таким образом, даже не покидая своих мест, собравшаяся в театре публика может наблюдать самый настоящий сброс за борт: медленный, а затем быстрый подъем капсулы в небеса. Голографическая камера в порту транслирует ее старт,

отделение ускорителя и постепенное исчезновение из вида маленького солнечного корабля, который безошибочно следует курсом к пылающей Фарстар.

Одно время приговоренных узников выбрасывали за борт живыми, но столь жестокая практика уже давно прекращена. Большинство обозревателей галактической жизни сходятся на том, что отменили ее по единственной причине: гуманность, свойственная женщинам независимо от их общественного положения, наконец одержала победу. Но неизбежно находятся циники — можно даже назвать их женоненавистниками, — которые с ликованием указывают на тот факт, что с этой практикой было покончено лишь тогда, когда одной из выброшенных за борт жертв удалось сбежать.

Как бы там ни было, Старфайндер появляется из правой кулисы, как положено, в цепях и в сопровождении двух вооруженных охранников. Его подводят к капсуле и бесцеремонно заталкивают в нее и закрепляют там таким образом, что его правая рука повернута ладонью вперед. После этого стражи удаляются. Уходят.

Многолюдная толпа уже в сборе — аншлаг. Все присутствующие — женщины, не потому, что мужчинам запрещено появляться на подобных сборищах, а потому что общественное устройство Гола не позволяет им перешагнуть через первую ступень иерархической лестницы и, следовательно, не позволяет получать приглашения на казни. Часть собравшейся здесь публики — это администрация Исправительного Комплекса и представители средств массовой информации. Остальные — бизнесе-леди или чиновники высокого ранга. Все без исключения красивы. И молоды — по крайней мере с виду. Поистине, можно уподобить это сборище саду роз — семи цветникам, расположенным амфитеатром.

Даже в окружении роз роза Глория Уиш выгодно выделяется на общем фоне. Возможно, из-за розового цвета облегающего халата. Возможно, оттого что крошечные бриллианты в ее прическе напоминают капли росы. Возможно, оттого что блаженное выражение ее лица наводит на мысль о дыхании весны. Какова бы ни была причина, Глория в этот день — королева роз в розовом цветнике престарелых девиц.

Женщина-палач уже на сцене, неподвижно стоит возле небольшого столика, на котором разложены ее инструменты. Ее черный капюшон, черная мантия и черная маска, закрывающая нижнюю часть лица, резко контрастируют с яркими, нарядными кринолинами зрительниц. Как будто Смерть вошла в сад — в каком-то смысле так и есть. Но ее присутствие не заставило розы поблекнуть; если уж на то пошло, они стали только ярче.

Она не тратит время попусту. Едва охрана удалилась, она берет резиновый шланг и направляется прямо к капсуле. Она надевает петлю шланга на бицепс правой руки Старфайндера и туго завязывает. При этом она смотрит ему в глаза. Он в ответ смотрит в ее глаза. Они как синие цветы. Вдоль ее висков идут тончайшие шрамы. Прядь темно-каштановых волос, выбившихся из-под капюшона, образует тонкий завиток у нее на лбу. Старфайндер ошеломлен.

Она молчит. Попробуй она вымолвить хоть слово, в Театре с его акустикой оно донеслось бы до самого дальнего угла. Вместо слов она говорит глазами. Но не поддающаяся анализу завеса заволакивает их, и он не может разобрать, что они говорят.

Кит, обнаружив информационный разрыв, заполняет его значком:

Мишель Д’Этуаль, она же Сили Блё, отправилась в прошлое.

Ей не пришлось бы нырять туда слишком глубоко. Возможно, не глубже дня вынесения ему приговора.

Вдруг он вспоминает о разрыве во времени, который возник, когда он связывался с китом всего несколько минут назад, когда за ним явился конвой. Разрыв равнялся времени «нырка» кита — времени, затраченному китом, когда тот возвращал ее туда, «куда бы/когда бы» она ни собиралась.

Вероятно, кит связался с ней и сообщил последние новости сразу после того, как была произведена голографическая запись нескольких последовательных эпизодов, и обеспечил ей доступ к «Старейнджеру». Скорее всего, ее охраняли не слишком строго… возможно, не охраняли вообще. Как бы то ни было, ночью кит помог ей сбежать, и она, получив доступ к «Старейнджеру», присоединилась к киту в космосе.

По-видимому, ее отсутствия так и не заметили. Или, возможно, заметили, но оставили без внимания. Вероятно, все, что требовалось Глории Уиш, — это доказательство декриоге-низации.

Женщины Гола обожают смотреть казни, — об этом свидетельствует толпа, собравшаяся сейчас. Но, за очень редкими исключениями, их не прельщает роль палача. В результате палачей выбирают из очень тонкой прослойки добровольцев, а чаще всего выбирать просто не из кого и палача назначают. Вероятно, все, что потребовалось от Мишель, чтобы стать палачом Старфайндера, — это выдать себя за гражданку Гола и добровольно взяться за эту работу.

«Но почему, кит? — спрашивает Старфайндер. — Она так ненавидит меня, что готова убить собственными руками?»

Кит оставляет его вопрос без ответа.

«И почему ты, кит, до сих пор скрывал от меня все это?»

Молчание.

Его до костей пробирает холод.

Кит тоже хочет его смерти.

А почему бы и нет? Если он умрет, кит получит свободу.

В конце концов любые дружеские узы рвутся.

И Мишель. Почему бы ей не желать ему смерти? После того как он высадил ее на необитаемом острове и проклял за то, что она стала островитянкой? После того как он втоптал в грязь ее любовь к нему?

Почему бы ей и в самом деле не желать ему смерти?

Но желание убить его своими руками…

Она тем временем вернулась к металлическому столику за ампулой и теперь, разломив колбу, скрывавшую смертоносную иглу, вновь приближается к капсуле. Она снова говорит с ним глазами, но снова непонятная завеса скрывает все то, что она пытается сообщить ему.

Второй символ, переданный китом, рассеивает оставшиеся у него сомнения:

Да, все кончено. Он — мусор, выброшенный за борт.

Но это лишь справедливо. Справедливо, что девушка, отвергнутая им, отвергнет его. Что рука той, кого он убил, станет рукой, которая убьет его. В конце концов не никакой разницы, чья именно рука принесет ему смерть. Он достигнет своей цели с помощью Девушки со звезд так же успешно, как с помощью ко-го-либо другого.

Она втыкает иглу в его взбухшую вену, и сразу начинает сгущаться тьма. Как только она заполняет подземную темницу, безумный Монах начинает вопить.

«Умри, проклятый! Умри!» — шепчет Старфайндер… и неожиданно стены темницы рушатся и хоронят Монаха под грудой пыли и щебня, и его вопли обрываются, и одновременно страшное бремя спадает с плеч Старфайндера и впервые в жизни он чувствует себя свободным. Он ликует — он свободен, а казалось бы невозможное воскрешение Девушки со звезд удалось, — но его радость омрачена горькими сожалениями. Он свободен — да, но он не может жить, потому что прикован к Смерти.

Он беспомощно вливается в черный фон, на котором разыгрываются все драмы действительности. Очень скоро наступит полное бесчувствие… и окончательный переход от света к полной тьме проходит незаметно.

Глава 11. Строительная компания

В ночи, поглотившей Старфайндера, возникает символ:

Он на некоторое время зависает в темноте его сознания, затем постепенно тает.

Для начала, ему там нечего делать.

Он ведь умер, верно?

— Попробуй еще раз, Чарлз, — слышен где-то рядом голос.

И снова темноту ночи рассеивает тот же символ:

Глаза Старфайндера плотно закрыты. Он отказывается их открывать. Если, как кажется, смертельная сыворотка не подействовала в полной мере и он галлюцинирует, тьму его сознания просто заменит тьма внутри капсулы, ведь, жив он или нет, логика подсказывает, что он благополучно направляется к месту своего назначения и, возможно, уже в плену гравитационного притяжения огненной Фарстар.

Он чувствует на губах ласковый поцелуй. Мягкий, теплый и слегка влажный. Тот же голос шепчет:

— Продолжай попытки, Чарлз.

Теперь он понимает, чей это голос.

Третий символ куда более определенный:

Глаза Старфайндера открываются сами собой.

Прямо над его лицом — другое. Не вполне сердечком и не вполне овальное. Такое среднее. Когда-то это было детское лицо, лицо двенадцатилетней девочки, похитившей звездного угря. Сохраняются следы его прежней худобы, ровно столько, чтобы намекнуть на подростковую миловидность, скрытую под нынешней классической, с его точки зрения, красотой. Это же и лицо мертвой девушки, которую он обожал, которой поклонялся, мертвой девушки в белом скафандре, с замерзшими на щеках слезами, мертвой девушки, которая ненадолго восстала из мертвых и вернула к жизни умирающего кита, а потом возвратилась в свой ледяной гроб. И это лицо той самой девушки, которую он, обернувшись, увидел в ту судьбоносную ночь в «Доме безмятежности». И все-таки другое лицо: лицо, от которого отхлынула кровь, лицо той, кого он оскорбил за соглашательство с тем образом жизни, который в своей наивности она принимала за нравственный и который, несмотря на прямо обратные утверждения так называемых моралистов всех времен, возможно, был — нет, возможно, является — не менее нравственным, чем любой другой.

Многоликая девушка в чреве кита.

Да, он в чреве кита. Он узнает помещение, в котором находится, койку, на которой лежит. И то, и другое его. Кит, после того как «палач» снова оказался на его борту, должно быть, догнал капсулу и, воспользовавшись психокинезом, поместил ее в причальный отсек. После чего Сили\Мишель как-то умудрилась доставить его сюда. Возможно, он пришел своими ногами, сам того не сознавая. Можно спорить, могут ли мертвецы ходить, но никто не может утверждать, что они возвращаются к жизни.

Тем ему ясно, что он не умирал.

Сили\Мишель — нет, он должен думать о ней исключительно как о Мишель, раз уж она выбрала себе это имя — Мишель уже сняла маску палача и сбросила черный капюшон, закрывавший волосы и лицо. Но она еще не избавилась от одеяния. Вероятно, у нее не было на это времени. Или, возможно, его освобождение всего лишь сон, и он по-прежнему в капсуле, летит к солнцу. Он закрывает глаза, затем снова открывает их. Нет, это не может быть сон. Она по-прежнему там, сидит около его койки, цветочно-синий взгляд мягко касается его лица.

Внезапно его охватывает ужас. Если он не умер, то, вполне возможно, не умер и безумный Монах.

Но взгляд цветочно-синих глаз сообщает ему, что это не так. В их мягком сиянии он видит свое нутро… Видит рухнувшие стены темницы, отмечающие могилу мертвого Монаха. Requiescat in расе…

— Как, — шепчет он. — Как вышло, что я все еще жив? Я знаю, ты перемещалась в прошлое. Но эта сыворотка… Я видел, ты впрыснула ее. Или ты впрыснула вместо нее наркотик? Такой, который просто заставил меня заснуть?

— Нет, это была сыворотка. У палачей не доступа в лабораторию Комплекса. Не было никакой возможности подменить яд.

— Тогда как? Действие сыворотки нельзя остановить.

— Нет, нельзя, а предотвратить — можно. — Последнее слово она выделила. — Помнишь, Старфайндер, ты когда-то был реконструктором и жил в Сверце? А помнишь девушку, которая перехватила тебя на темной улице, после того как ты вышел из кафе, и поцеловала прямо в губы?

— …Да, помню.

— Горьковато-сладкий вкус, который оставил на твоих губах тот поцелуй, и был тем средством, что предотвратило действие сыворотки. Той девушкой была я… Так называемая смертельная сыворотка — это культура возбудителей смертельной болезни, инкубационный период которой измеряется в секундах. Синдром Хараша. Вполне действенная бактериальная вакцина для внутреннего употребления разработана уже давно, но так и не поступила на рынок. Препарат обеспечивает девяностопроцентный иммунитет — этого недостаточно, чтобы полностью предотвратить болезнь, но вполне довольно, чтобы ограничить ее развитие самой начальной стадией, связанной с потерей сознания, и смягчить последствия. Когда я узнала о существовании такой вакцины, я отправилась в прошлое и искала, пока не нашла.

Он почему-то не удивлен. Возможно, потому что он за гранью удивления. Или, возможно, потому, что — несмотря на кончину Монаха — его ненависть к себе так сильна, что притупила почти все прочие чувства. Он садится на койке, ощущая отвратительную бодрость.

— Не следовало так далеко погружаться в прошлое. Ни тебе, ни киту. Надо было оставить все как есть. Я хотел умереть.

— Знаю. У нас с Чарлзом был разговор по душам. Он все рассказал. Ах, Старфайндер, если бы ты все-таки умер… если бы вакцина не подействовала… мне расхотелось бы жить!

Необъяснимая завеса по-прежнему скрывает глубину ее цве-точно-синих глаз, но на самом деле это объяснимо. И всегда было объяснимо; ему она только казалась необъяснимой, а сейчас он видит, что это на самом деле…

Туман невыплаканных слез…

Затем она оказывается в его объятиях, перевернутые вверх тормашками годы водоворотом вихрятся вокруг них.

После тысячи поцелуев он говорит:

— То, что я говорил… слова, которыми называл тебя… Они никуда не исчезнут.

— Исчезнут, Старфайндер. Уже почти исчезли. Теперь я знаю, что ты так не думал. В известном смысле я знала это и тогда… Но никак не могла пробиться к тебе.

— Нет, я так думал…

— Да, какая-то твоя часть. Эта часть мертва. Чарлз сказал мне.

— Что еще сказал тебе Чарлз?

— Сказал, что ты так высоко превозносил меня, что мои волосы превратились в Волосы Вероники.

— Твои волосы и есть Волосы Вероники.

— Нет! Это всего лишь обычные волокна, окрашенные в коричневый цвет.

— Для тебя — может быть. Но не для меня.

— Чарлз говорил, что ты неисправимый романтик.

— А он не сказал тебе, что на самом дне Океана Пространст-ва-Времени я нашел твою голографическую фотографию? Ту самую, на которой ты написала: «Старфайндеру с любовью»?

— Да, сказал.

— Тогда я считал, что это мои фантазии. Сейчас я уже не так уверен в этом.

— Никакие не фантазии. Я собиралась сняться и подарить тебе фото на следующий день рождения. Чарлз сказал, что неплохая мысль — идти в ногу со Временем.

— Это единственная причина?

— Нет, потому что я люблю тебя. — Она выскальзывает из черной мантии. — Устав корабля позволяет первому помощнику делить койку с капитаном?

— Я как раз сейчас добавляю новый параграф: если с этой минуты первый помощник не будет делить ложе с капитаном, ее закуют в кандалы.

— Ах, ты! — говорит Мишель Д’Этуаль, уютно устраиваясь рядом с ним.

Много времени спустя в сознании каждого из них появляется символ. Это тот же символ, который кит транслировал, когда вместе со Старфайндером находился на дне Океана.

Да нет, не совсем тот же…

…добавился новый элемент, связанный с Мишель Д’Этуаль.

— Я все еще не понимаю, о чем ты говоришь, кит.

— Я знаю, Старфайндер, — говорит Мишель. — Когда он рассказал мне о моем голографическом фото, найденным тобой на дне Океана Пространства-Времени, он рассказал мне и еще кое о чем, найденном тобой — или, вернее, не найденном. Теперь он подсказывает нам, что нам с этим делать.

— Строить дом?

— В известном смысле. Но это — буквальное толкование. Он старается объяснить нам, как уравновесить отсутствие Великого Замысла и как побороть бессмысленность бытия. Дом представляет проект, который мы, трое, можем осуществить из времени и пространства, если будем работать вместе и хорошо постараемся.

— Это экзистенциализм.

— Вовсе нет. Ну, может быть, самую капельку, — поправляется она. — Но это больше напоминает то, что имел в виду Мэтью Арнолд[19] когда писал: «Любовь моя, останемся верны друг другу!». Чарлз говорит, что мы трое должны объединиться в нечто вроде строительной компании. Ведь в одиночку никому из нас не удастся построить «дом» из «строевого леса» пространства и времени, потому что такого «строевого леса» просто нет. Но вместе мы сумеем создать собственный «строевой лес», и как только мы его создадим, мы сможем возвести самое удивительное сооружение из всех, какие доводилось видеть человеку, и оно будет исключительно нашим.

— Я не могу даже определить прямизну доски, — замечает Старфайндер. — Поэтому, полагаю, тебе придется руководить этой работой.

— Хорошо, я буду Инженером-Строителем.

— Прекрасно. Начнем с фундамента?

— Мы уже заложили фундамент.

— Но мне кажется, что над ним требуется поработать еще, как ты считаешь?

— Ну…

замечает кит.

— Ах, ты! — говорит «Инженер-Строитель».

,инкорпорейтед.

Рассказы

L’Arc de Jeanne[20]

97-й пехотное подразделение XVI-го десантного полка высадилось на северном берегу Le Fleuve d’Abondance[21]и рассредоточилось вдоль подножия аллювиального склона — подступа к Провансу. Как только 97-е укрепится на возвышенности, падение Fleur du Sud[22] ключевого города южного полушария Ciel Bleu[23]будет делом решенным.

Командующий 97-м, ликуя ввиду успешной высадки десанта, радировал свои координаты на корабль галактического правительства «Посланница», висящий на орбите флагманский корабль, с которого О’Риордан Реорганизатор наблюдал за первой фазой десятой и последней кампании так называемой Второй гражданской войны. О’Риордан чрезвычайно обрадовался новостям и распорядился безотлагательно взять город. Вскоре, раздумывал он, Ciel Bleu ляжет к его ногам, как и остальные девять сепаратистских планет-государств, а он достигнет того всемогущества, к которому устремлял свои политические амбиции еще шесть лет тому назад на Земле, когда разрушил ядро религиознополитической Психофеноменалистской церкви и создал Галактическое правительство.

С автоматами наготове, 97-е двинулось вверх по склону. Похожие на береты голубые шлемы были лихо сдвинуты набекрень; алая полевая форма на утреннем солнце отливала багрянцем крови. Стояла весна, с юга дул свежий ветер. Казалось попросту невозможным, что Fleur du Sud сумеет собрать довольно сил для обороны.

Тем не менее, преодолев склон, 97-е обнаружило перед собой армию защитников. Однако это поистине была армия оборванцев, и даже расстояние не могло скрыть то обстоятельство, что состояла она главным образом из стариков, домохозяек и мальчишек. Раньше этим же утром основной контингент XVI-го десантного полка высадился далеко на севере, отманивая войска, размещенные близ Fleur du Sud, от города. Похоже, исход сражения был предрешен.

97-е предпоясалось и приготовилось к нападению. И тогда потрепанные ряды защитников разделились, и нападающие увидели, что к ним через плоскогорье приближается всадник верхом на великолепном вороном жеребце. Всадник оказался всадницей в сияющих белых доспехах, державшей в левой руке сияющий лук, а в правой — сияющую стрелу. Ее голова была не покрыта, а светло-каштановые волосы развевались за спиной на утреннем ветру. Лицо, белое и смутно различимое на расстоянии, походило на цветок.

97-е остановилось. Подразделение состояло из ветеранов девяти планетных войн, и все же по рядам прошелестел слабый шепот, словно ветер потревожил листву.

В двухстах метрах от начала склона вороной конь остановился. Девушка вложила сияющую стрелу в сияющий лук и натянула тетиву. Тетива запела в мертвой тишине, и стрела пронзила небо. Она воспарила в безупречной голубизне — высоко, потом еще выше, — чтобы наконец замереть в вышине над 97-м. Но на землю она не упала. Вместо этого она превратилась в ярко-синюю молнию. Грянул гром, и небо над склоном стало черным, как смерть. Полил дождь.

Остальная часть неба оставалась ясной, голубой и безоблачной, а солнечный свет ложился на плоскогорье подобно золотой пыли.

Дождь усилился. Он лил как из ведра, потоками. Превратился в стену низвергающейся воды. Офицеры 97-го зычно приказывали своим людям атаковать, однако те уже погрузились в грязь по щиколотку. Край плоскогорья подмыло, и весь склон заскользил вниз.

В отчаянии 97-е попыталось выбраться из оползня, но теперь это была река грязи — мстительный, безжалостный поток, в котором люди могли лишь барахтаться, пока он неотвратимо нес их во вспенившиеся воды другой реки — le Fleuve d’Abondance. Офицеры, сержанты, рядовые — все разделили общую бесславную участь; но le Fleuve d’Abondance, даже вздувшись, была чем угодно, только не бушующей стремниной, и всем удалось выбраться на безопасный противоположный берег.

Похожие на мокрых крыс, они выстроились в шеренгу на берегу и принялись благодарить судьбу и вести учет сухих сигарет. Командир по рации связался с КГП «Посланница», находящимся на орбите, и описал постигшую их катастрофу и ее виновницу; затем отступил вместе со своими людьми за ближайший холм, дал команду «разойдись!» и в ожидании инструкций от О’Риор-дана закурил сырую сигарету.

О’Риордан уже слышал подобные истории. Он тотчас нашел аналогию случившемуся. Именно аналогия вкупе с угрозой метеорологической войны заставили его притормозить. Он знал, что способна сделать современная Орлеанская Дева для сравнительно примитивного населения Ciel Bleu — знал, что даже без оружия, воздействующего на погоду, она запросто способна вдохновить их на такое сопротивление, что добиться от них покорности он сможет только бомбардировками, в процессе нанеся ущерб собственности, которую уже считал своей. Поэтому он распорядился забрать и вернуть на висящий на орбите флот не только 97-е, но и остальные части XVI-ro десантного полка, а ведение кампании временно передал Смиту-Колгозу, начальнику своей разведслужбы.

Менее чем через неделю Смит-Колгоз приготовил ему донесение — и план.

Раймонд Д’Арси, шифровальщик 2-го класса корабля галактического правительства «Сторожевой пес», еще ни разу не бывал на военном совете. Ни разу он не бывал на борту «Посланницы». Он чувствовал себя неуверенно и немного робел.

«Посланница» представляла собой целый город в небе. В этом городе, помимо команды, обитали сам О’Риордан, его советники, его судьи, его телохранители, его военный министр, его начальник штаба, его тайная полиция, его войска, контролирующие гражданских лиц, его корпус переустройства, его разведка, его личный повар, его любовницы, слуги, маникюрши, парикмахеры и врачи.

Формой и цветом флагманский корабль походил на чудовищный апельсин. Тем не менее оранжевый цвет апельсина не был истинным. Так лишь казалось благодаря отражению звездного света, падающего на специальный сплав, из которого был сделан корпус корабля. Палуб было семь; центральная, самая большая, состояла из нескольких секций, где размещались исполнительный, административный и юридический отделы и относящиеся к ним каюты персонала. Эти секции располагались вокруг просторной открытой зоны, так называемой «зеленой», где росли настоящие деревья и трава, а в ее центре, в свою очередь, располагалась асфальтированная площадь.

Палубы соединялись трапами и лифтами, и на каждом этаже были скоростные движущиеся ленты в коридорах. Кроме того, на каждом этаже имелись шлюпочные отсеки, куда любой мог успеть добраться в случае чрезвычайной ситуации; количество и размер спасательных шлюпок соответствовали размерам палубы. Благодаря встроенным магнитным спиралям на всех палубах постоянно поддерживалась искусственная гравитация, а на палубе № 1 размещался двигательный отсек, куда никогда не входил никто, кроме корабельных механиков.

Зал Военного совета представлял собой часть исполнительного блока и выходил на Зеленую зону. Д’Арси стоял возле одной из открытых оконных створок, задумчиво взирая на деревья, траву и золотистые лужицы искусственного солнечного света. В гидропонных цветниках росли цветы, а спрятанные динамики обеспечивали ностальгический фон мелодичного пения птиц. Он попробовал различить разнообразные трели и щебет, но голоса в комнате позади него значительно осложняли задачу. Вскоре он понял, что один из голосов обращается к нему.

— Д’Арси, идите сюда. — О’Риордан идет.

Д’Арси подошел к длинному столу, за которым собирался совет, и занял место, которое указал ему координатор совета. Перед ним стоял стакан воды, и он отпил небольшой глоток. Но в горле по-прежнему было сухо. Он ощущал себя неуютно из-за ряда важных лиц напротив; его лицо вносило диссонанс в такой ряд лиц на его стороне стола. Стало слышно, как открылась, а затем закрылась дверь. Затем в помещении воцарилась оглушительная тишина.

— Всем встать! — скомандовал координатор совета.

Все повиновались.

Д’Арси не раз видел О’Риордана по телевидению, но никогда лично. Он оказался подвижным невысоким человеком с плоским лицом и блестящими карими глазами. Ему ни за что нельзя было дать его шестьдесят с лишним лет. Румяное лицо почти без морщин, если не считать резких «гусиных лапок» в уголках глаз. Рыжеватые волосы были чуть тронуты сединой. Даже в великолепном синем с золотом парадном мундире высшего командного состава он все же умудрялся выглядеть тем, кем был — бывшим бедняком, который благодаря крестьянской сметке и решимости стал крупным политическим деятелем.

В сопровождении телохранителей с каменными лицами — один справа, другой слева — он вошел в помещение и уселся во главе стола.

— Всем сесть! — громко приказал координатор совета.

Все сели.

О’Риордан раскурил сигару и осмотрел оба ряда лиц. В его глазах вспыхнула слабая искра, когда они встретились с глазами Д’Арси, и наконец они остановились на угловатом лице главы разведслужбы.

— Отлично, Смит-Колгоз… Давайте послушаем, что вам удалось узнать.

Смит-Колгоз встал.

— По-моему, ваше великолепие, нам лучше услышать это донесение непосредственно от человека, который его готовил, — от Леопольда Макгроски, начальника отдела полевых операций.

Со своего места поднялся дюжий мужчина в штатском. Смит-Колгоз сел.

Макгроски: Ваше великолепие, мы успешно проследили за девушкой, и я поручил трем опытным агентам класса «корабль-земля», высадившимся на планете, расследовать этот случай. Они установили, что ее зовут Жанна-Мари Валькури и что она живет в полном одиночестве в пещере в Le Bois Feerique[24]. Le Bois Feerique — это значительный лесной массив, расположенный близ буколической деревни под названием Бодлер, которая находится на Прованском плоскогорье примерно в пятидесяти километрах к северу от Fleur du Sud. Среди местных жителей девушка известна, как La Pucelle du Bois Feerique, или «Дева Волшебного леса», и если бы не решение вашего великолепия временно отложить военные действия, сделав тем самым невозможным ее появление на других полях сражений, это прозвище к настоящему времени стало бы упоминаться по всей планете, и она заняла бы надежное место в умах сельских жителей как героиня движения антиденационализационной психофеноменалистики. Согласно существующему положению дел религиозно-политическое рвение, которое она может пробудить, пока дремлет.

Как и большинство селений на Ciel Bleu, Бодлер — деревня глухая, отсталая и упорно поддерживает антипрогрессивный дух французских колонистов, занявших планету триста лет назад. Мать Жанны-Мари умерла при родах, а отец скончался девять лет спустя, и тогда Жанну-Мари определили в небольшой казенный приют для сирот на окраине этой деревни. До двенадцати лет она вела себя как обычный ребенок, а потом невесть почему убежала оттуда и укрылась в Le Bois Feerique. В конце концов представители приюта обнаружили ее — она жила в естественной пещере и как будто бы пребывала в здравии; однако, когда ее хотели забрать обратно в приют, она сделала нечто, перепугавшее их настолько, что они бежали из леса и после никогда уже не беспокоили ее. Нам не удалось точно установить, что именно она сделала, но, похоже, даже до сражения при Fleur du Sur жители Бодлера считали ее злой колдуньей. После этой битвы они изменили точку зрения и теперь считают ее доброй колдуньей, но все равно весьма неохотно заходят в Le Bois Feerique.

Похоже, их отношение вполне оправданно. Целый ряд местных утверждает, что подслушали ее разговоры с деревьями и цветами, а нескольким хватило смелости, чтобы усомниться в ее заявлениях, что она-де разговаривала не с цветами и деревьями, а с «голосами в моей голове». Они…

— С голосами? — перебил О’Риордан.

— Совершенно верно, ваше великолепие. Очевидно, она страдает своего рода аудиовизуальными галлюцинациями, возникающими в основном от острого голодания. Нам известно, что она воспитывалась как строгая психофеноменалистка, и, полагаю, можно смело заключить, что она — фанатичка и иногда постится неделями. При подобных обстоятельствах было бы странно, если бы она не слышала голосов и ей не было бы видений.

— Но лук, — сказал О’Риордан. — Где она достала лук?

Макгроски: С прискорбием сообщаю, ваше великолепие, что нам не удалось разузнать. Она носит его собой везде, куда бы ни отправилась, а за плечом у нее всегда колчан, полный стрел. Поскольку оружие, устроившее внезапный ливень в отдельной узкой области, может оказаться способным на что угодно, я проинструктировал наших наземных агентов ни в коем случае не попадаться ей на глаза, за исключением случаев чрезвычайной необходимости, и никоим образом не провоцировать ее. Возможно, если бы в ее отсутствие им удалось войти в пещеру, они смогли бы разузнать побольше, но…

О’Риордан: Но почему же они не вошли? Что их остановило?

Смит-Колгоз (торопливо поднимаясь из-за стола): Я воспретил им это, ваше великолепие. Когда эту девушку обнаружили, я разработал план ее похищения, связанный минимальным риском, и мне не хотелось спугнуть ее. Кроме того, для успешного осуществления нашего плана, мне необходимо как можно больше знать о личности этой девушки, поэтому я приказал агентам сосредоточиться на деревенских жителях, знакомых с ней ее до ее побега из сиротского приюта, и дотошно расспросить о ее привязанностях и антипатиях, о ее привычках и отношении к жизни. Вы же хотите похитить ее, не так ли, ваше великолепие?

О’Риордан: Разумеется.

Смит-Колгоз: Отлично. Итак, ваше великолепие, вот что мною сделано на текущий момент. Сперва я ввел в компьютер «Посланницы» данные, добытые агентами, вместе со следующей командой: «Описать тип мужчин, которые наиболее симпатичны женщинам данного типа — физически, эмоционально и интеллектуально». Затем я сопоставил полученное компьютерное описание с досье всех мужчин флотилии — задача не масштабная, смею уверить, ваше великолепие, но себя оправдавшая. Естественно, руководствуясь только данными, я не смог бы сузить возможность выбора до одного человека — параметры людей не настолько математически точны. Однако опираясь на другие свойства и качества мне удалось точно определить того, кто весьма вероятно преуспеет, осуществляя похищение. По моему мнению, у него лучшие шансы внушить этой девушке расположение, затем любовь, а затем — доверие. И как только он добьется этого, ему будет легче легкого завладеть ее луком и даже, возможно, уговорить ее добровольно сопровождать его на «Посланницу». Если он не сумеет уговорить ее пойти с ним добровольно, то всегда сможет применить силу.

Смит-Колгоз умолк. Это навело Д’Арси на мысль о щенке, который только что принес палочку, брошенную его хозяином, и ждет, что его погладят за удаль. Однако О’Риордан и бровью не повел.

— Ну так кто этот неотразимый самец? — холодно осведомился он, буравя Д’Арси взглядом с явным презрением.

— Д’Арси, встаньте, — сказал Смит-Колгоз.

Д’Арси нерешительно поднялся с места.

— Раймонд Д’Арси, ваше великолепие. Шифровальщик второго класса с КГП «Сторожевой пес», — продолжал Смит-Колгоз. — Он не только обладает уже упомянутыми мною необходимыми качествами, но еще и потомок иммигрантов с Ciel Bleu и в совершенстве владеет всеми идиомами этого языка. Если мы снабдим его достоверной «легендой», предоставим необходимые указания, как обнаружить пещеру, и ночью высадим его в Le Bois Feerique, то я уверен, что в течение двух недель он сумеет доставить Жанну-Мари Валькури с ее луком и стрелами в наши руки.

О’Риордан покачал головой.

— О нет, Смит-Колгоз, — произнес он. — Девушку — да, но без оружия. Оружие забирать не нужно. Потому что, видите ли, Смит-Колгоз, все это может быть устроено с единственной целью одурачить нас, а когда мы заберем лук и стрелы на «Посланницу», их приведут в действие и смогут, например, обездвижить нас или превратить в кучку безмозглых марионеток. Не сомневаюсь, что вы слышали о троянском коне, Смит-Колгоз, и, разумеется, не стоит напоминать вам, что «Посланница» — не Троя, и ее «падение» будет означать конец галактического правительства по той простой причине, что мы и есть галактическое правительство.

Угловатое лицо Смита-Колгоза побагровело.

— Эта… эта аналогия, увы, не пришла мне в голову, ваше великолепие, — неловко произнес он и добавил: — Но что же тогда делать с луком и стрелами, сэр?

— Закопать где-нибудь, где их не найдут. После сдачи Ciel Bleu их выкопают и подвергнут анализу.

За все это время О’Риордан так и не оторвал взгляда от лица Д’Арси. Теперь он сказал:

— Вам не приходило в голову, Смит-Колгоз, что вы посылаете мальчика выполнить задание, более подходящее для зрелого мужчины?

Смит-Колгоз вкрадчиво улыбнулся.

— Должен признаться, ваше великолепие, что поначалу это заставило меня задуматься. Но потом я осознал, что это будет задача не для мужчины, а для юноши, и что на самом деле я столкнулся с новым прочтением старого как мир любовного сюжета. Юноша знакомится с девушкой; юноша спит с девушкой; юноша забирает девушку с собой.

У Д’Арси был черный пояс по карате. Он мог поднять и перебросить через себя вес, вдвое превышающий его собственный. Он мог десять раз подряд подтянуться и на левой, и на правой руке. Трижды его награждали Полосатой Спиралью за храбрость при выполнении служебного долга. Ребра его ладоней были тверды, рубящие удары он проводил мощно, словно бил шестнадцатифунтовой кувалдой. Он почувствовал, что его лицо постепенно заливает жаркий румянец, но промолчал.

Наконец О’Риордан сказал:

— Малыш, как по-твоему, ты сможешь доставить ее сюда?

Д’Арси кивнул. Он не рискнул выразить это словами, поскольку не доверял своему голосу.

Взгляд О’Риордана прошелся по двум рядам лиц.

— Я считаю, нужно задействовать этот план. Есть несогласные?

Все замотали головами — со смехотворной слаженностью. Затем послышался хор лизоблюдов:

— Нет, сэр!

О’Риордан хмыкнул и поднялся.

— Всем встать! — крикнул координатор совета. Все встали.

Смиту-Колгозу О’Риордан сказал:

— Пусть заберется в этот лес до следующего рассвета. — И тотчас повернулся к Д’Арси: — Даю тебе десять дней. Если ты к тому времени не радируешь, чтобы за тобой прилетели, я пойду и все сделаю сам. — Он снова повернулся к столу. — Посмотрим, что там у нее за голоса, — пробормотал он. — Хочет стать Жанной д’Арк — что ж, это мы ей устроим!

И тяжелыми шагами вышел из помещения.

Впервые Жанна-Мари Валькури услышала голоса в двенадцать лет.

Голосов было два; некоторое время спустя они поведали ей, кто они. Мягкий и ласковый голос принадлежал святой Рахили Огненной; а властный — Иосифу Благотворителю Милостивому, покровителю раздающих милостыню. Иосиф Благотворитель был основателем Психофеноменалистской церкви и почил в возрасте ста двадцати лет. Рахиль Огненная стала первой психофеноменалистской святой. Скончалась она семьдесят шесть лет назад.

Поначалу голоса были бесплотными, однако вскоре приобрели лица. Поскольку Жанна никогда не видела изображений ни Рахили, ни Иосифа, то вовсе не удивительно, что ни одно из лиц не имело ни малейшего сходства с оригиналом. Жанна-Мари «увидела» лицо Рахили округлым и ласковым, с добрыми голубыми глазами и улыбчивыми губами. Лицо Иосифа увиделось ей молодым и красивым — и мальчишески удалым. У него были вьющиеся черные волосы и волнующие темные глаза. Кожа была смугловатая, но очень-очень чистая. Порой Жанне-Мари было трудно сказать, какое из лиц ей нравится больше.

«Ступай в Le Bois Feerique, — «сказал» Иосиф, когда они познакомились получше, — а мы с Рахилью подыщем для тебя пещеру, где ты будешь жить, и поможем превратить ее в небольшой домик, а потом покажем, как делать разные удивительные вещи».

Жанна-Мари не стала медлить. Ей не нравилось жить в сиротском приюте. Никогда не нравилось. Ей очень не хватало отца, и, постоянно думая о нем, она не могла сосредоточиться на уроках. Поэтому она ушла в лес, а Иосиф с Рахилью отыскали для нее пещеру и показали ей, как своими руками, но посредством мысли, превратить ее в обычный небольшой домик. Они называли этот процесс «психомагнетизмом», однако она считала его «воздействием мысли». Это была способность, которую внутри-церковные иерархи развили незадолго до того, как О’Риордан Реорганизатор подавил мощь Психофеноменалистской церкви и зверски расправился с ней с помощью лучевых ружей, как пояснила Рахиль Огненная. О’Риордан, услыхав об этом процессе, с издевкой сказал, что не верит, будто хоть кто-то способен создавать материальные объекты одной лишь силой интеллекта, не говоря уж о полутвердых объектах, способных воздействовать на человеческие чувства; тем не менее, добавила Рахиль, Жанна-Мари должна пообещать, что никому и никогда не расскажет о том, что она наделена этой способностью.

Показав, как силой мысли сделать из пещеры дом, они научили ее, как силой мысли создать обстановку: стулья, столы, шкафы, ковры, шторы, лампы, телевизор, секретер, саморегулирующуюся кухонную плиту, печку-камин для гостиной, стиральную машину с сушилкой для подсобки — а, самое главное, как силой мысли создавать себе еду. О, это был самый чудесный опыт в ее жизни! Как будто ее пальцы становились разумными, а руки превращались в крошечные фабрики, производящие все что угодно. Рахиль сказала, что дело вовсе не в этом, что работает энергия, которую они с Иосифом передают ей. Эта психическая энергия, пояснила Рахиль, вытягивает из земли и воздуха необходимые элементы, соединяет их и превращает в то, что хотелось бы создать Жанне-Мари.

Когда представители приюта отправились в Le Bois Feerique и попытались вернуть Жанну-Мари обратно, Рахиль с Иосифом помогли ей сотворить клубы дыма самых устрашающих форм, какие только можно вообразить. Они появились внезапно, ниоткуда, при этом из ее пальцев выстреливали искры, а уши изрыгали огонь. Представители настолько перепугались, что улепетывали во весь дух — Жанна-Мари отродясь не видела, чтобы кто-нибудь удирал так быстро. После этого люди оставили ее в покое и стали называть колдуньей. Ей было совершенно все равно, а если она действительно была колдуньей, это ее только радовало. Ведь она впервые в жизни так веселилась.

Когда ей исполнилось пятнадцать, Рахиль с Иосифом научили ее делать лук и стрелы. Лук оказался невообразимо красивым. Он походил на сноп солнечных лучей, который кто-то согнул и натянул на него тетиву, свитую из утреннего тумана. Стрелы были едва ли менее красивы и еще более удивительны. Серебристые и такие тонкие, что пришлось бы долго вглядываться, чтобы их увидеть. Она обязательно должна брать с собой этот лук, куда бы ни отправилась, сказал Иосиф, и стрелы тоже. Она изготовила маленький колчан из дневного света, тьмы, песка, пыли, надежд, снов, дерева, металла и еще дюжины разных вещей и постоянно носила его, перекинув через плечо, снимая только на ночь; тогда она неизменно подвешивала его на стойку кровати у головы, рядом с золотистым луком.

Когда ей исполнилось шестнадцать, Рахиль с Иосифом усадили ее трудиться над еще более удивительной штукой — куклой. Жанна-Мари была очарована; ведь прежде она ни разу не видела кукол, и ей больше всего на свете хотелось, чтоб у нее была кукла. День за днем кукла создавалась — неспешно, очень медленно, ибо это была чрезвычайно сложная работа. Жанна-Мари понятия не имела ни о том, до чего трудно изготовить куклу, хоть бы и такую большую, ни о том, сколько в нее входит разнообразных частей, великое множество. Перечень элементов — а девочка понимала назначение лишь некоторых из них — рождал головокружение. И какая же получилась кукла! Ни у одной девочки никогда не было куклы, которая могла бы даже отдаленно сравниться с этой! Ее полнейшая уникальность, вероятно, и стала причиной того, что Рахиль Огненная приказала Жанне увеличить пещеру и устроить чуть в стороне особое тайное место. Жанна-Мари сделала лучше: она устроила обычную комнату, обставила ее кроватью, двумя стульями, туалетным столиком, комодом и застелила пол маленьким ковриком. К тому времени, как это проект завершили, ей исполнилось семнадцать и потребность в куклах она переросла.

Ее следующим изделием стали доспехи, относительно простые по сравнению с куклой. Иосиф «сказал», что назначение доспехов двоякое: защищать ее от повреждений и оказывать на врага психологическое воздействие. Она изготовила их из звездной пыли, металла и сотен других вещей, а когда закончила, попробовала в них облачиться. Они были яркими как солнце и невесомыми как облако.

«Итак, — в один голос «сказали» Иосиф с Рахилью, — время пришло, ступай в селение Бодлер и возьми с собой один из золотистых гребешков, которые создала для своих волос, и обменяй его на самого красивого вороного коня, какого сможешь отыскать. И Жанна-Мари сделала это и назвала коня в честь св. Германа О’Шонесси, второго психофеноменалистского святого. Затем силой мысли создала для коня стойло чуть дальше по холму, где находился еще один вход в пещеру, и ежедневно, кроме дождливых дней, верхом каталась по лесу.

«Итак, — «сказал» однажды Иосиф Благотворитель, — время настало»; и Жанна-Мари, отлично понимая, что он подразумевал, облачилась в доспехи, села на Св. Германа О’Шонесси, гордо проскакала по Прованскому плоскогорью и въехала в город Fleur du Sud. В лучах зари она скакала по улицам и громко кричала:

— Следуйте за мною, и я приведу вас к победе над войсками О’Риордана, которые угрожают с юга. Идите и помогите мне спасти Психофеноменалистскую церковь от сил тьмы!

И Св. Герман О’Шонесси гарцевал и плясал, а люди выходили на улицы и приветствовали ее, а когда она направилась к Fleuve d’Abondance, они сформировали довольно потрепанный авангард; а когда пробил час, она выехала вперед и выпустила в небо сияющую стрелу — хлынул жуткий ливень и смыл неприятеля. А Жанна-Мари возвратилась в свою пещеру в Le Bois Feerique, дожидаться там следующего Призыва.

Общеизвестно, что весенний лес красив, однако этот лес оказался невероятно прекрасен. Одетый в крестьянское платье жителей Ciel Bleu Д’Арси, все еще дрожа от предрассветной сырости, радовался. Покинув поляну, где его перед самым рассветом высадил пилот шаттла «корабль-земля», он углубился в чередование приятной тени и столбов теплого солнечного света. Одни деревья походили на отцов, другие — на матерей, а третьи — на маленьких детей. Все жили одной большой счастливой семьей, их зеленые руки переплетались, соприкасаясь зелеными пальцами. Утренняя роса на зеленом ковре казалась бриллиантами, в ветвях пели настоящие птицы.

Он шел все прямо, пока не добрался до ручья; там он повернул направо и пошел вверх по течению. Ручей тек с холмов, и именно в холмах на этот небольшой поток выходила пещера Жанны-Мари. Трое агентов класса «корабль-земля», проводившие здесь разведку, коротко проинструктировали Д’Арси перед отправкой и рассказали ему все, что следовало знать.

То есть о местности.

Нет, они, конечно, также рассказали ему и о Жанне-Мари Валькури, однако он подозревал, что еще многого о ней ему не сказали, поскольку просто не сумели разузнать. Она любит гулять, сказали они, бегать и играть. Ей нравилось, оседлав коня, скакать по лесу. Совсем юной она читала запоем. Ее оценки в приютской школе были примерно как у всех, хотя, вероятно, могли бы быть выше, если бы она проявила интерес к занятиям. Ей нравилось носить яркие одежды, и еще она любила щетки и гребешки и вечно расчесывала волосы. Она была очень религиозна и все то время, что проводила в сиротском приюте, читала свои мистические молитвы утром, в полдень и ночью.

Д’Арси никак не мог понять, почему все это должно было сделать ее психически, эмоционально и интеллектуально восприимчивой по отношению к нему, однако ему ли спорить с компьютером «Посланницы»?

Этот вопрос медленно ускользнул от его внимания, не в силах состязаться с дивными картинами, открывавшимися вокруг. Вдоль берега ручья росли цветы нежных оттенков, эфемерно обрисовывая поступь игривого утреннего ветерка. Ручей, напевая, бежал по белым как мел камешкам, а там и сям мелькали блестящие чешуйки рыбок, проносящихся в прозрачной воде. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь густую листву, рассыпали по земле золотые блики, подобные россыпи пиратских сокровищ.

Он прошел уже километр. Пройдя еще с полкилометра, он услышал грохот копыт. Тот быстро нарастал, гремело повсюду — на просеках, под сенью ветвей и на тенистых тропинках. Вскоре ручей вырвался на большую поляну, и Д’Арси вышел на солнце. В тот же миг на противоположной стороне поляны появились конь с всадницей.

Он остановился, даже не пытаясь спрятаться. Конь оказался вороным, а всадница — девушкой в синей юбке и красной блузе в белую полоску. Золотой лук висел на ее правом плече, пучок стрел выглядывал поверх левого. Она была босая, с непокрытой головой, а светло-каштановые волосы, убранные назад с лица, удерживала красная лента. При виде ее лица он сразу подумал о цветке, только что раскрывшем на солнце лепестки.

Она подъехала прямо к нему и произнесла:

— Bonjour, monsieur[25]

— Bonjour, mademoiselle[26] — ответил он. — Должно быть, вы — La Pucelle du Bois Feerique[27]

Она улыбнулась, и в ее глазах заплясали крохотные искорки. Глаза были карие, того оттенка, что и волосы, а на левой щеке — симпатичная ямочка. Она только-только начинала утрачивать спелую полноту юности и вот-вот должна была стать женщиной.

— Меня зовут Жанна-Мари, — представилась она, — и я — колдунья.

— Да, я слышал, — отозвался он.

— И вам не страшно?

Он усмехнулся.

— Зачем же мне бояться доброй колдуньи? Могу понять, почему нужно бояться злой колдуньи — да. Она способна превратить меня в тритона или жабу; но добрая колдунья может превратить меня только во что-нибудь лучше того, что я есть на самом деле, и я стану лучше хуже.

Жанна-Мари рассмеялась. Потом притихла, а внимательное выражение ее лица говорило о том, что она прислушивается, хотя к чему прислушивается, он не мог себе представить. Наконец она сказала:

— Голосам ты нравишься. Я рада, поскольку мне ты тоже нравишься.

— «Голосам»? — переспросил он.

— Иосифа Благотворителя и Рахили Огненной, — пояснила она. Затем соскочила с вороного и легко приземлилась босыми ступнями на траву. — А это — Св. Герман О’Шонесси. По-моему, ему ты тоже нравишься.

Св. Герман О’Шонесси заржал. Д’Арси погладил его черную гриву.

— Приятно знать, что у тебя столько друзей, — промолвил он.

Вспомнив слова Макгроски о галлюцинациях, вызываемых недоеданием, он хорошенько присмотрелся к лицу девушки. Подобно ее телу, оно свидетельствовало о хорошем и здоровом питании этой женщины, которая если и постилась, то по меньшей мере месяц назад. Голосам требовалось найти иное объяснение.

Однако не это было задачей Д’Арси. Ему вменялось в обязанность похитить Жанну-Мари, а не вызнавать, чем она живет и что дает ей силы.

— Меня зовут Раймонд Д’Арси, и я заблудился, — продолжал он, каким-то образом умудрившись сделать так, что вторая часть фразы прозвучала не менее правдиво, чем первая. — Но даже если бы я не заблудился, большой разницы не было бы — потому что я все равно никуда не могу пойти. Прошлой ночью, когда я ждал воздушный дилижанс до Мольера, меня оглушили и ограбили, а очнувшись, я обнаружил, что лежу на поляне в этом лесу.

Это придумал Смит-Колгоз, который настаивал на том, что подобный штамп вызовет у крестьянской девушки вроде Жанны-Мари меньшую охоту расспрашивать, чем оригинальная ложь. Судя по всему, он не ошибся — она даже не попробовала потрогать шишку на голове у Д’Арси, которую «организовал» ему пилот, доставивший его в лес. С другой стороны, похоже, ее чрезмерно заинтересовало лицо Д’Арси. Она буквально не сводила с него глаз. Откуда же ему было знать, что его лицо удивительно похоже на лицо Иосифа Благотворителя — во всяком случае так казалось Жанне-Мари, — а также что в эту самую минуту Рахиль Огненная говорит: «Безусловно, он кажется приятным молодым человеком, дитя, — отчего бы тебе не помочь ему?»

Жанне-Мари не потребовалось повторять это.

— Пойдемте, Раймонд, — сказала она, — я приготовлю вам что-нибудь поесть у себя дома. Тут совсем недалеко.

Она двинулась вдоль ручья, ведя на поводке Св. Германа О’Шонесси. Д’Арси шел рядом.

— У меня очень красивый дом, подожди, вот увидишь, — промолвила она. — Кое-кто назвал бы его пещерой, однако они удивились бы, оказавшись в нем. Конечно, — добавила она. — Я еще ни разу никого туда не приглашала.

Он воспользовался тем преимуществом, что они идут совсем рядом, и внимательно осмотрел лук. За исключением того, что тот был из какого-то странного сплава, который Д’Арси не сумел определить, и от попыток всматриваться в который рябило в глазах, Ничего узнать ему не удалось. Внимательное изучение стрел дало ему и того меньше. Виднелись только зазубрины у концов древка да серебристые хохолки на них, и у него почему-то сложилось впечатление, что он и того не видел.

Ему хотелось расспросить ее о необычном оружии, но он решил отложить это на потом.

Уже некоторое время земля по сторонам ручья, за вычетом заросших цветами террас вдоль границы воды, поднималась. Вскоре появились заросшие деревьями гряды холмов, чьи склоны становились все более обрывистыми. Когда наконец девушка, Д’Арси и Св. Герман О’Шонесси оказались напротив пещеры, Д’Арси даже не понял, что она здесь есть. Деревья к этому времени уступили место зарослям, похожим на виноградные лозы, и только когда Жанна-Мари раздвинула этот природный занавес, он увидел отверстие. Она раздвинула другой занавес, и Д’Арси увидел пещеру-стойло для Св. Германа О’Шонесси. Пол был устлан сеном, и он заметил ясли, из которых ел и пил конь. Тут даже был свет, позволяющий видеть, испускаемый бессменной встроенной в стену лампой с розовым абажуром.

Она оставила Германа на террасе пастись — он такой домосед, объяснила она, что она даже не привязывает его, только ночью — и проводила Д’Арси в свой дом-пещеру. Увидев, что внутри, он изумился. Четыре комнаты и маленькая кладовая — по крайней мере, он решил, что это дверь в кладовую, хотя та больше походила на стенной шкаф — и каждая комната была полностью меблирована. Стены и потолки были сделаны из тщательно обструганного и отшлифованного естественного дерева; плиточные полы устланы ковриками. Освещение было самопод-держивающимся, у каждого электрического устройства — собственный самообеспечивающийся двигатель. Вода поступала в дом из ручья по трубам, нагнетаемая сжатым воздухом.

Жанна-Мари усадила его за кухонный стол и поджарила яичницу с беконом. Яйца она достала из маленького холодильника, смахивающего на сундук с приданым, а когда бекон зашипел на сковороде, сварила кофе. Когда Д’Арси поел, она выпила с ним за компанию чашечку, а когда он спросил ее, как такой девушке удалось превратить обычную пещеру в дом, больше подходящий для принцессы, с улыбкой ответила:

— Не могу рассказать — это секрет. — И добавила, удивляясь: — Вам бы не хотелось жить здесь со мною?

Он постарался не вылупить глаза, но это ему не вполне удалось. Да нет же, подумалось ему, она не может быть такой наивной. Ему казалось чуть ли не бесстыдством воспользоваться этим преимуществом.

— А что думают по этому поводу голоса? — осведомился он.

— О, они полностью за! Я могу устроить вам спальное место на софе. Она достаточно велика, и я уверена, что вам будет на ней удобно. К тому же мне думается… Сошью-ка я вам пижаму, брюки и несколько рубашек. Хотите еще чашечку кофе?

— Спасибо, — еле слышно ответил Д’Арси.

Жить с Жанной-Мари в Le Bois Feerique, вскоре обнаружил он, было все равно, что вновь стать немного ребенком, и жить — взаправду жить — в одном из выдуманных миров, изобретенных умом девяти или десятилетнего дитяти.

Жанна-Мари задолго до его прихода напридумывала разнообразных игр для своего развлечения и теперь внесла в правила необходимые изменения, чтобы можно было играть вдвоем. Втроем, если считать Св. Германа О’Шонесси, ибо он был незаменим в большей их части. Помимо игр, они устаивали пикники на идиллических полянах и подолгу лениво, бесцельно гуляли по лесистым холмам. Утро неизменно начиналось в семь, и склоны холмов столь же неизменно бывали покрыты перламутровой росой; и по крайней мере в небесном раю Жанны-Мари все было благополучно и мирно.

Вечера они проводили сидя у нижнего края завесы из лиан, закрывающей вход в дом-пещеру, рассматривали звезды и время от времени высказывались по поводу разных событий минувшего дня. Среди звезд, на которые они смотрели, одни были планетами — у del Bleu было одиннадцать сестер, а некоторые — кораблями флотилии О’Риордана. Эти очень просто было отличить от прочих не только по их заметному перемещению, но по строгому следованию экваториальным маршрутом. Они походили на бриллианты, редко нанизанные на невидимую нить. Флагманский корабль походил на подвеску и отличался от остальных бриллиантов размерами и оранжевым оттенком. Порой он напоминал Д’Арси луну и в некотором смысле был ею — искусственной луной с человеком, возжелавшим завоевать космос.

Жанна-Мари то и дело поглядывала на флагманский корабль — с той минуты, как он восходил на северо-востоке, до его захода на северо-западе. Однако когда Д’Арси отметил ее интеpec к кораблю, она сказала, что ее не интересует ничто и никто, кроме Иосифа и Рахили.

— Я их глаза и уши, — пояснила она. — Поэтому всякий раз, как их что-нибудь заинтересует, я даю им смотреть или слушать сколько душе угодно.

Он пристально посмотрел ей в глаза, выискивая признаки обмана, но не увидел ничего, кроме крошечных звезд — звезд не менее прекрасных, чем те, что плыли высоко-высоко над ними. Его сильно смутило, что это он вызвал их к жизни. Да, она уже влюбилась в него, Жанна-Мари. Компьютер оказался прав. Однако по иронии судьбы сам он чувствовал к ней лишь братскую привязанность. Он решил, что так даже лучше — будет гораздо проще сделать то, что он должен сделать.

Куда бы она ни шла, лук и колчан со стрелами всегда были при ней. Однажды он спросил, почему она никогда не расстается с ними, и подчеркнул, что она ни разу не пыталась убить ничего из мелкой дичи, которая водилась в этих местах, а она ответила, что это Иосиф с Рахилью приказали ей всегда держать их при себе, ведь у них множество магических свойств, причем каждое из них способно защитить ее от вреда.

На Д’Арси снизошло внезапное озарение.

— Так это Иосиф с Рахилью помогли тебе сделать лук и стрелы? — осведомился он.

Она неохотно кивнула.

— Да.

Он ни на секунду не поверил ей, но вполне допускал, что сама она верит в то, что говорит.

— А дом в пещере и мебель?

Еще один неохотный кивок.

Он усмехнулся.

— Что случится, если я дотронусь до лука? — спросил он. — Превращусь в кузнечика?

— Конечно, нет, — рассмеялась она. — Но если я выпущу в тебя стрелу, неизвестно, что с тобой станет. Не то чтобы, — поспешно добавила она, — мне приходило в голову что-то подобное.

Однажды днем, прогуливаясь по лесу, они разделились, и Д’Арси никак не мог отыскать ее. Посчитав, что, вероятно, она возвратилась в пещеру, он двинулся в ту сторону. Однако, хотя он шел очень быстро, он не догнал ее. К тому времени, как он добрался до пещеры, он был почти уверен, что с девушкой что-то произошло.

Он вошел внутрь и позвал ее по имени. Ответа не последовало. Может быть, она спряталась от него? Она частенько проделывала подобные вещи; прятки действительно были одной из их забав. Он заглянул под софу. Прошел на кухню и заглянул за плиту. Внимательно обыскал кладовку. В конце концов он вошел в спальню и заглянул под кровать Жанны-Мари. Там не оказалось ничего, кроме пары туфель, которые она очень не любила надевать.

Выпрямившись, он обнаружил, что пристально смотрит на дверь ее шкафа. Он щелкнул пальцами. Он готов был поспорить на любые деньги, что она прячется там, внутри, затаилась, вероятно, среди разноцветных платьев, блузок и юбок. С усмешкой он схватился за ручку дверцы, намереваясь быстро повернуть ее и распахнуть шкаф. Но ручка отказывалась поворачиваться. Внимательно приглядевшись, он увидел, что на ней установлен замок, открывающийся по отпечатку пальца, и этот замок заперт.

Хмурясь, он покинул комнату. Ни одна из прочих дверей Жанны-Мари не была снабжена таким замком — почему, в таком случае, она сделала это единственное исключение? Потому что хранит в кладовке свои доспехи и не хочет, чтобы он их увидел? Тут ему вспомнилось, что она никогда не упоминала о своей роли в Битве при Fleur de Sud. Возможно, стыдясь того, что сделала.

Ему это казалось сомнительным, а значит, ему предстояло искать ответ еще где-нибудь. Затем, выбравшись из пещеры, он увидел выходящую из леса Жанну-Мари и при виде ее, целой и невредимой, испытал такое облегчение, что начисто забыл об этом происшествии.

В другой раз, гуляя по лесу — на этот раз один, — он забрел в глубокий мрачный грот, где обнаружил два скелета. Они лежали бок о бок под гранитным выступом, вытянувшись, и один из них, судя по тонким изящным костям, принадлежал женщине. Еще он увидел несколько истлевших клочков одежды, а рядом с мужчиной лежал небольшой латунный диск. Д’Арси поднял его. Диск был сильно испорчен, но соскоблив карманным ножом ярь-медянку, он узнал в нем идентификационную бирку психофеноменалистов. Если верить ей, этого человека звали Александр Кейн. Это имя звякнуло колокольчиком в памяти Д’Арси, но он не сумел припомнить, когда и при каких обстоятельствах оно ему попадалось.

Он понял лишь, что есть какое-то несоответствие. На Ciel Bleu, как на всех национальных планетах, обитатели носили имена, строго укладывающиеся в культурные традиции, а «Александр Кейн» был именем явно не французским.

Прежде чем покинуть грот, Д’Арси спрятал диск в карман, а когда возвратился в пещеру, увидел Жанну-Мари и рассказал ей о скелетах.

— Я их видела, — отозвалась она. — Они там уже много лет. Но я никогда не подхожу к ним близко.

— Боишься?

Она покачала головой.

— Я… Нет, не думаю. Но Рахиль с Иосифом недвусмысленно запретили мне ходить в ту часть леса, пока мне это настоятельно не потребуется.

«Почему?» — подивился Д’Арси. Но не спросил об этом вслух. С одной стороны, он сильно сомневался, что Жанна-Мари знает ответ, с другой же — он все еще отказывался принимать эти голоса всерьез и не хотел показать, что верит в них, если станет их обсуждать. В любом случае это были проблемы Смита-Колгоза, не его. А не Смита-Колгоза, так О’Риордана.

Но загадка не давала ему покоя, особенно этот новый ее аспект. Почему бы, гадал он снова и снова, этим двум голосам, звучащим в голове Жанны-Мари (если допустить их существование), бояться двух безвредных кучек костей?

Ночью, когда он спал на софе, его разбудил низкий голос. Это оказался голос О’Риордана, а его источником — или по крайней мере видимым источником — был миниатюрный радиопередатчик, спрятанный в наручных часах Д’Арси.

— До ухода осталось два дня, Д’Арси. Просто подумал, что надо напомнить.

Д’Арси не верил своим ушам, и не только потому, что О’Риордан соизволил с ним связаться по рации лично, а потому что потерял счет времени. С одной стороны, ему казалось, что он провел в Le Bois Feerique считанные дни; с другой, ему казалось, что он живет там всю жизнь.

— Ты меня слышишь, Д’Арси? — требовательно вопросил О’Риордан.

— Да… да… сэр.

— Что ж, отрадно слышать, — произнес человек с луны. — Все идет согласно расписанию?

— Да, сэр.

— Хорошо. Тогда жду связи в течение последующих сорока восьми часов. Если не свяжешься со мной, я сам выйду на связь. И помни: прежде чем уйти, закопай этот лук и стрелы. Глубоко! Там, где их никто не найдет.

Человек с луны завершил передачу.

Больше в ту ночь Д’Арси не спал. На рассвете он все еще боролся со своей совестью, однако он отлично умел с собой справляться. В каком-то смысле он сделает Жанне-Мари одолжение, похитив ее. Молодой девушке не пристало жить в лесу, идиллическом или нет. Прелестная или нет, пещера — неподходящее жилище для юной женщины. Советники О’Риордана, шесть подхалимов, одетых в длинные черные мантии, делающие их похожими на медведей, когда О’Риордан приказывал им: «Плясать!» — плясали, но согласно правилам, принятым на Деймосской конференции, с Жанной-Мари нельзя было поступать как с военной преступницей, и хотя О’Риордан наверняка потребует привлечь ее за что-нибудь к суду, приговор ей вынесут не слишком суровый. А когда Ciel Bleu завоюют, — то есть примерно через месяц — ее передадут соответствующему департаменту при новом правительстве, который перевоспитает ее, переобучит и подыщет ей подходящее место в новом обществе.

Днем он радировал на «Посланницу»: передал координаты пещеры и условился, что его заберут за два часа до того, как рассвет коснется Le Bois Feerique. Они с Жанной-Мари провели время, гуляя по лесу, поочередно ездя верхом на Св. Германе О’Шонесси или прогуливаясь бок о бок, а Св. Герман шел сзади. Она упаковала еду для пикника, и они перекусили в горной долине в нескольких километрах от пещеры. С самого начала дивившийся, как и где она раздобывает еду, Д’Арси наконец решился спросить об этом без обиняков. Он ожидал, что она улыбнется и скажет, что это — секрет, и в точности так она и поступила.

Если бы не два соображения, он бы присягнул, что она владеет психомагнетизмом. Но, как и О’Риордан, он считал психомагнетизм попросту мифом, который иерархия психофеноменалистов придумала, чтобы запугивать врагов Церкви; и, даже если бы он верил, что это не просто миф, он по-прежнему не счел бы Жанну-Мари способной к чему-то подобному, ибо первым необходимым условием психомагнетизма был гениальный уровень IQ, а вторым — наличие «парасинтетического разума» с таким же уровнем IQ, с которым можно было бы достичь и поддерживать «идеальные дружеские отношения».

Когда они вернулись в пещеру, начинало смеркаться. Отправив Св. Германа О’Шонесси спать, они сели на склоне холма и стали смотреть, как появляются звезды. «Луна» встала над горизонтом четко по расписанию. Во время следующего прохода лунный луч должен был соскользнуть по темному, жуткому склону пространства и унести Д’Арси с Жанной-Мари прочь.

Д’Арси старался не думать об этом — только чтобы обнаружить, что это не в его силах. Ночью, перед тем как лечь в кровать, он установил мысленный будильник на два часа пополуночи. Поднявшись, он оделся в темноте, затем прокрался в комнату, где, забывшись сном, лежала Жанна-Мари в бледном сиянии ночника, висящего над ее кроватью. Он проворно снял лук и колчан со стрелами со столбика кровати. Когда он это сделал, она пошевелилась и повернулась на бок, лицом к нему. Он остановился, напрягшись, не осмеливаясь шелохнуться, ожидая, что она вот-вот откроет глаза. Однако она не размыкала век и вскоре тихо вздохнула, словно все еще глубоко спала. Почувствовав облегчение, он на цыпочках вышел из комнаты, прошел через гостиную и вышел в ночь.

Он закопал лук и стрелы в гроте, где лежали скелеты, разумно полагая, что никто и никогда сюда не явится. К тому времени, как он вернулся в пещеру, «Посланница» снова поднималась над горизонтом. Он сел перед завесой из лиан, дожидаясь прибытия лунного луча.

Вскоре луч появился. Он походил на падающую звезду. Он падал и падал вниз, плывя в сторону Le Bois Feerique, двигаясь по полученным координатам. Наконец он приземлился у ручья на террасе, усыпанной цветами.

Открылась прозрачная гондола, и из нее вылез пилот. Обнаружив Д’Арси, он подошел к нему и спросил, нужна ли помощь.

— Нет, — ответил Д’Арси, встал, прошел в конюшню к Св. Герману О’Шонесси и отвязал его. — Прощай, приятель, — произнес он, похлопывая животное по крупу. — Мы с Жанной-Мари уезжаем и, боюсь, больше не вернемся.

Выйдя из конюшни, он вошел в дом-пещеру. Едва он вошел в спальню, ему показалось, что он слышит приглушенное рыдание, но, наверное, это ему почудилось, ибо Жанна-Мари, судя по всему, крепко спала. Он нежно потряс ее за плечо, изумляясь прохладной гладкости кожи.

— Вставай и одевайся, Жанна-Мари, — произнес он, когда она открыла глаза.

— Что-нибудь случилось, Раймонд? — спросила она. И спохватилась: — Где же мой лук? А стрелы?

— Ты не должна задавать вопросов, Жанна-Мари. Надо довериться мне и делать, как я говорю. Ты же доверяешь мне, правда?

Ее лицо казалось непроницаемым в тусклом сиянии ночника.

— Да, Раймонд, я полностью тебе доверяю.

Ненавидя себя, он ждал, пока она оденется; затем вывел ее из пещеры. Только увидев корабль, она поняла, в чем дело, но он крепко держал ее за руку, и когда она попыталась высвободиться, у нее ничего не получилось. Он силой отвел ее в челнок и сел рядом.

— Прости меня, Жанна-Мари, — промолвил он. — Надеюсь, когда-нибудь ты сможешь меня простить.

Она не смотрела на него и не проронила ни слова. Пилот уселся за панель управления, закрыл гондолу, и маленькое судно взмыло над Le Bois Feerique и снова превратилось в лунный луч.

СЛУШАЙТЕ ВСЕ / СЛУШАЙТЕ ВСЕ / СЛУШАЙТЕ ВСЕ!!!!

КГП «ПОСЛАННИЦА»:

10 9/МЕСЯЦ, 2353

ТЕМА: СУД НАД ЖАННОЙ-МАРИ ВАЛЬКУРИ, ОБВИНЯЕМОЙ В ПРИЗЫВАНИИ СИЛ ПРИРОДЫ И ИСПОЛЬЗОВАНИИ ИХ КАК ВСПОМОГАТЕЛЬНОГО СРЕДСТВА НЕЗАКОННОГО ПРИМЕНЕНИЯ ОРУЖИЯ ПРИ ВЕДЕНИИ ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ ГРАЖДАНСКИМИ ЛИЦАМИ, И ПРИГОВОР.

УСТАНОВЛЕНО, ЧТО: 1) СИЛЫ ПРИРОДЫ, БУДЕ ИСПОЛЬЗОВАНЫ ПРОТИВ ЧЕЛОВЕКА, ПРЕДСТАВЛЯЮТ СОБОЙ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА НЕПРЕОДОЛИМОЙ СИЛЫ, И ПОДОБНЫЕ ДЕЙСТВИЯ ВО ВРЕМЯ ВОЙНЫ ПРОТИВОРЕЧАТ ЗАКОНАМ, УТВЕРЖДЕННЫМ ДЕЙМОССКОЙ КОНФЕРЕНЦИЕЙ; 2) ТАКОЕ ЗНАЧИТЕЛЬНОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ИСКУПЛЕНО ПОСРЕДСТВОМ ПРОЦЕДУРЫ ОБЫЧНОГО НАКАЗАНИЯ; 3) ЖАННА-МАРИ ВАЛЬКУРИ СОВЕРШИЛА ЭТО ПРЕСТУПЛЕНИЕ СОЗНАТЕЛЬНО И НЕСЕТ ЗА НЕГО ПОЛНУЮ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ; И 4) ГОЛОСА, КОТОРЫЕ ПО ЗАЯВЛЕНИЮ ЖАННЫ-МАРИ ВАЛЬКУРИ ОНА СЛЫШИТ, АУДИОВИЗУАЛЬНАЯ ИМИТАЦИЯ, АНАЛОГИЧНАЯ ОПИСАННОЙ ФРЭНСИСОМ ГАЛЬТОНОМ ПРИМЕРНО В 1883 ГОДУ ОТ РОЖДЕСТВА ХРИСТОВА, И НЕ ИМЕЮТ ОТНОШЕНИЯ К ЕЕ ПРЕСТУПЛЕНИЮ.

ПРИГОВОР: ЖАННУ-МАРИ ВАЛЬКУРИ ВВИДУ ЕЕ УПОРНОГО ОТКАЗА ОТКРЫТЬ СУДУ ИСТИННУЮ ПРИРОДУ ОРУЖИЯ, ПРИМЕНЕННОЕ ЕЮ ПРОТИВ 97-ГО ПЕХОТНОГО ПОДРАЗДЕЛЕНИЯ XVII ДЕСАНТНОГО ПОЛКА, И НАЗВАТЬ ЧЕЛОВЕКА ИЛИ ЛЮДЕЙ, СОЗДАВШИХ ЕГО, НАДЛЕЖИТ В 9:45 УТРА 11/9 2353 ГОДА ПРЕПРОВОДИТЬ С БРИГА «ПОСЛАННИЦА» В ЗЕЛЕНУЮ ЗОНУ, ГДЕ ПРИВЯЗАТЬ К ДЕРЕВЯННОМУ СТОЛБУ, ЗАБЛАГОВРЕМЕННО УСТАНОВЛЕННОМУ НА ПЛОЩАДИ, И СЖЕЧЬ ЗАЖИВО ПЕРЕД ШЕРЕНГОЙ ТЕЛЕРАДИОВЕЩАТЕЛЬНЫХ ПЕРЕДАТЧИКОВ, КОТОРЫЕ ДОНЕСУТ ЕЕ ИЗОБРАЖЕНИЕ И КРИКИ ДО КАЖДОЙ ГОСТИНОЙ НА CIEL BLUE.

ПРИСУТСТВИЕ ВСЕГО ПЕРСОНАЛА, НАХОДЯЩЕГОСЯ НЕ ПРИ ИСПОЛНЕНИИ СЛУЖЕБНЫХ ОБЯЗАННОСТЕЙ, ОБЯЗАТЕЛЬНО.

Д’Арси пришел в ужас. Четыре часа прошло с тех пор, как он передал Жанну-Мари Смиту-Колгозу, и он провел их, блуждая по Зеленой зоне в ожидании кого-нибудь, кто вспомнил бы о его присутствии и договорился о его возвращении на «Сторожевого пса». Когда на экране телетайпа площади появилось невероятное заявление, он уселся под ближайшим деревом, думая о Le Bois Feerique.

Его первым порывом было ворваться в усиленно охраняемые комнаты О’Риордана и убить того голыми руками. Он страшно ошибся в своей оценке жестокости Реорганизатора и его изобретательности и забыл, что законы войны, как и законы, можно подогнать под любые обстоятельства и добиться того, чего хочет манипулятор. Жанна-Мари дала О’Риордану идеальную возможность поставить жителей Ciel Bleu на колени, и он твердо намеревался сжечь ее у столба, откроет она ему тайну лука и стрел или нет.

Но Д’Арси не стал действовать под влиянием порыва. Сделай он так, в результате погиб бы не О’Риордан, а он сам, и Жанне-Мари не стало бы от этого лучше. Единственным логичным путем действий было сосредоточить все силы на ее спасении, и именно к этому он приступил.

Он уже находился в нужном месте. Все, что от него требовалось, это спрятаться и потом улучить момент. День и ночь на «Посланнице» строго различались, и каждый вечер в 18:00 искусственный солнечный свет, заливавший Зеленую зону в течение дня, автоматически тускнел до бледного свечения, похожего на звездный свет, и каждый вечер в одно и то же время записанное на пленку пение птиц, создающее звуковой фон в дневные часы, автоматически уступало место записанным на пленку зудению и стрекотанию насекомых. Он дождался этой метаморфозы, нашел уединенную беседку и устроился там на ночь, молясь, чтобы по крайней мере еще шестнадцать часов на «Посланнице» не вспомнили о его существовании.

Он не пытался заснуть, а сидел в каменной тишине, недоумевая, почему ему понадобилось так много времени, чтобы понять, каков на самом деле О’Риордан. Недальновидность Д’Арси была непростительной, ведь он прочел множество исторических трудов, а в истории встречалось полным-полно О’Риорданов. Некоторые из них ходили в оленьих шкурах, некоторые — в туниках, другие — в восточных одеяниях, третьи — в форме, а кое-кто носил костюмы от братьев Брукс, но все эти люди возводили на пьедестал только власть, а безжалостность, с какой они стремились на этот пьедестал, можно было сравнить только с безжалостностью, проявляемой ими, чтобы удержаться на пьедестале власти.

Ближе к «рассвету» Д’Арси выбрал стратегически расположенное дерево, забрался в его крону и укрылся в листве на ветви, выгибавшейся над дорожкой, по которой через три часа сорок пять минут поведут Жанну-Мари. Он планировал вырвать у них девушку, ринуться к ближайшему шлюпочному отсеку, захватить одну из спасательных шлюпок, рвануть к поверхности Ciel Bleu и высадиться в Le Bois Feerique. Там он выкопает лук и стрелы и использует их для защиты Жанны-Мари. Как минимум амбициозный план, но другого шанса не было.

В 7:00 утра появились корабельные плотники и начали устанавливать на площади деревянный шест. Они обложили его вязанками синтетических прутьев, которые будут гореть в десять раз сильнее обычного дерева. Когда плотники ушли, явились техники с радиотелевидения и установили свое передающее оборудование. Наконец пришла группа материально-технического обеспечения, врезала прямо над столбом воздушный клапан, уходящий в «небо», установила мощную вытяжку и протянула двухсотфутовую вентиляционную трубу к ближайшему выпускному клапану. Теперь все было готово для аутодафе.

Примерно в 9:00 утра Зеленая зона стала заполняться советниками О’Риордана, его юристами и телохранителями; прибыли его военный министр, его начальники штабов, его тайная полиция, его сотрудники, занимающиеся контролем за гражданскими лицами, его сотрудники Реорганизации, его агенты разведки, его персональные повара, его любовницы, слуги, маникюрши, парикмахеры, доктора и члены экипажа «Посланницы», находящиеся в данное время не при исполнении. Над этим сборищем должен был витать ужас. Ничего подобного. Звучал смех и царила неуместная веселость, сальные шутки и хамские тычки локтем в бок. Мужчины из реорганизационных войск щипали женщин из группы контроля за населением; парикмахер украдкой целовал за плакучей ивою маникюршу; медик-гомосексуалист о чем-то мило беседовал с геем-начальником отдела кадров. Агент разведки разделывался с бутылкой скотча. Блаженны лизоблюды и «стукачи», подумалось Д’Арси, ибо наследуют космос.

Он был голоден и устал, а руки и ноги сводило от длительного сидения на ветке. Однако он едва чувствовал все это. Он знал только ненависть и отвращение.

Чуть позже 9:00 явился сам О’Риордан с телохранителями, шедшими с боков от него. Двое охранников принесли обитое парчой кресло, после чего группа прошла через толпу к краю площади. Охранники поставили кресло на землю, и О’Риордан уселся. Он был в белоснежном мундире с эполетами цвета крови и курил длинную сигару.

Руки Д’Арси автоматически расправились и превратись в смертельное оружие. Он заставил их расслабиться, заставил себя остаться на дереве. Его единственной, последней в жизни миссией было спасти Жанну-Мари, а вовсе не убить О’Риордана.

Над лужайкой воцарилась полная тишина, и, посмотрев вдоль дорожки, он увидел, как она приближается. Ее светло-каштано-вые волосы в беспорядке падали на миловидное личико, яркое крестьянское платье было живой вспышкой цвета на фоне зелени. Как всегда, она была босиком. Ее сопровождали три дюжих тюремщика, вооруженных ружьями-шокерами. Д’Арси подобрался и, когда эти четверо оказались прямо под ним, прыгнул.

Приземлившись на плечи тюремщику, замыкавшему шествие, он нанес ему мощный удар ребром ладони по шее. Потом набросился на второго и, не успел парень обернуться, сокрушительным ударом ног в затылок поверг его наземь.

К этому времени третий тюремщик уже вытаскивал свое оружие. Д’Арси ребром ладони треснул его по руке, сломав кость, и оружие выпало. Свободной рукой Д’Арси схватил Жанну-Мари за запястье.

— Идем! — крикнул он. — Бежим, быстро!

К его изумлению, она отступила.

— Почему ты еще здесь? — выдохнула она. — Почему ты не вернулся на свой корабль?

Он смутно удивился — откуда ей известно, что он не с этого корабля? Однако разбираться с этой загадкой он не стал.

— Неважно! — крикнул он. — Пойдем!

— Нет… нет… ты не понимаешь!

Взъярившись, он подхватил ее и перекинул через плечо. Она оказалась на диво тяжелой для такой хрупкой девушки, но ему мешал не столько ее вес, сколько попытки высвободиться.

— Ради бога, Жанна-Мари, — вскричал он. — Ты хочешь, чтобы тебя сожгли?

— Да, да! — Она резко бросила сопротивляться и обмякла. — Но ты не понимаешь, а я не смогу объяснить тебе за столь короткое время! О, это безнадежно!

Он уже бежал. Позади, слева и справа от него кричали и вопили люди. Тайная полиция выскочила на дорожку, чтобы преградить им путь, но он выстрелил в них из парализующего ружья, не дав им возможности применить свое оружие. Деревья поредели, и он выбежал на эспланаду, окаймлявшую административный сектор. Свернув направо, он, тяжело топая, устремился к освещенному красным светом входу в коридор, ведущий к шлюпочному отсеку. Пробежав в него, он со своей ношей быстро очутился в пункте своего назначения. В отсеке он закрыл тяжелые двери запасного выхода и заблокировал их. Наконец они с Жанной-Мари очутились в безопасности.

В отсеке стояло восемнадцать спасательных шлюпок. Они стояли бок о бок на автоматическом пусковом столе, первая — наготове перед самоотпирающимися замками. Он уложил Жанну-Мари в кабину, затем забрался туда сам и закрыл гондолу. Он наклонился вперед, осматривая панель управления. Краем глаза Д’Арси увидел опускающийся гаечный ключ. Где она его раздобыла, он не знал. Вероятно, нашла на сиденье. Еще до того, как попробовал увернуться, он осознал, что уже поздно, и не ошибся. В его глазах вспыхнули звезды, почти такие же яркие, как те, что горели в ночи, а затем он погрузился во тьму, черную, как космос.

Д’Арси вырубили, и потому, когда через объективную секунду он снова пришел в себя, то догадался, что объективно оставался без чувств куда дольше.

Он бегло осмотрелся и укрепился в своем мнении.

Лодка, точно крошечное украшение, висела на огромной рождественской елке космоса. Позади — в доброй сотне километров, — висело более крупное украшение: «Посланница», а позади флагманского корабля он увидел самый большой — и самый красивый — шар: Ciel Bleu.

Трудно было понять, что произошло. После того, как Жанна-Мари треснула его гаечным ключом, она запрограммировала курс, выбралась из шлюпки и отправила ее в космос.

Зачем? И как простая крестьянская девушка умудрилась проделать такую сложнейшую операцию?

У него жутко болела голова, а мысли то и дело спотыкались одна о другую; тем не менее он нашел ответ на первый вопрос. Жанне-Мари хотелось убрать его с дороги, чтобы она могла позволить себя снова поймать… и сжечь.

Теперь ему предстояло иметь дело еще с одним «зачем» — весьма значительным и жутким.

Как все спасательные шлюпки, та, на которой его выбросили, была оборудована телерадиоприемником. Тот уже был настроен на канал «Посланницы»; Д’Арси оставалось лишь активировать экран. Трясущимися пальцами он сделал это.

Он отпрянул. Огонь уже горел.

Он лихорадочно остановил удалявшуюся спасательную шлюпку и развернул летательный аппарат, сознавая при этом, что действует, руководствуясь слепым инстинктом, и что никакая земная помощь Жанне-Мари уже не нужна.

Внезапно изображение с экрана пропало. Д’Арси стал настраивать приемник — не потому что хотел и дальше смотреть на ужасную картину, а потому что ему отчего-то казалось — это его долг. Однако экран отказывался повиноваться и не показывал ничего, кроме помех.

Вскоре он осознал, что света слишком много. Он заливал всю кабину, но его источник находился не в ней. Подняв глаза, он всмотрелся через полупрозрачную гондолу… И быстро отвел взгляд.

Там, где раньше находилась «Посланница», рождалась новая звезда.

Потрясенный, он изменил курс шлюпки. Шок прояснил его сознание, и, когда это прошло, он обнаружил у себя небывалую ясность мысли. Он вспомнил два скелета в Le Bois Feerique и связал их с голосами, звучавшими в голове Жанны-Мари. Затем, чтобы провести дедукцию, предположил не только что психофеноменалистские иерархи в действительности развили психомагнетизм, но что они пользовались им как ступенькой для перехода к какой-то иной интеллектуальной вехе: к способности сгущать сознание и волю в интеллект и добиваться своего рода трансцендентальной экзистенции, или бытия, и отделять бытие от плоти.

Было общеизвестно, что, когда О’Риордан уничтожил земную Психофеноменалистскую церковь, он применил лучевые ружья, чтобы убить ее иерархов. Также было общеизвестно, несколько иерархов, получив губительные ожоги, умудрились сбежать на окраинные планеты дореформенной империи, где Психофеноменалистская церковь удерживала надежный, пусть и примитивный, плацдарм. О’Риордан не стал преследовать их по той простой причине, что фактически они были уже мертвы.

И вот, зайдя так далеко, Д’Арси теперь с легкостью вспомнил, кто такой Александр Кейн — или, скорее, кем он был. Он был одним из сбежавших иерархов, а вместе с ним бежала его жена Присцилла Кейн.

Теперь можно было сложить цельную картину того, что произошло. Прибыв на Ciel Bleu, Александр с Присциллой поняли, что жить им остается несколько дней и поэтому единственный способ помешать О’Риордану и вызвать его окончательное поражение можно только посредством своих сущностей. Это означало, что им придется найти хозяина, поскольку их сущности могли перемещаться в пространстве только на ограниченное расстояние и даже при способности к телепатии не в состоянии были успешно действовать без глаз и ушей. То ли Александр, то ли Присцилла вспомнили легенду о Жанне д’Арк, и так родился их план. Жанна-Мари представляла собой идеальный организм-хозяин, и после превращения в сущности Александр с Присциллой покинули свои тела, гнившие в Le Bois Feerique, и нашли пристанище в ее сознании. Прикинувшись ее защитниками, они приступили к осуществлению своего плана. Лук и стрелы, которыми они снабдили Жан-ну-Мари, стали приманкой, чтобы отвлечь внимание О’Риордана от истинного Троянского Коня — Жанны-Мари; и когда на борту «Посланницы», Александр с Присциллой дождались нужного психологического момента, превратили свои сущности в чистую энергию и отправили «Посланницу», себя и Жанну-Мари в лучший мир.

Д’Арси согнулся и положил голову на панель управления. В таком положении он оставался долго. Время от времени все его тело сотрясала дрожь. Когда наконец реакция закончилась, он выпрямился и задал с помощью карты координаты Le Bois Feerique. И вывел двигатель в режим «Полный ход».

* * *

Зачем Д’Арси вернулся в Le Bois Feerique?

Кто знает? Возможно, его все еще интересовали луки и стрелы, и он немного сомневался, что именно «Иосиф Благотворитель» и «святая Рахиль Огненная» вызвали ливень и смыли 97-е пехотное подразделение в Le Fleuve d’Abondance. Возможно, ему хотелось зайти в дом-пещеру Жанны-Мари и привести в порядок ее вещи?

В любом случае ему лучше было вернуться на Ciel Bleu, ведь в считанные минуты после уничтожения «Посланницы» остатки деморализованного флота отбыли от Земли.

Сначала он выкопал лук и стрелы. Затем, оставив шлюпку на поляне, где приземлился, он прошел по лесу к дому-пещере. Перед тем как войти, он увидел конюшню Св. Германа О’Шонесси. Там было пусто.

Дом-пещера тоже стоял пустой. Он ожидал этого, и все же у него что-то сжалось в груди, когда он проходил по причудливым маленьким комнаткам.

Он тихо вошел в спальню. Посмотрел на пустую постель.

— Прости меня, Жанна-Мари, — прошептал он.

Внезапно он заметил, что дверца, которую он тщетно пытался открыть неделю назад, не заперта. Однако оказалось, что это не шкаф. Проход в другую комнату.

Изумленный, он прошел в дверной проем. Комната почти точно повторяла ту, откуда он только что вышел. Там стояли кровать, туалетный столик, комод с ящичками; на полу лежал коврик… Неужели у Жанны-Мари была сестра-двойняшка?

Нет, не сестра-двойняшка…

Уже зная правду, Д’Арси вышел из дома-пещеры на утренний свет и увидел девушку верхом на коне, появившуюся из леса на противоположном берегу ручья. Когда она увидела его, ее лицо засветилось, точно маленькое солнце; она послала вороного жеребца форсировать поток и соскользнула с его спины в тот же миг, когда Д’Арси подошел к берегу. Св. Герман О’Шонесси приветственно заржал, а Жанна-Мари воскликнула:

— Раймонд, ты вернулся! Пре… прежде чем Иосиф с Рахилью ушли с тобой, они сказали, что, наверное, ты вернешься, но я боялась, что, может быть, нет, и… о… о, Раймонд, как я рада видеть тебя снова!

Голос Д’Арси звучал не так твердо, как ему хотелось бы.

— Значит, ты не сердишься на меня за то… за то…

— За то, что ты украл мою куклу? Конечно нет! Иосиф с Рахилью сказали, что все это — часть замысла; вот почему ты уложил меня той ночью спать, а сам спрятался в соседней комнате. Я тогда не знала, что такое на самом деле эта кукла или что они задумали. Они… они вернутся, как ты думаешь?

Д’Арси покачал головой.

— Нет, Жанна-Мари.

В уголках ее глаз задрожали слезы, а одна покатилась по щеке.

— Как жаль! Они были очень добры.

— Да, — произнес Д’Арси, — и очень смелые.

Смелые, да — но не настолько всесильные, как ему показалось. Бомбой оказалась кукла, в которую они вдохнули жизнь, а не они сами. Они просто послужили детонатором.

— Прежде чем уйти из моих мыслей, — сказала Жанна-Мари, — они настояли, чтобы я кое-что пообещала. — Она выбрала из колчана стрелу и вложила ее в правую руку Д’Арси. — Мне сказали, что, если ты вернешься, я должна заставить тебя выпустить эту стрелу в воздух. И еще сказали, что это тоже часть плана… только они сказали не «плана»… они сказали «замысла».

— Отлично, — сказал Д’Арси. — Я так и сделаю.

И он выпустил стрелу. Она взлетала все выше и выше… а потом развернулась и полетела обратно, прямо на них. Он отпрыгнул в сторону, но лишь внес необходимую поправку, чтобы стрела попала точно в предопределенную цель. Когда стрела попала ему в грудь и пронзила сердце, он не почувствовал ничего. Даже не смог схватиться за нее.

Лук внезапно растворился и исчез. То же самое случилось и со стрелой, пронзившей его сердце. То же самое произошло и с остальными стрелами.

Когда в следующий миг он посмотрел на Жанну-Мари, то вместо юной девушки увидел красивую женщину — ту самую, кого искал всю свою жизнь, но так и не сумел найти. Он еще не понял, что случилось, а она уже оказалась в его объятиях, и он целовал ее.

«Иосиф Благотворитель» и «Святая Рахиль Огненная» верили в счастливые концы.

Святая Джулия и висги

Висги были завоевателями, но не обладали ни одной из обычно приписываемых завоевателям черт — ни жестокостью, ни мстительностью, ни алчностью. Они не грабили, не мародерствовали и никого не эксплуатировали. В их словаре даже не было слова «насилие». Они были завоевателями, ибо завоевание представлялось им смыслом жизни с точки зрения веры.

Висги завоевали Землю в последние годы двадцатого столетия, и оккупационные власти почти сразу заняли все руководящие должности. Первым делом они издали традиционное для висги воззвание — которое, в сущности, устанавливало, что с этого момента планета находится под властью висги, а жители вышеуказанной планеты незамедлительно должны разработать проект ландшафтного редизайна планеты с целью изменения всех особенностей рельефа, принципиально отличающихся от особенностей рельефа планеты Висге. Согласно убеждениям висги, их планета была Моделью, Первообразцом, а желание Первоуправителя заключалось в том, чтобы переделать все остальные планеты в космосе по образу и подобию этой Модели. Вот для чего он создал висги, и вот почему технологии висги шли рука об руку с религией.

К счастью, Висге не очень отличалась от Земли. На ней были моря и материки, реки, равнины, озера, горы и возвышенности. У нее были северный и южный полюса и линия перехода дат. На одном из ее северных континентов был полуостров, весьма похожий на Флориду. По сути, между Висге и Землей было только одно принципиальное различие.

На Висге не было деревьев.

Джулию разбудил металлический визг множества пил и громкие крики людей. Выглянув из окна спальни, она увидела в зеленой листве огромного клена движение одетых в джинсовку тел, а вниз медленно сыпались опилки, похожие на желтые снежинки. Она быстро оделась и сбежала по лестнице. На заднем крыльце стояла мама с очень странным лицом.

В деревне у подножия холма, где жили Джулия с мамой, клены, дубы и вязы гибли, как храбрые солдаты, одну за другой ро-

няя на землю ветви в утреннем солнечном свете. Однако Джулия смотрела только на своего «солдата».

На одном из нижних сучьев все еще висели ее качели. Высоко от его головой от дерева отходила ветвь с особенным изгибом, чьи заросшие листвой тоненькие веточки ободряюще поглаживали оконное стекло комнаты девочки ветреными ночами, когда ей не спалось, а прямо под ней росла ветвь, «предназначенная» для зарянок, которые каждую весну улетали на север.

— Мама, — спросила девочка, — что они делают с моим деревом?

Мама взяла ее за руку.

— Ты должна быть мужественной, детка.

— Но, мамочка, они же делают дереву больно!

— Тихо, милая. Они просто выполняют свою работу.

Со свистом рассекая воздух, упала первая ветка. Утренний ветер развеивал желтые опилки. Джулия вскрикнула и вырвала руку из рук матери. Она увидела здоровенного мужчину в бриджах и высоких башмаках; стоя в ярде от нее, он смотрел вверх на других мужчин и кричал, чтобы те поторапливались. Джулия подбежала к нему с воплем.

— Оставьте мое дерево в покое! — кричала она. — Оставьте! — И забарабанила маленькими, сжатыми в кулачки руками по его ремню.

Он схватил ее за запястья и отпихнул. У него было серое лицо, под блекло-голубыми глазами — темные грязные пятна.

— Черт подери! — заорал он поверх головы Джулии. — Разве у нас и без того недостаточно тяжелая работа? Уберите ее отсюда! Да уберите же!

Джулия почувствовала на плечах ласковые руки мамы.

— Извините, — сказала мама. — 1 Она не хотела вам мешать. Видите ли, она не понимает.

— Чего это — не понимает? — заорал здоровяк. — Она же ходит в школу, а? Висги во всех школах планеты читают ликвидации деревьев. Теперь дети должны ненавидеть деревья.

— Но она не ходит в школу. Понимаете, она не вполне…

Мама умолкла. Здоровяк внимательно посмотрел на Джулию. С его глазами случилось нечто очень странное. Зимнюю стужу в его взгляде сменило летнее тепло. Взгляд стал ласковым, глубоким и затуманенным. Он снова посмотрел на маму.

— Простите, — извинился он. — Я не знал.

— Разумеется, не знали, — сказала мама. — Все в порядке.

— Ненавижу рубить деревья. Вы понимаете, да?

— Понимаю, — ответила мама. Она крепче сжала руку дочери. — Пойдем, Джулия, вернемся домой.

Здоровяк порылся в карманах бриджей. Потом протянул Джулии четвертак.

— Вот, возьми, — произнес он. — Ты будешь храброй девочкой, не так ли?

Джулия не обратила на четвертак никакого внимания. Снизу вверх она посмотрела здоровяку прямо в глаза.

— Пожалуйста, не обижайте мое дерево.

Здоровяк беспомощно замер.

— Пойдем, Джулия, — повторила мама. — Нельзя мешать этим людям работать.

Джулия с явной неохотой пошла вместе с ней к дому.

— Сейчас мы войдем и позавтракаем, — говорила мама. — Съедим яичницу-болтунью, такую, как ты любишь.

— Нет!

— Да, Джулия.

Джулия заплакала, но мама заставила ее вернуться в дом и сесть за кухонный столик. Свист падающих ветвей и стук их падения на землю то и дело проникали в открытое окно кухни. Металлическим голосом пели пилы. Мама взболтала яйца и поджарила тост. Затем налила Джулии стакан молока. Джулия прислушивалась к звуку пил. Вот опять зазвенела пила — другая, громко, визгливо.

Внезапно кто-то крикнул: «Берегись!», и сразу после этого раздался тяжелый удар, от которого екало сердце. Джулия хотела подбежать к окну, но мама обхватила ее обеими руками и очень крепко прижала к себе.

— Ничего, дорогая, — приговаривала мама. — Ничего. Не плачь, детка, не плачь.

Однако Джулия плакала и плакала.

Ночью ей снилось дерево. Снилось таким, каким бывало зимой, — темное и одинокое, а его ветки казались нарисованными углем на мрачных металлических небесах. Оно снилось ей таким, каким бывало весной, когда новые почки окутывали его ветви бледно-зеленой дымкой. Но больше всего оно ей снилось таким, каким становилось летом — зеленое облако над головой, когда она сидела на качелях, прекрасное облако, в котором вздыхал ветер, а вокруг — небо, голубое, как яйцо малиновки.

Маленькая девочка и облако кроны вольно плыли над вершиной холма.

На следующий день вернулись люди, изменяющие местность. Джулию разбудило пыхтение гигантского подъемного крана. Выглянув в окно, она увидела, как огромная когтистая лапа крана вцепилась в оставшийся от дерева пень и стальные тросы натянулись. Пень с треском вырвался из почвы, все вокруг осыпало землей. Он выскочил из земли, как гнилой зуб, отчаянно размахивая корнями. Кран резко развернулся и сбросил его в поджидающий мусоровоз, и мусоровоз с ревом покатил с холма в долину. Другой грузовик задним ходом подъехал к зияющей на месте пня темной глубокой ране и вывалил туда красноватую почву Висге; затем запыхтел бульдозер, ярд за ярдом выравнивая землю, подобно механическому динозавру.

Джулия медленно одевалась. Мама была на кухне, сидела за белым столиком, глядя себе на руки. Когда Джулия вошла, мама подняла глаза.

— Доброе утро, милая, — сказала она. — Ты хорошо спала?

— А они посадят новое дерево? — спросила Джулия.

— Нет, Джулия. Они посадят траву. Такую траву, какая растет на Висге.

— Но почему, мамочка?

Мама снова посмотрела себе на руки.

— Потому что они должны, дорогая. Потому что они такие… Хочешь болтунью?

— Я не голодна, — ответила Джулия.

Бульдозер работал все утро. К полудню земля, где некогда росло дерево, стала ровной, а после перерыва на обед люди, занимающиеся местностью, достали из грузовика-пикапа длинные грабли и стали разравнивать ими почву Висге. (Почву Висге насыпали только на вершинах холмов, где опасность эрозии была максимально высокой.) Они разравнивали граблями почву до тех пор, пока в ней не осталось комочков, а потом посадили траву с Висге. Они сажали ее так, как велели висги: таким толстым слоем, чтобы длинные корни образовали густые сплетения и защитили почву от воздействия дождя и ветра. Они закончили работать уже под вечер, влезли в грузовик и поехали с холма в деревню.

Вечером Джулия сидела на ступеньках крыльца, уставясь на голый дворик. Она сосредоточилась на том месте, где росло ее дерево, мысленно вспоминая его и рисуя взглядом. Она сидела там очень долго после заката, наблюдая, как тени крадутся вверх по холму. Рядом с ней в кресле-качалке сидела мама. Вокруг в сгущающейся темноте запели сверчки, а с болот на краю долины донесся нестройный хор лягушек. В темных пятнах кустов на границах заднего дворика замерцали светлячки. Наконец мама произнесла:

— Пора в кроватку, Джулия.

— Хорошо, мама.

— Не хочешь выпить стакан молока?

— Нет, мама.

— Ты, должно быть, очень голодна. Ты едва притронулась к ужину.

— Нет, мама, я вовсе не голодная…

В доме царили тишь и ночная сырость. Джулия очень тихо лежала в постели, притворяясь, что спит. Она лежала так долго, пока мама не задышала ровно и глубоко, а тогда встала и на цыпочках спустилась по лестнице. Осторожно открыла дверь, медленно вышла на крыльцо и спустилась с него. В небе стояла полная луна, и теперь голый дворик казался серебряным.

Джулия не думала, что они заметили маленькое деревце. Она не сомневалась, что она — единственный человек в мире, кто знает о нем. Она достала из своего ведерка для песка крошечную детскую лопатку и зашла за стену дома. Деревце никуда не де-лось. Оно росло совсем рядом с фундаментом, прижимаясь к бетону, будто чего-то боялось. Оно было толщиной с мизинец Джулии, фут в высоту и с один листочком.

Джулия бережно выкопала его и отнесла за дом, к тому месту, где прежде росло большое дерево. Она старательно посадила его и ладошкой охлопала почву вокруг его тонюсенького ствола, чтобы саженец встал прямо в лунном свете.

— Ну вот, — промолвила девочка, закончив, — теперь дворик выглядит намного лучше.

И на цыпочках вернулась в постель.

На другой день рано утром местный наместник, пыхтя и отдуваясь, поднялся на холм. Джулия уже была на ногах и поливала новое деревце из любимой красной лейки. Мама еще спала.

Висги не доверяли землянам. Они не доверяли никому. В обязанность каждому наместнику вменялось следить, чтобы жители вверенной ему зоны жили согласно букве эдикта висги, а эти зоны были достаточно небольшими, чтобы каждый наместник мог лично проверять работу землян своей бригады ландшафтников.

Наместник был типичным представителем своей расы и ментально, и физически. Плоское лицо с плоскими серыми глазами, плоские уши, почти вплотную прижатые к вискам. На голове — кепи с плоским верхом. Увидев деревце, он остановился, как вкопанный, словно его плоские ступни приросли к месту.

Он ненавидел деревья. Он ненавидел все растения, не произраставшие на Висге. Таков такой у него выработался религиозный условный рефлекс. В начале Первоуправитель создал Висге; потом Он создал остальной космос. Он намеревался все планеты сделать как Висге, однако в бурные дни Творения безалаберно творил их как придется по старым образцам. Поэтому, как только создание космоса завершилось, Он сотворил висги и дал им Слово, дабы они понесли его на кораблях дальше и наставили на путь истинный прочие планеты.

Разумеется, если бы Ему было угодно, чтобы на планетах росли деревья, Он посадил бы некоторое их количество и на Висге.

Наместник возмущенно прошагал по вновь засеянной почве и зловеще навис над крошечным деревцем. Потянулся к нему большой рукой. Кончики его пальцев почти коснулись тоненького ствола, и тут его внезапно поразила — как это впоследствии было отражено в священной книге висги — Мысль. Затем его поразило еще кое-что. Лейка Джулии отлетела от его плеча и окатила его водой.

— А ну оставьте в покое мое дерево! — крикнула девочка.

Наместник едва ли заметил и лейку, и воду. Он встал на карачки, приблизил лицо к земле и стал пристально изучать почву. Но его глаза лишь подтвердили то, о чем он уже и так знал: когда на вершинах холмов выкорчевывали крупные деревья, сверху всегда насыпали почву Висге.

Он медленно поднялся. Его плоские серые глаза обрели третье измерение.

— Ты посадила? — спросил он, показывая на деревце.

— Да, — ответила Джулия, — и не смейте его ломать!

Наместник уставился на нее. Мысль запускала свои щупальца

все глубже в его мозг висги. Он вдруг развернулся и побежал с холма в деревню. Джулия еще ни разу не видела, чтобы висги бегали, и

с нескрываемым интересом наблюдала за ним. Она все еще смотрела, когда мама окликнула ее из окна наверху и поинтересовалась, в чем дело. К этому времени наместник достиг подножия холма и теперь спешил по деревенской улице к своей штаб-квартире.

Вопрос выходил за пределы компетенции простого наместник, поэтому, добравшись до штаба, он первым делом связался с губернатором-висги и объяснил тому характер своего озарения. Сначала мрачное и грозное лицо губернатора, напоминавшее глыбу осадочной породы, отразило скепсис, но в конце концов губернатор согласился немедленно рассмотреть этот вопрос и велел наместнику подготовиться к его официальному визиту.

Наместник безотлагательно известил обо всем начальника охраны, а тот в свою очередь собрал церемонный отряд в алых мундирах. Незадолго до полудня отряд с наместником во главе воинственно промаршировал на холм. К этому времени наместника начинали обуревать сомнения, а перед глазами стояло внушающее ужас лицо губернатора. Возможно, он действовал чересчур поспешно. Вероятно, ему почудился религиозный мотив там, где ничего такого не было. Вне всякого сомнения, пути Первоуправителя сложны, однако разве их сложность не делала их тем более трудными для толкования? И вообще, разве наместнику истолковывать их?

К вершине холма наместник добрался весь потный, но не из-за трудного подъема. Однако он изучил картину внешне спокойно, а тем временем начальник охраны выстраивал отряд в две параллельные алые шеренги вдоль края засыпанной почвой зоны.

Джулия с матерью стояли на ступеньках крыльца. Крошечное деревце в полном одиночестве торчало посреди дворика, его единственный листок отважно трепетал на летнем ветерке. Внезапно над холмом проплыла тень, и наместник поднял глаза. В голубом небе показался корабль губернатора в форме ласточки и начал снижаться.

— Живее! — заорал он начальнику охраны. — Схватить земную девчонку и поставить ее рядом с деревом, чтобы губернатор смог увидеть их вместе!

Сперва Джулия испугалась, и, похоже, мама — тоже. Но когда начальник охраны объяснил, в чем дело, мама сказала Джулии, что та может пойти с ним. Как ярко блестят мамины глаза, подумала Джулия, они так не блестели с тех пор, как папа улетел на серебристом корабле, да так и не вернулся. Джулии нравилось видеть мамины глаза такими, и она радостно, вприпрыжку пошла рядом со здоровенным начальником охраны.

Пока огромный, похожий на ласточку корабль опускался, она стояла возле деревца и наблюдала, как висги с лицом, точно высеченным из скалы и внушающим благоговейный трепет, спускается по изогнутому спиралью пандусу. За ним следовала свита. Их было столько, что Джулии подумалось: они никогда не перестанут выходить из корабля, но в конце концов вереница людей закончилась. Они образовали группу за спиной губернатора, переговариваясь и размахивая руками. Казалось, они ужасно взволнованы чем-то.

Губернатор какое-то время разговаривал с наместником. Затем нагнулся, зачерпнул пригоршню красноватой почвы и внимательно ее рассмотрел. После этого он посмотрел на Джулию и дерево; его лицо по-прежнему напоминало скалу, но скалу, которую только что осветили первые лучи солнца. Затем двинулся к дереву. Наместник шел рядом, а за ними — свита губернатора.

— Посмотрите, какое крепенькое, — произнес наместник. — Какая зеленая у него листва.

— Зеленая, как холмы Висге, — заметил губернатор.

— Только на почве Висге могло вырасти такое дерево.

— Воистину, неисповедимы пути Первоуправителя!

Ибо почва Висге была почвой Висге, неважно, куда ее занесло, и, что бы ни выросло на почве Висге, оно автоматически становилось рожденным Висге. Пути Первоуправителя, пусть окольные, лежали, однако, за пределами разумения простых смертных, даже простых смертных висги. Если Он избрал такой косвенный метод добавления деревьев в Модель, значит, несомненно, за его логикой стояла веская мотивация. Отныне на Висге будут высаживаться деревья, и их будет разрешено выращивать по всему остальному космосу.

Губернаторская свита не могла больше сдерживаться. Все старались приблизиться к губернатору и наместнику, отпихивая друг друга в страстном желании увидеть первый висгеанский клен. Но губернатор не отчитал их за это. Он пристально смотрел на Джулию. Его лицо больше не внушало трепет — напротив, оно было исполнено благоговения. Ибо его внезапно осенило, что он стоит лицом к лицу с первой святой висги.

Проект «Высотка»

Как только прошел слух о начале забастовки, мы ушли с работы. Было 10:40 утра. Те, кого первыми поставили в пикет, отправились к воротам и начали там расхаживать взад-вперед. Остальные некоторое время болтались рядом — курили и прикидывали, сколько продлится простой. Потом мы побрели домой.

Едва Дебби меня увидела, лицо у нее вытянулось. Когда в прошлом месяце профсоюз проголосовал за забастовку, ее чуть удар не хватил, и с тех пор она до ужаса боялась стачки. На что мы теперь будем жить, спросила она меня, стоило мне появиться на пороге, с такими-то ценами и без зарплаты? Я велел ей не расстраиваться, мол, Проект уже почти достроен, Царь теперь не слезает с Компании ни днем, ни ночью, и все быстренько разрешится. Она ответила, мол, надеюсь, что так, ведь у нас со дня на день появится новый рот, который так же нужно будет кормить, а на счету у нас меньше сотни, и что я хочу на ужин, печеную рыбу или жареные фиги? Я сказал, печеную рыбу.

Женщины ничего не смыслят в забастовках, в том, как важно для рабочих, чтобы все поняли, что они не просто так требуют прибавки жалованья. Конечно, я знал, что Проект — важное предприятие, но строительным рабочим нужно жить, они такие же люди, как все, какой бы важной ни была их стройка. Как сказал нам Организатор, в наши дни человек человеку волк и рабочие должны сами о себе печься — никто другой о них не позаботиться.

Днем заглянул Айк с полудюжиной, и мы просидели с ним до вечера — пили пиво и разговаривали. Айк идет в пикет на ночь, моя очередь — только завтра утром. Это неплохо, потому что я могу сходить сегодня на вечернее собрание профсоюза. Айк велел мне слушать внимательно и потом рассказать все ему, а я пообещал — будет сделано.

Собрание началось с того, что все кричали и говорили одновременно; потом появился Организатор, и все притихли. Он взобрался на помост, небрежно как обычно, и стоял там, глядя на нас сверху вниз большими золотыми глазами, а его лицо сияло, как всегда в таких случаях, словно внутри у него зажглась лампа и ее свет пробивался сквозь поры.

— Братья, — сказал он своим гулким звучным голосом, и мгновенно стал центром общего внимания. Неудивительно, что мы сразу же согласились, чтобы он представлял нас за столом переговоров, когда он великодушно предложил это.

— Братья, — повторил он. И продолжил: — После того как сегодня утром мы покинули место работы, в городе и окрестностях много говорят о Гневе Божием, намекая, что мы, друзья, остановившие Проект, навлекли его на себя. Нет, не верьте этому, товарищи строители участка № 209, не верьте ни минуты! Нельзя навлечь на себя Божественный Гнев только тем, что ты хочешь видеть у себя на столе достаточно хлеба и иметь в кармане после получки пару монет, чтобы пропустить с ребятами кружечку-другую пива. Если кто-то этого и заслуживает, то только Компания. Я слышал из заслуживающих доверия источников, и вы можете повторить мои слова где угодно, что кое-кто наверху не желает завершения Проекта.

Все зааплодировали. Именно это мы и хотели услышать. Когда аплодисменты утихли, Организатор повторил перечень наших требований, и я слушал очень внимательно, чтобы потом передать Айку. Выходил довольно неплохой набор: пятнадцатипроцентная прибавка к почасовой оплате всем; полная оплата больничной страховки; выход на пенсию через двадцать пять лет; девять оплачиваемых выходных; три недели оплачиваемого отпуска каждые четыре года и ножная клиника, содержать которую будет Компания, чтобы месильщики глины могли получать немедленную помощь в случае обморожений, артрита или плоскостопии.

После собрания мы с ребятами пошли в «Фиговый лист» пропустить по паре пива. Я еще был там, когда забежал Айк из пикета. Я рассказал ему о наших требованиях, и он согласился, что перечень неплохой. К тому времени посиделки набирали обороты, и между одним месильщиком и одним каменщиком вспыхнул спор о бесплатной ножной больнице. Каменщик сказал, что раз уж устраивают бесплатную ножную больницу для месильщиков, то неплохо было бы попросить и ручную больницу для каменщиков, мол, у каменщиков руки скрючивает артритом так же, как у месильщиков ноги, и кроме того, каменщики выполняют гораздо более важную работу. Месильщик спросил его, как он будет выполнять свою работу без кирпичей, которые делают месильщики, и сказал, что хотел бы посмотреть, как каменщик будет месить ногами глину с соломой по восемь часов в день, а еще хотел бы знать, каково после этого будет его ногам. Каменщик сказал, что видел месильню в том месте, откуда у баб выходят дети, а месильщик ответил, что только бездельники вроде такого вот каменщика оттуда и выходят. Кто-то очень вовремя вмешался и разнял их.

Вскоре после этого я ушел. Не хотел отправляться на свое первое дежурство в пикете с похмелья. Ночь была прохладная, на небе густо высыпали звезды. Шагая по узким улочкам, я время от времени мельком видел в небе силуэт Проекта. Тот нависал над городом. Нависал над всей равниной, чего уж. В звездном свете Проект казался серым, расплывчатым и призрачным, шесть его законченных уровней почти сливались, а незаконченный седьмой зубцами рисовался на фоне неба. Мы работали там каждый день и как-то позабыли, до чего Проект высоченный и насколько выше станет после того, как мы вернемся к работе. Самое высокое сооружение с начала времен, говорят. Я не стал бы с этим спорить. Рядом с Проектом пальма кажется травинкой, а человек — муравьем. Глядя в эту ночь на Проект, я был горд тем, что я — один из его строителей. Словно бы я выстроил все это здание сам, единолично. Иногда у каменщиков бывает такое чувство. Прекрасное чувство. Жаль месильщиков. Ни за что не пойду месить ногами глину в яме восемь часов подряд.

Дежурить в пикете оказалось не так плохо, как я ожидал. Ходили слухи, что Компания наймет штрейкбрехеров, но, думаю, это только слухи. Как бы там ни было, никто не пытался прорваться на территорию. А если бы попытался, ничего бы у них не вышло. Площадка была просто идеальная. Казалось, Компания возвела вокруг Проекта стену специально для того, чтобы забастовщикам было удобнее устраивать пикет, а не для того, чтобы уберечь кирпичи от воров. Ворота приличной ширины, однако четыре пикетчика без труда могут их охранять, а стена такая высокая, что никто не решится на нее взобраться.

Происшествие было всего одно: в розовом паланкине прибыл богатый купец, выбрался из него и стал расхаживать перед воротами. Он ничего не говорил, только поглядывал на незаконченный седьмой уровень и качал головой. Заметил он меня или других пикетчиков — Зика, Бена или Эли, не знаю. Наконец торговец прекратил расхаживать, забрался обратно в паланкин, задернул занавески, и носильщики унесли его прочь.

Вечером в зале профсоюза Организатор сообщил нам, что есть договоренность о новой встрече между Компанией и профсоюзом и что эта встреча назначена на послезавтра. На сей раз на ней будет присутствовать Посредник — которого назначил сам Царь. Может быть, на этот раз мы куда-то продвинемся. Надеюсь. Мы бастуем всего неделю, а кажется, что в два раза дольше, ведь делать-то нечего, только шататься по дому да слушать, как Дебби громко вопрошает, что мы будем делать, когда наши сбережения закончатся. Сказать по правде, я и сам начинаю тревожиться. Наш профсоюз новый, и у нас нет забастовочного фонда, а нам предстоит продержаться еще шесть недель, прежде чем мы официально сможем получить пособие по безработице. Счета тем временем продолжают приходить.

Второе собрание назначено на сегодня, после обеда. Все наши зажимают кулаки.

С утра я опять дежурил в пикете. Айк дежурил вместе со мной, он договорился с Организатором, что поменяется с Беном. Со старым приятелем дежурить было веселее, и время пролетело быстро.

Ближе к полудню снова заявился давешний богатый купец. Выбравшись из паланкина, он, как и в первый раз, принялся расхаживать вперед-назад, только теперь, вместо того чтобы посматривать на седьмой недостроенный уровень, он поглядывал на нас — на Айка, Эли, Зика и меня. В конце концов он выбрал меня и подошел туда, где я болтал с Айком. У купца были розовые щеки, рыжеватая бородка и большой нос картошкой. Стоило разок взглянуть на его руки, и вы понимали, что он в жизни палец о палец не ударил.

— Вы кажетесь мне смышленым молодым человеком, — сказал купец. — Как вас зовут?

— Джейк, — ответил я.

— Джейк. Что же, Джейк, я, видите ли, состоятельный купец, торгую ладаном и миррой. Но здесь я лишь как обычный гражданин — как гражданин, который пытается понять, почему отдельные другие граждане пытаются ставить свои личные интересы выше общественных и бросают общественный проект.

— Я полагал, это проект Компании, — ответил Айк, ввязываясь в разговор.

— Но Компанию нанял Царь, а Царь — официальное лицо общества. Таким образом, Компания, выполняя желания Царя, представляет и Царя, и общество в целом и неотделима от общества.

— Я так не считаю, — отозвался я. — Но понимаю, почему вы такого мнения. После того как Царь выпустит свою стрелу, такие как вы со всем своим баблом первые подниметесь по лестнице.

Богатый купец замер.

— Вы намекаете, что мое беспокойство по поводу Проекта рождено моим желанием оказаться среди первых, кто пройдет через Врата?

— Он не намекает, он прямо говорит, — сказал Айк. — Вы, ребята, ждете не дождетесь, чтобы подмазать старика Яхве. Ждете не дождетесь, чтобы рассказать ему, какой болван наш Царь.

Розовые щеки богатого купца налились таким румянцем, что стали краснее его бороды. На лбу у него начало сгущаться лиловое облако.

— Молодой человек, — сказал он, — вы определенно говорите как язычник. Разве вы не хотите попасть на Небеса?

— Нет, если жирные коты вроде вас пролезут туда первыми, — ответил Айк.

Лиловое облако прорвалось.

— Что ж, можете успокоиться — вы туда не попадете! — заорал богатый купец. — Не вижу для вас никакой возможности.

Он по очереди указывал на меня, на Эли и на Зика.

— И вам, и вам, и вам Небес не видать!

Он протопал к своему паланкину, забрался в него и с треском задернул занавеску. Носильщики утащили его прочь. Мы стояли и смеялись.

Вечером на собрании Организатор посоветовал нам затянуть пояса, потому что днем на переговорах Компания наотрез отказалась идти на уступки и отступиться от своего первоначального предложения поднять жалованье на пять процентов, а он ответил, пусть подотрутся этим, в результате чего, несмотря на убедительные просьбы Посредника, стороны разошлись.

После собрания мы с Айком зашли в «Фиговый лист» на пару пива. Айк казался обеспокоенным.

— Как считаешь, Джейк, этот парень правда отстаивает наши интересы? — спросил он.

— Конечно!

— Надеюсь, ты прав. Но иногда мне вдруг начинает казаться, что он использует нас в каких-то своих целях.

— В каких целях?

— Не знаю. Просто чувство такое, и все.

Остановку в «Фиговом листе» сделало много других членов нашего профсоюза, и народу было полно. Некоторые парни уже брали выпивку в кредит, и лица у всех были мрачные. Я почти не удивился, когда между каменщиком и месильщиком снова начался спор — с того, на чем прервался в прошлый раз. На этот раз никто не бросился их разнимать.

Домой я пришел поздно. Весь вечер я ужасался при мысли о том, как предстану перед Дебби с плохими новостями. Но, когда я заглянул в спальню, она крепко спала.

Прошло довольно много времени, прежде чем Посреднику наконец удалось уговорить обе стороны согласиться на новую встречу. Встреча намечена на завтрашнее утро. Думаю, Организатору надо бы слегка осадить назад — скажем, попросить надбавку в десять процентов и забыть о дополнительных льготах. Да, конечно работу мы прекратили всего две недели назад, но после того как мы с Дебби оплатили приличный счет из продуктовой лавчонки «У мамы и папы» на углу, сбережений у нас осталось ровно столько, чтоб оплатить квартиру, и я уже курю «Баглер» вместо «Винстона». А со дня на день, то и дело напоминает мне Дебби, у нас в семье прибавится новый рот. Но кормежка волновала меня меньше счета за больницу и врача.

Мы с Айком были в пикете, когда услышали, что последние переговоры закончились большим пшиком. С нами были еще Эли и каменщик по имени Дэн. Уже стало ясно, что Организатор так и не предложил пакет требований поскромнее, а на большой пакет Компания и не думала соглашаться.

Но Эли смотрел на все иначе:

— Черт возьми, Джейк, Компании придется согласиться на все! — сказал он. — Мы держим их за яйца!

Я ответил, мол, надеюсь, что он прав.

— Эй, — подал голос Дэн, — у нас гости.

Четыре черных носильщика несли большой, длинный черный паланкин. Они поставили паланкин прямо у ворот. Я уже догадался, что в таком длинном паланкине не может приехать обычный богатый купец, но я не был готов увидеть того, кто вышел из паланкина и встал, устремив взгляд черных блестящих глаз на Проект. Их взгляд прожег насквозь Айка, Дэна и меня, словно нас там и не было вовсе, потом метнулся вверх, окинув разом весь Проект. Наконец взгляд спустился вниз и остановился на мне, как раз когда я разглядел в темных кудрях маленькую золотую корону, брови вразлет, раздутые ноздри и решительные скулы и понял, что вижу Царя.

Наша четверка стояла и смотрела на него. Он поднял взгляд еще выше, и чернота его глаз стала такой пронзительной, что они словно бы полыхнули. Через долю секунды Царь отвернулся, забрался в паланкин и хлопнул в ладоши. Четверо черных носильщиков понесли паланкин прочь. Мы молча провожали его глазами.

— О как! — выдохнул Айк.

Я свернул и прикурил сигарету — и обнаружил, что руки у меня ходят. Я глубоко затянулся и выдохнул дым.

— Интересно, чего ему было надо, — сказал я.

— Не знаю. Но не хотел бы я быть в шкуре Организатора.

— Организатор за себя постоит.

— Надеюсь.

На этом обсуждение закончилось.

Все-таки надо отдать Посреднику должное. Каким-то образом он сумел снова свести стороны.

Организатор принес протокол встречи, размноженный на ксероксе, и раздал членам профсоюза. Вот что я читаю в своем экземпляре:

ПОСРЕДНИК: Представитель Компании сообщил мне, что среди населения существует серьезное недопонимание истинной природы Проекта, и перед началом переговоров он хотел бы внести ясность в этот небольшой вопрос.

ОРГАНИЗАТОР: Цель Проекта не имеет никакого отношения к разумным требованиям, предъявленным Компании Строительному участку № 209.

ПОСРЕДНИК: Тем не менее, я полагаю, что справедливости ради, дабы не обидеть ни Царя, ни Компанию, это недопонимание следует устранить.

ОРГАНИЗАТОР: Хорошо. Но прошу учесть, что строителей участка № 209 более всего заботит то конечное благо, которое их труды принесут им, а не итоговое использования плодов их труда.

ПРЕДСТАВИТЕЛЬ КОМПАНИИ: Буду краток. Простые люди и даже люди не простые склонны романтизировать реальность, нередко привнося фантастический элемент, и в последнее время подобная романтизация неизбежно приобретает религиозные черты. Например, текущий совершенно практический проект толкуется, с одной стороны, как попытка Царя подняться над землей так высоко, чтобы можно было пустить стрелу в Небеса, а с другой — как попытка местных жителей, особенно богатых, проложить себе торную дорогу на Небеса. Эти два толкования каким-то образом смешались и породили новое, единое. Нелепость второго истолкования самоочевидна и не заслуживает тщательного рассмотрения. Нелепость первого столь же очевидна, но для протокола я бы хотел бы привести насколько релевантных фактов.

По самым точным оценкам наших астрономов Небеса находятся на высоте 1432 локтей над миром. В случае своего завершения Проект достигнет высоты 205 локтей. Это означает, что стреле Царя придется пролететь 1227 локтей вертикально вверх. Общеизвестно, что Царь — выдающийся охотник… великий охотник. Никто не может натянуть лук так, как он. Но 1227 локтей? Вертикально вверх?

Таким образом, факты говорят о том, что у Царя нет подобных намерений. Истинная цель строительства Проекта — создание убежища. Убежища, где люди смогут укрыться в том случае, если новые затяжные дожди приведут к очередному разливу Рек-Близнецов и вся Равнина будет полностью затоплена. Проживая на этой Равнине, строители участка № 209 наравне с другими людьми смогут использовать Проект к своей выгоде. То, что они в сущности саботируют столь благородное предприятие, честно говоря, лежит за гранью моего понимания, если только их мотивы не суть нерассуждающее принятие популярной интерпретации цели Проекта.

ОРГАНИЗАТОР: Если истинная цель Проекта — создание убежища, почему об этом не поставили в известность ни их, ни весь народ?

ПРЕДСТАВИТЕЛЬ КОМПАНИИ: Я, разумеется, не могу говорить от имени Царя. Но я бы предположил, что Царь, возможно, не счел нужным распространять столь очевидную информацию.

ОРГАНИЗАТОР: Мне эта информация никогда не была очевидна. И до сих пор не очевидна. Во-первых, со времени Потопа имели место лишь небольшие наводнения; во-вторых, Яхве совсем не обязательно вновь изберет именно эту кару, если в будущем прегрешения людей потребуют новых мер наказания; а втретьих, даже если Он выберет Второй Потоп, то этот Потоп будет таких масштабов, что единственными, кто сможет укрыться в Проекте, станут рыбы. Но я буду играть по правилам: я прослежу, чтобы строители участка № 209 ознакомились с этим протоколом; если по прочтении протокола они решат продолжать забастовку, я не стану им мешать. Пакет наших требований остается прежним.

В Зале профсоюза сегодня вечером состоялось внеочередное собрание. Организатор поинтересовался, все ли прочитали розданный им протокол, и когда все подняли руки, спросил, хотим ли мы еще раз проголосовать за забастовку. Ответом был хор «нет» и «не надо», ни единого «ага». Вот как единодушны бра-тья-профсоюзники, когда запахнет жареным.

Однако должен признаться, что, прежде чем проорать свое «нет», я пережил сложный момент. До сих пор не знаю, правильно ли я поступил. Предположим, что Представитель Компании говорил правду и Проект действительно предназначен для простых людей вроде нас. Если так, мы действуем не в наших интересах; мы просто пилим сук, на котором сидим.

Компания ушла!

Эту новость принес Зик, когда мы были в утреннем пикете. Он вбежал в ворота, чуть прихрамывая, как все месильщики, и заорал:

— Слыхали? Слыхали? Компания ушла! Они свернули палатки и ушли!

Я стоял как громом пораженный. Айк тоже. И Эли с Дэном. Айк первым сумел вдохнуть.

— А где Организатор? — спросил он Зика чуть ли не шепотом.

— Тоже пропал. Нигде не можем его найти.

Наступила тишина. Потом Зик сказал:

— Нужно сказать ребятам.

И беспомощно огляделся по сторонам.

— Думаю, в пикете больше смысла нет.

— Да, наверное, — отозвался я.

После того как Зик ушел, мы долго молчали. Потом Айк прошептал:

— Я же говорил, что так и будет. Организатор нас использовал.

— Но зачем? — спросил Дэн.

Айк покачал головой.

— Не знаю.

— Мы не одни, — подал голос Эли.

Мы оглянулись. Это снова был длинный черный паланкин. Из паланкина вышел Царь.

На сей раз Царь принес с собой лук. Лук висел накрест. В правой руке он держал стрелу.

И снова взгляд его горящих черных глаз вобрал Проект от нижнего до самого верхнего кирпича. На этот раз в облике Царя сквозила целеустремленность, которой не было раньше; яростная, почти устрашающая решимость, и от этого он казался колоссом. Его черные брови были подобны крыльям ястреба; губы — словно отлиты из битума. Царь был в лиловой водолазке с большой буквой N на груди, голубых «Ливайсах» и замшевых башмаках на толстой подошве.

Царь пошагал к воротам. Наша четверка стояла у него на пути, но мы молча расступились, и Царь прошел мимо. Если бы мы не уступили дорогу, он бы просто сбил нас с ног.

Царь прошел в ворота и, приблизившись к массивной громаде Проекта, начал подниматься по лестнице на первый ярус. Мы с Айком, встрепенувшись, последовали за Царем. Не для того чтобы следить за ним или остановить, а для того чтобы помочь или поддержать, если он вдруг оступится.

Добравшись до площадки второго яруса, он решительно пересек ее и начал подниматься по лестнице на третий. Мы шли по пятам. В этот миг я заметил, что Царь что-то негромко бормочет себе под нос. Я старательно прислушался, но не разобрал ни слова.

Царь забрался на третий ярус. Потом на четвертый. Мы с Айком не отставали. На пятый. Мы забрались высоко. Оглянувшись через левое плечо, я увидел крохотные городские постройки и махонькие глинобитные хижины окраин. Взглянув вправо, я увидел Равнину — бесконечные поля проса и ячменя, сверкающие оросительные каналы. Вдали на востоке Реки-Близнецы сияли на утреннем солнце словно золото.

На шестом ярусе вдоль стен еще стояли леса, и Царь, сообразив, что по лесам можно подняться на седьмой ярус напрямик и гораздо быстрее, решительно начал карабкаться по ним. Царь оказался гораздо проворнее и меня, и Айка, и к тому времени, как мы добрались до площадки лесов, он уже одолел половину пути по лесам, окаймлявшим незавершенный седьмой ярус.

Я вдруг понял, что дует ветер — ровный, с юга. Он нес запах моря. Проект раскачивался, совсем чуть-чуть. Но я не боялся. Инженеры учли и ветер. Я много раз чувствовал, как Проект раскачивается, да и ветер был моим давнишним знакомцем. Верхний помост лесов приходился вровень с зубчатым гребнем незаконченной стены седьмого яруса. Ухватившись за край площадки, Царь подтянулся и перемахнул на узкие мостки. Он выпрямился, ветер трепал его кудрявые волосы, выбивающиеся из-под золотой короны.

Мы с Айком оставались внизу, на последней площадке лесов.

Царь погрозил кулаком голубому безоблачному небу.

— С самого начала я знал, что проклятый Организатор работает на тебя! — закричал он. — Ему не удалось меня одурачить, ни на секунду! Но он напрасно старался, я все равно сделаю то, что обещал, прямо сейчас, на этом самом месте!

С этими словами Царь снял со спины лук, вложил стрелу, натянул тетиву и выпустил стрелу прямо в небо.

Стрела взвилась прямо вверх, словно никакого ветра не было, и, казалось, набирала скорость с каждым локтем, который пролетала. Мы с Айком затаили дыхание. Для нас в мире не осталось ничего, кроме этой стрелы. Стрела представлялась нам молнией — молнией, пущенной безумцем в небеса в величественном, пусть и бессмысленном, желании их оскорбить.

Стрела не думала останавливаться или замедлять полет. Казалось, в любой момент она пролетит через невидимые Врата и исчезнет. Она взлетела уже достаточно высоко, иначе и быть не могло. Но стрела не влетела во Врата. Внезапно из небесной тверди появилась огромная длань, протянулась вниз и схватила крохотную стрелу. Огромный большой палец прижал стрелу к указательному. Далеко вверху раздался слабый треск, едва слышный из-за ветра. Потом рука втянулась обратно, а обломки стелы упали к ногам Царя.

Царь уставился себе под ноги и так стоял.

Минули миллионы лет. Не было слышно ни звука, кроме воя ветра в перекладинах лесов. Потом мы услышали громкий всхлип. Он повторился. Мы развернулись и как могли быстро начали спускаться — по лесам, потом по ступеням и так до самой земли. Мы не оглянулись — ни разу. Можно подумать, что видеть плачущего Царя приятно, но на самом деле ничего приятного в этом нет. Это все равно, что увидеть, как гора обращается в муравейник, город рассыпается в пыль или могучее королевство обращается в прах.

* * *

Ну что ж, Строительный участок № 209 исчез, как только уехала Компания. Мы знали, что на Равнине больше не будет работы для таких, как мы. Так что мы разъехались кто куда. Ребята отравились на все четыре стороны. Я двинул на юг. Нашел неплохую работу в зернохранилище. Платят немного, но мне хватает, чтобы прокормить Дебби, маленького Джейка и себя, пока не подучу язык. Как только я выучу язык, снова поищу место на стройке. На востоке как раз намечается большой проект. Судя по тому, что я слышал, это какие-то гробницы. Строительство займет не меньше года, и потребуются квалифицированные рабочие ироде меня. Думаю, каменщику там легко найдется место.

Вниз по лестнице

В Дом Джефф чаще всего ходил летом. «Мама, я, наверно, схожу в Дом», — говорил он матери, и та всегда знала, о каком доме речь, ведь только туда Джефф всегда и ходил.

Сама мать в Дом ходила редко, и ей Дом всегда был не очень-то нужен. Он уже в ту пору был довольно старым и ветхим. Говорили, будто Дом не красили со времен Гражданской войны, хотя это наверняка было преувеличение. Но Дом определенно очень нуждался в покраске. Доски были почти голые, многие покоробились, а нижние уже начинали плесневеть.

Первоначально Дом представлял собой квадратную двухэтажную постройку с двускатной крышей. Потом к нему пристроили одноэтажное крыло с открытой террасой по всей его длине. Шли годы, и вторая дверь, дающая прямой доступ в заднюю часть Дома, вытеснила парадный вход — непредвиденная случайность, повысившая задний двор до ранга парадного двора. Полностью заросший ковром колокольчиков и затененный густыми кустами сирени, это был самый необычный парадный двор на Главной улице.

На крыльце всегда стояло несколько стульев и удобное крес-ло-качалка. В кресле-качалке обычно сидел и качался дядя Джеффа. Дядя любил это дело — сидеть и качаться. Люди говорили,

мол, ничем больше он и не занимался. Очередное преувеличение. Тем не менее, отправляясь летом к Дому, Джефф почти всегда обнаруживал, что дядя на крыльце качается в кресле-качалке. И через равные промежутки времени длинно сплевывает коричневую табачную слюну через перила террасы.

Внутри Дома всегда было чисто и прибрано, все так и сияло — если не считать коробок со старой заброшенной домашней утварью, громоздящихся в углах. Бабушка Джеффа, когда была жива, никогда ничего не выкидывала. В прихожую и на верхний этаж — двери туда постоянно, и зимой, и летом, были закрыты, — гости не допускались; они были завалены кипами старых газет, да такими, что приходилось бочком протискиваться вдоль стен, чтобы добраться до лестницы. Помимо старых газет в прихожей хранились бесчисленные пачки журналов, на которые бабушка Джеффа подписывалась годами, вроде «Дамский журнал Годи», или «Друг леди», а кроме того, имелись ящики, доверху заполненные любимыми бабушкой викторианскими романами. Обо всем этом Джефф узнал, пробираясь в прихожую в те минуты, когда дядя отлучался в амбар, а дедушка дремал в качалке в гостиной у печки. В ту пору дедушка Джеффа был еще жив. Дедушка, обеспеченный фермер, отошедший от дел, поздно женился, а еще владел в городке кое-какой недвижимостью. Когда дедушка умер, все отошло к старшему сыну, дяде Джеффа, за исключением старого дома на улице Вязов — его дед оставил отцу Джеффа, но они уже и так там жили. В каркасном доме на улице Вязов Джефф родился.

Иногда дядя Джордж отправлялся в прихожую и приносил оттуда Джеффу старые журналы с «забавными картинками». Однажды дядя поднялся наверх и принес оттуда игрушку, которую, по его словам, в то утро нашел в своем шкафу. Более потрясающей игрушки Джефф не видел по сю пору. Игрушка состояла из двух частей. Одна часть представляла собой дощечку длиной в ярд, толщиной три четверти дюйма и шириной два с половиной дюйма. Дощечка была выкрашена ярко-красной краской, и по всей ее длине двумя параллельными рядами были вбиты гвозди на расстоянии примерно двух дюймов один от другого. Гвозди располагались вертикально через равные интервалы. Грозди были вбиты в дощечку где-то на половину в шахматном порядке друг от друга, с таким расчетом, чтобы те, что слева, оказывались приблизительно на три восьмых дюйма ниже тех, что справа.

Другая часть игрушки представляла собой маленького человечка, выпиленного из четвертьдюймовой фанеры. Его руки торчали в стороны, и он был чудно раскрашен, как будто одет в забавный костюм. Условно намалеванное личико человечка было комичным, уголки крошечного рта приподняты в вечной улыбке. Чтобы заставить человечка «спуститься» по «лестнице» вниз, требовалось расположить его так, чтобы он цеплялся ручонками за пару верхних гвоздей, а потом отпустить. Сначала соскальзывала с гвоздя одна его ручка, потом другая, и он скатывался вниз, клики-клик-клик-клик, до самого пола, раскачиваясь из стороны в сторону.

Все время, пока Джефф возился с игрушкой, дядя Джордж вроде как нервничал. Он словно жалел, что принес игрушку вниз. И после того, как опять унес ее наверх, он больше никогда не приносил ее вниз. Но Джефф не забыл об игрушке и через несколько лет, во время поминок по дедушке, когда все были слишком заняты, чтобы обращать на него внимание, прокрался наверх, вытащил игрушку из шкафа дяди Джорджа, и тайком вынес из Дома и унес к себе домой. Часами потом он играл в ней у себя в спальне, спуская болванчика вниз по лестнице и всякий раз дивясь, как же у того не отваливаются ручки. Наконец ему надоело, и Джефф поднял лестницу на несколько футов над полом, прежде чем пустить по ней человечка. Когда болванчик соскользнул с самой нижней «ступеньки», он перекувырнулся в воздухе и приземлился точнехонько на макушку. Довольный Джефф поднял лестницу еще выше, и снова пустил человечка вниз. На этот раз, ударившись о пол, человечек раскололся на три куска. В ярости Джефф сломал лестницу пополам и выбросил вместе с останками человечка в мусорное ведро. Он боялся, что дядя Джордж может хватиться человечка и станет винить его. Но дядя Джордж так и не сказал ни слова. Лишь странно посмотрел Джеффа, когда тот в следующий раз пришел в Дом.

За Домом большой участок земли тянулся до самого ручья. Каждый квадратный дюйм этой земли принадлежал деду Джеффа (а впоследствии — его дяде). Если зайти за амбар, вы попадали на травянистую полосу, которая раньше была фургонной дорогой; дальше по этой полосе вы шли между двумя рядами ветхих сараев, где хранился старый фермерский инвентарь, утративший полезность в связи с неприменением. Вскоре вы попадали в длинную неглубокую низину, которая когда-то была мельничным прудом. Посередине пруд пересекала дамба, а за дамбой можно было пройти по пологому склону в большой яблоневый сад. Уже в те дни деревья никто не подстригал, и идти по саду было все равно, что идти через джунгли. За садом земля резко уходила вниз. Когда-то здесь был берег ручья — в ту пору, когда ручей был гораздо шире. Теперь там, где когда-то текла вода (текла и сегодня, иногда, во время весенних разливов), выросли платаны, ивы и тополя. Пробравшись между платанами, ивами и тополями, вы наконец выходили к ручью. Джефф провел множество летних дней, разгуливая по его неглубоким водам. Иногда он брал с собой самодельную удочку, но рыбу удил редко. Гораздо интереснее было голыми руками ловить раков. Обычно он отрывал ракам клешни, бросал увечных обратно в воду и глядел, как те барахтаются там. Один раз он видел водяную змею. Потом ему говорили, что ему показалось. «Галлюцинация» — так это назвал потом доктор. Но они ошибались. Змею он видел до того, как упал и рассадил колено — а не наоборот.

Снова начали стучать в заднюю дверь, и Джефф снова поднялся с дивана в гостиной, где он удобно сидел, пил пиво и смотрел «Ангелов Чарли», отправился на кухню, открыл дверь и выглянул наружу через сетку. После первого раза он оставил свет на заднем крыльце включенным, но опять никого не увидел. В досаде он захлопнул заднюю дверь, слегка вздрогнул от холода и сырости ночного воздуха, который запустил в дом, вернулся в гостиную и снова уселся на диван. Какой-то стук в дверь не испортит ему настроение, сказал он себе. Скоро Хэллоуин, и, само собой, соседние ребятишки уже начали свои штучки, а что начали с него, вполне понятно. Сегодня он ночевал в Новом Доме в первый раз, а это означало, что для соседей он новичок, новосел и в силу этого — самая логичная жертва.

Новый Дом стоял на месте Старого. Это был дом в духе Кейп-Кода, с пристроенным двойным гаражом. В одной половине гаража стоял его старый шевроле «Бискейн», с которым он пока еще был не в силах расстаться, в другой части — его новенький кадиллак «Эльдорадо».

Он забрал свое пиво с кофейного столика и почти донес бутылку до рта, но увидел, что она пуста. Он отправился на кухню, достал из холодильника новую бутылку, и вернулся на свое место перед телевизором. На экране Фарра Фосетт-Меджорс саданула коленом одного из троих наседавших на нее мускулистых молодцов, вырубила ударом карате второго и красиво перебросила через себя третьего.

Джефф залпом осушил треть новой бутылки и поставил ее на кофейный столик. Он пил больше обычного, с тех пор как его жена Долорес развелась с ним, обвинив в жестокости, и случайный сторонний наблюдатель мог бы на этом основании прийти к заключению, что он перешел грань, отделяющую «выпивку в компании» от полноценного и регулярного «закладывания за воротник», к которому он медленно, но целеустремленно приближался всю жизнь. Ничто не могло бы быть дальше от истины. Джефф тщательно держал свои возлияния под контролем, до восьми вечера не позволял себе ни капли и никогда не пил ничего крепче пива. И каждое утро ровно в 7 часов появлялся в своем ресторане, аккуратно одетый и тщательно выбритый, шел в кофейню и заказывал яичницу с ветчиной и кофе.

Собственный ресторан был его гордостью и отрадой. Он всегда хотел открыть свое дело, но удача всю жизнь отворачивалась от него, и все его попытки проваливались — пока он не получил наследство. Теперь ему наконец удалось реализовать свой потенциал и занять надлежащее место в деловом мире.

Его столь ранее появление в кофейне имело целью держать персонал в тонусе, но были и другие причины. Ресторан существовал для обслуживания проезжающих путешественников (в миле от него был выезд из города), а кофейня зависела от местного спроса. В основном это были продавцы, помощники водопроводчиков и младшие муниципальные служащие. Ежедневное поглощение хозяином завтрака рабочего человека, его присутствие с клиентской стороны стойки и неизменная традиция здороваться с каждым пришедшим, называя того по имени, служили неопровержимым доказательством того, что, несмотря на внезапный подъем Джеффа в высшее общество, он не считал, будто чем-то лучше других, и оставался все тем же «просто Джеффом». Кроме того, такое времяпрепровождение позволяло ему неизменно быть в курсе всех последних городских новостей — кто в чьей кровати спал, чья жена оступилась или чей муж сбился с пути истинного. С самого своего возникновения кофейня стала неофициальным новостным центром, где можно было изучить подноготную кого угодно и чего угодно.

В заднюю дверь опять начали стучать. На сей раз Джефф решил не обращать на стук внимания. Тот некоторое время продолжался, потом стучать перестали.

Он снес Старый Дом вскоре после того, как умер дядя Джордж. Господи! — да он не мог иначе. Отремонтировать Дом было равносильно тому, чтобы его перестроить. Дом был чертовски, невероятно стар. Надо признать, большая часть домов на Главной улице тоже были старые, но эти дома содержали в порядке и перекрашивали раз в три или четыре года. С недавних пор многие дома стали обшивать алюминиевым сайдингом, и они выглядели новехонькими. Но Дом давно миновал ту пору, когда обшивка его сайдингом могла оправдать затраты на материал и работу. Единственным решением был только снос. Но даже в этом случае Джефф не стал действовать под влиянием момента. Он не торопясь прошелся по всему Дому, проверил все балки пола, осмотрел фундамент, простучал стены. Потом разок переночевал. Одного раза хватило. Из-за поскрипываний, постукиваний, побрякиваний и шорохов, доносящихся из гостиной, кухни, столовой, и бог весть откуда еще, он глаз не сомкнул. Чертов Дом, должно быть, кишел крысами. Как дядя Джордж его терпел, Джефф не понимал.

В итоге он нанял аукциониста и избавился от всего содержимого Дома — от мебели, кухонной плиты, посуды, кастрюль и горшков, от викторианских книг, старых журналов и старых газет, от ящиков и коробок с хламом, распиханных по углам (люди, словно обезумев, скупали эту дрянь по фантастическим ценам; купили даже старые газеты). После этого Джефф привел подрядчика и сровнял Дом с землей. Он не сомневался, что дядя Джордж перевернулся в гробу, но тут уж ничего не поделаешь. Старик все равно никогда не чувствовал веяний времени, вечно сидел сиднем. Посиживал себе на крыльце, покачиваясь в кресле-качалке, пока Дом покрывался плесенью; пока сирень перед домом разрасталась так густо, что крыльцо нельзя было увидеть с дорожки; пока амбар не завалился и не рухнули стены сараев, где хранился сельхозинвентарь. Пока бывший мельничный пруд не превратился в рай для сумаха; пока яблоневый сад не превратился в бескрайнюю чащу; пока лес возле ручья не превратился в заповедник для ворон и граклов обыкновенных… Джефф со всем этим разобрался. После того как он снес Дом, он продал инвентарь в утиль, привел бригаду с бульдозером, бензопилами и корчевателями для пней, снес сараи и то, что осталось от амбара, наполнил мельничный пруд и проредил яблоневый сад и лес, а потом устроил симпатичное искусственное озерцо, а также фервец, грины и лунки… Когда работы закончились, получилось красиво. Просто прекрасно!

* * *

Беда с воспоминаниями в том, что как только одно из них прокрадется в голову, за ним у дверей выстраивается очередь. Другая беда в том, что плохие воспоминания порой отпихивают локтями хорошие. «Ладно, — говорит Джефф матери, — схожу-ка я в Дом». А мать отвечает: «Только недолго, я хочу, чтобы ты вернулся к ужину», и он берет в сарае удочки, и выходит в летний денек, и шагает по улице Вязов к Главной улице, и переходит Главную к Дому. Он идет по тропинке между кустов сирени и коврами колокольчиков, поднимается на крыльцо, где сидит да качается в качалке дядя Джордж, и здоровается: «Привет, дядя Джордж», а дядя Джордж отвечает: «Привет, Джефф. На рыбалку собрался, ага?», а Джефф заходит в Дом и здоровается с дедушкой, который сидит у печки (он сидит там и зимой и летом), и дедушка отвечает ему теплой улыбкой, которую бережет для своего единственного внука, и тоже здоровается с Джеффом, и Джефф радостно проходит через Дом, спускается по ступенькам заднего крыльца и топает по тропинке мимо амбара и покосившихся сараев, через дамбу, и дальше через яблоневый сад к берегу, а там через платаново-ивово-тополиную чащу — к ручью.

Летом ручей мелеет и почти везде становится по щиколотку глубиной. Джефф снимает ботинки и гольфы и закатывает штаны сильно выше колен и бредет по воде. Начинает он с того, что пытается удить пескарей при помощи загнутой булавки, которая заменяет ему крючок, но потом бросает это неблагодарное занятие и принимается выискивать раков, которым так здорово отрывать клешни. Он пугается, когда что-то длинное, похожее на веревку, внезапно змеясь проскальзывает мимо его ног. Но затем его охватывает невероятное волнение — водяная змея! Он идет за змеей вниз по течению, но та исчезает раньше, чем он успевает сделать хотя бы дюжину шагов. Раздосадованный, он выбирается на берег. Там он решает оставить раков в покое и пойти на разведку в лес. Он будет Даниелом Буном; удочка станет его ружьем. Он снова надевает гольфы и башмаки и углубляется в чащу. Крадется от дерева к дереву, остерегаясь медведей, волков и рысей. Через некоторое время он выходит на берег старого ручья. В этом месте берег крутой, однако неподалеку свалка старых консервных банок и пустых бутылок заменяет довольно пологий подъем к самой вершине. Джефф осторожно начинает карабкаться по нему, избегая острых рваных краев жестянок и бутылочных осколков. У самой вершины он вдруг поскальзывается и падает, но быстро выпрямляется — и через секунду спасен. Но он чувствует странное покалывание в правом колене. Посмотрев вниз, он обнаруживает, что на колене его гольф разорван наискось, словно разрезан острыми как бритва ножницами. Он раздвигает ткань и содрогается при виде розовых половинок мяса и виднеющейся между ними серой кости…

— Дядя Джордж!

Он ковыляет через сад, подволакивая правую ногу и стараясь как можно меньше наступать на нее.

— Дядя Джордж! — Теперь он орет, а по щекам текут слезы ужаса.

— ДЯДЯ ДЖОРДЖ! — кричит он снова, хотя знает, что дядя Джордж, который далеко и, скорее всего, качается в качалке на крыльце, не может его услышать.

Смеркается. Какая нелепость! Да, уже клонится к вечеру — но до ночи все еще очень далеко. Вместе с сумерками появляется туман, выползает из-за кривых деревьев. Он больше не смотрит на свое колено. Духу не хватает. Он знает, что колено вовсю кро-вит, что, наверное, из рассеченных вен и артерий выплескиваются целые ведра крови.

Тьма сгущается, туман тоже. Внезапно его охватывает слабость, он, всхлипывая, опускается на землю. Вокруг в траве он слышит таинственное шуршание; тонкие, писклявые голоса. Он знает, что они не могут быть настоящими, что они ему чудятся. Постепенно голоса исчезают. Тьма мстительно надвигается. Когда снова наступает день, его куда-то несут. Вверх по склону на дамбу, через дамбу по лужайке. Мимо амбара, через Дом и дальше, по Главной улице к дому врача. Несет его дядя Джордж. Который не мог услышать его криков, но, видимо, все-таки услышал.

— Дядя Джордж!

— Джефф, господи, а ты стал тяжеленький. Быстро растешь, верно?

— Дядя Джордж, я…

— Я думал, ты удишь рыбу. Где твоя удочка?

— Я… я, наверно, уронил ее, дядя Джордж. Дядя Джордж, я не умру?

— Конечно, не умрешь. Док наложит пару швов на колено, и будешь как новенький.

— Я люблю тебя, дядя Джордж.

— Вот еще…

В заднюю дверь снова стучат. Разъяренный Джефф поднимается, идет в кухню, рывком распахивает внутреннюю дверь и кричит:

— Не знаю, кто вы или кем себя мните, но лучше проваливайте отсюда, да побыстрее, а то нафарширую вам задницы дробью! — Он захлопывает дверь с такой силой, что кухонная утварь из нержавейки над плитой качается и звенит на своих хромированных крюках. Раз уж он на кухне, он берет из холодильника новую бутылку пива, и по пути к дивану откручивает крышку.

«Ангелы Чарли» закончились, продолжение обещано на другой день, начались новости. Джефф наполовину смотрит, наполовину слушает, потягивая пиво. Ему бы пить скотч, а не пиво. Только работяги пьют пиво! Но он ведь «просто Джефф» и должен был им оставаться. К тому же если пить скотч, можно спиться. Пиво — напиток умеренности. Верно? Верно!

«Да в чем дело, в конце-то концов? Я должен пить скотч, потому что живу в Кейп-Коде, а не в щитовой халупе, и вожу кадиллак, а не битый «Бискейн»?» К тому же ему наверняка посоветуют подписаться на «Уолл-стрит джорнал» и прекратить читать «Нэшнл инквайрер», «Нэшнл экзаминер» и «Полночь».

Щитовой «халупой» был дом на улице Вязов, где он родился, вырос и — после смерти матери (отец умер раньше на пять лет) — стал хозяином. К тому времени Джефф уже жил в этом доме со своей женой Долорес (детей у них никогда не было). Он никогда не уезжал отсюда, если не считать послевоенных лет, когда он служил в оккупационной армии в Западной Германии. Когда старая хозяйка умерла, он просто продолжал жить в своем доме, и единственное отличие состояло в том, что теперь он платил налоги и оплачивал счета за свет и воду, и когда он говорил: «Пойду-ка схожу в Дом», он говорил это только Долорес.

С тех пор как умер дедушка, дядя Джордж жил в Доме один. Он до сих пор не женился, а теперь уже, конечно, поздно думать о женитьбе. Он довольно сносно готовил, содержал кухню в чистоте и порядке, и, если не считать груд мусора в углах столовой и гостиной и старья, наваленного в коридорах, в остальном доме было прибрано. Но, когда бы Джефф ни пришел, он ни разу не застал дядю Джорджа за уборкой, со шваброй в руках или за мытьем посуды. В теплое время дядя Джордж неизменно покачивался в кресле-качалке на крыльце, а в холодные месяцы — в гостиной у печки, в старом кресле деда.

Волосы дяди Джорджа постепенно редели и со временем обратились в серый пух на затылке; сам он высох, стал хрупким и ветхим, словно осенний лист. Это заняло долгие годы. Дядя Джордж уже давно перевалил за возраст, в котором умер его отец, и уже почти вдвое пережил Джеффову мать.

Однажды зимой, придя в Дом, Джефф обнаружил, что дядя Джордж скорчился в своем кресле, которое впервые за все время не качалось. Поначалу Джефф решил, что дядя умер, но оказалось, что тот всего лишь дремлет. Дядино лицо так усохло и съежилось, что напоминало лицо эльфа. Беззубый рот был словно маленькая дырочка, шея — тонкой, словно у цыпленка, и такой слабой, что едва удерживала голову прямо. Когда дядя Джордж говорил с вами, ему приходилось откидываться на спинку кресла, чтобы видеть ваше лицо.

— Джефф, — сказал дядя Джордж, — наверное, ты знаешь, что я оставлю тебе Дом и Землю, но я хочу, чтобы сначала ты мне кой-что пообещал.

— Конечно, дядя Джордж, — ответил Джефф.

— Обещай мне, что никогда не снесешь Дом и не продашь его. Я знаю, что Дому очень нужен ремонт, но у тебя будет много денег, и ты справишься. Все, о чем я тебя прошу, — не сноси Дом. Обещай мне, Джефф. Можешь ты дать мне слово чести, что не снесешь Дом и что никто другой этого не сделает?

— Да, дядя Джордж.

С недавних пор ум у дяди Джорджа стал не таким ясным, он часто забывал, о чем начинал говорить, и потому часто и внезапно перескакивал на что-то другое. Поэтому Джефф не особенно удивился (хотя мало что понял в услышанном), когда старик сказал:

— Они смешные тварюшки. Обращайся с ними хорошо, и они все для тебя сделают. Но не стоит их злить. У них есть силенки и всегда найдется туз в рукаве на случай, если ты их взбесишь. Матушка — она привела их. Она никогда не любила мыть посуду, подметать и все такое — любила сидеть да читать свои книжки и журналы. Папа — он с ними поладил, да и я потом.

Удобно, когда они под рукой, и едят они немного — по крошке разок другой. Но мало-помалу они выросли из своих штанишек. Так что не советую обижать их, Джефф.

— Что за тварюшки, дядя Джордж?

Но к тому времени ум дяди Джеффа вернулся из тех мест, где странствовал, и, вместо того чтобы ответить на вопрос Джеффа, дядя повторил:

— Обещай никому Дом не продавать и не сносить, хорошо, Джефф?

— Хорошо, дядя Джордж, — мрачно отозвался Джефф. — Обещаю.

— А теперь, пожалуй, я еще вздремну. Хорошо, что ты время от времени заходишь ко мне повидаться, Джефф. Заходи еще.

Джефф вдруг подумал, не пора ли отвезти дядю в больницу. Похоже, тот собрался помирать. Но, если дядя в больнице не умрет, придется отвезти его в дом престарелых; и то, и другое проделает чересчур большую дыру в семейном бюджете. Да и самому дяде Джорджу такая мысль вряд ли пришлась бы по душе. Поэтому Джефф попрощался и ушел домой. А когда пришел в Дом в следующий раз, то нашел старика в кресле-качалке: он сидел в той же позе, в какой Джефф его оставил. Только на этот раз дядя Джефф умер на самом деле.

Болван-синоптик сообщил, что ночью ожидается дождь, а утром местами туман. Вероятность осадков ночью — 60 %, а завтра — 30 %. Относительная влажность 82 %. Минимальная температура ночью 50 градусов, максимальная завтра — 70 градусов; в настоящее время температура 59 градусов. Ветер юго-восточный 3–5 миль в час.

Джефф допил пиво и отправился на кухню за новой бутылкой. Он сказал себе, что эта бутылка будет последней: назавтра он наметил вечеринку по случаю новоселья и хотел быть в форме.

Когда он открыл холодильник, стук в заднюю дверь возобновился.

— Сукин сын! — сказал он и быстро прошел через кухню к двери, слегка пошатываясь, потом рывком распахнул внутреннюю дверь и широко раскрыл наружную. На этот раз вместо того, чтобы смотреть вперед, он посмотрел вниз.

— Приветствуем! — пропищал первый из стучавших. — Наконец-то ты сумел нас разглядеть, и потому пора перейти к делу.

Ввиду того, что тридцатого числа в прошлом марте ты разрушил домициль, каковой более полувека являлся нашим обычным местом проживания и ввиду того, что домашние обязанности, выполняемые нами там в указанный период времени, дают нам право на частичное владение данным домицилем, мы теперь, в силу упомянутых трудов, заявляем свои права на долю во владении домицилем, выстроенным на том же месте — а именно на этот, — и намереваемся безотлагательно въехать в него согласно договоренности с вашей бабушкой, в изменении к которой значится: «Домашние дела, выполняемые Первой Стороной в Домициле Номер Один, будут выполняться Первой Стороной и в Домициле Номер Два, в обмен на что Вторая Сторона обязуется предоставлять достаточное место для проживания, достаточный обогрев и достаточное питание». А теперь, если вы соблаговолите подвинуться…

— Выметайтесь из моей собственности, маленькие гнусные приживалы! — завизжал Джефф и захлопнул дверь.

Он не сразу узнал комнату — она стала огромной. Потом он разглядел, что это его старая детская. Он лежал на полу на спине, а над ним, огромная и ужасная, высилась красная лестница. Когда великан поднял его с полу и расположил так, что его окостенелые вытянутые руки легли на два верхних гвоздя, он хотел закричать, но, конечно, не смог, потому что был сделан из дерева. Он мог только глупо улыбаться — улыбка была нарисована на его лице. Он улыбался всю дорогу до самого низа. Клики-клики-клик-клик-клик! Улыбаясь, он раз за разом проделывал свой последовательный спуск по лестнице, изо всех сил стараясь закричать и внутренне сжимаясь от зловещего выражения на лице великана.

Через некоторое время великану, видимо, надоело, и, прежде чем пустить Джеффа снова, он поднял лестницу выше. Клики-клик-клик! Джефф рухнул на пол головой вниз, и искры посыпались у него из глаз. Зловещее лицо великана стало еще более зловещим, и он поднял лестницу еще выше. Клики-клик-клик! Это был последний спуск Джеффа.

Голодевушки

Приглашаем девушек с Зовом, Задором и Загаром для рекламы товаров наших клиентов на Три-ви…

«Содействие Талантам»

Здание «Сеспол», офис 1400

Идеалия

Я вернула газетную вырезку посетителю. Перед тем как бросить эту вырезку на мой прозрачный письменный стол, посетитель сообщил мне: у него есть веские причины подозревать, что Амос Курилман, вместе с женой руководящий агентством, на самом деле сутенер.

— Полагаете, это прикрытие для девушек по вызову?

Сеспол кивнул головой в парике, не сводя взгляда с того места, на котором тот остановился, когда он уселся передо мной, — с моих ног.

— Вопиющее прикрытие, мисс Райнхарт. Девицам даже хватает наглости проживать в самом здании. И их сотни! В вестибюле установлена электронная система наблюдения, которая включается сразу как стемнеет, и в записях ни одно лицо не попадается более двух раз. «Сеспол скай-райз» — респектабельное офисное здание, предназначенное исключительно для респектабельного бизнеса. В течение дня девушки поднимаются в офис 1400, где предположительно проходят собеседование; после этого девушки спускаются вниз и отбывают. Целые-невредимые. Но если мои другие арендаторы когда-нибудь хоть мельком увидят других девушек, которые уходят и приходят в эту контору, эти арендаторы не просто не станут продлевать новый договор аренды, они потребуют аннулировать существующий!

— И вам нужны доказательства того, чем эти другие девушки занимаются, чтобы лишить Курилмана лицензии.

— Доказательства уровня «пойман с поличным». Нечто осязаемое, что я смогу предъявить ему и что заставит его позорно бежать в ночь, поджав, так сказать, хвост (ха-ха!), но так, чтобы об этом ни в коем случае не пронюхала пресса. Иными словами, порно-фото, хардкор.

— Я беру 300 долларов в день плюс расходы, — сказала я с бесцеремонностью Филлипа Марлоу, которую приберегаю для подобных случаев. — Семьсот баксов аванс.

— Многовато за то, чтобы нащелкать грязных картинок.

— Все не так просто. Прежде чем сделать снимок, мне придется разведать обстановку, а это означает работу ногами. Кстати, треугольный рубец на колене, которое вас так пленило, остался мне на память об одном полуночном происшествии, когда я была совсем мелкой и упала на пивную банку.

Он поднял на меня бледно-голубые глаза и взглянул в лицо. Хихикнул. Затем, внезапно перейдя к делу, поднялся, достал из висевшей через плечо сумки и отсчитал четырнадцать пятидесяток и выложил их на мой стол.

— Надеюсь, вы оправдаете свою репутацию.

— С лихвой.

«Д. Д. Райнхарт. Частный сыск, — значилось на двери моего офиса. — Если я не сумею выяснить то, что вы хотите знать, не сумеет никто».

Небоскреб «Сеспол» вздымается подобно стеклянному фаллосу между двумя куполами-стоянками электромобилей, напоминающими тестикулы. Я в одном из последних нашла, где с грехом пополам припарковать мой «Блю-Джей», вошла в собственно здание и поднялась в главном лифте на четырнадцатый этаж. Психоделические стены, огромный ковер с ворсом по колено, позолоченные двери с выдавленными надписями, настоящий антикварный пожарный топор, висящий в утопленном в стену стеклянном шкафу… Дверь, которую я искала, оказалась двустворчатой. «Содействие», значилось на одной створке, «талантам» — на другой. Двери отворились от моего прикосновения, и я ступила в обширную приемную.

Очередной ворсистый ковер. Убойные кресла, художественно расставленные вдоль светлых стен. Длинный и низкий центральный стол в чешуе популярной периодики. Письменный стол красного дерева, за ним — крупная темнокожая женщина. Табличка с именем: «Сесилия Сторми Курилман». Слева от стола — внутренняя дверь.

Час был ранний (9:30 или около того), однако почти все кресла были заняты кандидатками с заполненными заявлениями в руках или еще заполняющими заявления. Я взяла из стопки на столе бланк заявления и под холодным взглядов Сесилии Сторми Курилман, упертым мне в спину, направилась к одному из свободных кресел.

Заполняя форму, я одновременно заполняла лакуны, касающиеся других кандидаток, бросая на них coups d'oeils, мимолетные взгляды. Soi-disant[28]Зов, Задор, и Загар были представлены в различных пропорциях и сочетаниях. У одной из кандидаток были ножки как у носорожки; у других — лица как пицца. У третьей было пузцо, и она напоминала отставную уличную девку. Однако на трех или четырех телок мой клиент Сеспол клюнул бы с ходу. Закон средних чисел.

Ряд вопросов в анкете озадачил меня: «Как вы коротаете вечера? Вы часто выходите прогуляться? Имеете ли вы какое-то отношение к следующему: “Объятия Амура”, отель “Халкион”, “Трист-Инн”».

Я ответила так: «Смотрю Три-ви», «Нет, никуда» и «Нет» соответственно. Далее я вписала свой профессиональный псевдоним — Нэнси Дрю — и сообщила адрес квартиры, которую снимала под этим именем. Номер телефона не требовался — довольно странно в эпоху ежемесячной доставки почты. Заполнив анкету, я отдала ее мисс Курилман. Та свернула листок в трубочку, вложила в цилиндр и отправила цилиндр в зев пневмотрубы.

— Пожалуйста, посидите еще, мисс Дрю, мистер Курилман примет вас в порядке очереди.

Я убивала время, пытаясь мысленно разделить 700 сеспулов-ских долларов аванса между моими кредиторами таким образом, чтобы осталось на комплект новых шин для моего «Блю-Джея». Тем временем кандидатки, стоявшие в очереди передо мной, одна за другой проходили в кабинет к мистеру Курилману. Через некоторое время я заметила, что те, что входили во внутреннюю дверь, всякий раз выходили оттуда после кого-то, а не сразу, из чего я сделала вывод о существовании некой промежуточной ожидальни между комнатой, где сидела я, и комнатой, где Курилман проводил собеседования (по словам Сеспула, в этом офисе было целых шесть комнат). Эта ожидальня оказалась уютным маленьким вестибюлем с единственным комфокреслом и трельяжем вроде тех, что можно найти в бутиках. Когда я невольно встала перед створками трельяжа, зажегся неяркий, но всюду проникающим свет, идущии непонятно откуда, и осветил меня со всех возможных углов. В этом льстивом сиянии я грациозно повернулась, пригладила челку и убедилась, что соски, которые я ради такого случая подкрасила оранжевым, торчат из своих глазков точно под углом 90 градусов.

Наконец внутренняя дверь внутрь отворилась, и появилась кандидатка, которая вошла передо мной. Маленький человечек лет сорока с хвостиком в розовом парике, поманил меня, приглашая войти. («Нэнси Дрю, верно? Приятно познакомиться, Нэнси». — «Благодарю вас, сэр. Мне тоже очень приятно познакомиться с вами», и т. д.) Осмотрев меня со всех сторон и сглотнув (те, кому от 16 до 60, сглатывают, а те, кому за 60, пускают слюни), он как будто бы наугад открыл затрепанный экземпляр «Герцогини Амальфи», подал мне и попросил меня читать за графиню.

«Герцогиня:

— «Хочу я, чтобы ты свою Фортуну

Повел на ложе брачное сейчас…»[29]

За чтением я заметила, как он украдкой вытащил у меня из сумочки носовой платок и спрятал в карман.

Когда я закончила, он сказал:

— Прекрасно читаете, мисс Райнхарт.

И забрал у меня книгу.

— Ваша осанка мне также очень нравится.

Еще раз сглотнул, еще раз окинул меня взглядом.

— Мы с вами свяжемся.

«Как? — подумала я. — Голубиной почтой?»

Официально базы мастер-данных, содержащей все актуальные сведения обо всех частных лицах старше 21 года и подсоединенной, точно огромная сеть, к каждому компьютеру в каждом полицейском участке страны, не существует. Но любой частный сыщик, который не даром ест свой хлеб, знает, как обстоят дела на самом деле, и имеет в своем ближайшем окружении служащего полицейского участка, который за нужную сумму охотно представит ей или ему требуемые сведения о некоем интересующем сыщика лице.

Мой контакт, белый мужчина (кличка «Глория») работал в полицейском участке № 2. Он добыл мне следующие данные о Курилмане (сведения, не имеющие отношения к делу Курилмана, опущены):

Род.: Уичита (Канзас), 2 января 1978.

Обр.: диплом Университета Грэй по специальности «Торговые и деловые связи».

История супружеских отношений: заключен брак с Сесилией Сторми 6 февраля 2008, детей нет.

30 марта 2009: образовал совместное предприятие с Томом Вентвортом; регистр, серт. «Производство голографического оборудования». Предприятие ликвид. 10 февраля 2017; мебель, оборуд. проданы с аукц. 14 февраля 2017.

16 сентября 2017: открыл агентство по поиску талантов, регистр. серт. «Содействие талантам».

20 мая 2018: перевод «Содействие талантам» из Уичиты (Канзас) в Цинциннати (Огайо).

6 января 2019: перевод «Содействие талантам»» из Цинциннати в Идеалию.

Полицейское досье: отсутствует.

Парапсиходиагноз: фетишизм; циклотимия.

Я получила от Глории еще два слива данных (и вновь материалы, не относящиеся к Курилману, опущены):

Сторми, Сесилия

Род.: Уичита (Канзас), 11 июля 1980.

Обр.: среднее образование (12 кл.), выпущена 19 января 1998. Прошла интенсив «Скоростное преподавание» в марте-августе, 2017.

История супружеских отношений: муж — Амос Курилман, брак заключен 6 февраля 2008; детей нет.

30 марта — 10 февраля 2017: секретарь-помощ. в компании «Производство голографического оборудования».

16 сентября — 2 января 2019: секретарь-помощ. в агентстве «Содействие талантам».

Полицейское досье: арест за нарушение норм морали, Уичита (Канзас), 4 декабря 2001; оштрафована и освобождена. Арест за

сводничество, Уичита (Канзас), 17 августа 2005; оштрафована и освобождена. Арест за содерж. публ. дома, Уичита (Кан.), 20 ноября 2007; оштрафована и освобождена.

Парапсиходиагноз: вероятна личностная психопатия.

Вентворт, Том.

Род.: Уичита (Канзас), 11 июля 1977.

Обр.: диплом инж. — механик., Халгерский технологический институт.

Увлечение: собиратель произведений искусства.

История супружеских отношений: нет.

30 марта 2009: образовал совместное предприятие с Амосом Курилманом; регистр, серт. «Производство голографического оборудования». Ликвидировано 10 февраля 2017.

19 июня 2018: переезд из Уичиты (Канзас) в Цинциннати (Огайо).

21 февраля 2019: переезд из Цинциннати (Огайо) в Идеалию. Последний известный адрес: Сикамор-стрит, 161. Местопребывание в настоящее время неизвестно.

Полицейское досье: отсутствует.

Парапсихо диагноз: шизоидный тип; вероятен прогрессирующий алкоголизм.

На парковке полицейского участка я забралась в свой «Блю-Джей» и закрыла дверцу. В тот же миг кто-то забрался в мою машину с другой стороны и закрыл дверцу. Золотой парик с локонами до плеч; глаза, синие, как Средиземное море; кривоватый нос; широкие скулы; щеки, только начинающие дрябнуть. Пастельная рубашка, обтягивающие слаксы из блестящего материала «акулья шкура», ботинки со стразами.

— Позвольте представиться, мисс Райнхарт, я, Джино Одрусси.

В зеркало заднего вида я заметила троих здоровенных качков, облокотившихся на капот «Хоука».

— Представляться не обязательно, — ответила я Джино. — Я видела вашу фотографию в отделе светской хроники «Идеалии сегодня» как минимум тысячу раз. Мне нравится, как вы сидите на пони — на том, которую ваши девочки подарили вам на день рождения.

Обезоруживающая улыбка не дрогнула ни на миллиметр.

— Рад, что вы упомянули моих девочек, мисс Райнхарт. Ведь это из-за них я здесь. Я оберегаю их и забочусь о них как отец, и мне не нравится, когда в это вмешиваются посторонние.

До меня начало доходить.

— Продолжайте.

— По своим каналам я узнал, что вас наняли, чтобы вы предприняли шаги, которые могут разрушить непреходящее финансовое благосостояние некоего Амоса Курилмана. Это было бы хорошо, мисс Райнхарт, если бы не одно обстоятельство. Дело в том, что Амос Курилман — мой поганец, исключительно мой.

— Почему это он исключительно ваш?

— Его девушки работают на территории моих девушек. Это плохо. Очень плохо. Но еще хуже их демпинг. Мои девушки берут 600 долларов за ночь, из которых я получаю лишь скромные 33 и 1/3 процента. А вот его девушки берут всего 400 долларов за ночь, и это означает, что либо он работает себе в убыток, либо забирает у них 50 процентов их заработка. Не думаю, что девушки позволяют ему так с собой обращаться, значит, остается только один ответ: он работает себе в убыток, чтобы выдавить меня из бизнеса.

— Всем известно, — сказала я, — что все девушки по вызову в Идеалии присягнули на верность вам. А если так, откуда он берет девиц?

Красноречивое всплескивание рукой. Печально качнулся пудреный парик. Я мгновенно поняла, что он врет, когда Джино ответил:

— Понятия не имею.

На смену обезоруживающей ухмылке пришла мрачная косая ухмылка.

— Но, откуда бы он их ни брал, — продолжил он, — я намерен раздавить его. Собственноручно. Вот почему мне не хотелось бы, чтобы хорошенький частный сыщик вроде вас вставал у меня на пути — тогда мне придется раздавить и ее.

Джино тайком сглотнул, кривая ухмылка растаяла, вернулась обезоруживающая улыбка. Его рука подобралась ко мне, словно щеночек и сжала мое правое бедро.

— Пожалуйста, не заставляй бедного Джино уродовать такое великолепное произведение искусства. Разве недостаточно того, что одна Венера уже лишилась обеих рук?

Я прогнала щеночка.

— Выметайся из моей машины, чертов калабрийский ублюдок! — велела я.

Улыбка словно примерзла к лицу Джино, пока он выполнял мое указание. В зеркало заднего вида я увидела, как он присоединился к Трем Медведям. Когда я выехала со своего места на стоянке, улыбка все еще была на месте — широкая, во все зеркало. Солнечный свет позднего утра лился на парик Златовласки, создавая над ним ореол. Иллюзия была столь же эфемерной, сколь идиотской. Я выбросила ее из головы и влилась в поток машин, направляющихся к району Фруктовый Сад.

Здесь есть заповедные уголки для птиц, ведь правда? И для коал, тюленей и гиппопотамов. Тогда почему бы тут не устроить приют для алкоголиков?

Так определенно рассуждали про себя дизайнеры и проектировщики Идеалии, когда решили сохранить в центре своего образцового города кусок земли для тех его обитателей, которые могут в один прекрасный день ощутить себя неуютно в реальном мире и решат из него удалиться. Участок земли оказался яблоневым садом — отсюда и народное название этого района, — и именно поэтому, проехав силовое поле ворот и припарковав свой «Блю-Джей», я ощутила запах яблок.

Гнилых.

Тропинка поневоле петляла между деревьями; я зашагала по ней. На деревьях было столько боковых побегов, что едва виднелись ветви, из которых они росли. Гнилые яблоки, еще висящие на деревьях или усеивающие землю, были величиной с желудь.

Я шла мимо редких лачуг, слепленных из рубероида и деревяшек, подобранных на мусорной свалке, с батареями винных бутылок, выставленных перед дверями. Первый местный житель, на которого я наткнулась, крепко спал, лежа поперек тропинки. Я перешагнула через него и продолжила свой путь. Следующий абориген сидел под деревом. Этот был живой.

— Добрый день, — вежливо приветствовала его я. — Я ищу местного жителя по имени Томас Вентворт. Можете направить меня в место его обитания?

Местный житель мигнул. Он был трезв, однако отсутствующий взгляд безошибочно указывал на то, что остатки его мозгов спеклись уже довольно давно.

— Грврк, — ответил он.

Я пошла дальше. Еще один местный. Идет своими ногами. Шляпа с обвислыми полями, пальто, вьетнамки. Пальто кое-где поросло мхом.

— Любезный господин, — обратилась к нему я, — не знакомы ли вы случайно с джентльменом сорока лет, питающим склонность к механике, по имени Томас Вентворт?

Он пялился на мою сумку со свинцовыми прожилками так, словно чуял укрытые там две пинты мускателя, купленные мной после того, как я уехала с парковки участка № 2.

— Томас… э?

— Неважно, — отозвалась я и прошествовала вглубь Фруктового Сада.

С четвертым встреченным мной местным мне повезло больше.

— Его дом в лежбине, — сказал он мне.

Я понятия не имела, что значит «лежбина», но решила, что если пойду дальше по тропинке, то когда-нибудь туда приду, так и вышло. По гальке и битому стеклу журчал ручей, на усыпанных осколками берегах сидели на корточках аборигены различных габаритов и вида. Идя вдоль ручья, я набрела на местного, стиравшего носки, однако он не был тем, кого я искала. Это был новичок (кто, кроме новичка, даст себе труд стирать носки?) и относительно молод для алкоголика. Довольно молод и пал еще не столь низко, чтобы не сглотнуть при виде меня. Когда я проходила мимо, он хотел меня схватить, и пришлось двинуть его по руке сумочкой. Когда он кинулся на меня, я ударила его еще раз — по голове. И оставила его всхлипывать, сидя посреди реки.

Не слишком люблю алкашей.

У Вентворта не было почтового ящика с его именем, но, набредя на однокомнатный сборный домишко с цветочными ящиками под окнами, я не усомнилась, что этот дом его. В ящиках росли только винные бутылки, однако это обеспечивало некоторую индивидуальность, а Вентворт, не сомневалась я, не был обычным пьяницей.

Я поднялась по трем кривым ступенькам на шаткое крыльцо и заглянула внутрь сквозь дверь-ширму без москитной сетки.

— Томас Вентворт здесь живет?

Сгорбленная фигура на единственном в комнате стуле пошевелилась.

— Томас Вентворт умер. Упокоился с миром.

Я вошла, открыла сумку и быстро бросила ему на колени бутылку мускателя (как ни удивительно, ни одна не разбилась). Потом тихо присела у ближайшего окна. Вентворт открыл брошенную ему бутылку и разом опорожнил ее на треть. Когда он утер рот рукавом, я сказала:

— Через пять минут я уйду. Оставлю я вам или нет вторую пинту зависит от того, насколько откровенно и быстро вы станете отвечать на вопросы, которые я собираюсь вам задать. Всего несколько вопросов. Готовы? Вопрос первый: вы с Курилманом расстались друзьями?

В скудном свете, пробивавшемся сквозь листву и сочащемся в окна и дверь, я не могла отчетливо разглядеть его лицо. У пьяниц нынче не бывает лиц — только комья глины, которая упрямо оседает, сколько бы ее ни пытались вернуть на старое место.

Через некоторое время Вентворт отозвался:

— Курилман заплатил мне — столько, сколько я просил. Он знал, что я собираюсь сделать с деньгами. И знал, что через год или два я паду чересчур низко, чтобы построить другую машину, и что до тех пор я не буду пытаться это сделать. Нет, не скажу, что мы расстались друзьями, но и врагами мы тоже не расстались.

— Вы, конечно, шантажируете его.

— Постоянно. Но каждый раз беру понемножку.

— Машина, о которой вы говорили, — как она называлась?

— Голопликатор.

— И для чего она?

Вентворт прикончил вино и швырнул бутылку в угол.

— Неважно, что машина делает, потому что она делает это только временно, а в плане того, для чего я ее придумал, она вовсе ничего не делает. Я облажался.

— Курилман, похоже, так не думает. Он выкупил у вас бизнес. Почему?

— Не знаю.

— Прекрасно знаете.

— Ладно. Теперь я знаю почему. Но тогда я этого не знал.

— И поэтому вино?

— Юная леди, вино не бывает почему-то. Бывает просто вино.

— Я знаю, — сказала я. — Но вы лишь второй пьяница, который мне в этом признался.

— А х-хто был первый?

— Мой отец, — сказала я, вышла и закрыла дверь.

— Ди Ди Райнхарт, вот те на, — сказал один из типов, похожих на чиновников, тот, что повыше, когда на следующее утро я вышла из кафешки-автомата «Завтрак».

— Или это Нэнси Дрю? — спросил тот, что ниже ростом, и, взяв за руку, проводил меня к «Спэрроу», припаркованному позади моего «Блю-Джея».

Я чую агентов РБИ за милю. Может, из-за пудры, которую они сыплют на свои парики.

— Поехали кататься?

— В парк.

Зажатая между агентами на узком переднем сиденье, я смотрела на то, как улицы и проспекты разворачиваются передо мной в зелени кленов, платанов, лип и ясеней. Идеальный город, задушенный зелеными ветвями. Вокруг сомкнулся парк: пение птиц; по пятнистым от солнца газонам прыгают малиновки; влюбленные держатся за руки на скамьях, вырастающих из деревьев. «Когда я бодрствую и во мне брезжит свет — тогда и утро»[30].

Набравшись, отец, обычно глядел на задний двор и говорил эти слова, даже если уже стемнело.

Мой высокий конвоир припарковал «Спэрроу» напротив скамейки под дубом, мы втроем выбрались наружу и присели на скамью, я в середке.

— Мисс Райнхарт, — заговорил коротышка, — у нас есть ваш номер.

— Вы слишком много смотрите старых фильмов по Три-ви, — сказала я.

— Прикуси язык, сестренка, — сказал высокий.

Снова цитата из старого фильма.

— Что за шухер? — спросила я.

— Никакого шухера, дорогуша. Просто совет. Районная безопасность Идеалии уже занимается Курилманом, и нам не нужны посторонние, которые суют свой нос куда не надо. Один сознательный гражданин Идеалии — весьма видный — дал нам знать, что «Содействие талантам» — это прикрытие для торговли живым товаром, и мы уже вот-вот возьмем нашего парня.

— Левые доходы, верно?

— Можешь не сомневаться, и левые доходы тоже! Да, мы вот-вот его сцапаем! Верно, Берни?

— Точно, Сэм!

Меня ничто не обязывало рассиживаться здесь. Я это знала, и они это знали. Я встала.

— Не сомневаюсь, что сцапаете, — сказала я. — Сцапаете точно так же, как ваши пращуры, БРИ, сцапали Аль Капоне. Вы сцапаете его за то, что он не оставил чаевых официантке, но не поставите ему в вину неоплаченную пасту. А потом еще будете ходить и повсюду этим хвастаться.

С этими словами я направилась к обочине и остановила проезжающее электротакси.

— Мы еще устроим тебе аудит! — проорал мне в спину Сэм, когда я забиралась внутрь.

Я захлопнула дверцу.

— Валяйте! — рявкнула я в окошко.

«ДОМОХОЗЯЙКА ВИДЕЛА ДВОЙНИКА: якобы она своими глазами видела, как та выходит из отеля. Сегодня утром миссис Ральф Коммингер рассказала корреспонденту «Ровинг апдейте репортер», что, проезжая мимо отеля «Халкион», «заведения с сомнительной репутацией, куда сама бы никогда ни ногой», увидела, как она сама выходит из этой гостиницы», и т. д.

«ДЕВУШКА ПО ВЫЗОВУ, АРЕСТОВАННАЯ ЗА РАБОТУ БЕЗ ЛИЦЕНЗИИ, ИСЧЕЗЛА ИЗ ТЮРЕМНОЙ КАМЕРЫ, оставив там платье, трусики, туфли. Сегодня рано утром полиция, прибыв по вызову обеспокоенного гражданина, арестовала эс-корт-девицу, работающую без лицензии, когда та выходила из номера клиента в «Трист-Инн»; у нее также не оказалось и удостоверения личности. Конфисковав находящийся при ней конверт, полиция обнаружила в нем три стодолларовые и две пятидесятидолларовые банкноты».

«ПРЕДПОЛАГАЕМАЯ ДЕВУШКА ПО ВЫЗОВУ НАЧИНАЕТ НОВУЮ ЖИЗНЬ: ОНА ОТКАЗАЛАСЬ ПРОДОЛЖАТЬ ОТНОШЕНИЯ С КЛИЕНТОМ, ОТ КОТОРОГО РАНЕЕ ПОЛУЧАЛА ДЕНЬГИ, заявив, что она — почтенная домохозяйка. Вчера вечером Джеймс П. Роуи, арестованный вчера вечером за приставания к Марианне Мори, настаивает на том, что та — девушка по вызову, которой он три дня назад заплатил за ее услуги 400 долларов в отеле «Объятия Амура» и т. д.

Я не стала утруждать себя тем, чтобы полностью прочесть отобранные для меня автоматическим селектотроном статьи из

«Идеалия апдейте». Картина была ясна. Пришла пора заработать свои 700 долларов.

Поскольку сделать это я могла только вечером, я решила взять до тех пор выходной.

И не слишком удивилась, когда, вернувшись к себе, обнаружила в квартире Златовласку и Трех Медведей (замки, считывающие отпечаток пальца, при всей их хваленой невзламываемо-сти не представляют большой проблемы для профи). Златовласка сидел в одном из моих любимых кресел; напротив него, тесно прижавшись друг к другу, уместилась на диванчике троица «медведей».

— Кто-нибудь хочет пива? — спросила я.

Глаза у Трех Медведей загорелись, но Джино покачал головой.

— Мы пришли по делу Курилмана, мисс Райнхарт, как вы, без сомнения, догадались. По непонятным причинам вы не захотели оставить нам разборку с поганцем. Отлично; значит, теперь у вас два выхода. Можете по праву занять место рядом с Венерой Милосской (минус обе руки) или можете сказать, где Курилман берет своих девочек, что очень волнует меня, уважаемого городского налогоплательщика, и озадачивает — тайна, которую вы, прекрасный частный сыщик, несомненно не могли к этому времени не раскрыть.

Я присела на диванницу.

— Может, на Марсе?

— Он берет их, как вам отлично известно, — сказал Джино (на его лице боролись обезоруживающая улыбка и оскал, причем последний понемногу одерживал верх), — заманивая домохозяек, фабричных девушек, официанток из пиццерий и тому подобных простушек в свой офис при помощи хитрого объявления в разделе рекламы «Идеалия сегодня». Там он запускает магическую метаморфозу, позволяющую домохозяйкам, официанткам, фабричным работницам и прочим простушкам уйти через ту же дверь, через которую они вошли, и одновременно позволяющую тем, кто прошел отбор как девушки по вызову, приносить потом прибыль Курилману, обслуживая клиентов по сниженному тарифу за 400 долларов. Я хочу знать одно: как ему удается проворачивать такие фокусы?

Моя квартира — на самом верхнем этаже, а значит, снабжена световыми люками и получает львиную долю солнечного света. Комната сияла от солнца, и над париком Джино уже формировалось проклятое сияние. Славься, Юпитер. Capo di tutti сарі. На-

следник добычи Кастелламмарской войны, наследник сменявших одна другую империй Массерия, Маранцано, Лучано, Дженовезе, Гамбино, Луччи и Бомбастино. Бог в блестящем костюме из акульей кожи и в парике, высокомерно шагающий по мазохистам, пресмыкающимся у его ног…

Нет, Джино, нет. Это не обо мне.

— У Курилмана, — сказала я, — есть машина вроде большой мясорубки. Его жена закладывает внутрь девицу, добавляет по вкусу сахар, соль и разные пряности — все что нужно, Курилман крутит ручку. И из каждой заложенной девушки получаются две, одна для его бизнеса, а другая идет восвояси обратно к своему Три-ви, на фабрику или к подносам с пиццей и спагетти…

В секретном ящичке диванницы, так, чтобы я могла удобно достать его правой рукой, лежал полностью заряженный пистолет-разрушитель, но он не понадобился. На лице Джино еще некоторое время боролись мрачная ухмылка и обезоруживающая улыбка, но ни одна не одержала победы. Исчезли обе. Обе. Он поднялся и молча прошел к двери. Три Медведя двинулись следом, косясь на меня, когда проходили мимо. Не то чтобы не веря в такой исход, но с облегчением. Поскольку, если бы Джино отдал им приказ, они не смогли бы его исполнить. Это была и его, и их ахиллесова пята.

Проведя день в хлопотах и приятном отдыхе (устроила постирушку и перечитала «Чуму» Камю), я приготовила легкий ужин и съела его при свечах за маленьким обеденным столом, накрытым дамасской скатертью. Я пока не трогала сеспуловские 700 долларов (мой принцип — не тратить деньги клиента до тех пор, пока я их по-настоящему не заработаю); когда это случится, я куплю себе стейк, который вожделела не одну неделю, и, может быть, добавлю к нему картошку-фри и зеленый салат с огурцами и помидорами.

В одиннадцать вечера я припарковалась напротив главного входа в небоскреб Сеспула; моя камера «Лазероид» лежала в сумочке на сиденье рядом со мной. Освещение в Идеалии не идеальное; как во всех обычных городах, тут разрешается оставлять в жилых и деловых районах маловаттные лампы, а фонари ставят только на углах улиц. Идея примерно такова: «Общегосударственный переход на солнечную энергию не за горами, но до тех пор, пока мы к нему не пришли, нам придется поэкономить». Подобные доводы имели бы смысл, если бы: (1) экономия распространялась и на Три-ви, (2) если бы экономия применялась и к беспорядочному использованию энергии в дневные часы. По сути, идея в целом сводится к психологическому фокусу, чтобы успокоить граждан, пока Рим горит.

Большая часть окон в небоскребе Сеспула не горела, но в нескольких в эти ночные часы брезжил слабый свет; одно из таких окошек находилось на четырнадцатом этаже. Был ли это офис 1400, я не знала.

Электромобилей было мало, пешеходов еще меньше. Время ожидания я коротала, пытаясь разыскать выпавший из истории Курилмана параграф. Я знала, чем он занимается и где — где-то в офисе 1400. Правда, я, не имея технической жилки, понятия не имела о том, как именно он это делает, но он это делал, а если так, почему он не проделал это со мной? Я ведь видела, как он сглотнул, верно? И где в этой схеме место Сесилии Курилман? Наверняка ей отводится более значительная роль, чем просто секретарь, кем она представляется?

К главному входу подъехало электротакси, из дверей вышла девушка в платье и села в такси. Голодевушка? Фонарь на углу был слишком далеко, чтобы хорошо освещать происходящее. Разглядеть что-то было сложно, и сказать что-либо с уверенностью я не могла.

На всякий случай я решила дождаться повтора и не села на хвост такси.

Через некоторое время подъехало новое такси, из дверей небоскреба вышла другая девушка, села в машину и уехала. На этот раз я поехала следом.

Я знала Идеалию как свои пять пальцев, и не успело такси проехать три квартала, как я уже поняла, что направляется оно в «Прист-Инн». Поэтому я обогнала такси и припарковалась на другой стороне улицы в тот самый миг, когда оно подъехало к главному входу. Девушка в платье вышла из такси, расплатилась с водителем, достав деньги из туфли (сумочки у нее не было), и побежала по обсаженной кустами дорожке к дверям. Когда она входила, я более-менее разглядела ее в тусклом свете гостиничных фонарей и что-то в ней — что именно, я так и не смогла понять — испортило мне настроение. Ощущение напоминало де-жавю — по крайней мере было таким же кратким и неуловимым, и я не успела понять, в чем дело.

К тому моменту, как я вошла в холл, девушка уже поднималась на лифте. Указатель остановился на цифре 5. В холле никого не было — само собой, в такой-то поздний час. Возле лифта на-

ходилась кнопка вызова ночного портьє. Рядом с кнопкой висел список гостей гостиницы «Прист-Инн».

По правилам Идеалии такие списки полагалось обновлять каждый день. Читая его, я знала, что просматриваю фамилии гостей не десятилетней с хвостиком давности.

Только три номера на пятом этаже были заняты: 502 — Джоном Олмсом, 507 — Клинтоном Адамсом и 510 — Чарлзом Провено. Вычислять псевдоним несложно, а я искала именно псевдоним. Почему? Потому что псевдопрестижные отельчики вроде «Прист-Инн» предназначаются для обслуживания иногородних постояльцев со средним достатком, а иногородние постояльцы со средним достатком, любящие покувыркаться с девушками по вызову, как правило пекутся о своем добром имени.

Я остановила выбор на «Клинтоне Адамсе». От него тянуло как раз тем самым псевдопрестижным душком.

Прежде чем подняться, я немного подождала. Этикет — de rigueur — требовал, чтобы девушки по вызову немного поболтали с клиентом, прежде чем прыгнуть к нему в постель, и вряд ли голодевушки Курилмана стали бы нарушать эти правила. Клиента тоже следовало учитывать. Иногда они зажаты и их требуется расслабить.

Откуда я знаю? Вращалась в близких кругах, вот откуда.

Ожидая, я проверила «Лазероид» и убедилась, что тот полностью заряжен. Через десять минут я вошла в лифт, который должным образом вернулся в вестибюль, и велела поднять меня на пятый этаж. Узкий коридор с кричаще-пестрым ковром. В концах коридора по сорокаваттной лампе. Стены в неряшливых, словно вырастающих из них, розах. Остановившись напротив номера 507, я положила «Лазероид» на пол, достала из сумочки пузырек и выдавила в замочную скважину несколько капель жидкой отмычки (по очевидным причинам в гостиницах никогда не использовались замки, распознающие отпечатки пальцев). Потом убрала пузырек и вооружилась «Лазероидом»

Планировка псевдопрестижных гостиничных номеров — сама простота: кровать у одной стены, напротив на стене Три-ви; два стула: один напротив арки, ведущей в душевую кабинку, другой у кровати; столик. Освещение обеспечивает единственная лампа на потолке, один включатель помещается на панели в изголовье кровати, другой — слева от двери.

Я выждала шестьдесят секунд, необходимые для того, чтобы жидкая отмычка сделала свое дело, потом повернула ручку двери, вошла и включила свет. «Лазероид» я заранее нацелила в нужную сторону. Когда в видоискателе появилась кровать, я повернула записи, и недолгая вспышка лазерного луча явила моему правому глазу то, что записывала голокамера: клиент Курилмана яростно трахал…

Меня!

Маленькая шлюшка дематериализовалась без пятнадцати восемь на следующее утро. Всю ночь я простояла у двери на страже, чтобы эта штучка не улизнула и еще больше не опорочила мое доброе имя.

Я затолкала ее пошлую одежонку под кровать (а до того заставила ее снова одеться). «Клинтон Адамс» давно уже сделал ноги. Не знаю, что потрясло его больше — то, что, оглянувшись на дверь, он увидел через плечо меня, или выражение моего лица. В любом случае он оделся и спешно отбыл.

Когда я снова уселась за руль своего «Блю-Джея», меня еще потряхивало, и, чтобы успокоиться, я прокатилась по парку. Ближе к десяти я поднялась на лифте на четырнадцатый этаж сеспу-ловского небоскреба. Первым делом я треснула с размаху сумочкой по стеклянной двери ящика, в котором лежал старинный пожарный топор. Стекло разлетелось, я схватила топор и вошла в приемную «Содействия талантам». Златовласка и Три Медведя уже были там, а еще Берни и Сэм. Мисс Сесилия Сторми Курилман сидела за своим столом красного дерева, спокойная, точно смуглый военный крейсер, и пристально смотрела в точку пространства прямо над головой Златовласки. Ее муженек метался по ворсистому ковру, заламывая руки, и твердил: «Что за другие девушки? Что за другие девушки?»

Все разинули рты, когда вошла я с топором.

Я пошла мимо них, пинком выбила внутреннюю дверь, вошла во внутреннюю комнатку ожидания и вдребезги разбила там чертово зеркало. За зеркалом стояло нарядное, словно рождественская елка, многоярусное сооружение из кристаллов, трубочек, проводков и прочих деталек. Его я тоже грохнула. За устройством открылись, отделенные от меня звуконепроницаемым парастеклом, сливки вчерашнего урожая голодевушек — они в поношенных пижамках полулежали на студийных кушетках, не отрывая глаз от экрана обучающего внушителя. Бракованных не было ни одной.

* * *

Никто не пытался помешать мне уйти. Я вернула топор в его держатели в разбитом ящике, спустилась вниз, села в «Блю-Джей» и укатила домой.

По дороге я остановилась возле городской публичной библиотеки и предприняла кое-какие запоздалые поиски.

— В лазерной голографии, — объясняла я на следующее утро Сеспулу, — лазерный луч разделяется посредством зеркал. Один из двух результирующих лучей используется для освещения объекта, а отражение объекта проецируется на фотографическую пластинку. Второй луч зеркало отражает прямо на пластинку. Это опорный луч. На пластине опорный луч встречается с отраженным от объекта лучом; происходит интерференция, создающая рисунок. При направлении на пластину одного только опорного луча, проходящие через нее лучи создают на основе интерференционной картинки точную трехмерную копию объекта. От этого и отталкивался Томас Вентворт, когда взялся изобретать свой «голопликатор».

Для разнообразия взгляд Сеспула был направлен не на мои колени, а поверх стола мне в лицо.

— И вы ее разбили — эту машину?

— Вы отлично знаете, что да. Вы же меня покрываете, верно?

— Да. Но не ради вас. А ради «Сеспул билдинг»… Но зачем вы разбили машину? Явно не для того, чтобы помешать Одрусси наложить на нее лапу? Он не смог бы это сделать — не в присутствии РБИ.

— В присутствии Сесилии Курилман все-таки мог. Машина Вентворта, — продолжила я, — использовала только основные принципы лазерной голографии. И выходила за их рамки так же далеко, как четырехмерная геометрия выходит за рамки планиметрии. Машина могла создавать полноразмерные 3D-образы в пространстве, причем такие убедительные, что они обретали собственную реальность. Для неодушевленных объектов продолжительность такой реальности столь мимолетна, что практически равна нулю. По причинам, о которых мы никогда не узнаем, только объекты, состоящие из живых клеток, существовали в собственной реальности в течение заметных промежутков времени — для человека это около сорока шести часов. Но целью Вентворта не была голопликация людей — он не любит людей. Ему хотелось собирать неисчезающие голокопии objects d’art.

После того как выяснилось, что голокопии отказываются быть реальными дольше мгновения, он разочаровался в своем устройстве, и когда Курилман предложил выкупить ее — машина, созданная во время существования компании, принадлежала компании — тот ухватился за этот шанс. Благодаря своей милой натуре, жена Курилмана мгновенно увидела возможности нового аппарата. По заключении сделки она прошла интенсив по ускоренному преподаванию. Через шесть месяцев они создали «Содействие талантам».

— А зачем ускоренное преподавание? — спросил Сеспол.

— Голопликатор, ясное дело, не мог голоплицировать разные тонкости вроде индивидуальности черт характера, полученного образования и т. д. Вероятнее всего, все, что доставалось копии, была телесная оболочка и пара-тройка основных физических возможностей. Сесилия Сторми Курилман располагала чересчур малым временем, даже при наличии внушителя, чтобы многому обучить голодевушек, но ей это и не было нужно. Какое образование нужно ходячей говорящей развратной кукле?.. Теперь вы все поняли, мистер Сеспол?

— Теперь понял.

Сеспол улыбнулся мне. Злобно.

Он знал! Он знал!

— А теперь, мисс Райнхарт, — сказал он мне, протягивая руку, — поскольку я платил вам не за расследование деятельности Курилмана, то если вы просто передадите мне порнофото, за которые я вам заплатил, обещаю не держать на вас зла, забыть о негативной атмосфере, которую вы создали вокруг Небоскреба Сеспула, и с легким сердцем уйти своей дорогой.

Я вытащила из сумочки полученные от него четырнадцать пятидесяток и положила на стол.

— У меня нет порнофото. Я забыла зарядить «Лазероид».

Не переставая улыбаться, он расстегнул свою сумку, вытащил и отсчитал еще четырнадцать пятидесяток и положил рядом на стол.

— Думаю, фото есть.

— Забирайте ваши грязные деньги и проваливайте!

Он хихикнул. Потом медленно поднялся, собрал со стола все двадцать восемь пятидесяток и засунул в сумку. Когда он еще раз усмехнулся, я повернулась к нему спиной. Я услышала, как

он вышел в дверь. Смеялся, смеялся и смеялся, удаляясь по коридору…

Нэнси Дрю, девушка-детектив.

Ди Ди Райнхарт, частный сыщик.

Иногда по ночам я поднимаюсь на крышу своего дома и сижу там в шезлонге, смотрю на звезды. На свою звезду. На Арктур, если вам интересно. Красно-оранжевый, холодный, далекий. И все же он вовсе не моя звезда. У виноградной лозы множество лиц, вино получают тысячей способов. Мое тело — весенний сад, вокруг которого я воздвигла стену. Когда я пишу, я подражаю Чандлеру, Хэммету и Спиллейну, но все это время мне дико хочется написать нечто прочувствованное в духе бедняги Скотта.

Я сижу в шезлонге под звездами и плачу.

Ди Ди Райнхарт, частный сыщик…

Крутая Нэнси Дрю.

Принцесса Аккира

Гарри Вествуд, веривший в чудовищ (он убил семерых), остановился на ночевку у извилистого ручья, стекавшего по склону Алого Холма. Надув палатку, он включил переносной походный очаг; потом открыл термоупаковку с ужином и термобанку кофе и присел у очага. Ужинал он под звездами.

Ружье Гарри держал под рукой. Это был новенький «Фольц-Хедир», собранный так мудрено, что ствол, спусковой механизм и обтекаемый приклад казались единым целым. Ружье он предпочитал держать поближе, потому что сразу за холмами был замок Папсукила и огр мог бродить неподалеку. Вествуд на это и рассчитывал. Если бы сегодня ночью ему удалось убить Папсукила, половина работы была бы сделана. Вторая половина — освободить принцессу — тогда бы стала пустячной.

Не требовалась объяснять, что, убив огра, Вествуд должен будет убить и его верхового зверя, поскольку в контракте значилось «истребить обоих чудовищ». (Офис Галактического управления никогда не употреблял слова «убить», ведь в биологическом смысле невозможно убить создание, которое никогда не рождалось. Тем не менее Вествуд знал, что из умирающего Пап-сукила хлынет настоящая кровь, и из Морги, его скакуна, тоже, и лично для него слово «убить» было самым подходящим).

Когда дошло до кофе, он закурил сигарету. Солнце село, и похолодало градусов на десять. Ночи в Аккире были холодные, несмотря на то, что эта крохотная страна находилась в экваториальной зоне планеты Благослови-Господи-Сей-Мир. Но пока что он грелся у походного очага; потом, отправившись спать, он включит в палатке встроенный обогреватель. Настоящий домашний уют. Но уют его не радовал, и он поймал себя на том, что думает об аккирских девушках, которых видел утром в маленькой местной деревушке, откуда отправился в путь. Аккирцы, примитивный народ, физически были одной из самых красивых рас в Галактике, и теперь девушки резвились в его памяти, словно нимфы. Он так увлекся приятными легкими воспоминаниями, что, когда к его костру из темноты вышла аккирская девушка из плоти и крови, он вздрогнул от неожиданности.

Вествуд вскочил на ноги, сжимая ружье. Он напряженно вглядывался в тьму у нее за спиной и напрягал слух, силясь расслышать даже самый слабый необычный звук. Но он никого больше не увидел, а слышно было только журчание ручья, тихое стрекотание насекомых, да вполне настоящее потрескивание костра.

— Я Хайсидра, — сказала девушка.

Принцесса!

— Как ты убежала?

— Он иногда дает мне убежать, чтобы потом поймать снова. Такая игра.

Они говорили на аккирском, который Вествуд выучил ускоренным методом. У девушки были глубокие темные глаза. Черные волосы были влажными и липли к лицу, и Вествуд подумал, что она, наверное, искупалась в ручье. Ее легкое одеяние из цельного куска ткани походило на саронг; пришла она босиком. Ростом она была почти с Вествуда, а ее узкое лицо с чистыми линиями лба, носа и подбородка вполне подходило принцессе. Вествуд вспомнил, что она никакая не принцесса, что деревенские называли ее так просто потому, что она живет в замке. В представлении этих людей в замках жили только принцессы, по своей ли воле или по принуждению. До того как Папсукил ее похитил, Хайсидра была простой молочницей. И, вопреки производимому впечатлению, молочницей оставалась.

— Если он позволил тебе сбежать, то, наверное, теперь тебя ищет.

— Да. Сейчас наверное ищет.

— Он обижал тебя?

— Нет.

— Есть хочешь?

— Нет. Я хорошо поела. Я ем не то, что ест он, — быстро добавила она. — Он охотится на небольших зверьков, и я их готовлю.

— Подождем его.

— Зачем ты — убивать чудовищ, которых создают люди вроде аккирцев.

— Мы не создавали Папсукила. Однажды он въехал в нашу деревню и забрал двоих детей. Наши воины выследили его до замка и попытались убить из луков, когда он вышел из ворот, но стрелы отскакивали от его железного одеяния, а он только смеялся. Он снова и снова приезжал в деревню и забирал детей, а потом стал ездить и в другие деревни. Но наши воины так и не могли с ним справиться. Однажды он приехал в деревню, увидел меня и забрал. Видите, это не мы создали его.

— Но когда он появился в первый раз, все уже знали, кто он такой.

— Конечно. Родители рассказывали нам о нем, а им рассказывали их родители. Мы знали, что когда-нибудь он появится.

Вествуд рассмеялся.

— Вот потому он и появился.

— Потому что мы знали?

— Потому что вы его создали.

Он увидел, что она все еще не понимает. Он и не ожидал, что поймет. Примитивные люди были не способны уразуметь, что если достаточное их число достаточно долго будет верить во что-то, то оно станет правдой и их невежество — секрет «успеха».

Над холмами раскатился гром. Звук нарастал, и Вествуд понял, что это стук копыт Папсукилова скакуна.

— Он ищет меня, — сказала Хайсидра. — Мне пора.

— Нет, — сказал Вествуд. — Оставайся у костра, где он сможет заметить тебя. Я спрячусь за деревьями, и, когда он появится, убью его и его скакуна.

— Нет! Это он убьет вас!

Девушка развернулась и убежала во тьму.

Вествуд со всех ног бросился за ней, но увидел только, как она исчезает в роще у подножия ближайшего холма. Он понял, что ему не поймать ее, и вернулся к костру. Грохот копыт стих, и, взглянув на холмы, он увидел на фоне ночного неба силуэт всадника. Он вскинул ружье к плечу, но не успел прицелиться — всадник исчез. Он задумался, заметил ли его Папсукил. Опять послышался стук копыт, теперь более медленный, и Вествуд понял, что огр спускается с холма. Внезапно донесся слабый крик, а через мгновение Папсукил на скакуне появился на другом холме. Вествуд увидел, что девушка уже у него.

Силуэт исчез. Гром загремел снова, на этот раз затихая, и окончательно затих вдали. Вествуд выругался. Если бы Хайсидра не запаниковала, он бы уже свалил и Папсукила, и его скакуна.

«Видел ли меня людоед?» — подумал Вествуд. Вряд ли. Но огр мог заметить костер.

«Достану его завтра, — сказал себе Вествуд. — Повешу его скальп в своей берлоге. Рядом со скальпами Тиска, Удона, Матери Маграб, Читцена, Мимба, Дижлеи и Дива».

Он допил остывший кофе. Вспомнил Хайсидру. По правде сказать, он не переставал думать о ней. Такая девушка озаряла его поход светом романтики. Он представлял себя старинным рыцарем, прямо со страниц Мэлори.

Погасив «костер», он включил и расширил защитное поле палатки, закрыв им и «костер»; потом забрался с ружьем в палатку и застегнул клапан. Внутри он включил обогреватель, скинул сапоги и растянулся на надувном полу. Чтобы отвлечься от Хайсидры, он принялся думать о богах, ограх-людоедах и драконах, и о великанах, которых человек создавал в прошлом. О пантеоне, водворенном греками на гору Олимп. О Гренделе и о матери Гренделя, которых таны создали за хмельным медом в чертоге Хротгара. О каннибале Вендиго. Драконе Фафнире. Отвратительном Снежном Человеке и о Бигфуте. О Поле Баньяне. Хотя на самом деле Пол Баньян не входил в этот список, потому что так и не материализовался. Люди, которые выдумали Пола, были полуцивилизованными и никогда не считали Пола Баньяна реальным. Земля давно освободилась от богов и драконов, людоедов, и великанов. Но межзвездные перелеты вновь вывели их на первый план, и, прежде чем ступить на поверхность новой планеты, требовалось очищать ее от чудовищ, подсознательно вызванных к жизни ее аборигенами-мазохистами. Нельзя было допустить, чтобы Читцен или Мать Маграб требовали жертвоприношений или охотились на колонистов. Нельзя было допустить, чтобы Папсукил продолжал похищать у колонистов детей.

Вествуд повернулся на бок и ощупал правую руку, проверя, на месте ли та. Этот ритуал он повторял всякий раз перед сном. Рука была полнофункциональным протезом со всеми качествами оригинала. Настоящую руку ему откусила Дижлея-людоедка. Уже много лет ему снились об этом кошмары. Во сне он снова и снова видел, как жуткие ярусы подобных скалам зубов Дижлеи смыкаются на его правом запястье. Ему пришлось пожертвовать рукой, чтобы загнать пневмокартридж Дижлее в глотку. Да, его часто мучили кошмары. Но сегодня ночью кошмаров не было. Он спокойно проспал до утра.

Наутро, выйдя из палатки, он понял, почему Команда подготовки планеты назвала эти холмы Алыми — лучи восходящего солнца окрасили вершины холмов кровавым багрянцем. Словно бы Папсукил всю ночь носился по холмам и поверг там тысячи недругов. Но это окрашивание долго не продержалось, и к тому времени, как он допил утренний кофе, холмы уже снова были зелеными.

Он свернул лагерь — выключил защитное поле, выпустил воздух из палатки и скатал ее, превратив в небольшой цилиндрический сверток, который легко поместился в рюкзак. Потом он упаковал переносной очаг. Он не торопился. По природе он был человек спокойный, хладнокровный.

Перед тем как застегнуть рюкзак, он достал две термоупаковки с пайком и сунул в карманы штанов. Потом спрятал рюкзак в ближайшей роще. Наполнил флягу из ручья и бросил в воду очищающую таблетку. Потом удостоверился, что на ремне закреплены запасные заряды для его «Фольц-Хедира», вскинул ружье на плечо и неспешно отправился в путь. Он был высоким и худощавым. Многочисленные солнца до срока выдубили его узкое лицо, на щеках виднелась сетка лопнувших мелких сосудов. Он поднялся по склону того холма, где впервые встретил Папсу-кила. Там он отыскал следы его скакуна. Следы были глубже, чем Вествуд ожидал, но он не удивился. Папсукил не был великаном, хотя аккирцы придали ему более крупные, чем у обычных людей, пропорции, значит, и Морга был крупнее лошадей.

Он больше не стал взбираться на холмы, а пошел между ними. От деревни к холмам он шел целый день. Большую часть Аккира покрывали леса, что исключало использование наземного транспорта, а на форпосте Галактического управления, куда его доставил портовый флаер, не было ни одного собственного летательного аппарата. В любом случае он не стал бы охотиться на Папсукила с воздуха, поскольку из собственного опыта знал, что настоящий Беовульф охотится на земле.

Выйдя из ложбины между холмами, он увидел замок. Он высился примерно в миле от него посреди травянистого плато, протянувшегося до самого подножия. Давным-давно замок принадлежал прототипу и тезке Папсукила, феодалу, который правил большей частью Аккира. Не в силах выносить жестокость своего господина, крепостные восстали и после кровавой схватки на плато убили и первого Папсукила, и остальных обитателей замка. После чего бежали в лес. Первый Папсукил наверняка был жесток, но вряд ли он был людоедом. Но страшные сказки, которые поколения крепостных рассказывали своим детям, а те — своим, описывали его именно так и со временем скорее приукрасили, чем умерили его предполагаемый каннибализм. Как всегда в таких случаях, массовая вера в конце концов извратила реальность, и вот теперь замок, простоявший пустым десятки лет, уже не пустовал, а мир и свобода крепостных, за которые те сражались и которые обрели, были втоптаны в грязь копытами могучего скакуна нового Папсукила.

Вествуд — страх ему внушали только соплеменники на безопасной Земле — решительно вышел на равнину и направил свои стопы к замку. Время от времени он проходил мимо обвалившихся стен хижин, в которых когда-то обитали крепостные. Там, где те когда-то сеяли и жали, теперь росла только трава. Изредка по дороге ему попадались скелеты. Некоторые принадлежали крепостным, некоторые — рыцарям. В последнем случае кости частично скрывали ржавые доспехи.

Замок смотрел на холмы. Это была квадратная, незамысловатая, скучная постройка с четырьмя башнями. Башни слагали четыре угла замка, но были ненамного выше самого строения. Часть крыши провалилась. Подойдя ближе, он разглядел, что ворота закрыты. Солнце стояло уже довольно высоко, и тень замка наискось протянулась по равнине. Теперь он явственно видел фасад. На нижнем этаже окон не было, а в двух передних башнях всего по одному окошку почти под самыми остроконечными крышами. Но, возможно, были другие окна, которых он просто не видел из своего нынешнего положения.

В окошке башни справа от себя он разглядел крохотную фи-гурку. Хайсидра. Смотрит, как он идет к замку по равнине. Он понадеялся, что Папсукил тоже. Ему хотелось, чтобы огр вышел из замка, вскочил на своего скакуна и помчался к Вествуду через равнину, потом он подумал: «А где же Морга? Где Морга?» Морге полагалось ждать на привязи перед замком, у ворот. Но скакуна нигде не было видно. Тут он услышал грохот копыт и, оглянувшись, увидел, что Морга несется к нему во весь опор и огр на нем.

Вне всяких сомнений, вчера вечером Папсукил заметил его, и либо догадался о причине его появления, либо выведал у Хай-сидры. Людоед прятался в холмах, выжидая, и как только Вествуд вышел на равнину, решил застать его врасплох. Вествуд улыбнулся. Он уже поднял ружье к плечу. Предохранителя у ружья не было, он велел его убрать. Одного заряда хватит. Вторым он прикончит Моргу. Морга, аккирский конь неопределенного пола, был уродлив по земным понятиям, что лишь усугубляла его огромность. Всадник приблизился, и Вествуд с удивлением обнаружил, что глаза у лошади нежно-карие. Папсукил скакал без узды и седла.

Папсукил был в доспехах от шеи до пят и в латных рукавицах. На шлеме развевался алый султан. Поднятое забрало шлема не скрывало его лица. Это было красивое лицо, хотя нос несколько длинноват, а глаза красные, как у крокодила. Они неотрывно следили за Вествудом и были полны презрения. Вествуд ожидал, что всадник выхватит меч, но ничего подобного тот не сделал. Вместо этого, когда Вествуд готов был нажать на курок, людоед резко развернул скакуна и взмахом длинного бича выбил ружье из рук Вествуда. Оно куда-то улетело, кувыркаясь в воздухе.

Вествуд нырнул в развалины ближайшей хижины. Копыта Морги пронеслись в нескольких дюймах от его ног. Останки стен нигде не поднимались больше чем на два фута, но он нашел проем между наружной и внутренней стеной, присел и вжался в него. Стук копыт замер. Он осторожно приподнялся над внешней стеной и увидел, что Папсукил поворачивает скакуна. Оглянувшись на замок, Вествуд заметил, что Хайсидра не ушла от окна.

Папсукил начал носится в развалинах, щелкая бичом. Кончик бича чуть не задел спину Вествуда. Он пригнулся еще ниже в свою расселину. Он слышал, как скрипят латы Папсукила. Бич снова свистнул, щелкнув прямо у него над головой. Он услышал смех людоеда. С таким звуком камни катятся по склону холма.

У Вествуда было другое оружие, древний револьвер 22 калибра, который он носил с собой на счастье. Заряженный, но запасных патронов к нему не было. Вествуд знал, что этим пулям не пробить латы людоеда, но, возможно, ему удалось бы попасть огру в лицо.

Он снова выглянул — и едва не лишился глаза. Использовал свою фуражку как приманку, и когда бич разрубил ее надвое, быстро выстрелил из револьвера. Пуля прошла мимо.

Вествуд снова скорчился в своем убежище. Краем глаза он заметил змею. Команда подготовки планеты предупредила его, что почти все змеи на Аккире ядовиты. Он схватил змею возле головы протезной рукой. Из крохотного рта выскочил красный зуб и глубоко впился в искусственную плоть. Вествуд рассмеялся, потом живо поднялся и швырнул змею в сторону приближающегося всадника. Змея упала прямо под копыта скакуна, и Морга резко свернула, чуть не сбросив Папсукила. Не сгибаясь, Вествуд расстрелял патроны, целясь в лицо людоеда, но Морга без конца вставал на дыбы, не давая возможность прицелиться. Но несколько пуль угодили в латы чудовища, и Вествуд услышал рикошет.

Он снова присел, скрывшись из виду. Людоед справился со своим скакуном и вновь защелкал бичом. Вествуд заметил, что Папсукил пытается бить с вывертом так, чтобы кончик рассек ему голову или спину, но людоед ни разу не преуспел. Игра продолжалась все утро. Солнце восходило в зенит, и по спине Вествуда потек пот.

Послеполуденные часы. Папсукил без устали продолжал скакать среди руин, равномерно щелкая бичом. Но близко к Вествуду он больше не подъезжал; звук пистолетных выстрелов и визг отскакивающих от лат пуль определенно напугали Папсукила.

Время от времени Вествуд унимал жажду из фляги. Ему хотелось есть, но, чтобы вытащить термопаек из бокового кармана, пришлось бы подняться на колени. Очень нескоро солнце начало садиться. Вествуду показалось, будто стук копыт стихает, и, осторожно приподнявшись, он увидел, что Папсукил скачет к замку. Перед замком людоед соскочил с Морги, привязал его, подошел к решетке ворот, поднял ее с такой легкостью, словно это были автоматические подъемные двери гаража, вошел в замок и опустил решетку за собой.

Людоед ушел ужинать? Вествуд не знал.

Эта мысль заставила его содрогнуться.

Он поднял взгляд на окно, в котором видел Хайсидру. Окно было пусто.

Размяв ноги, он отправился на поиски ружья. На небе уже проклюнулись звезды, равнина начинала погружаться в их призрачное бледное сияние. Замок превратился в серую груду камня. Вествуд достал из заднего кармана фонарик и включил. Через некоторое время ружье отыскалось. Оно завалилось за стену одного из рухнувших домов. Вествуд осмотрел оружие и убедился, что оно в полном порядке, дивясь тому, что от удара оно не выстрелило. Курок срабатывал очень легко, и малейшего нажатия было достаточно, чтобы оружие выпустило заряд.

Он гадал, почему Папсукил не пытался разыскать ружье. Но ответ напрашивался сам собой: Папсукил не понимал, что это ружье. Людоед не знал, что такое ружье, и, вероятно, принял «Фольц-Хедир» за копье. Ружья были достоянием далекого будущего Аккира, и чудовище знало о ружьях не больше, чем его создатели.

Хотя людоед был закован в латы, сидел на скакуне, жил в замке и считался здесь аристократом, он оставался крестьянином.

На первый взгляд это могло показаться недостатком, но Вествуд не обманывался на этот счет. По собственному опыту он знал: невозможно понять, что крестьянин подумает или сделает, если ты сам не крестьянин.

В окнах замка было темно. Возможно, Папсукил отправился спать. С Хайсидрой. Вествуд обнаружил, что думать об этом невыносимо. Наверняка Хайсидра ляжет в постель с людоедом! Но разве у несчастной девушки был выбор?

Если бы только прошлой ночью она не убежала, опасаясь за его безопасность! Он легко пристрелил бы Папсукила, если бы тот выехал на свет костра, а вторым выстрелом прикончил бы Моргу, и вернулся с девушкой в деревню, и ее кошмар закончился бы.

Присев на разрушенную стену хижины и не сводя глаза с замка, он достал и открыл одну из термоупаковок с пайком, которые взял с собой. Снова он ужинал при звездах. Покончив с едой, он закурил, жалея, что не запасся фляжкой кофе.

Похолодало, а у него не было ни палатки, ни очага, чтобы согреться. Он поежился. Вытерпеть холод он мог. Он по-прежнему не сводил глаз с замка. Ведь Папсукил снова мог позволить Хайсидре убежать. Но время шло, и эта слабая надежда постепенно таяла.

Вествуд задремал и резко проснулся. Вокруг ничего не изменилось. Он опять задремал, как ему показалось, всего на минуту, но, когда он проснулся, небо на востоке уже начинало сереть. Он поднялся и принялся расхаживать туда-сюда и через некоторое время разогнал в руках и ногах кровь и снова согрелся. Через некоторое время он остановился и вперил взгляд в замок. Он знал, что Папсукил никуда не уезжал в течение ночи, иначе стук копыт Морги разбудил бы его, и был уверен, что людоед ни за что не пойдет пешком. Крестьяне из деревни сказали, что чудовище всегда появляется верхом на своем скакуне. Таким образом, Вествуду оставалось два варианта действий: либо остаться и ждать, когда людоед выедет из замка, либо наведаться в замок.

За него решило время суток. Если хочешь застать неприятеля врасплох, явись на рассвете. Вествуд закинул «Фольц-Хедир» на плечо и зашагал по равнине к замку.

Небо постепенно светлело, и приближающийся замок обрастал подробностями. Подойдя ближе, Вествуд обнаружил, что замок окружен густой живой изгородью невысокого терновника. Перед воротами в терновник зияла широкая брешь. Он разглядел Моргу. Скакун был привязан к одному из терновых деревьев возле бреши. Издалека терновник казался частью замка.

Морга заметил его приближение и повернулся, но не издал ни звука. Привязь, сплетенная из лозы, тянулась к задней ноге скакуна. Вествуд храбро направился прямо к скакуну, заходя сбоку. Морга тихонько заржал, его карие глаза казались нежнее прежнего. Из-за огромных копыт, широкой груди и плеч и мощного крупа Морга был больше похож на ломовую лошадь, чем на верховую. Вествуд погладил Моргу по шее. Подумал, стоит ли убивать его сейчас. Но на таком близком расстоянии заставить себя сделать это было нелегко, а кроме того, выстрел мог разбудить Папсукила.

Вествуд прошел в прогал изгороди и двинулся вдоль каменной стены замка. Он решил обойти вокруг здания в надежде, что боковые или задние окна могут располагаться ниже. Кроме того, могла найтись и задняя дверь. Вскоре он подошел к башне, в окне которой видел Хайсидру. Каменные глыбы были уложены так неровно, что хороший скалолаз смог бы подняться к ним к окну,

но Вествуд никогда в жизни не лазил по скалам. Потом он увидел свисающую из окна веревку и, подняв голову, обнаружил, что на него смотрит Хайсидра. Когда их глаза встретились, она поманила его, и он взялся за веревку и начал подъем.

Веревка тоже была сплетена из виноградной лозы. Если такая веревка могла удержать Моргу, то выдержала бы и его вес. Но что если это Папсукил заставил девушку спустить ему веревку? Что если людоед сейчас ждет в комнате, готовый наброситься на него? Вествуд остановился, и взглянул наверх. Похоже, девушка почувствовала, о чем он думает.

— Я одна, — тихо проговорила она. — Папсукила здесь нет.

Спокойствие ее голоса ободрило его, и он продолжил подъем.

Окно находилось в добрых шестидесяти футах над землей.

Когда он наконец добрался до него, то тяжело дышал. Хайсидра помогла ему перевалиться через каменный подоконник в комнату. Свет зарождающегося дня, проникающий в комнату через единственное окно, сказал ему, что Папсукила здесь нет.

Он увидел, что комната круглая, а единственный предмет мебели в ней — лежанка. В центре пола был квадратный проем.

Вествуд подошел к проему и увидел, что за ним начинается пролет каменных ступеней. Он вернулся к Хайсидре. В рассветных сумерках она еще больше походила на принцессу, чем в свете его искусственного походного костра. Черные волосы прямо ниспадали на плечи, а в розовом свете, возвещавшем о восходе солнца, в ее лице появилось нечто необыкновенное. В деревне ее считали самой красивой. Вествуд знал, что это правда.

Хайсидра втянула веревку обратно.

— Это Папсукил сплел для меня, чтобы я могла убегать, — сказала она. — Но вчера ночью он запретил мне убегать.

— Все равно не понимаю, — сказал Вествуд. — Зачем ему, чтобы убегала?

— Ему нравится ловить меня. Он знает, что ему это не составит труда. Он ничем не рискует. Иногда он разрешает мне прокатиться на Морге, но держит Моргу на длинной веревке, чтобы я не смогла ускакать.

— Где он сейчас?

— Спит.

— Отведешь меня в его комнату?

— Отведу… Он сказал, что кроме копья у тебя было и другое оружие.

— Оно отказало.

— Папсукил сказал, что другое оружие бросалось мелкими камнями. Он слышал, как эти камешки ударяли в его доспехи.

— Камешки закончились.

— Тогда тебе придется воспользоваться копьем. Идем.

Вслед за Хайсидрой Вествуд подошел к люку и принялся спускаться по каменной лестнице. Он снял с плеча ружье. На лестнице почти сразу стало темно, и, держа ружье в левой руке, правой он достал и включил фонарик. Он полагал, что внезапный поток яркого света испугает Хайсидру, но та не выказала удивления. Лестница была винтовой и спускалась вниз сквозь череду комнат, подобных верхней, только в этих комнатах не было окон. Вествуд почувствовал запах сырости и плесени — запах замка. И другой запах. Мускусный запах, исходящий от Хайсидры. Он прогнал от себя мысль, которая по лестницам вен поднялась в его сознание.

Четырьмя этажами ниже они вышли к комнате, откуда коридор вел во внутренние покои замка. Вслед за Хайсидрой Вествуд пошел по коридору. На пыльном полу было множество следов, больших и маленьких. Они обогнули груду ржавого железа. Это были доспехи павшего рыцаря. Из-за щитка на Вествуда взглянула пара пустых глазниц. Рядом лежал скелет крепостного, без лат. Однообразие стен через равные интервалы нарушали ржавые железные двери.

Впереди показался свет. Вествуд выключил фонарик, убрал его в карман и переложил «Фольц-Хедир» из левой руки в правую. Он не сомневался, что они приближаются к центральному залу замка. Хайсидра замедлила шаг. Вествуд соразмерял свои шаги с ее, стараясь держаться у девушки за спиной. Через несколько шагов он увидел дверь, из-за которой пробивался свет.

Когда они подошли к этой двери, Хайсидра без колебаний вошла внутрь. Вествуд мгновение промедлил, прежде чем последовать за ней. Шестое чувство? Так он потом думал. С того места, где он стоял, ему была видна большая часть огромного зала. Потолком ему служила крыша замка, а сумрак рассеивал только свет раннего утра, льющийся в дыру там, где часть крыши провалилась. В центре огромного зала стоял длинный стол на трех ножках. Вокруг по пыльному полу были разбросаны обломки прочей мебели. Обвалившиеся балки перекрытий никто не удосужился убрать. Наверху зал по краю обегала верхняя галерея. Вествуд полагал, что туда из зала ведет лестница, но с порога этой лестницы не было видно. У стола высилась груда мелких

белых костей. В ноздри проникла стоящая в комнате вонь, и к горлу подступила тошнота.

Пренебрегая шестым чувством, он шагнул в комнату. Едва он оказался внутри, Хайсидра быстрым движением ухватилась за «Фольц-Хедир» и вырвала его из рук Вествуда. Потом отбежала на несколько шагов, размахивая ружьем, и выкрикнула: «Его другое оружие сломалось!» Вествуд увидел лестницу, до тех пор скрытую от его глаз дверью. Опустив меч, к нему спускался по ней Папсукил.

Первым побуждением Вествуда было броситься обратно в коридор, но он тут же понял, что, даже если ему удастся обогнать Папсукила, людоед успеет обрубить веревку, когда Вествуд будет на полпути к земле. Из других доступных выходов оставалась только арка в стене слева от него, но прямо за ней виднелась опускная решетка. Вествуд знал, что ему не хватит сил поднять решетку вручную и что даже если бы механизм, поднимающий ее, остается в рабочем состоянии, эта операция займет слишком много времени.

О том, что Папсукил настигнет его раньше, чем он сумеет вырвать «Фольц-Хедир» у Хайсидры, даже говорить не стоило.

Она с самого начала водила его за нос. Она рассказала Пап-сукилу, что за ним пришел охотник, и когда засада не удалась, придумала свой надежный план. И Вествуд с открытыми глазами вошел прямо в западню. Он забыл, что девица — тоже крестьянка. До того, как Папсукил ее похитил, жить ей приходилось в убогой хижине и звалась она просто молочницей. А теперь она жила в замке, и в своих глазах и в глазах других поселян была принцессой. Неважно, что Папсукил II находит вкус в плоти детишек. Важно лишь ее новое положение в обществе. Став принцессой, она твердо намеревалась остаться ею.

Вествуд попятился от чудовища, вознесшего эту молочницу над простыми крестьянами. Людоед успел снять доспех — возможно из презрения к неприятелю, и на нем были только грязная красная куртка и еще более грязные синие панталоны. Длинные темные волосы Папсукила были тронуты сединой и никогда не знали гребня. Он был самое малое на фут выше Вествуда, а его мышцы были сухими и длинными.

Папсукил улыбнулся, и Вествуд впервые увидел, что зубы у людоеда острые.

Это отлично подходило к красным крокодильим глазам.

Прекрасная дама, ради спасения которой Вествуд явился сюда, стояла в стороне, и, затаив дыхание, ждала начала предстоящей схватки.

Людоед взмахнул мечом. Вествуд отпрянул и уклонился от клинка. Отступая, он едва не упал, споткнувшись об одну из рухнувших балок. Балка была не менее десяти футов в длину, толщиной и шириной два фута на четыре. Вествуд подхватил балку и наставил на Папсукила. Разозленный людоед замахнулся мечом, но Вествуд рывком увел балку в сторону, снова наставил на людоеда и атаковал. Конец балки ударил чудовище в живот. Папсукил охнул и согнулся пополам, выронив меч. Бросив балку, Вествуд прыгнул людоеду на спину. Зажав шею людоеда левой рукой, он сцепил пальцы обеих рук в борцовском захвате и принялся душить. Добавочная тяжесть свалила Папсукила на пол.

Руки людоеда нашли пальцы Вествуда и попытались их разжать. Когда это не удалось, Папсукил шатаясь поднялся. Вествуд догадался, что за этим последует, и постарался расслабиться: людоед нарочно повалился спиной на пол. Пришла очередь Вествуда задохнуться, но он не ослабил захват, хотя знал, что падение стоило ему по крайней мере одного сломанного ребра.

Папсукилу удалось перекатиться на живот, и он снова попытался подняться. Но не смог. Его лицо посинело. Вествуд уже готовился праздновать победу, но поторопился — мгновением позже он почувствовал острую боль в спине. Повернув голову, он увидел, что Хайсидра стоит над ним с «Фольц-Хедиром» в руках. Все еще уверенная, что держит в руках копье, она снова впечатала Вествуду в спину. Он едва не вскрикнул от боли, но не разжал рук. Потом он увидел, что палец Хайсидры находится в опасной близости от спускового крючка. В любую секунду она могла случайно нажать на него. Сейчас? Вествуд рискнул: разжал захват и откатился в сторону. Удар дулом, предназначавшийся ему, пришелся Папсукилу между лопатками. В тот же миг ружье выстрелило. Гулкая пустота зала многократно усилила утробный кашель выстрела, и из дыры, зияющей в спине Папсукила, поднялся едкий дым. Поднявшись на ноги, Вествуд нагнулся и перевернул тело. Грудь людоеда представляла собой ужасную кашу из раздробленных костей и крови. Он оглянулся на Хайсидру. Отдача едва не сбила ее с ног. В ее вселенной осталось два объекта. Сначала она посмотрел на тело Папсукила, потом на ружье. Вествуд шагнул вперед и забрал у нее ружье. Тогда Хайсидра бросилась к опускной решетке.

Вествуд взглянул на тело Папсукила. Посмотрел на кучу мелких костей. Услышал скрип старого механизма — Хайсидра подняла решетку. Он опять взглянул на Папсукила и перезарядил «Фольц-Хедир», вогнав в ствол новый патрон.

Одного свалил, один остался.

Хайсидра подняла решетку ровно настолько, чтобы проползти под воротами. Вествуд поднял ее выше и прошел под воротами, пригнувшись. Каждый вдох отдавался болью.

Солнце уже поднялось, и равнина блестела от росы. Хайсидра отвязала Моргу и пыталась забраться ему на спину. Вествуд наблюдал за происходящим. Наконец, Хайсидре удалось ухватиться за гриву скакуна, забраться и усесться как следует, а в следующий миг Морга уже тяжело скакала по равнине к холмам. Вествуд поднял ружье к плечу и взял жертву на прицел. Грянул выстрел. Отдача прошила его болью. Хайсидра не сразу упала с Морги. Некоторое время она еще ехала, голова на частично перебитой шее свесилась на бок под странным углом. Наконец ее тело медленно соскользнуло со спины скакуна и упало на землю. Морга повернул влево и по кругу поскакал к горам. Вествуд опустил ружье. На солнце скакун отливал золотом. Золотой блеск напомнил ему о призе, с которым он распрощался. Вествуд смотрел вслед скакуну до тех пор, пока тот не скрылся из виду позади замка, а потом забросил ружье на плечо и начал долгий путь к дому.

Икс-фактор

Закон об Импорте инопланетных товаров, принятый Международным конгрессом на исходе двадцать первого века, предоставлял всем инопланетным расам возможность беспошлинной конкуренции на Общем Земном Рынке. В ту пору этот закон казался безопасным способом протянуть «братьям по разуму» руку помощи, ведь все эти «братья» все еще оставались на уровне каменного века или лишь недавно вышли из него. Кто же мог предвидеть, что кучка тупиц из бронзового века, царившего у рунян на Ригеле-2, сумеет буквально за ночь разработать технологию и наладить производство аккумуляторов для электрокаров, или ми-ни-батарей, которые продавались за треть цены по сравнению с брэндами, производимыми Союзом, и к тому же вовсе не нуждались в подзарядке?

Когда эта новость получила огласку, владельцы электрокаров во всем мире восторжествовали. Одновременно на небосводе экономики сгустились четыре темные тучки — по одной над головой каждого из трех главных производителей мини-батарей, и еще одно над зданием Объединенного союза, лишь недавно отстроенным в Нью-Йорке.

Нет лучшего времени, чтобы прищипнуть нарождающуюся промышленность, чем пока та еще в бутоне. Соответственно Большое Братство созвало экстренное совещание, на котором было решено, что вопиющее неуважение Руны к бедным труженикам — основание для найма работающего по старинке инструктора, и этот инструктор должен быть лучшим из лучших. Приведите Энтони Хили. Ему в помощь Большое Братство отрядило двух многопрофильных профессионалов — бывшего мастерового и гравера, ныне инструктора по карате по имени Альберт Чжиюмэй и бывшего водопроводчика по имени Адольф О’Пызи-кевич. Хили было приказано отправляться на Ригель-2, добыть там образец «Икс-фактора» (электрохимики Земли окрестили таинственный аккумулятор с Руны), а также проследить за тем, чтобы тамошнее производство остановилось навсегда.

Хили обрадовался новой работе. Своим делом он не занимался со времен очистки от штрейкбрехеров сборочного производства «Интернешнл моторе» на Аль дебаране-9. В последнее время он начал поколачивать жену и детей — верный признак того, что он застоялся. Ригель-2 казался симпатичной планетой с белыми полюсами и трехцветным лесным поясом на экваторах. Заранее запрограммированный автопилот посадил небольшой космический корабль прямо посреди космопорта Руны — вернее, посреди пятачка, выжженного выхлопами частных грузовиков, зафрахтованных новой промышленностью Руналенда.

Если рассуждать логически, рунянская фабрика батареек не могла быть где-то далеко. Сунув в карман мини-маузер (обитатели Руны считались людьми миролюбивыми, но как знать), Хили включил корабельный маяк и вместе с двумя помощниками отправился пешком по лесной дороге, глубокие колеи свидетельствовали о ее первостепенном значении. Денек стоял отличный, полуденный воздух был чист и свеж, сквозь красную, белую и зеленую листву виднелся причудливый лимонно-желтый узор — небо. Между изящными ветвями порхали голубые волнистые попугайчики. Вскоре они пришли к деревне, где обнаружилось, что их уже ждут. Встречающую сторону представляли пять старцев в набедренных повязках из листьев вроде банановых. Прочие деревенские в подобной же одежде выстроились по сторонам улицы. Хили уже видел фотографии рунян, но фото не передавали выдающегося уродства этих людей. Они были небольшие и горбатенькие, с лиловатой пигментацией, с лемурными глазами и зубами, как у кроликов. У женщин были груди, но размером с грушу и такой же формы.

От группы встречающих выделился оратор. Он вышел вперед и сказал:

— Мы давно ждали вас, о Благородные Земляне! Добро пожаловать в наше новое промышленное государство.

Ни то, что старик отлично владел английским, ни то, что на Руне ждали гостей с Земли, не удивило Хили. Сегодня можно было отправиться куда угодно и наткнуться там на типа, который разговаривал на твоем родном языке лучше тебя; что касается долгожданных гостей с Земли, нужно было быть идиотами, чтобы их не ждать, особенно ввиду того, что здешняя экономика кастрировала земную.

Хили уже бегло оглядел деревню; теперь он присмотрелся к ней внимательнее. Хижины из бамбукоподобного дерева, проконопаченные сухой травой; узкие улочки и тесные переулки; нигде никаких примет энергии, даже такой примитивной, как электричество… Как, черт возьми, соотнести сложный, высокотехнологичный аккумулятор, лежащий в его кармане, с такой примитивной, технологически отсталой дырой?

Хили достал аккумулятор и показал его группе встречающих. Длина аккумулятора составляла два с половиной дюйма, ширина два дюйма и толщина дюйм, у него был корпус, перфорированный с обеих сторон, и такие крохотные разъемы, что их едва можно было разглядеть.

— Я ищу, где делают эти маленькие черные коробочки, — сказал он.

— На Земле! — с искренним удивлением отозвался оратор.

— На Земле!

— Да, мы покупаем их у фирмы под названием «ДжобШопКо».

Хили осенило, что речь идет о корпусах аккумуляторов, а не об их начинке. Ему давно следовало это понять. От производства пластмассы нынешнюю Руну отделяло лет пятьсот, но здесь, по-видимому, случайно наткнулись на способ волшебной зарядки аккумуляторной начинки, с виду обычной глины.

Хили постучал ногтем по крышке аккумулятора.

— Ладно, корпуса вы привозите с Земли, но энергией их накачиваете здесь — верно? Где?

— Наше стремительно развивающееся юное производство находится дальше в лесу, — гордо ответил оратор. — Я пошлю с вами проводника, и вы сможете пройти короткой дорогой и сэкономить довольно времени, чтобы увидеть ночную смену за работой.

Ближе к ночи проводник вывел троих сотрудников Объединенного союза на большую поляну. В центре поляны стояло длинное приземистое здание из бамбукоподобного дерева, проконопаченного сухой травой. Вокруг здания на расстоянии, равном в среднем пятидесяти ярдам, стояли хижины, как две капли воды похожие на те, что они видели в деревне. На пороге каждой хижины сидела на корточках старуха и курила трубку с длинными чубуком.

Рабочие трущобы?

Хили внимательнее присмотрелся к длинному приземистому зданию. В здании не было окон, но в ближнем торце имелась дверь. На другой стороне здания поднимался примитивный дымоход из голубой глины.

Чжиюмэй рассмеялся. Смех шел из его живота, от мышц шитахара.

— В Японии в таких сараях гадят.

Проводник вошел в строение. Вскоре он вышел, в сопровождении рунянина средних лет и среднего роста, с нарисованными вокруг глаз белыми кругами и в халате из «банановых» листьев.

— Добро пожаловать в «РунКо», — заговорил он тонким певучим голосом. — Меня зовут Кренч, я директор первой очереди того, что когда-нибудь превратится в настоящий комплекс фабрик, которые опояшут нашу планету.

Наружу вышел другой рунянин, одетый точно так же.

— Это Пи, начальник производства. Именно ему во время обучения в ремесленном училище на Земле пришла в голову эта блестящая идея. Он же придумал и способ реализации этой идеи, благодаря чему мы сумели вывести нашу бедную страну на путь к техническому процветанию. Я наблюдал за посадкой вашего корабля и очень рад и горд, что земные ученые пожаловали к нам для осмотра нашей скромной фабрики.

«Если этот болван хочет считать нас учеными, пусть», — подумал Хили. Вслух он сказал следующее:

— Меня зовут Хили, а это Чжиюмэй и О’Пызикевич. Скоро ли заработает фабрика?

— Скоро, доктор Хили. Ввиду особенностей нашего производства фабрика работает только в ночное время; тем не менее у нас две ночные смены, и первая приступит к работе совсем скоро. Через несколько минут работа закипит. А пока прошу пройти в мой офис. Чувствуйте себя как дома.

Офис занимал крохотную выгородку сразу за порогом. От фабрики его отделяла хлипкая стенка из прибитых горизонтально бамбучин и дверью из того же материала. Освещали офис три толстые свечи, горящие в трех стеклянных шарах, подвешенных к потолку, — наверное, привезенные, с Земли. В офисе было четыре стула (один стоял перед столом), все из «бамбукового» дерева. Письменный стол, без сомнения, привезли с Земли, хотя зачем и кому вздумалось везти сюда такой стол, Хили не мог понять. Стол был родом из 1950-х, сварен из листовой стали и пестрел дырами с ржавыми краями. На гнилом линолеуме столешницы были расставлены разнообразные предметы, одни земного происхождения, другие местные: флакон зеленых чернил, птичье перо для письма, блокнот для заметок, сделанный из якобы пергаментных листов, пластиковый лоток полный обычных кнопок разного размера, карандаш с надписью «ДжобШопКо», плексигласовый стакан, наполненный синей глиной, сплетенные из узких полосок «бамбукового» дерева корзинки для входящей и исходящей корреспонденции и обычная земная мисочка со скрепками. Полом служила настоящая земля Ригеля-2.

На внешней стене у двери между парой ящичков (один был полон пергаментных карточек, другой пуст), висели часы.

— Как вы живете без компьютера? — саркастически спросил О’Пызикевич, располагаясь на втором по удобству стульев.

На самом удобном стуле уже сидел Хили. Чжиюмэй разместился на третьем удобном стуле, а Кренч удалился за письменный стол. Проводник остался на улице.

Хили взглянул на стенные часы. Механизм часов был отрегулирован так, чтобы компенсировать несколько более быстрое вращение Ригеля-2, а на оригинальный циферблат наклеили пергаментный с рунскими цифрами. Минутная стрелка указывала на (, а часовая на)-(.

— Пора заводу загудеть, — сказал Пи и, открыв дверь, свистнул в свисток похожий на ивовый прутик, отчего из зарослей взмыли и заорали попугаи на милю вокруг. Он закрыл дверь, пересек офис и вошел через внутреннюю дверь на фабрику.

Через несколько минут наружная дверь открылась, и в нее шаркая вошла пожилая женщина, вытащила из левого ящичка карточку, пробила и засунула в правый ящичек, прошаркала через офис и вошла в помещение фабрики.

Вслед за первой появилась вторая старушка, пробила карточку и ушла на фабрику. Потом третья. Четвертая. У всех были длинные носы и кривые зубы.

— Кренч, а почему вы не нанимаете молодых девушек? — резко спросил Чжиюмэй.

— Им недостает определенного… э… определенной квалификации. Мужчины тоже редко обладают нужным навыком, вне зависимости от возраста. Пи и я — исключение.

Через офис друг за дружкой прошествовали тринадцать старух, отметили карточки под часами и удалились на фабрику. Внезапно изнутри фабрики, из-за отделяющей офис от фабрики «бамбуковой» перегородки, донесся второй пронзительный свисток Пи.

— Производство вот-вот начнется, — объявил директор «РунКо» и привел в действие невидимый механизм под своим столом, отчего перегородка, дверь и все прочее поднялись к потолку.

Теперь стала хорошо видна собственно фабрика. В держателях на стенах пылали факелы, и по длинному узкому помещению плясали тени. Посреди помещения стоял длинный стол с рядом табуреток по сторонам; у дальнего конца стола пылал огромный очаг, а над ним на треножнике висел большой бронзовый котел. Вдоль правой стены были составлены друг на друга картонки с напечатанной на них надписью «ДжобШопКо». Вдоль левой стены высились очень похожие коробки с напечатанной надписью «РунКо». Пол был земляной, беспримесная почва Ригеля-2.

Пи стоял на коленях перед котлом, раздувая примитивные меха. Около дюжины старух сидели за столом, по шесть с каждой стороны. Тринадцатая старуха стояла у котла, мешая его содержимое большой деревянной поварешкой. Вскоре Пи оставил меха в покое, поднялся, прошел к правой стене и взял одну из картонок «ДжобШопКо». Потом отнес картонку в офис, открыл, и принялся вытаскивать из картонки корпуса аккумуляторов. Корпуса он складывал у конца стола. Опустошив картонку, он отставил ее, достал деревянную рукоять, вставил в отверстие под столом и начал проворачивать. Заскрипели деревянные шестерни; стол задрожал. Внутренняя часть столешницы задвигалась.

— Вот бы эту технику увидел Генри Форд VIII, — подал голос О’Пызикевич.

— Не говори, — отозвался Чжиюмэй.

Кренч нахмурился.

— Я полагал, это произведет на вас впечатление. Конечно, этот конвейер — лишь маленький шаг вперед, но это шаг в нужном направлении, и этот шаг есть демонстрация того, что «Рун-Ко» уверенно идет к модернизации.

Хили молча взглянул на Кранча.

Вращая рукоять одной рукой, другой рукой Пи установил два аккумуляторных корпуса на конвейерную ленту. Одновременно старухи загудели. Гу-гу-гууу-гу. Гу-гуууу-гу-гу-гу. Более странного звука Хили в жизни не слышал. Гудение напоминало монотонную молитву без слов. Пи поставил на ленту еще два аккумуляторных корпуса. Два первых корпуса доползли до первых двух старух. Старухи аккуратно разделили половинки корпусов и так же аккуратно положили рядышком. Гу-гу-гууу-гу. Гу-гуууу-гу-гу-гу. У следующей пары старух под рукой стояли глиняные горшки с синей глиной. Старухи зачерпнули понемногу глины и заполнили ею нижние половины корпусов. Гу-гу-гууу-гу. Гу-гуууу-гу-гу-гу. У следующей пары стояли под рукой глиняные горшки с коричневым порошком. Они взяли из горшков по щепотке порошка и посыпали на глину. Гу-гу-гууу-гу. Гу-гуууу-гу-гу-гу. Тем временем Пи продолжал доставать из картонной коробки и выкладывать на ленту новые корпуса, одновременно вращая рукоять.

Хили следил за происходящим, но не принимал ничего за чистую монету. У Руны было достаточно времени, чтобы подготовиться к приему любых гостей, и тут явно не ударили в грязь лицом. То, что ему демонстрировали, было затейливым представлением с целью обесценить настоящее содержимое котла. Он ни минуты не сомневался, что это содержимое и есть искомый Икс-фактор.

— Эй, Кренч, — подал голос Чжиюмэй. — Одна из твоих работниц спит на рабочем месте. Вон та старушенция в конце стола.

— Отлично, — отозвался Кренч, — я надеялся, что мне представится возможность продемонстрировать, как мы тут в «РунКо» взбадриваем своих работников, или, как вы выражаетесь на Земле, держим их «в тонусе»…

Запустив руку в пластиковую чашку, Кренч выудил оттуда кусок синей глины размером с кулак и с удивительной быстротой вылепил фигурку рунянской женщины.

— Надо понимать, что особое сходство не требуется, — объяснял он, — и что материал только служит проводником. Определяющий фактор — интенсивность проецируемого недоброжелательства.

Кренч поставил глиняную статуэтку на стол и на подносе сбоку от себя выбрал маленькую булавку. Потом мгновение посидел без движения, и нарисованные вокруг его лемурьих глаз круги посинели. Потом он ловко воткнул булавку в ягодицу глиняной фигурки.

Из глубины комнаты донесся пронзительный крик, задремавшая старушка вскочила с табурета и начала отчаянно ощупывать правую ягодицу. Мгновением позже она выудила булавку по меньшей мере в два дюйма длиной. Отбросив булавку, она попробовала сесть, потом передумала и осталась стоять.

Кренч небрежно скатал фигурку в комок и бросил глину обратно в пластиковую чашку.

— Если б я не знал, в чем фокус, — сказал Хили, — я бы решил, что вы колдун.

— А я и есть колдун, — ответил Кренч. — Как и работницы моей производственной линии. Как и Пи. Я думал, на этот раз вы все поняли, доктор Хили.

— Так ты хотел, чтобы я все понял, а? Чтобы я поверил в это твое представление с булавкой? Чтобы мы решили, будто какой-то рунянский барабашка заряжает эти аккумуляторы?

— Можете думать как вам угодно, доктор Хили. Я и сам до конца не понимаю, кто или что заряжает аккумуляторы. Я недолго жил на Земле, и мне не так уж много удалось там узнать. Однако Пи пробыл на Земле дольше и смог многое узнать, особенно о науке. Среди наших людей колдовство не практиковалось дав-ным-давно, однако у многих из нас — в особенности у женщин постарше — присутствует некая затаенная сила, и именно Пи подал идею применить эту силу в научных целях. По его теории микрокосм и макрокосм пересекаются где-то в четвертом измерении; и потому, когда я, колдун, втыкаю булавку в фигурку, то же намерение и моя злоба работает как мостик между реальностями и такие систематизированные ритуалы, как тот, который вы наблюдаете сейчас, открывают обмен макро-микро- и микромакроэнергии. По словам Пи, планета и камешек с точки зрения микромакрокома — одно и то же.

— А как же, — отозвался Хили. — А завтра будет славный денек, если не пойдет дождь.

Тем временем первая пара аккумуляторных корпусов, а за ними все новые пары, которые Пи продолжал ставить на конвейер, добралась до конца ленты и оказались напротив четвертой пары старушонок, которые проделали над ними серию сложных пассов, потом напротив пятой пары — эти сложили верхние и нижние половинки и заклеили черной густой пастой, потом шестой и последней пары (в одну из этих двух Кренч тыкал булавкой с помощью глиняной фигурки). Шестая операция оказалась простейшей: старушки сняли аккумуляторы с ленты и опустили в котел.

— Ага! — сказал Хили. Он поднялся. — Если не возражаете, Кренч, я, пожалуй, взгляну, что там у вас в котелке.

— Прошу, доктор Хили.

Хили прошел по земляному полу цеха к очагу. Старушка, заведовавшая котлом, при его приближении задрожала. Реквизировав у нее деревянную поварешку, Хили заглянул в котел. Там он увидел булькающую мутноватую жидкость, похожую на борщ и вонявшую старыми башмаками, тухлой рыбой и сыром романо. На минуту он растерялся, потом напомнил себе, что Икс-фактор должен быть необычным; в противном случае электрохимики смогли бы воссоздать его по воздействию на глиняные аккумуляторы. Хили достал из внутреннего кармана куртки маленький многоцелевой контейнер, зачерпнул немного жижи деревянной ложкой, залил в него, бросил ложку тринадцатой старухе и вернулся в офис.

Убрав контейнер обратно в карман, он уставился на Кренча поверх заваленного хламом стола.

— С твоим секретом в кармане, Кренч, все, что мне нужно, чтобы вышибить тебя из бизнеса, — вернуться на Землю и передать это профсоюзу производителей аккумуляторов. Но…

— Боюсь, вы не понимаете, сэр, — перебил Кренч. — У нас нет секрета как такового — только нестандартный метод зарядки обыкновенной глины, который мы и сами не до конца понимаем. Отвар, образец которого вы взяли, составлен по старинному рецепту, но погружение аккумулятора в него составляет лишь заключительную часть ритуала. Сам по себе отвар бесполезен.

— Но даже с твоим секретом, — раздраженно продолжил Хили, — профсоюз аккумуляторщиков останется в пролете. Они не смогут даже близко конкурировать с тобой и твоим дерьмовым заводиком, где работают за гроши. Даже если профсоюзы перевезут свои заводы сюда, они по-прежнему не смогут конкурировать с тобой, потому что тебе не приходится платить налоги, платить по счетам или устанавливать очистные сооружения для защиты окружающей среды.

Он стукнул по столу здоровенным, как у каменщика, кулаком.

— А знаешь, что это значит, Кренч? Это значит, что, если ты и дальше тут будешь клепать аккумуляторы, наши парни начнут терять работу. Это значит, что честные трудяги из профсоюза, с семьями и детишками, которых надо кормить, получат выходное пособие, и пособие по безработице, и профсоюзную страховку. И все потому, что тебя с твоим дружком Пи вдруг обуяла жадность и вы решили запустить свои грязные пальцы в чужой горшок с медом!

Хили кивнул О’Пызикевичу и Чжиюмэю.

— Давайте-ка приберем в этом домишке, ребята!

Чжиюмэй шагнул к Кренчу, поднял его за шкирку из кресла

и выбил рунянину передние зубы тычком указательного пальца. О’Пызикевич зашел в цех, изловил там Пи, отнес в конец помещения и швырнул в котел. Чжиюмэй бросил Кренча, прошел вслед за О’Пызикевичем в здание фабрики и перевернул стол, отчего производственный процесс с отчаянным скрипом замер. А наемные работницы бросились врассыпную по двенадцати различным направлениям. Откровенно говоря, за гида им платили, но Хили все равно вышел из фабрики и избил его. После этого он вернулся в хибару и принялся топтать Кренча. Когда ботинки Хили покраснели от крови, он присоединился к О’Пызикевичу и Чжиюмэю. Втроем они подняли стол и, используя его как таран, вышибли два дальних угловых столба здания. Задняя стена обрушилась, труба свалилась наземь, комната осела. Сухая трава с крыши дождем посыпалась в комнату, часть ее попала в очаг и загорелась. Пламя быстро распространилось и начало пожирать правую стену. Фабрику заволокло дымом. Пи каким-то образом сумел выбраться из котла и через дыру в задней стене, шатаясь, вывалился наружу и растворился в ночи. С визгом и криком тринадцать наемных работниц последовали за ним.

Хили дал им уйти. Фабрика весело пылала. Вместе с подручными он прошел в офис, сорвал со стены часы и последовательно разломал четыре стула. Потом Хили при помощи наручного передатчика взял пеленг на место стоянки своего корабля. Шагая вслед за Чжиюмэем и О’Пызикевичем к двери, он оглянулся на Кренча. Опираясь рукой на крышку стола, рунянин пытался подняться на ноги.

— Через месяц мы вернемся, Кренч. Лучше больше не строй фабрики.

Хили вертикально поднял компактный корабль, один раз облетел планету по орбите и ввел программу обратного полета. О’Пызикевич открыл кварту «Катти Сарк», и троица, удобнее устроившись в кают-компании, начала обмывать успех своей миссии. В середине третьего тоста нечто вроде гигантского дротика пронзило правый борт и воткнулась в носовую переборку. Древко было по крайне мере три дюйма в диаметре и добрых двадцать футов длиной. Корабль содрогнулся, и давление воздуха начало падать. Чжиюмэй пронзительно закричал. Мгновение спустя носовую переборку пронзил второй дротик, насадив по дороге, точно на вертел, О’Пызикевича. Корабль начал рыскать.

— Булавки! — снова заорал Чжиюмэй. — Это булавки!

Третий дротик оборвал его крик на середине и пришпилил

Чжиюмэя к правому борту, словно большого жука.

— Микро-макро… — начал было Хили.

Заметив четвертый дротик, он попытался увернуться. И чуть-чуть не успел.

Красавица и чудовище

Мисс Браун была корабельным секретарем и потому не выполняла ежедневные обзорные полеты на флаере с остальной командой, поэтому каждый день после обеда она выносила свой складной письменный столик на воздух и ставила его в тени корабля. Под летним ветерком ее изящные пальцы легко вытанцовывали буквенный ригодон, а иногда, в особенно теплые дни, когда небо было необычайно синим, даже по меркам Проциона-IV, ее взгляд украдкой отрывался от однообразных отчетов и солидных официальных формуляров и отправлялся в самоволку к безжизненным досужим холмам, вздымающимся за равниной.

Это были прекрасные предвечерние часы, хотя по-своему одинокие. Но мисс Браун была знакома с Одиночеством. Она встретилась с ним на выпускном балу в школе. Они сидела у стенки, и Одиночество подошло к ней и присело рядом. Разумеется, танцевать Одиночество не умело, и они просидели вдвоем весь вечер, слушая музыку и анализируя состояние счастья. Счастье в аналитической форме оказалось столь же ускользающим, как счастье в любой другой форме, и, не дожидаясь окончания последнего танца, мисс Браун встала (никто ее не остановил) и беспрепятственно вышла через большие застекленные двери. Одиночество следовало за ней до самого общежития, но она даже не оглянулась. Ни разу. Была июльская ночь, в небе сияла луна, пахло летними цветами…

У ветра была скверная манера выворачивать из-за бока корабля, когда она меньше всего этого ждала, и каждый день часть послеобеденного времени мисс Браун проводила в погоне за улепетнувшими отчетами и беглыми официальными формулярами. Она каждый раз обещала себе, что на следующий день принесет самое тяжелое пресс-папье, какое только удастся найти, но так и не осуществила это свое намерение. В беготне на ветру, в поворотах, наклонах и изгибах что-то было, а самое лучшее — за всем этим стояла важная причина, и, если бы корабельный как прервал свою сиесту и выглянул из раскрытого шлюза, он вряд ли решил бы, что мисс Браун сошла с ума. Ни за что — ведь она гонялась за бумагами. Ему бы и в голову не пришло, что на самом деле она танцует.

Но Шарж сразу все понял. В один прекрасный день он появился рядом со столом мисс Браун и уставился на нее своими чудными круглыми глазами. «Шарж» — другого имени для него так и не нашлось, потому что это имя вполне подходило ему. Шарж напоминал условный набросок человека на прозрачной бумаге, вот только набросок этот был выполнен — вещь, конечно, совершенно невозможная — прямо в воздухе. Его голова представляла собой простой, немного несимметричный овал. Вытянутое «S» начиналось как бровь над его левым глазом и изгибалось, образуя намек на нос; косая черта под оконечностью «S» означала рот, а под ней лежащее на спине «С» символизировало подбородок. Из грубого квадрата тела росла пара длинных, тонких прямоугольников — ноги и пара более коротких прямоугольников рук.

— Вы прекрасно танцуете, — сказал он, хотя мисс Браун точно знала, что на самом деле он ничего не сказал. Она только что нагнулась за последней официальной формой, подняла глаза и увидела его. Его рот не шевелился, его комичное лицо ничуть не меняло выражения.

Она резко выпрямилась.

— Эта планета необитаема! — ни к селу ни к городу проговорила она.

— В определенном смысле, да, — ответил Шарж. — Зависит от точки зрения.

Она на миг испугалась. Странно — ведь она сначала должна была испугаться, а уж потом сделать свое парадоксальное замечание по поводу планеты. Но она так перепугалась, так смутилась…

— Не нужно стыдиться того, что вы танцевали, — продолжил Шарж. — Вы очень красиво танцуете.

— Но я не танцевала, — сказала она. — Я собирала бумаги.

— Это как посмотреть… Ну, мне пора. Завтра вы потанцуете еще?

— Возможно, мне снова придется собирать бумаги, если вы об этом, — ответила мисс Браун.

— Тогда завтра я опять приду.

Он начал исчезать: сначала абрис его головы, потом руки и квадратный торс и наконец прямоугольные ноги. Словно кто-то стер его резинкой. По крайне мере мисс Браун так казалось.

Она машинально отнесла бумаги на свой стол и села.

— Наверное, я схожу с ума, — громко сказала она. Ее слова прозвучали в тишине неуместно, и ветер немедленно унес их прочь.

На планете просто не могло быть жизни. Мисс Браун лично перепечатывала все отчеты экспедиции; длинные изнурительные отчеты, охватывающие все от геологических слоев возрастом сотни миллионов лет до вездесущих следов последнего отступления ледников. И среди педантичных узоров слов ей не встретилось ни единого предложения, которое хоть как-то намекало бы хоть на какую-то животную жизнь.

Планета была парадоксом. Ее гидрологический цикл соответствовал земному, климат на выбранном для исследования материке приблизительно напоминал климат в Иллинойсе, да и местность была похожая. Здесь должна была быть жизнь…

Но ее не было. Если, конечно, не назвать жизнью шарж на человека, набросаный в воздухе.

Она попробовала снова начать печатать, но все было напрасно. Ее взгляд не мог удержаться на бумаге. Он то и дело отправлялся странствовать по равнине и далеким холмам. Она прислушивалась к ветру. «Вы прекрасно танцуете, — пел ей ветер. — Прекрасно, прекрасно, прекрасно, прекрасно…»

* * *

Она хотела рассказать остальным, но почему-то не могла. Остальные вернулись перед закатом, и она присоединилась к ним в корабельной кают-компании: капитан Фортескью, доктор Лэнгли, мистер Смизерс, мисс Стонтон и мисс Помрой. Мисс Стонтон была брюнеткой и экологом, а мисс Помрой — блондинкой и картографом. Обе вполне могли сойти за трехмерное воплощение богинь любви и обе это знали.

Много говорили о типичном распределении массивов суши и характеристиках горных цепей. Большая часть сказанного проносилась мимо головы мисс Браун, не причиняя вреда. Доктор Лэнгли, экспедиционный геолог, прочел импровизированную лекцию о законе распределения вероятностей применительно к сложившейся ситуации: где-то обязательно должна быть планета, аналогичная Земле, но не сумевшая породить животную жизнь, и совершенно очевидно, что теперь они нашли именно такую планету. После нескольких мартини, все перешли в столовую.

Ей следовало все рассказать капитану. В каком-то смысле это была ее обязанность. Но, глядя на капитана — огромный, плотный и бесчувственный, с лицом как грозный край ледника, — он сидел во главе стола, полностью сосредоточенный на тарелке горохового супа, она не сумела выдавить ни слова. Да и все равно она знала, что он громко, раскатисто рассмеется и отпустит какое-нибудь ехидное замечание по поводу ее мечтательности, неуместной в то время, когда она должна каталогизировать экспедиционные данные.

Она могла бы поделиться с мистером Смизерсом — и почти поделилась. Экспедиционный археолог был довольно молод — примерно ровесник мисс Браун. Он смотрел на нее довольно от-страненно, словно одновременно ее видел и не видел; поначалу это ее немного смущало, пока она не обнаружила, что он смотрит так на всех — даже на мисс Стонтон и мисс Помрой. Его место за столом случайно оказалось рядом с ее местом, и за время длительного перелета между ними даже возникло нечто вроде дружбы; она произрастала лишь из потребностей момента и целиком состояла из таких бытовых мелочей, как «Пожалуйста, передайте соль, мисс Браун. Спасибо», или «Хлеб, пожалуйста, мистер Смизерс. Благодарю вас». Между этим и более близкой дружбой лежала пропасть, но это было все, что она имела.

— Сегодня со мной произошла глупейшая вещь, — начала она, сразу после того как подали главное блюдо.

— Неудивительно, мисс Браун. Это глупейшая планета… Передайте, пожалуйста, картошку.

Мисс Браун передала картошку.

— Да, наверное, — отозвалась она. — Так вот, сегодня днем я…

— Можно попросить соль, мисс Браун.

Мисс Браун передала соль. Она посмотрела, как мистер Сми-зерс режет свою отбивную на аккуратные квадратики, подождала, убедилась, что ему совершенно не интересно, о чем она собиралась рассказать, потом отрезала скромный квадратик от своей отбивной и притворилась, что голодна.

На другой день она, как обычно, забыла пресс-папье. Ветер, дождавшись, когда ее взгляд отправится в самоволку, быстро обогнул корабль. Возник неожиданный вихрь из официальных форм и экспедиционных данных, и она снова бегала на ветру, подпрыгивала, кружилась и выделывала пируэты.

Когда она вернулась, Шарж ждал возле стола. Ждал — и сказал, ласково, ободряюще:

— Прелестно. Прелестно на ветру…

Потом он приходил каждый день. Он никогда не задерживался надолго, всего на несколько минут, чтобы сказать ей что-нибудь приятное о том, как она танцует. Иногда он выглядел немного иначе, словно тот, кто нарисовал его, немного подзабыл, как рисовал его вчера. Но основные черты оставались всегда одними и теми же: глазки в духе «Сиротка Энни», смешная «S» из брови и носа, дефис рта и горизонтальная «С» подбородка; удлиненные прямоугольники рук и ног.

— Я не мастер рисовать, — с сожалением сказал он однажды.

— Вы действительно так выглядите? — спросила мисс Браун.

— Не совсем. Но это лучшее, как я могу себя изобразить, чтобы оставаться в диапазоне вашей реальности.

— В диапазоне моей реальности?

— Как ваше восприятие цвета ограничено узостью видимого спектра, так и ваше восприятие реальности ограничено узостью вашего опыта. Поскольку формы жизни на этой планете никак не соотносятся с вашим прошлым опытом, трансцендентная фаза ваших логических выкладок отрицает их существование. Вот почему ваша экспедиция никак не может найти жизнь на планете, которая кишит жизнью.

— Но на этой планет нет жизни!

— Конечно, нет — с точки зрения вашего ограниченного опыта. Ваш диапазон реальности так же абсолютен, как мой… Но что вы думаете обо мне, мисс Браун?

— Я… ничего не думаю.

— Но вы верите, что я реален?

— Да. В каком-то смысле.

— Тогда я реален. Хотя видеть меня вы можете только в виде грубого наброска… завтра вы придете танцевать снова, мисс Браун?

— Вероятно, мне снова придется собирать бумаги, — ответила мисс Браун.

Теплые летние дни неторопливо сменяли один другой. Каждое утро члены экспедиции, встав пораньше, решительно отправлялись в челноке на раскопки, и каждый вечер возвращались поздно, усталые, расстроенные и не в духе. По кают-компании проносились короткие шквалы недобрых слов; между мисс Стон-тон и мисс Помрой вспыхнула тактическая холодная война; ледник капитанского лица продолжал отыскивать в море зазевавшийся корабль.

Но в мире мисс Браун небо было голубым и безоблачным. Иногда она ловила себя на том, что поет душой. Минуты, которые она проводила перед своим походным туалетным столиком, незаметно растянулись в часы. За ужином, когда мистер Смизерс просил ее передать соль или масло, у нее всегда находилось ка-кое-нибудь остроумное замечание, хотя мистер Смизерс, как обычно, ничего не замечал.

И вот однажды вечером капитан наконец сказал:

— С меня довольно. Если до завтрашнего вечера мы не найдет тут никаких доказательств жизни, улетаем!

В ту ночь мисс Браун не могла уснуть. Она ворочалась и металась в темноте; включила свет, села на край койки и выкурила несколько сигарет подряд. К утру она забылась зыбкой дремой, но рано вставшие члены экспедиции, шедшие по коридору, разбудили ее.

Сначала раздался приглушенный металлический стук их подошв, а потом, когда они поравнялись с ее каютой, она услышала через вентиляционное отверстие голос доктора Лэнгли:

— Скажите, что в последнее время нашло на наше чудище?

— Не могу понять, — отозвался голос мисс Помрой. — Иногда она даже улыбается. Знай ее хуже, я бы сказала, что она влюбилась.

Доктор Лэнгли рассмеялся. Мисс Стонтон рассмеялась. Кто-то рассмеялся.

— Она? Влюбилась? — проговорил голос доктора Лэнгли.

Снова смех. Удаляющиеся шаги.

Тишина…

Она очень тихо лежала на своей узкой койке. Лежала, заложив руки за голову и неотрывно глядя на маленький белый квадрат потолка. Посреди потолка голая флуоресцентная трубка жутко улыбалась ее некрасивости.

Она долго лежала так, с сухими глазами, неподвижно. Потом встала и оделась. Как обычно, оделась тщательно, но зачем? Все это было совершенно бесполезно.

Когда после обеда она вынесла на улицу свой письменный столик, то не забыла прихватить пресс-папье — самое тяжелое, какое нашла, — и аккуратно положила его точно по центру верхнего листка. И очень сосредоточенно принялась печатать.

Сначала она разобралась с заметками мистера Смизерса, потом доктора Лэнгли. И только оказавшись в гуще несвязных по-черкушек мисс Помрой, она подняла взгляд от машинки, и тот пустился в странствие по равнине и манящим холмам.

За самым дальним холмом в зеленой долине пряталась деревня. Прелестная деревня с розовыми домиками и алебастровыми улицами, с высокими иглистыми шпилями церквей. В такую деревушку можно войти без страха. В такой деревушке, кем бы ты ни был и что бы ни искал, тебя никогда не прогонят, никто не станет над тобой смеяться…

Она сердито заставила себя вернуться к несвязным заметкам мисс Помрой. Поначалу она не заметила, что пресс-папье исчезло. А когда заметила, было уже поздно. Она хотела схватиться за бумаги, но ветер уже ждал и торжествующе вынырнул из-за корабельного бока. И вот уже она снова танцевала, ее тело было свободно на ветру, мягкие волосы развевались у лица.

Когда она вернулась к столу с бумагами, Шарж уже был нарисован на обычном месте, а пресс-папье появилось снова.

— Мне хотелось еще раз увидеть, как вы танцуете, — сказал он.

Она положила бумаги на столе и прижала их пресс-папье. Потом взглянула в круглые глаза.

— Я вас ненавижу, — сказала она. — И больше не желаю вас видеть! Никогда!

Кружки глаз загадочно взглянули на нее. Гротескный человеческий контур, казалось, дрожал на ветру.

— Не понимаю, зачем вы вообще ко мне подошли, — продолжила мисс Браун. — Вы только все испортили, стало еще хуже. Зачем вы это сделали? Зачем?

— Потому что мне хотелось посмотреть, как вы танцуете.

— Но вы же и так видели, как я танцую… собираю бумаги. Вам не нужно было для этого рисовать себя в дурацком виде. Не нужно было заговаривать со мной!

— Мне хотелось сказать вам, как прекрасно вы танцуете.

Она беспомощно стояла там.

— Я вообще не умею танцевать, — наконец проговорила она. — Я знаю, что не умею. Никто никогда не хотел смотреть, как я танцую. Никто никогда не хотел танцевать со мной. Никто никогда не приглашал меня.

— Еще я хотел сказать вам, как вы прекрасны.

Она вдруг расплакалась. Оставила свое тело стоять на летнем ветру, а сама вернулась на Выпускной с Одиночеством. Потом — в апрельский вечер на свое первое свидание, посидела в парке на скамейке под апрельским дождем и все ждала, ждала, ждала, а ледяной дождь промочил ее светлое выходное пальто, а холодный страх прокрадывался в ее сердце. Наконец она улеглась на свое узкое ложе и услышала голос доктора Лэнгли: «Чудище». Голос доктора Лэнгли раздавался снова и снова: «Что нашло на чудище?»

— Я не удосужился сказать вам, — сказал Шарж, — что в своем обществе я эксперт.

В его голосе — если это был голос — появилось что-то, чего не было раньше.

Она не ответила, и он продолжил:

— Я эксперт по красоте. Это моя функция в моем обществе, как ваша функция в вашем обществе — превращение крошечных символов в вашей машине в осмысленные последовательности на бумаге.

Ее глаза высохли, но на щеках блестели следы слез. Ей было муторно и стыдно и хотелось убежать и спрятаться на корабле в своей каюте; хотелось запереть дверь и…

— Не уходите, — сказал Шарж. — Прошу вас, не уходите. Я хотел бы рассказать вам о красоте.

— Хорошо, — ответила она.

— Красота — результат восприятия симметрии. Результат меняется пропорционально полноте восприятия. Ведь само собой разумеется, что истинный результат дает только полное восприятие.

Незрелые расы еще не могут распознавать тонкие отличия, существующие между симметрией объектов и симметрии разумных существ. Объекты обладают трехмерной симметрией; разумные существа наделены четырехмерной симметрией.

Объекты обладают толщиной, высотой и шириной; разумные существа обладают высотой, толщиной, шириной и характером. Невозможно полностью воспринять симметрию разумного существа в трех измерениях, так же как невозможно воспринять симметрию объекта в двух измерениях.

Вы понимаете меня, мисс Браун?

— Наверно, — ответила она. — И могу логически обосновать.

— Не нужно логически обосновывать… я эксперт в области красоты, ее знаток и ценитель. Я не сказал вам, что вдобавок я создатель красоты. Но я создаю ее субъективно, давая другим способность видеть ее. Концепция красоты — одна из высших ступеней в процессе взросления любой расы, и каждая раса в младенчестве совершает одну и ту же трагическую ошибку: винит результат за неполноту собственного восприятия.

Я создатель красоты и все-таки не могу сделать вас красивой. Но я могу заставить ваших соплеменников разглядеть, что вы и бесчисленные вам подобные прекрасны.

В тени корабля повисла тишина. Даже ветер успокоился и ровно дул с далеких холмов над летней равниной. Мисс Браун тоже притихла. Она стояла очень неподвижно перед смешным наброском в воздухе, стараясь разглядеть что-то в его пустых круглых глазах.

— Жаль, — сказал Шарж. Потом примолк. — Жаль, что между вашей и моей реальностями нет промежуточной реальности. Реальности, в которой вы могли бы увидеть меня таким, каков я есть. Я довольно плохой художник. Если честно — карикатурист.

— Нет! — воскликнула мисс Браун. — Я думаю, что вы прекрасно рисуете.

— Спасибо, — поблагодарил Шарж. — Теперь мне пора.

— Вечером мы улетаем. Вы больше не увидите… как я танцую.

— Знаю. Я буду очень по вам скучать, мисс Браун.

Он начал стирать себя.

— Подождите! Не уходите!

— Надо. Мне нужно исправить дефект — восприятийный ответ целой цивилизации. Это огромная работа, даже для меня. До свидания, мисс Браун.

Глаза он оставил напоследок, а перед тем, как стереть их, нарисовал в углу каждого глаза слезинку.

Перед отлетом подали ужин.

Капитану было непросто сосредоточиться на супе. Всякий раз, как он поднимал ложку, его взгляд устремлялся к мисс Браун.

Мистер Лэнгли был сбит с толку. Он поглядывал то на мисс Помрой, то на мисс Стонтон, то на мисс Браун. Через некоторое время он уже не сводил с мисс Браун глаз.

Мистер Смизерс еще доедал суп, когда подали главное блюдо. В конце концов он отказался от супа и занялся тушеным мясом. Своевременно подали картофельное пюре, и он положил себе скромную порцию. По непонятным причинам подливка запаздывала. Его взгляд прошелся по столу и обнаружил подливку перед тарелкой мисс Браун.

— Пожалуйста, передайте мне подливку, мисс Браун? — сказал он.

Она передала, весьма грациозно.

Она улыбалась.

Она была прекрасна!

Мистер Смизерс едва не уронил подливку. В последний миг он спас положение и подхватил соусник, но спасти себя уже не успел.

— Вы сегодня прелестны, мисс Браун, — сказал он.

Каждое утро по дороге в школу Нэнси проходила мимо угла, и каждое утро ее там ждали дети — жестокие слова, писклявый смех. «Эй, лупоглазая, куда идешь, лупоглазая?»

Этим утром они тоже стояли на углу. Она оцепенело прошла мимо, не глядя на них, внутренне сжавшись, как всегда. Она беспомощно ждала их криков, чувствуя униженно, она ждала их смеха.

Вдруг к ней подбежал маленький мальчик. Его недавно умытое личико сияло, глаза светились теплом и дружелюбием. «Донести твои учебники, Нэнси?»

Мисс Бриггс успела на аэробус, но, как обычно, все места были заняты. Она привыкла стоять и даже привыкла к голово-круэ/сению, которым мучилась каждое утро, летя на работу. Это стало частью ее личного status quo, и она мирилась с этим, как мирилась со своей каморкой, мартовским ветром, и неоспоримым фактом собственной некрасивости. Никто никогда не уступал ей места и вряд ли когда-нибудь уступит в будущем.

«У вас усталый вид, — обратился к ней молодой человек, поднимаясь. — Не хотите присесть?»

Тени, даже если они трехмерны, остаются тенями, и иллюзии физической глубины недостаточно, чтобы обратить мелодраму в драму. Мисс Мерритт отошнело Три-ви. Три-ви надоело ей до смерти.

По пути домой она заглянула в аптеку, чтобы выпить колы и выкурить сигарету. Симпатичный молодой человек в костюме из серого габардина снова был здесь, разглядывал корешки книг в мягких обложках. Она небрежно потягивала колу и делала маленькие затяжки, потом в тысячный раз представила, что молодой человек выбирает одну из не самых аляповатых книг, листает, на мгновение задумывается и наконец наклоняется к ней через стойку, и говорит: «Прошу прощения. Никак не могу понять вот этот кусок. Не поможете?» Обычно книга оказывалась Стейнбеком, или Фолкнером, или Хемингуэем, но чем бы она ни оказывалась, мисс Мерритт всегда удавалось дать блестящий ответ.

Сегодня она вдруг поняла, что габардиновый рукав почти касается ее локтя.

«Прошу прощения, — обратился к ней молодой человек. — Эта книга. Никак не пойму. Интересно…»

Это была книга в аляповатой обложке, очень далекая от Стейнбека и Фолкнера и за миллион миль от Хемингуэя.

Но и она была достаточно хороша.

Победа Глории Грандонуиллз

1

Садясь в шаттл «Королевы Галактики», Билл Хардинг даже не догадывался, что его уже опередил еще один пассажир до Грузовесочной — особь женского пола, и что они с ней обречены разделить приключение, которое ни одному из них и не снилось.

У нее были холодные голубые глаза, черные волосы полуночного оттенка и лицо римской императрицы, каждой черточкой говорившее: богатая сучка. А сложена она была, как кирпичный fitzenframmerhouse на Бетельгейзе-VI.

Удобно усевшись на одном из двух стоящих друг против друга лож, она пристально вглядывалась в экран, встроенный в пол шаттла, ожидая момента, когда откроется подфюзеляжный люк двигающейся по орбите «Королевы» и шаттл начнет по спирали снижаться в разреженной атмосфере планеты.

Билл Хардинг никогда с ней не встречался, но видел ее один или два раза на прогулочной палубе «КГ». Тогда стюард назвал ему ее имя: Глория Грандонуиллз.

Когда он уселся напротив нее, она одарила его единственным надменным взглядом и снова уставилась на экран. В следующую минуту вошел пилот шаттла, сел за панель управления и резко передвинул пару небольших рычажков. Центральный люк открылся, и шаттл по спирали устремился к планете, точно обтекаемое яйцо птицы рух с Ватумби-IV. Вскоре на экране в полу появилась поверхность Грузовесочной — необыкновенно серая и суровая, с единственным искупающим все это зеленым пятнышком, расположенным на полпути между ее экватором и тропиком Рака.

Билла Хардинга весьма интересовало, зачем богатой сучке вроде Глории Грандонуиллз захотелось посетить подобное место. Если не считать зеленого пятнышка, которое представляло собой изобильную плодоносящую долину, где ее владелец — Смотри-тель-Псишеэктомист[31]— проживал вместе со своими «призраками» и воспоминаниями, местная топография ограничивалась каменистыми степями, ледниками, вялыми речушками и мертвыми морями.

Внезапно Билл Хардинг ахнул. Не может ли быть так, что она летит на Грузовесочную по той же причине, что и он?

Хотя атависты встречались крайне редко, это вовсе не означало, что два таких человека не могут отправиться на Грузовесочную в одно и то же время и на одном и том же корабле. В конце концов, где еще атавист может избавиться от души?

Тут он решил до поры отставить протокол. В конце концов, нельзя сказать, что Глория Грандонуиллз была ему совершенно незнакома; ведь он уже видал ее, и они летели одним рейсом.

— Вы тоже летите, чтобы увидеться со Смотрителем-Псише-эктомистом? — осведомился он.

— Да, — ответила Глория Грандонуиллз, не отрывая взгляда от напольного экрана.

— Меня зовут Билл Хардинг, — представился он. — Я с Передовой.

Она окинула его одним-единственным синим ледяным взглядом.

— Гм! — хмыкнула она и снова сосредоточилась на экране.

Уязвленный Билл Хардинг тоже посмотрел на экран. Вблизи Грузовесочная выглядела еще менее приветливой, нежели с орбиты. Шаттл приближался по спирали быстро к планете, курсом, который вероятно, означал посадку посреди зеленой долины, но вскоре Билл Хардинг осознал, что шаттл вовсе не собирается садиться рядом с долиной.

Он обратил внимание пилота на это обстоятельство.

— Вы чертовски правы: мы вовсе не собираемся садиться рядом с долиной, — отозвался пилот. — Я не намерен приближаться к этому безумному месту! Может быть, то, что я слышал о нем — сущая правда, а может быть, и нет, но рисковать я отказываюсь. Мне надо думать о жене и детишках, а если со мной что-нибудь стрясется, кто о них позаботится, а? Кто будет выплачивать ренту, покупать продукты, отгонять от дверей волков? Кто? Я вас спрашиваю — кто?

— Ладно, забудьте, — сказал Билл Хардинг. — Просто, забудьте.

— Я сяду во-он там, у высокой скалы. Оттуда до того места, куда надо вам обоим, рукой подать. В конце концов, нельзя же требовать, чтобы человек с женой и детьми рисковал, верно? В нашем совместном контракте прямо говорится, что пилоты шаттлов не обязаны идти на ненужный риск… Ну-ка, как вам это местечко для мягкой посадки?.. Не то, чтобы я боялся этого психа и тех призраков, ну, вы понимаете. Боже, если бы я рисковал только собой, то, призраки или не призраки, запросто приземлился бы прямо посреди этой крошечной старой долины! Но мне надо думать о жене и детках. Ведь если со мной что-то стрясется, кто бу…

Билл Хардинг подхватил рюкзак и вышел. Глория Грандону-иллз взяла свой и последовала за ним. Обидевшийся пилот с грохотом захлопнул люк и отправил шаттл по спирали обратно в атмосферу.

Два атависта исследовали местность. Песок… Еще песок… Скалы, камни, галька… Солнечный свет и тень… А высоко над головой — немного зелени.

Сухопутный краб выбежал из-за камня и исчез за другим.

— Ох! — выдохнула Глория Грандонуиллз.

Памятуя о том, как презрительно она отвергла его попытку завязать дружеские отношения, Билл Хардинг, не обращая на нее внимания, направился к небольшой полоске зелени.

Через некоторое время он оглянулся, чтобы посмотреть, не идет ли она за ним. Она шла. Почти по пятам. В сущности, так близко, что ему удалось определить, какой тушью для ресниц она пользуется. Этот сорт туши изготавливали, размалывая и смешивая корни болотоцвета с Иогенуорта-VI и привозимого с Груса-Ш чашелистика шарники, и стоила такая тушь целое состояние. Сотрудник ведущего концерна Передовой «Косметика и парфюмерия» Билл Хардинг отлично разбирался в подобных вещах. Но он бы не сказал, что эти знания смогли принести ему много пользы. Именно неспособность подняться выше по корпоративной карьерной лестнице стала причиной его визита на Гру-зовесочную. По совету психоаналитика компании он добровольно подвергся психоанализу, и когда обнаружилось, что у него есть душа, компания настояла на том, чтобы он немедленно посетил псишеэктомиста или отправился к ближайшей электронной кассе за выходным пособием.

Постепенно смутное зеленое пятно превратилось в траву и деревья — причем первая оказалась тимофеевкой, а последние — финкго, хайльго, кленами, сферго, виртами и почти всеми прочими породами тенистых деревьев, с какими согласна была мириться глинистая почва Грузовесочной.

Остановившись у края долины, двое атавистов изучали владения Смотрителя: сперва они увидели зеленый, затененный деревьями склон. Затем речку в тени деревьев, пенящуюся, как шампанское, между зелеными мшистыми берегами. Потом зеленые геометрически правильные поля, пестрые от более ярких оттенков многолетних фруктов и овощей. Потом парк, похожий на лес. Потом на лесной поляне — приземистое здание, занимавшее по меньшей мере два акра земли, с башней, похожей на маяк, возвышавшейся над беспорядочной мешаниной крыш. Потом опять лес; потом — другую реку (или рукав первой); потом другой засаженный тенистыми деревьями склон и, наконец, зеленую бесконечную степь.

Они бок о бок спустились по ближайшему тенистому склону и подошли к первой реке. Чуть ниже по течению через похожую на шампанское воду был переброшен вычурный пешеходный мостик, и Билл Хардинг первым двинулся к нему. В нескольких футах от мостика он резко остановился: путь преграждал стоявший перед пешеходным мостиком один из грузовесочников.

2

Несомненно, читатель гадает, отчего Билл Хардинг, поглядев на мостик, не заметил тотчас же и грузовесочника и отчего ему потребовалось буквально натолкнуться на это существо, чтобы осознать его присутствие. Нижеследующая выписка из новой «Энциклопедии базовых знаний Бланта и Граймса» должна прояснить этот небольшой вопрос, а заодно пролить свет на другие интригующие характеристики этих странных и малоизученных обитателей Грузовесочной:

ГРУЗОВЕСОЧНИК (подотряд 4, галакт. мелкая сошка; копатель): парагуманоидное существо родом с Раднакриш-нан IV (см.), более известной как Грузовесочная из-за своей первоначальной функции телеметрической грузоизмерительной станции для рудовозов класса В-ІХ. Грузовесочни-ки — это почти прозрачные транспротоплазматические (см.) высокоинтеллектуальные существа, уступающие в остальном человеку (см.). Рядовые астронавты суеверно именуют их «призраками», поскольку эти уникальные существа обладают примечательной способностью менять форму, размер, консистенцию и цвет применительно к любой ситуации. Благодаря своей гиперчувствительной природе они способны при общении точно угадывать, какую личность, существо или вещь хочет видеть его собеседник, и благодаря явно выраженному комплексу неполноценности вынуждены становиться этой личностью/существом/вещью и черпать его/ее/его лексику из мозга собеседника. Часто, когда между грузовесочниками и человеком (см.) устанавливаются длительные отношения, грузовесочник остается избранной личностью до тех пор, пока отношения не прекратятся.

Бдительно выискивая первые признаки какого-нибудь подвоха, Билл Хардинг приближался к грузовесочнику, стоящему перед мостиком. За ним, бледнея аристократическим лицом, но решительно глядя льдисто-голубыми глазами, шествовала Глория Грандонуиллз.

Грузовесочник походил на прозрачную простыню, которую кто-то оставил висеть на несуществующей бельевой веревке, после чего кто-то другой изрешетил ее залпом картечи. Он висел примерно в двух футах от земли и непрерывно гудел — «гм-м-м-м, гм-м-м-м, гм-м-м-м». Остановившись в полу яр де от него, Билл Хардинг произнес:

— Мы с этой молодой леди оставили позади много парсеков, преодолевая пространство и время, чтобы нанести визит Смотрителю-Псишеэктомисту. Поэтому не будете ли вы любезны отойти в сторону и не позволите ли нам перейти этот мост?

Грузовесочник тотчас превратился в мать Билла Хардинга.

— Сынок, — произнес он. — Не хочу совать нос в твои дела, но не будет ли разумнее, если ты чуть дольше подумаешь над этим? Если и в самом деле, как, несомненно, кажется, у тебя есть душа, ты, разумеется, должен в итоге избавиться от нее, чтобы сохранить Работу и достичь Большого Успеха. Но не лучше ли будет подольше пожить со своим несчастьем, чтобы разобраться и понять, как жили в старину, когда у каждого была душа и считалось, что она необходима, чтобы прожить свою жизнь достойно и обрести жизнь после Смерти? И еще одно, сынок — эта девица, с которой ты тут разгуливаешь. Мне известно, что это Судьба свела вас, но на твоем месте я бы остерегалась ее. От таких всего можно ждать, сынок, всего!

— Я знала! — воскликнула Глория Грандонуиллз. — Знала! Знала с самого начала!

— Что знала? — осведомился Билл Хардинг.

— Что вы — регрессировавший вследствие Эдипова комплекса психодормитальный подпороговый паранормал! Я знала, я так и знала! — Надменно тряхнув головой, Глория Грандонуиллз на пол-ярда приблизилась к грузовесочнику и сказала: — Ну, уйдешь ты с моей дороги или нет? Думаешь, я приперлась в такую даль к псишеэктомисту только для того, чтобы в самую последнюю минуту мне загородила дорогу какая-то паршивая дряхлая простыня, побитая молью?

И тотчас грузовесочник из матери Билла Хардинга превратился в высокую худощавую женщину с бородавкой на самом кончике носа. Она была одета в форму медсестры, лиловую с горизонтальными полосками коричного цвета, а на голове у нее возвышалось нечто вроде шлема с надписью «МАТЬ МАККЭИ: инструктор по сексу».

— О, Глория, Глория, — воскликнула она. — Ты всегда была своенравной девочкой! Меня очень огорчает, что после всего того, чему я научила тебя, я вижу, как ты разгуливаешь с регрессировавшим на почве Эдипова комплекса психодормитальным паранормальным представителем мужского пола, которого ты впервые увидела полчаса назад и по сути совсем не знаешь. Но, полагаю, твой случай неотложный, и, следовательно, в подобных обстоятельствах девушка может обойтись без обычных мер предосторожности. Поэтому неохотно скажу: ступай, дитя мое, но будь начеку каждую секунду и бдительно охраняй свою девственность!

Грузовесочник снова превратился в дырявую простыню и, колыхаясь, сдвинулся в сторону. С лицом, пылающим, как огневые леса на Болоте-IX, Глория Грандонуиллз протопала по мостику. Билл Хардинг последовал за ней.

О полях, по которым в тот вечер шли Билл Хардинг с Глорией Грандонуиллз, можно написать поэму, как и о деревьях, под чьей сенью они шли, и о грузовесочниках, возделывавших круглогодично плодоносящие помидоры, старые добрые виноградники и неизменную кукурузу. Фактически, Билл Хардинг сочинил поэму, или, скорее, набросал ее в уме, чтобы когда-нибудь потом записать ее для потомков:

зеленые деревья

податели орехов

простыни, висящие

на

не

существующих

бельевых веревках

помидоры

виноград

початки кукурузы

…золотые…

надгробный плач древесных лягушек

предсумеречный блюз

становящщщииийся

истинной

печалью

истинной…

В должное время — и без дальнейшего вмешательства грузо-весочников (которые хотя и меняли кое-как облик, когда люди проходили рядом, но были слишком заняты тяжкими трудами, чтобы делать это как следует) — они пришли к похожему на парк лесу, где стояло расползшееся здание, которое они еще давно видели с края долины. После случая на мостике ни Билл, ни Глория не проронили ни слова, и это обоюдное молчание было прервано, только когда они вышли из зарослей на открытое место. Тогда они остановились как вкопанные, и Глория Грандонуиллз воскликнула:

— Ох ты ж, он и в самом деле, должно быть, чокнутый!

Билл Хардинг был склонен согласиться с ней. Смотреть на эту постройку издалека — одно; видеть ее вблизи — совершенно другое.

Он задумался о том, как ее строили — изнутри наружу или снаружи внутрь?

Он решил, что здесь не применялся ни тот, ни другой способ, поскольку оба подразумевали заранее составленный план, а это здание представляло собой растянувшийся на огромное расстояние памятник бесплановости. Очевидно, Смотритель строил его по ходу дела, добавляя крылья и пристройки по мере надобности. Несомненно, он начал строительство с похожей на маяк башни, которая теперь была скрыта от глаз нагромождением крыш остального сооружения.

Почти таким же несообразным, как само здание, был неоднородный материал, из которого оно возводилось: древесина филка с Оттаваты-XL, эбеновый камень с Глика-1, вечноглина с Одинокой Звезды (Регулус-Ш) и голубой кирпич с Рабадабдаба (Дхаб-XVII), а вдобавок без счета других материалов, которые Билл Хардинг не сумел опознать.

Окон нигде не было видно, однако напротив пятачка, где стояли два атависта, имелся прямоугольный проем, отдаленно напоминавший дверной проем. Таких проемов было множество, но этот казался им наиболее многообещающим. Билл Хардинг пошел первым, и вскоре они с Глорией Грандонуиллз оказались в тускло освещенном коридоре, поворачивающем то в одну сторону, то в другую. Она шла за ним так близко, что до него доносился аромат ее духов. Теперь это была смесь жидкости, выделяемой любовным мешочком болотного бобра с Грампуса-XVIII, с очищенным соком ягод баклушии с Локаса-ХХІІІ.

Наконец он увидел впереди яркий свет и пошел быстрее. Глория Грандонуиллз тоже прибавила шагу, и вскоре они вступили в огромное пятно позднего солнечного света. Это оказалось то же самое пятно, из которого они ушли от силы две минуты назад.

— Будь я проклят! — пробормотал Билл Хардинг. — Мы пришли туда, откуда ушли!

— Это лабиринт — вот почему так случилось, — взволнованно произнесла Глория Грандонуиллз. — Лабиринт, похожий на тот, что некогда существовал на острове Крит на Солнце-Ш. В нем жил Минотавр. Инте… интересно, а что если и в этом живет Минотавр.

Билл Хардинг раздраженно посмотрел на нее.

— Идемте. Попробуем еще раз.

3

Заходя в это странное жутковатое здание во второй раз, Билл Хардинг уже отлично понимал, что в полумрак его диковинных извилистых коридоров вполне возможно таятся такие опасности, с какими он никогда еще не сталкивался, и что в любую секунду ему придется дать бой неведомым ужасам, которые ему никогда и не снились. Предупредив свою спутницу, что следует сохранять спокойствие, и приказав ей держаться как можно ближе к нему, он внимательно вглядывался вперед в необычный тусклый свет, проникавший в каждый уголок и трещинку извилистого коридора и не имевший никакого видимого источника; затем, когда все его чувства настроились на то, чтобы уловить малейшее движение, звук или легчайший запах, он бесстрашно красться вперед.

Довольно нескоро он достиг ответвления коридора, которое, очевидно, раньше пропустил. Он свернул туда, Глория — за ним. От второго коридора ответвлялся третий. Они повернули в него. Затем в четвертый. Спустя некоторое время они пришли в какую-то комнату. Это оказалась ванная. Они пошли дальше. Очень скоро они вышли к следующей комнате. Тоже ванная.

Та же самая?

Снова они двинулись вперед. Тусклый свет становился все тусклее. Внезапно Глория Грандонуиллз прошептала:

— Вы ничего не слышите, Билл Хардинг?

— Например что?

— Например… например, цокот копыт.

Билл Хардинг резко остановился. Он уже хотел сказать ей, что сейчас не до фантазий о том, как исполняются желания, и что она, вероятно, никоим образом не подходит в качестве жертвы, но сам услышал звук: цок-цок, цок-цок, цок-цок. Цок-цок, цок-цок, цок-цок, цок-цок.

Он снова пристально вгляделся вперед во тьму. Тут Глория Грандонуиллз резко вздрогнула.

— Ай! — вскрикнула она и резко обернулась. Билл Хардинг тоже. Там — а как же! — стоял Минотавр. Он смеялся.

— Хе-хе-хе! Вас обманула акустика, не так ли? Так и должно быть.

Он снял голову. Потом — шкуру и копыта. Билл Хардинг с Глорией Грандонуиллз увидели малюсенького человечка с седой козлиной бородкой, которому было лет восемьдесят, а то и девяносто.

— Хе-хе-хе, — снова рассмеялся он. — Хе-хе-хе!

Глория Грандонуиллз размахнулась и дала ему пощечину.

— Да как ты смеешь подкрадываться ко мне сзади и… Да как ты посмел?!!

Старик, казалось, не обратил на пощечину никакого внимания.

— Позвольте представиться, — промолвил он. — Я — не кто иной, как Смотритель-Псишеэктомист. Или, пожалуй, следует сказать «экс-псишеэктомист», ибо еще в расцвете меня, к несчастью, ввиду психических изменений, происшедших с человеческой расой, и, как ни печально, я лишился профессии, которая принесла мне славу и богатство, своего единственного способа добывать средства к существованию. Поистине, человеку, трудящемуся не покладая рук на избранном им поприще, очень трудно внезапно оказаться невостребованным, нужным разве что случайным атавистам — и что же остается ему, кого человечество более не признает Великим Человеком (а ведь он истинно велик!), кроме как отринуть блуждания человеческие и удалиться в Убежище, и там писать Мемуары, созидая себе достойный памятник? Посему в один прекрасный день некогда великий и знаменитый человек сидит в своей башне, обрабатывает, не покладая рук одну из множества жемчужин, которые он создает для потомков, — и видит приближающихся издалека двух посетителей, а поскольку один из посетителей, оказывается, женщина, сложенная, как кирпичный fritzenframmerhouse на Бетельгейзе-VI, он решает оказать ей радушный прием, подобающий одной из девственных красавиц Былого, которыми жители Микен платили дань царю Миносу.

Билл Хардинг ощутил легкое головокружение.

— Сэр, — произнес он. — Поскольку я не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как атавист в последний раз пользовался вашими услугами, должен задать вам не вполне уместный вопрос: вы еще способны выполнять псишеэктомию?

Смотритель выпрямился в полный рост. Он повернул круглую ручку на соседней стене, зажег свет, затем поднял сжатую в кулак руку и растопырил пальцы.

— Видите эти пальцы, молодой человек? А вы, юная леди? Видите, какие они изящные? Какие чувствительные? Какие симметричные? Как можно хотя бы усомниться в том, что…

— Я не говорил, что сомневаюсь, — поспешно перебил Билл Хардинг. — Я только спросил. В любом случае, сэр, для псише-эктомии требуются не только чувствительные пальцы, не так ли? Вы пользуетесь какой-нибудь машиной?

— Машина лишь второстепенна, — высокомерно произнес Смотритель. — Однако, естественно, она у меня есть. — Он пристально посмотрел на Билла Хардинга. — А, вы-то, кстати, атавист?

— Да, — ответил Билл Хардинг, — и прибыл с Передовой, чтобы воспользоваться вашими услугами. Психиатр компании сообщил мне, что вы — последний псишеэктомист, способный проделать то, что нужно, поэтому вы — моя единственная надежда. Меня… меня зовут Билл Хардинг.

Смотритель с любовью взглянул на свои пальцы.

— Что ж, превосходно — просто превосходно! У меня дав-ным-давно не было пациентов. Порой по ночам мои пальцы трепещут, славно горят желанием выполнить свое предназначение! Исцелять, спасать, вылечивать! — Псишеэктомист повернулся к Глории Грандонуиллз. — А вы, юная леди, — вы тоже атавист? Возможно ли, что Госпожа Удача, которая столь подло обходилась со мной в мои преклонные годы, позволила явиться ко мне двум атавистам сразу?

— Меня зовут Глория Грандонуиллз, — произнесла девушка, — и если ты, старый козел, хотя бы на несколько минут перестанешь тут ломать комедию, перейдем к делу! Сколько?

Билла Хардинга потрясло столь неуважительное обращение к такому прославленному человеку, однако Смотритель, похоже, ничуть не обиделся. Вероятно, он уже имел дело с богатыми сучками.

— 1054298 долларов, — ответил он спокойно.

— 1054298 долларов! — выдохнул Билл Хардинг. — Это же больше, чем я зарабатываю за неделю!

— Не сомневаюсь, молодой человек, не сомневаюсь. Но я не сказал, что я потребую эту сумму с вас. Я назначаю цену пациентам сообразно тому, сколько они могут заплатить, а мне совершенно ясно, Билл Хардинг, что вы бедны, как церковная мышь, в то время как мисс Грандонуиллз богата, как Херстенбург. И в ее случае не надо быть снисходительным, ведь так уж вышло, что я не настолько отрешился от людских блужданий, чтобы не помнить имя Грандонуиллз. Не ваш ли папаша скупил за бесценок все виски на Скотче-IV, мисс Грандонуиллз? Или это были противозачаточные таблетки со вкусом вишневого ликера? Никак не могу точно вспомнить, что именно.

— Таблетки со вкусом вишневого ликера, — с гордостью ответила Глория Грандонуиллз. — Вишневочки.

— Ах да. Безусловно, он сколотил на этом неплохое состояние для семьи. — Смотритель повернулся к Биллу Хардингу. — Вы мне кажетесь едва сводящим концы с концами химиком, или биологом, или кем-то в этом роде. Так что для вас мой гонорар составит ровно 1000 долларов. — Смотритель поднял костюм Минотавра и перекинул через плечо. — Сейчас мы все вместе отправимся в мой дворец, и я покажу вам кой-какие редкие произведения искусства и, может быть, прочту кое-что из моих стихов.

— Ты сочиняешь стихи? — с недоверием спросила Глория Грандонуиллз. — Ты поэт?

Смотритель отвесил еле заметный скромный поклон.

— Пока лишь весьма незначительный, Мисс Грандонуиллз, однако надеюсь, что однажды поднимусь на более высокий уровень.

Глория Грандонуиллз простонала:

— Сперва чокнутый, регрессировавший на почве Эдипова комплекса, а теперь Шекспир-маразматик! — воскликнула она. — За что мне все это?!

4

Поскольку зенит моей жизни пройден, моим современникам может показаться странным, что мне вздумалось в столь преклонные лета направить свои усилия на поэзию и что я не сделал этого намного раньше. Что ж, во-первых, я никогда не посещал Сколледж, хотя это может изрядно удивить моих былых друзей и знакомых, которые слышали, как я беседую на старофранцузском. Вовторых, меня не сразу осенило, что я могу стать Великим Поэтом, и потому я взамен решил стать Великим Псишеэктомистом. Но теперь, так сказать, оставшись не у дел, ибо нет у них долее душ (sic) для пси-шеэктомии, я решил поведать миру в ритмической форме толику мудрости, накопленной мною посредством учения и опыта, и на языке лирики дать Человечеству понять, что я чувствую касательно некоторых аспектов человеческой природы.

Предисловие к «Полному собранию стихотворений Смотрителя-Псишеэктомиста» из Мемориальной библиотеки Смотрителя.

Билл Хардинг с Глорией Грандонуиллз прошли следом за Смотрителем-Псишеэктомистом по извилистым, петляющим коридорам лабиринта. Какую еще шутку сыграет с ними Судьба? Какие новые опасности подстерегают их во тьме и таинственной тени, чтобы сделать смехотворными их попытку обрести счастье единственным способом, какой оставила им холодная, жестокая галактическая цивилизация?

Дождавшись, пока Смотритель спрячет свой костюм Минотавра в потайном шкафу, они вскоре вышли из лабиринта и попали в переполненную людьми комнату, почти такую же огромную, как Пенсильванский космодром. Сначала Билл Хардинг подумал, что это и есть Пенсильванский космодром и эти люди дожидаются своих кораблей; затем он понял, что это своего рода музей, и догадался, что эти люди ничего не ждут, а разглядывают предметы в витринах, стоящих вдоль стен, и саркофаг, окруженный оградой из кованого железа, под полом в самом центре комнаты.

Некоторые люди были ему знакомы. Он узнал Джорджа Вашингтона, Флоренс Найтингейл, Марка Аврелия, Дэвида Бринкли[32] Теодора Рузвельта, Оноре де Бальзака (двух Оноре де Бальзаков), Джо Намата[33] Наполеона Бонапарта, Альфрагара Бума, Бенвенуто Челлинни, Чета Хантли[34] сенатора Тропвейта Смита-Джонса-Ш, Мэри Пикфорд, Филлипа Абабского, Клиффорда Ирвинга[35] Нефертити, Уильяма Шекспира, Мухаммеда Али, Джима Джеммерсена и Лоренса Велка[36] Возможно, он узнал бы и остальных, однако в основу материала, которым Смотритель мысленно снабжал разнообразных грузовесочников, устанавливая постоянное общение с ними, были взяты бюсты, почтовые марки, дагерротипы, фотоснимки, портреты и художественные замыслы, а, что еще хуже, память ему то и дело изменяла. Еще больше сбивало с толку то, что псишеэктомисту то ли не нравились костюмы соответствующих эпох, то ли он забыл, что мода менялась. В любом случае все эти выдающиеся люди, и мужчины, и женщины, сейчас были одеты так же, как и он сам: в голубоватосиреневые полукомбинезоны и берцы электротехников.

— Вы не подозреваете об этом, — произнес псишеэктомист, вошедший в комнату раньше Билла Хардинга и Глории Грандо-нуиллз, — но вы находитесь в недавно открытой Мемориальной библиотеке Смотрителя. Позвольте показать вам кое-что из хранящихся здесь памятных вещей и уникальных предметов, которые по прошествии веков обретут величайшую галактическую славу, благодаря постоянному паломничеству в это благословенное святилище, где он некогда ходил, дышал и говорил, убеждая его в надежности его места в рядах Великих Людей Всех Времен.

Глория Грандонуиллз сказала:

— Я прилетела сюда, чтобы сделать псишеэктомию, а не чтобы пялиться на паршивую дряхлую библиотеку богатого самовлюбленного эгоманьяка с комплексом Великого Человека. И вообще, ты еще не совсем умер — умер на 99,99 %.

— Принимая во внимание, что этот человек собирается для нас сделать, ты не очень вежлива, Глория, — заметил Билл Хардинг.

Та парировала:

— Принимая во внимание, что он уже мне сделал и сколько собирается запросить с меня за что-то еще, я считаю, что с ним еще не так надо бы разговаривать.

— Вот там, Билл Хардинг, моя коллекция курительных трубок, — произнес Смотритель. — Среди них есть редчайшие пеньковые трубки с Оттисбаги-ХІІІ и одна из настоящего бриара «тукка фрутта» с Халпа-ХХП. Идемте-ка.

Билл Хардинг поставил на пол свой рюкзак и вместе со Смотрителем протиснулся через толпу посетителей, оставив Глорию Грандонуиллз стоять у стены рядом группой беседующих людей, среди которых были Бенджамин Франклин, Федор Достоевский, Анна Болейн, Леонардо да Винчи и Уолтер Кронкайт.

Показал Хардингу коллекцию трубок, Смотритель повел его на большую экскурсию по остальной части огромного помещения. Здесь были коллекции почти всего на свете: монеты, марки, колорадские жуки с Грооса-Ш, бабочки с Болота-IX, туманные моли с Солнца-Ш, примитивные шариковые ручки и окаменелые земные ивовые сережки.

Судя по толпе посетителей вокруг, коллекция ивовых сережек пользовалась наибольшей популярностью.

— Великолепно! — воскликнул один из них восхищенно.

— Превосходно! — светясь от радости, вторил ему другой.

— Делать шарман! — выкрикнул третий (Билл Хардинг узнал в нем одного из Бальзаков). — Жамэ я не видать похожий чьючесс! Волшебн! Волшебн! Волшебн!

По завершении обхода цокольного этажа Смотритель провел гостей по узкой лестнице на галерею, окаймлявшую комнату примерно в двадцати футах от потолка. Она была отдана исключительно портретам, для которых он позировал в разные периоды

жизни. Их насчитывались без преувеличения тысячи, и на каждом он был с бородкой. Даже в возрасте шестнадцати лет, на самом раннем из портретов, он все равно отчасти смахивал на козла.

— А теперь, — театрально произнес он, останавливаясь перед дверным проемом, за которым неведомо куда поднималась изящная винтовая лестница, — главное!

Следом за псишеэктомистом двое людей взобрались по ступеням в маленькую круглую комнату со сводчатыми окнами, откуда была видна вся долина. Посреди комнаты стояли стол и стул, а на столе — чернильница с торчащим из нее пером. Рядом лежала стопка бумаги, а близ нее — издание «Анатомии поэзии» Мухаммада Али с серебряным тиснением на переплете.

Верхний лист бумаги покрывал тонкий неразборчивый почерк. Смотритель взял его. Откашлявшись, он прочел:

Песнь Шестнадцатая

Деньги — главная причина

Большей части преступлений,

Зол, чинимых ежедневно,

Деньги, — в этом нет сомнений.

Билл Хардинг заморгал.

Изо всех, кем полон космос —

Без учета цвета кожи,

Наиболее презренны

Те, кто выбрал в боги доллар.

— Не думаете ли вы, — сказал Билл Хардинг, немного нервничая, — что пора присоединиться к мисс Грандонуиллз?

Похоже, Смотритель его не слышал.

Деньголюбы все бесстыжи,

Суть ничтожества они,

Я считаю, они ниже

Чуждой расы «кирафунч»…

— Вы сказали — мисс Грандонуиллз? Кто это такая?

— Ну как же — та молодая леди, которая прилетела вместе со мной… разве вы не помните?

— Ах, да! Глория Грандонуиллз. Я хорошо ее помню. Ее отец занимался таблетками, регулирующими рождаемость, верно? Да, нам надо немедленно присоединиться к ней.

Глория Грандонуиллз тем временем успела пройти к середине большой комнаты, где находился саркофаг, и теперь, опираясь на ограду из кованого железа, глядела на медную пластинку, вделанную в каменную крышку. В нескольких футах от нее стоял Зейн Грей[37] на таком же расстоянии справа — доктор Спок[38]

Подойдя к ней и проследив за ее взглядом, Билл Хардинг увидел выбитые на медной пластинке слова. Они гласили:

Здесь покоится Великий Смотритель,

Хоть он очень был богат,

Часто думал он о бедных,

Кто и солнцу не был рад.

Глория Грандонуиллз уже прочитала эту эпитафию.

— Старый ханжа! — воскликнула она. — Да он знать не знает, что такое «бедный»!

— Ш-ш-ш, — прошептал Билл Хардинг. — Он стоит прямо за вами.

Глория Грандонуиллз тяжело вздохнула, увидев, как близко от нее Псишеэктомист.

— Не сметь, старый козел! — вскричала она.

— Не сметь что? — осведомился Смотритель.

— Ты знаешь. И вообще, чего это мы тут встали, как кучка тупых грузовесочников? Почему ты не готовишься к моей пси-шеэктомии? Я не могу ждать неделю — завтра за мной приедет чартерный корабль!

— Всему свое время, мисс Грандонуиллз, всему свое время. Псишеэктомию не делают вечером — она делается только утром. Вы же не можете ожидать от псишеэктомиста с моей репутацией, что я хоть на йоту отойду от традиции? Я прикажу Флоренс подготовить помещение и завтра утром приму вас как амбулаторную больную. Вас, Билл Хардинг, ожидает такая же псишеэктомия — в порядке очереди. Пока же я препровожу вас обоих в апартаменты с балконом, где вы сможете полюбоваться моим Пелепополи-незийским садом. Там же вы сможете переодеться к ужину, который подадут в восемь.

Глория Грандонуиллз бросила на него злобный взгляд. Затем взяла свою дорожную сумку и пошла вместе с ним к аркообразной двери в дальнем конце комнаты. Билл Хардинг тоже взял вещи и последовал за ними.

5

Отведав ужин из девяти блюд, изобилующий экзотическими кушаньями и редкими винами, поданный такими разными и колоритными грузовесочниками, как Диоклетиан, Бард Боденбунк и Дорогая Эбби[39] Глория Грандонуиллз удалилась в свои покои, а Билл Хардинг — к себе.

Он намеревался хорошенько выспаться, чтобы встретить предстоящее ему испытание на свежую голову.

Однако он обнаружил, что не может заснуть.

Ощущая странное беспокойство, он вышел на балкон своих апартаментов и посмотрел вниз, на залитый солнцем Пелепопо-линезийский сад. Он увидел маленькие, почти игрушечные, деревья руттенбуги; среди них вились посыпанные щебнем дорожки. Дерн блестел, точно бледные озерца. Билл вдыхал острый аромат шикарных цветов и крошечных цветочков. Он слышал внушающее любовное томление позвякивание ритуального фонтанчика дождевого дерева. Внезапно опьяненный красотой этого зрелища, он спустился по ближайшей лозе расселиной адис-адибы и легко соскочил на землю.

Пелепополинезийский сад располагался где-то внутри лабиринта — где именно, не знал даже сам Смотритель. Он был полностью окружен апартаментами с балконами, один из которых — вероятно, по меньшей мере один — принадлежал Псишеэктоми-сту, один только что покинул Билл Хардинг, спустившись по лозе, а еще на один выходили комнаты Глории Грандонуиллз. Последний располагался напротив балкона Билла Хардинга, над звенящим ритуальным фонтаном дождевого дерева — и именно к нему он вскоре направил свои стопы.

Почему же Билл Хардинг направил свои стопы не куда-нибудь, а именно туда — к будуару с балконом богатой девицы, относившейся к нему как к молочному жучку, которого бестрепетно раздавит? Разумеется, не потому, что он влюбился в нее, и уж точно не потому, что влюбился в деньги Грандонуиллзов. Он не был ни неверным в Любви, ни алчным до Денег. Нет, настоящая причина того, что он направил свои стопы в будуар Глории Грандонуиллз, заключалась в том, что он ощутил внезапное необъяснимое стремление искупаться в ритуальном фонтане дождевого дерева, росшего прямо под ее балконом.

Оказавшись у фонтана, он без колебаний нырнул в него. Фонтан был большой и, не в пример всем прочим таким фонтанам, вода в нем била из множества скоплений маленьких форсунок, расположенных через одинаковые промежутки вдоль его круглой кромки, а также одной сильной струей из центра. Эта струя исходила из патрубка, служившего ртом статуи бога Пеле-пополинезийского дождевого дерева, а поскольку этот бог был полигермафродитом, у статуи было двенадцать грудей и по шесть мужских и женских половых органов. Статуя была такая большая, что загораживала собой существенную часть противоположной стороны фонтана.

Вода оказалась Биллу Хардингу по колено. Он улегся в нее, чтобы вода впиталась в его поры, затем встал и подошел к статуе, намереваясь на удачу омыться потоком воды, льющейся изо рта бога.

И тут он увидел Глорию Грандонуиллз.

И тут Глория Грандонуиллз увидела его.

Она тоже стояла в фонтане, почти голая, если не считать розовой сорочки, и тоже приблизилась к статуе, намереваясь хорошенько вымокнуть в несущем удачу потоке.

Она уставилась на Билла Хардинга.

Билл Хардинг уставился на нее.

Тонкий налет цивилизации — странная штука. Хотя он никоим образом не сводится к тому, во что человек одевается, ни к его или ее окружению, нельзя опровергнуть тот факт, что человек, стоящий в ритуальном фонтане дождевого дерева в его/ее трусах/ночной сорочке, чувствует себя и выглядит так же, как если бы он/она стоял/а в обычной одежде на углу столичной улицы.

Из глаз Глории Грандонуиллз исчез ледяной холод. Исчезла ее надменность. Теперь рядом с Биллом находилась нежная изголодавшаяся по любви девственница, до сей поры скрывавшаяся под жестоким кринолином цивилизации. Он сейчас видел истинную Глорию Грандонуиллз.

— Билл Хардинг, — прошептала она.

— Глория Грандонуиллз, — прошептал он в ответ.

Они жадно бросились друг к другу. В своем рвении они поскользнулись и упали. Смеясь, как двое играющих ребятишек, они с трудом поднялись и наконец сумели выйти из фонтана. В роще руттенбуги они нашли лужайку…

Великая буря разразилась в Пелепополинезийском саду Смотрителя виллы в ту памятную ночь. Скандализованные звезды глазели с неба, не веря тому, что видят. Деревья руттенбуги сотрясались от крон до корней, ночные цветы дрожали на стебельках. Шикарные цветы и крошечные цветочки отворачивались. На миг Грузовесочная запнулась в своем движении вокруг солнца.

Но, лежа на земле, усталые и утомленные, любовники познали не любовь, то была беспримесная первобытная страсть. Они устало посмотрели друг другу в глаза.

— Билл Хардинг, — тихо промолвила Глория Грандонуиллз.

— Глория Грандонуиллз, — пробормотал в ответ Билл Хардинг.

— Ах, сынок, сынок, — простонал знакомый голос, — как ты мог так поступить со мной! — Подняв глаза, Билл Хардинг с изумлением увидел свою мать. Стоя неподалеку, она обвиняюще указывала на него пальцем. — После всего, что я для тебя сделала! После того, как я рассказала тебе о Жизни! Она не для таких, как ты, Билл Хардинг. Неужто ты настолько слеп, что не видишь таких простых вещей? Она богата. Она задавака. Она тщеславна. Она жестока. Удовлетворив свою мимолетную страсть, она выбросит тебя как использованную салфетку и никогда не вспомнит о тебе снова. Ах, сынок, сынок, сынок!..

Глория Грандонуиллз села. Теперь она смотрела на Била Хардинга мрачно и зло.

— Так вот что ты думаешь обо мне, регрессивный пара-нормал с Эдиповым комплексом! Мужик. Чертов деревенщина! Я отдала тебе свое все! Пожертвовала девственной чистотой, только чтобы удовлетворить твои низменные желания! После того как…

Ее голос затих. На поляну забрел другой грузовесочник и превратился в ту самую высокую строгую женщину с бородавкой на кончике носа, в которую днем уже превращался грузовесочник у моста.

Глория Грандонуиллз принялась лихорадочно нашаривать ночную рубашку.

— Нет, нет, мать Маккэй! Это не то, что вы думаете. Это…

Мать Маккэй обвиняя нацелила свой перст на нее.

— Ох, Глория, Глория, Глория! Ты всегда была упрямицей! Если я сказала об этом твоему отцу однажды; я сказала ему об этом сотни раз! «Мистер Грандонуиллз, — сказала я, — это не доведет вашу дочь до добра. Она слишком независима, и в ней ощущается врожденная роковая тяга к нимфомании». «Постарайтесь сделать все, что в ваших силах, мать Маккэй, — отвечал он. — Сделайте все, что от вас зависит». И я делала. Я втолковывала тебе, как важна твоя девственность, и объясняла, почему, оставаясь атависткой и обладая душой, ты едва ли сумеешь сохранить ее, ведь душа лишь мешает человеку поступать с другими так, как ему не хотелось бы, чтобы поступали с ним. И еще я постоянно объясняла тебе, что девственность — это оборотный актив и расстаться с ней в порыве первобытной страсти — все равно что бросаться Деньгами. И что же? Ты пала жертвой первого попавшегося мужчины, знакомого тебе не дольше пяти минут, а ведь ты наследница богатства Грандонуиллзов, а он — па-ранормал, регрессировавший на почве Эдипова комплекса. Да к тому же деревенщина! И теперь твоей девственности больше нет! Ох, Глория, Глория, Глория!

Билл Хардинг отыскал камень и швырнул его в бродячих грузовесочников; те снова превратились в прозрачные простынки из протоплазмы и медленно улетели с поляны. Однако когда он стал искать глазами Глорию Грандонуиллз, той уже не было.

6

«Выразительные, вызывающие головокружение своим непринужденным сиянием, эти перлы, эти чистейшего блеска безмятежности безусловно найдут свое особое место в поэтических анналах».

Макджордж Кэшдоллар. «Нью-Йорк. Эпоха XXIII».

«Еще один ужасающий пример того, как человек, прославившийся в одной сфере, может добиться немедленного признания в другой, просто помахав пластиковым флажком и заорав: «А вот и я!» Положительное доказательство того, что жалкая унция ассоциативности ценнее десяти фунтов таланта».

Патрик Хосе Тентентенков. «Курьер Рюкзака-I».

«Ура! Ура! Ура! Наконец-то новый свет пробился в литературное окно! Се — восток, и Смотритель — солнце.

Барбрабриггз. «Обозрения Дела-IХ».

«Честному, сознательному обозревателю (критику), когда он столкнется с таким ужасающим сборником, как «Полное собрание стихотворений Смотрителя-Псишеэктомиста» (Хилл энд Бургунди, 1066 стр., $98.50), остается только в полном отчаянии воздеть руки и вскричать “помогите!”. Каэюдое из этих асимметрических мелких бесчинств посвящено Деньгам, а их мес-сидэю неизменен, как танец дождя на Раббадабдабе: люди, которые любят Деньги и у которых их много — это Зло; люди, которые не любят Деньги и не имеют их в достатке — Благородны. Уму непостижимо, как Смотритель, который в свое время нажил приличный капитал, сумел выработать подобное отношение к ним — разве что постулировать, что в последние годы он обрел истину, резко противоречащую Этике, на которой зиждились его карьера и состояние (а именно, что только в загробной жизни человек может распознавать ложь, таящуюся в умах его последователей, и что, следовательно, душа — это нечто лишнее, создающее помеху в обществе конкуренции); что он превратил Деньги в своего рода в мальчика для битья, дабы искупить то, что накопил их столько.

Бенджамэн Стритхаукер. «Страж Скотча-ІV».

Из «Альбома для вырезок Смотрителя-Псишеэктомиста», любезно представленного Мемориальной библиотекой Смотрителя.

Билл Хардинг вновь увидел Глорию Грандонуиллз, когда на следующее утро Флоренс Найтингейл препроводила ее в палату для псишеэктомии. Ранее его уже приводил сюда этот же грузовесочник. Войдя, богатая девушка даже не взглянула в его сторону, однако огненные языки, выстреливающие по ее изящной шейке, и зардевшиеся мягкие щеки однозначно указывали на то, что она даже чересчур хорошо осознает его присутствие.

Комната для псишеэктомии казалась тесноватой, в основном из-за огромного псишеэктомического аппарата, занимающего три четверти пространства. Больше, чем на что бы то ни было, аппарат походил на большой канцелярский шкаф из хромопластика, с четырьмя ящиками. Два ящика были выдвинуты и напоминали теперь столы, оборудованные электронной сеточкой Шлотца-Фебли и псишесакционными трубками. Когда Глория Грандонуиллз вошла, Билл Хардинг уже лежал на одном из столов, одетый в розовую больничную рубашку из цельного куска ткани.

Флоренс Найтингейл потянула вниз с потолка небольшую ширмочку, увела новую пациентку за нее, сняла с нее одежду и переодела в такую же розовую рубаху. Как и следовало ожидать, Глория Грандонуиллз в таком одеянии оказалась вполне достойной созерцания, но Билл Хардинг тут не годился в качестве доказательства. Когда она улеглась на второй стол, он одарил ее одним-единственным полным ненависти взглядом — больше, чем получил от нее.

Смотритель вошел в палату, одетый в парусиновые брюки, белый смокинг и белую шапочку, подошел к раковине и тщательно мылся добрых пять минут. Потом он поднял руки, и Флоренс Найтингейл натянула на них белые резиновые перчатки.

— Надеюсь, операция пройдет успешно, доктор, — проговорила она.

— Мои операции всегда проходят успешно, Флоренс. А теперь, если ты соизволишь передать мне восьмидюймовый разводной ключ, приступим.

Флоренс Найтингейл хромированными щипцами взяла с курящегося паром подноса инструмент и вложила в протянутую правую руку Смотрителя. Он целенаправленно прошелся между двумя операционными столами и остановился напротив «канцелярского шкафа». Билл Хардинг впервые в жизни ощутил беспримесный страх, а у Глории Грандонуиллз от ужаса округлились глаза.

Наклонившись вперед, псишеэктомист изучил лицевую часть псишеэктомического аппарата. Вскоре он обнаружил искомое — почти незаметную, но выступающую на четверть дюйма глухую гайку. Он ловко раскрыл разводной ключ до нужной ширины, захватил гайку и повернул на пол-оборота против часовой стрелки. Как только он это сделал, сеточка Шлотца-Фебли и псише-сакционные трубки жадно присосались к нервным окончаниям Билла Хардинга и Глории Грандонуиллз.

В ушах Билла Хардинга резко зазвенело. Он услышал, как тяжело вздохнула Глория Грандонуиллз. Он увидел, что псише-эктомический аппарат светится ярко-красным.

Смотритель подождал пять секунд, затем опять повернул гайку на четверть круга против часовой стрелки, возвращая ее в исходное положение. Ярко-красный свет полностью погас, а сеточка Шлотца-Фебли и псишесакционные трубки отсоединились от пациентов и втянулись в операционные столы.

Псишеэктомист повернулся лицом к Флоренс Найтингейл. Она ловко вынула разводной ключ из его руки и стянула со Смотрителя резиновые перчатки.

— Превосходная работа, доктор, — сказала она. — Действительно превосходная.

— Благодарю, Флоренс.

Флоренс Найтингейл ушла, а Смотритель осмотрел пациентов:

— Ну-с, как вы себя чувствуете? — осведомился он.

— Так же, как и прежде, — ответил Билл Хардинг, садясь.

— Я тоже, — сказала Глория Грандонуиллз и тоже села.

Внезапно их глаза встретились. Надолго. Билл Хардинг ощутил, что тает. Он еще ни разу не видел у женщины такого выражения лица, какое было у Глории Грандонуиллз. Он увидел в ее глазах страсть и желание. Любовь. Обожание. Сострадание. Униженность. Он не сознавал, что те же чувства читаются и в его взгляде. Он знал одно: она самая прекрасная, самая желанная, самая благородная из всех женщин, каких он встречал на жизненном пути. Он бы с радостью отдал за нее жизнь. Он сделал бы ради нее все, что угодно!

— Я с радостью умер бы за тебя, — произнес он. — Я сделал бы для тебя все что угодно!

— Я с радостью умерла бы за тебя, — робко промолвила она.

Внезапно она ахнула, словно что-то вдруг вспомнила, и выражение лица, которое он видел у женщины впервые, сменилось острым раскаянием.

— О нет! — вскричала она. — Как я могла так унизиться в его глазах! Как я могла!

И, к изумлению Билла Хардинга, она спрыгнула со стола, собрала одежду и выбежала из палаты.

Он похватал свою одежду и уже собрался бежать за ней, когда Смотритель цепко схватил его за руку.

— Нет, Билл Хардинг — еще нет. Сначала тебе надо кое-что узнать.

— Я знаю, что она любит меня, а я — ее, и это все, что мне нужно знать! — выкрикнул Билл Хардинг. Потом вдруг он ахнул: — Да это потому, что ты вынул у нас души, верно? Должно быть, они представляли своего рода психический блок, который мешал нам видеть друг друга в истинном свете. Пустите руку — я иду за ней!

— Успокойся, — сказал Смотритель. — И оденься. Догонишь ее потом — она не уйдет очень уж далеко. А мы пока не спеша прогуляемся по Мемориальной библиотеке Смотрителя, и я ознакомлю тебя с кое-какими фактами жизни в том понимании, к какому пришел со временем я, Смотритель-Псишеэктомист, позднее Поэт.

— Ладно… хорошо… — согласился Билл Хардинг.

Некоторое время после ухода из псишеэктомической палаты Смотритель молчал. А потом произнес:

— В известной степени обладать душой не так уж плохо, — сказал он. — По крайней мере с точки зрения нравственности душа в основном удерживает человека на правильном пути, хотя она же удерживает его от продвижения в Мире. Однако в этом и есть существенный недостаток помимо того, что душа мешает успешно мыслить, ведь она внушает человеку, что тот должен и чего не должен делать только ради своего блага — а не ради блага чужого. Она не заставляет его любить других и не заставляет его меньше любить себя. Скорее напротив, она заставляет его больше любить себя. И если человек с самого начала склонен много думать о себе, он думает о себе еще больше. Нет, псишеэк-томист не может корить себя за то, что удаляет злокачественную опухоль, которая так влияет на людей, — я и не корю. Меня беспокоит другое — должное истинное применение науки псишеэк-томии я понял чересчур поздно. Сообрази я это вовремя, я мог бы преображать пациентов, превращая лицемеров в истинных гуманистов, даруя им возможность любить не только себя. Всякий раз, выполняя свои профессиональные обязанности, я мог бы применять «псевдотомию». Что ж, по крайней мере, — печально подвел итог Смотритель, — я заработал уйму денег.

— Не понимаю, — сказал Билл Хардинг. — Каково может быть истинное применение псишеэктомии, кроме удаления душ?

Они между тем подошли к Библиотеке и теперь протискивались сквозь толпу грузовесочников к арке в дальнем конце помещения, через которую несомненно прошла Глория Грандонуиллз, чтобы забрать остальные свои вещи из апартаментов с балконом.

— Когда вы с Глорией Грандонуиллз явились для псишеэктомии, — продолжал Смотритель, — я обрадовался даже больше, чем показал, поскольку вы нечаянно предоставили мне возможность хотя бы отчасти исправить большую ошибку, к которой свелась вся моя жизнь. А «отчасти» означает «очень много», когда человек оставил позади зенит своей жизни. Я не просто вынул из вас и Глории Грандонуиллз душу, Билл Хардинг, я… я поменял ваши души местами, и даровал тем самым хотя бы отчасти вам обоим возможность любить не только себя… любить друг друга!

Билл Хардинг оцепенел.

— Вы… вы… поменяли их местами! Ах ты мошенник…

Он осекся. Где-то возле арки он услышал шум, и источником его была не кто иная, как Глория Грандонуиллз. Вновь одетая в дорогу, неся рюкзак, она вошла в комнату и проталкивалась через кишащих там грузовесочников к выходу из лабиринта.

К горлу Билла Хардинга подкатила такая тоска, что чуть не задушила его.

— Глория! — закричал он. — Глория Грандонуиллз!

Не удостоив его даже единственным взглядом, она не остановилась; лицо ее пылало, как огненные леса Бол ота-IX. В полном отчаянии он хотел бежать за ней, но на пути густо роились грузовесочники, и он никуда продвинулся.

— Чек пришлю на следующей неделе почтой! — бросила она через плечо Смотрителю, а в следующий миг вошла в извилистые, петляющие коридоры и исчезла из виду.

Билл Хардинг повернулся к псишеэктомисту.

— Что ж, надеюсь, вы довольны, — произнес он. — Теперь я ее никогда не отыщу. Она потеряна для меня навсегда. Как она могла полюбить меня и тут же возненавидеть?

— Она не испытывает к вам ненависти, — ответил Смотритель. — Не сможет, даже если захочет. Она любит вас и будет любить вас так же, как вы любите ее и всегда будете любить. Теперь вы — часть ее, Билл Хардинг, а она — часть вас.

Наконец Билл Хардинг понял.

— Тогда почему она убегает? — спросил он, когда они остановились перед входом в лабиринт. — Почему даже не посмотрела на меня?

— Потому что ей до того стыдно за свое поведение прошлой ночью в моем Пелепополинезийском саду, что она не может смотреть вам в глаза. Неужели вы так ничего и не поняли, Билл Хардинг?

— Но что же мне делать? Я ни за что не сумею отыскать ее в этих безумных коридорах, и рано или поздно она выберется наружу, и поднимется на корабль, который прибудет за ней, и…

— Вы слишком беспокоитесь, Билл Хардинг. — Смотритель зашел в лабиринт, открыл потайной шкафчик и достал костюм Минотавра. — В голове, чуть выше глаз, — продолжал он, — есть небольшая лампочка. Когда вы приближаетесь к тому, за кем гонитесь, он станет зеленым; а когда пройдете мимо, загорится красным. — С этими словами он протянул Биллу Хардингу костюм. — Наденьте и ступайте за ней.

Цок-цок, цок-цок, цок-цок, цок-цок, цок-цок, цок-цок, цок-цок, цок-цок, цок-цок, цок-цок, цок-цок, цок-цок, цок-цок, цок-цок, цок-цок, цок-цок, цок-цок, цок-цок, цок-цок, цок-цок…

— О! Что еще ты, старый козел… надо было… Ба, да это ты, Билл Хардинг!.. Ммммммммммммммммммм!.. Осторожнее, Билл Хардинг! — тут все, возможно, напичкано «жучками». Флоренс сказала мне утром, что в ветвях каждого дерева руттенбуги в Пелепополинезийском саду спрятана скрытая 3Д-камера!

Ну и пусть они напичканы «жучками» — кого это волнует? Мммммммммммммм!.. Оооххххх… Из-за тебя я опять… веду себя, как самая обыкновенная… девка с панели…

— Я люблю… когда… ты ведешь себя… как самая обыкновенная девка с панели!

— Мммммммммммммммммммммм! Ммммммммммммм!

— Мммммммммммммммммммммммммммммммммммм!

Из собрания минипленок Смотрителя; любезно предоставлено Мемориальной библиотекой Смотрителя.

Обезьяний Шекспир

Лоури просыпается: воскресное утро. Снизу доносятся звуки, свидетельствующие о приготовлении завтрака, но он встает не сразу. Он лежит под сбитой, измятой муслиновой простыней, равнодушно прислушиваясь к слабому звяканью кухонной посуды, к журчанию воды, льющейся из крана, к приглушенным шагам Норы по плитке кухонного пола. Спальню заливает яркий летний солнечный свет, благоухающий свежестью утренней зелени.

Стены моей тюремной камеры — ткань времени. Дверь — шахматная доска из ночей и дней. Напротив двери небольшое оконце выходит в Завтра, но оно чересчур высоко, чтобы я мог смотреть в него. Всей мебели — единственный стул и небольшой столик. На столе — стопка бумаги, рядом из давно засохшей чернильницы торчит перо…

Пахнет кофе. Будет яичница в западном стиле и тост с беконом. Он отбрасывает ногами простыню, быстро спускает ноги на пол, нашаривает тапочки, в которых выходил из дома прошлой ночью. Сунув ноги в мягкий войлок, он шлепает в ванную, где с облегчением опорожняет разбухший мочевой пузырь и моет лицо и руки. Зачесывает назад прядки темных волос, во сне сползшие на куполообразный лоб, и проверяет, не нужно ли побриться. Не срочно, однако в скором времени; следует таюке привести в порядок крошечные усики. Хотя они — всего лишь дань манерности: они придают ему надлежащее сходство с ученым.

В рыже-коричневом халате он спускается по застланным ковром ступеням, проходит через просторную гостиную, она же столовая, и входит на кухню, где пахнет кофе. Его апельсиновый сок сияет в небольшом покрытом изморозью стакане на пластиковом столе-стойке; он осушает его в три аккуратных глотка. За его спиной Нора говорит:

— Сразу после мессы зайдут мама с папой.

Лоури не отвечает. Нора, сходившая на пятичасовую субботнюю мессу, сует в автоматический тостер два ломтика хлеба. Завтрак накрыт для двоих; она выкладывает на тарелки яичницу с беконом и разливает кофе. В свои тридцать восемь она вовсе не такая неказистая, какой ее делают всклокоченные волосы и бесформенный халат. Ее движения выдают природную гибкость, приятную полноту бедер и ляжек. Волосы, которые она забрала назад, после того как она вымоет и уберет тарелки, будет расчесаны и лягут на плечи темными неподвижными волнами, этот водопад прядей, расступаясь, откроет узкое, но приятное лицо; глаза под карнизами выщипанных темных бровей синие, как дикие цветы.

— Сделав ее женой, я выбрал не самое худшее. Да, она чуть менее чувственна, чуть менее прагматична, нежели остальные из ее племени; зато она надежна и долговечна, причем куда больше, чем ее генетические сверстницы. Представительницы женского пола моей родной хроностраны изнашиваются еще до своих тридцати. В этом нет ничего страшного — тогда. Но здесь, в прошлом, соmmе il faut[40]— это долго жить с вазой, после того как цветы завянут и погибнут; поэтому вазе неплохо быть крепкой.

Надо включить это глубокое наблюдение в текст романа, который я никогда не напишу…

Картина 2. Дом выходит окнами на восток. На заднем дворе в исчезающей тени на траве бриллиантами поблескивают капли росы. Стоя во дворике-патио под брезентовым навесом, одетый в шорты для прогулки, с десятифунтовой сумкой с брикетами в руках, Лоури озирает свои владения. Неподалеку от патио возвышается клен Шведлера. Справа от Лоури вспомогательная дверь — черного хода — обеспечивает доступ в примыкающий к дому гараж, приют его «Бонневилля». Между Шведлером и патио стоит кирпичный очаг, который он соорудил прошлым летом своими руками. Он примечательно похож на тот очаг для барбекю, который соорудил своими руками на соседнем заднем дворе его сосед Голодный Джек (прозвище дал ему Лоури).

Лоури не может возжечь священное пламя так рано, но он может высыпать — и высыпает — туда священные брикеты. Несколько лет назад в конце знойного лета, потакая непонятному мазохистскому капризу, он велел своим ученикам (Лоури преподает английский) написать сочинение под названием «Как мой отец проводит воскресенья». Его мазохизм ублажили с лихвой: 90 % отцов носили тот же ярлык «жрец», что и он, и проводили такие же угольные ритуалы.

Косить лужайку не требовалось — он косил вчера. Но трава вокруг ствола Шведлера и на границах патио избежала вращающегося лезвия, клочковатая и неприятная для глаза. Он послушно берет в гараже ножницы для подрезки и приступает к работе.

Рядом его сосед Голодный Джек запускает свою красную газонокосилку; воскресная тишина (между прочим, неестественная) испаряется. Джек управляет косилкой так, словно это бульдозер, грузно возвышаясь на маленьком игрушечном сиденье. Один из его семерых сыновей выходит из дома, протирая глаза. Он принимается бегать за маленьким красным бульдозером.

— Пап! Можно, я покошу? Можно?

— Нет! — ревет Джек, перекрывая рев косилки. — Ступай обратно в дом и доешь овсянку!

Делая первый проход, Джек машет Лоури. Лоури машет в ответ, поднимая взгляд от подножия Шведлера. Семеро сыновей…

В отличие от Парнасского Блока, который психохирурги Четырех Сторон поместили между моим личным бессознательным и моей эндопсихической областью, последующее электрохирургическое удаление четырехсторонскими техмедами моих семявынося-щих протоков было скорее рутиной, нежели карательной мерой. Хронологические ошибки, вызванные импортом в прошлое и повторной сборкой на клеточном уровне, создают лишь незначительные помехи течению времени, ими спокойно можно пренебречь (например, задумайтесь о том, сколько КРР задействуется, чтобы поместить в камеру прошлого всего одного политзаключенного); тем не менее даже одна-единственная хроноошибка, вкравшаяся в эволюцию вида, способна создать достаточно мощную турбулентность, чтобы повернуть временной поток в иное русло. Следовательно, яснее ясного, что ни одна диктатура в здравом коллективном уме не станет рисковать тем, что заключенный ею в прошлом политический противник сделает ребенка женщине, стоящей позже его на лестнице Времени, а уж о том, что от него случайно забеременеет одна из его собственных прапрапра, и речи быть не может.

Но я бы в любом случае решительно не захотел семерых сыновей. Мне и одного не хотелось бы…

* * *

— Вик, — доносится с кухни голос Норы, — принесли воскресную газету.

Лоури заканчивает подстригать траву вокруг подножия Acer platanoides Schwelderi, откладывает на потом «педикюр» стен патио и снова входит в дом. Налив себе вторую чашку кофе, он уходит в гостиную, где на приставном столике у мягкого кресла его ожидает «Sunday Journal». Он лежит на краю стола, стоящего рядом с его креслом. Картина 3. «Journal» весело обернут в яркие комиксы; он снимает их, усаживается и поглощает ту же пищу для ума, которую уже доставили к порогу Джека и Дика с Гарри дальше по улице.

Обновив свои данные о мздоимстве, коррупции, изнасилованиях, убийствах, драках и погоде, он переходит к литературному обзору. «Journal» посвящает ему целую страницу. Вышел новый роман Набокова, очередная трилогия Барта. В маленькой рамочке ближе к центру страницы — забавный анекдот о Марке Твене. С тех пор, как «Journal» впервые тряхнул литературными вожжами, здесь была опубликована по крайней мере тысяча таких анекдотов в рамочках, и половина их — о том же литераторе. Лоури, прочитавший большинство из них, с отвращением бросает читать сегодняшний на половине первой фразы.

— «Твенофилия» (скромно изобретаю я термин) — обычный недуг нынешних обезьяноподобных. Как ни смешно, Клеменсом пуще всего восхищаются те, кто его не читал; для тех же, кто читал, его репутация зиждилась главным образом на том, что этот ныне почивший американский литератор отвлекся от нескончаемой кампании, которую он вел против собственного бессилия, и объявил «Гекльберри Финна» лучшей книгой Америки. Да, что Режим Сарна зарезервирует нишу для Твена/Клеменса, но она будет поистине скромной в сравнении с Набоковым и еще парочкой гигантов двадцатого века, которых в их времена закрывала эта троглодитская тень прошлого, она же будет обязана своим существованием в большей степени ностальгии, нежели сколько-нибудь подлинному литературному мастерству.

Сам существуя в этой вездесущей тени, я иногда задавался вопросом, не покарал бы меня Четырехсторонский Трибунала куда строже, если бы, вынося мне приговор, постановил вместо того, чтобы помещать между моим личным бессознательным и моей эндопсихической областью парнасский блок, позволить огню творчества, некогда сжигавшему меня, пожрать меня вот каким образом: писать с той же безумной дисциплинированностью, с какой я писал «раньше» — только для того, чтобы на моих глазах блеск отчеканенного мною золота затмевало ностальгическое сияние, исходящее от этого чрезмерно отполированного надгробия…

Рев игрушечного бульдозера Джека сменяет более тихий рев другого бульдозера, дальше по улице. Он приятно оттеняет пронзительные крики ребятни, отмечающей воскресное утро поездкой на велосипедах через весь квартал круг за кругом, круг за кругом. Лоури тихо чертыхается и отбрасывает в сторону «Journal». Нора вглядывается в него сквозь водопад темных локонов.

— Мама с папой будут с минуты на минуту, Вик. Ты не думаешь, что тебе надо переодеться?

Наверху Лоури принимает душ, бреется, подправляет усики «ученого». Надевает чистые летние брюки и свежую рубашку с короткими рукавами. Пока он надевает ботинки, родители Норы уже въезжают на своем «Империале» на дорогу к дому, и он слышит, как Нора здоровается с ними у парадной двери. Тем не менее он не сразу спускается к ним; вместо этого он заходит в свой кабинет на другой стороне холла и усаживается за письменный стол. Картина 4.

Столешница пуста, если не считать местного телефона и пепельницы. Под столом в нескольких дюймах от его ног стоит большая пыльная картонная коробка. В ней дюжина блокнотов, заполненных аккуратными записями, сделанными наклонным почерком, пара блокнотов линованной бумаги формата А4, тоже заполненных, 10-страничный машинописный набросок под названием «3984», два машинописных черновика с таким же названием — один сырой, второй очень сильно откорректированный, с таким количеством правки, что слов, содержащихся в добавлениях и вставках, намного больше, чем в исходном тексте. Достаточно сносной копии нет.

У стола на специальном металлическом столике стоит портативная «Смит-Корона». Ее прозрачная крышка треснула в трех местах. Она окутана такой густой аурой неупотребления, что хоть режь ее ножом.

Лоури невидяще смотрит на пишущую машинку. Одна из стен от пола до потолка целиком заставлена книжными полками. Он закуривает сигарету и выпускает дым на «Эмму», «Тома Джонса» и «Молль Флендерс»; на «Бекки Шарп», «Джейн Эйр» и «Лорда Джима»…

— Милые мама и папа,

посылаю вам весточку, чтобы вы знали: здесь, в далеком прошлом, я чувствую себя прекрасно. Мои тесть с тещей только что приехали на еженедельный племенной ритуал, на котором жертвоприношение жареного мяса проведет ваш сын Виктор. Жить среди человекообразных обезьян Технической Эры поначалу было трудно, но с тех пор я изучил их образ жизни и создал своего рода место для себя в их обществе. Даже, как вы уже знаете, женился на одной из них. Конечно, крупный недостаток — парнасский блок, о котором я много раз писал вам прежде. Но этого следовало ожидать. Как вы знаете из моих предыдущих эпистол, в первые годы моего заточения я тщетно пытался расстроить эти планы; однако с тех пор я недурно вошел в роль бесхитростного директора школы, вливал по капле ошибки и неправильные представления в умы своих учеников и откровенно лгал им в лицо. Чтобы не создать впечатления моего полнейшего ничтожества, позвольте поспешно добавить, что я научился довольно сносно прыгать по ветвям и даже до определенной степени радоваться обычному здесь времяпрепровождению, заключающемуся в собирании всяких пустяков на лесной почве. Что ж, повторюсь, — снова пришла Ритуальная Пора; поэтому я должен завершить это последнее из длинной вереницы писем, которых я никогда не напишу.

Надеюсь, вы благополучны —

Ваш любящий сын, Виктор.

— Вик, — зовет Нора от подножия лестницы. — Они уже здесь.

Больше медлить нельзя. Он деревянно спускается в гостиную. Картина 5. Мезоморфное тело папы облачено в двубортный серый клетчатый пиджак; мама, тонкая как тростинка — в зеленовато-голубом костюмчике. Папин одеколон наполняет комнату густыми

миазмами; мамины духи — прозрачным туманом. Как всегда, она очень расположена к Лоури и целует его в щеку. Она считает себя его второй матерью. Папа стоит в сторонке. Нора предлагает сесть, и все садятся. Нора между мамой и папой на софу, Лоури — в свое кресло. Папа довольно долго и подробно распространяется о том, как ему удалять простату, потом переходит к более веселым темам, например, что у мамы постоянно болит бок, а доктор Келп говорит, это нервы. Разговор неизбежно переходит на Тома, старшего брата Норы; у папы как раз есть с собой полароидные фото троих обожаемых детей, Тома и Барбары, сделанные на прошлой неделе. С сознанием выполняемого долга Нора с Лоури изучают многоцветные снимки; Нора передает их Лоури, Лоури складывает снимки на коленях, а потом возвращает папе.

Самое время, чтобы папа помянул, как хорошо у Тома идут дела в Строительстве. Папа — каменщик на пенсии, и когда-то у него тоже отлично шли дела в Строительстве. Свидетельство тому — его двухуровневый загородный дом в провинции; свидетельство тому — его «Империал» ’74 модели на подъездной дороге. Лоури ерзает в кресле. Нора закуривает. Папа сердито смотрит на нее. Папа бросил курить шесть лет назад. Мама говорит: «Если бы все были каменщиками, мы ездили бы на автомобилях из кирпича!» Это ее излюбленная шутка, всегда в запасе для подобных ситуаций.

Нора встает и включает телевизор. Как раз начались 12-часовые новости. В Чили потерпел крушение воздушный лайнер. Пока что лишь 102 пассажира считаются погибшими, но это число не окончательное и может в любой момент увеличиться. Под тем предлогом, что ему надо уйти, чтобы взять древесного угля, Лоури извиняется, встает и выходит из гостиной. За спиной он слышит мамино замечание:

— Бедняга. Каждый раз, когда разбивается самолет, он обо всем вспоминает.

Она имеет в виду катастрофу самолета двадцатилетней давности: среди 114-ти погибших находились его предполагаемые родители.

Картина 6. Поварской передник Лоури висит в кухонном шкафчике. Его стирали после прошлого Дум-Дума, на котором Лоури председательствовал, но, хотя сальные пятна и пятна от сажи сошли, избитые остроты остались («ШЕФ-ПОВАР, МОЙЩИК БУТЫЛОК, ХВАТАЙ, ПОКА ГОРЯЧО!», «ЭЙ, СОСЕД! МЕСТО ЗАКАЗАНО!»). Он надевает передник — мазохист! К переднику прилагается смешной поварской колпак. Он нахлобучивает и его, натягивая так глубоко, что ободок больно врезается в его куполообразный лоб.

Он добывает в гараже банку жидкости для розжига, откупоривает ее и совершает возлияние; потом отступает назад и бросает зажженную спичку на пропитанные горючим брикеты. Над ним взвивается священный огонь, он на миг охватывает их все, потом уменьшается. Вскоре брикеты начинают краснеть, как тускло тлеющие угли По[41]

На заднем дворе Джека семеро его сыновей играют в бейсбол. Сам Джек, по профессии воскресный коп, уехал на патрульной машине на вечернюю подработку. В патио выходит папа в рубашке с короткими рукавами, несет банку «Шлитца». Он усаживается на диван-качели, а банка покоится у него на колене. В кухне мама с Норой готовят тушки цыплят к пропариванию. Солнце достигло зенита и его резкий золотой свет заливает каждый квадратный дюйм заднего двора, кроме зоны, занятой пятнистой тенью Шведлера. Небо безоблачное и должно быть голубым. Но нет: оно приобрело тусклый металлический отлив.

В окружном суде мой день рождения официально записан, как 10-е июля 1932 года. Я, который не будет рожден две тысячи лет! Четырехсторонские несоответствия охватывают без счета районов, но они так ловко умеют предвосхитить физические и метафизические возражения, что это просто бесподобно.

Тем не менее фальсификация даты моего рождения составляет только вступительную фразу сомнительной инструкции касательно моего псевдопрошлого, так действенно используемой их агентами. Измышления, связанные с моим фиктивным существованием в 1932–1958 гг. можно в изобилии найти в школах, которые я предположительно посещал и в памяти учителей и профессоров, которые предположительно меня учили. «Одноклассники» несут внедренные воспоминания обо мне в своей коре головного мозга, а «старые добрые подружки» — мнимые фаллические воспоминания обо мне в утробах. «Соседи из родного города» помнят меня как единственного сына бездетной пары, сгоревшей в пламени сотого бензина. Каждое Рождество я получаю открытки и/или подарки от совершенно незнакомых людей, которые претендуют на то, что они — мои тети и дяди, и которых я якобы считаю таковыми. В каком-то военном архиве подшит служебный рапорт о некоем Викторе Лоури в связи с «полицейской операцией», в которой он никогда не участвовал. Где-то среди моих бумаг похоронена пугающе реалистичный документ о Почетной Отставке.

Когда в последние годы Режима ученые Сарна разработали путешествия во времени, им и не снилось, как в конце концов станут использовать их открытие в своем окончательном виде. Равно как психохирургам Сарна и не снилось, когда они изобрели парнасскую связь, что та может впоследствии превратиться в парнасский блок.

Подобное отсутствие предвидения равноценно измене. Ибо как надежнее всего диктатуре можно избавиться от гения солже-ницынского толка, если не заточить его в прошлом? И как эффективнее диктатуре можно наказать человека, порочащего государство, если не погасить пламя, которое тот раздул?

Иногда в своей муке я громко сетую не только на силы зла, укравшие у меня день рождения, но и на силы добра, которые сделали такое ограбление осуществимым…

Угли По пылают вовсю. Папа идет на кухню за второй банкой. Нора выносит ошпаренных цыплят, и Лоури раскладывает их на гриль при помощи большой двузубой вилки. Мама накрывает стол для пикника. Послеполуденное марево усиливает тусклый металлический блеск неба. Старший сын Джека отбивает мяч за пределы поля.

«Шлитц» естественно ложится в папину квадратную ладонь каменщика. Мама приносит Лоури мисочку с приправой «Каталина»[42] поливать жаркое. Поверх синего костюма на ней один из Нориных ситцевых пестрых фартуков. На губах — теплая материнская улыбка. Соседка, жена Джека, вываливает брикеты из сумки в уличную жаровню Джека и пропитывает их той же жидкостью для розжига, которую использовал Лоури.

— После обеда, — заявляет мама, — мы все отправимся в Приятную Поездку.

Папа мелкими глоточками пьет «Шлитц». Куриный жир и приправа «Каталина» брызжут на бедные угли По; вверх поднимаются небольшие клубы дыма. Мама забирает у Лоури вилку.

— Почему бы тебе не пойти в патио и не составить компанию папе?

Пойманный в ловушку, Лоури избавляется от колпака и передника; папа и «Шлитц» на диване-качелях дают место еще одному человеку. Нора ставит кипятиться воду, чтобы сварить кукурузу в початках. Папа на некоторое время возвращается к воспоминаниям о том, как ему удалять простату, затем воскрешает в памяти свои каменщицкие дни. Время от времени он украдкой поглядывает на бледные, изнеженные руки Лоури. На середину подмостков неизбежно возвращается сын Том.

— На прошлой недели он заработал чистыми $666,75.

Лоури молчит.

— У него вычеты и то больше, чем у большинства — зарплата.

— Больше, чем у меня, — отзывается Лоури.

— Может, и так. Но не сказать, что сейчас вам, учителям, не доплачивают. Да и твоя библиотечная летняя работа не лишняя.

Прямо перед глазами у Лоури — Шведлер. Он пристально разглядывает арабески из небесного серого «металла», образованные темно-красными пучками листьев. От их медной яркости болят глаза, и он опускает взгляд. Некоторое время арабески остаются на его сетчатке, потом постепенно пропадают.

Пора есть. Пара приносит еще один «Шлитц», запивать еду. Нора, мама, Лоури и папа усаживаются за стол для пикников, Лоури на одном краю, папа на другом. Папа накладывает себе в тарелку гору картофельного салата, половина его цыпленка свисает на скатерть. Под рукой он держит до окончания трапезы дополнительный початок кукурузы. Лоури ковыряет еду в своей тарелке. Из соседнего квартала еле слышно доносится рев мощной сенокосилки: последний из поздно просыпающихся соседей атакует свою лужайку. Возникает едва заметная тряска — воскресенье переключается на вторую передачу.

— Иногда мне очень хочется искренне считать фактами фальшивки, так действенно запускаемые в обращение моими тюремщиками; хочется суметь полностью отождествиться с обезьянообразными, на берегах их темного хрономатерика, куда меня выбросило. Но нельзя. Одно дело обезьяничать, притворяясь обезьяной, и совершенно иное — быть ею. Посему я должен бродить в одиночестве, вспоминая зеленые земли Арго, желтые моря Танта, непреодолимые города Гуитриджеса, построенных до падения Режима Сарна; стоически снося насмешки и оскорбления, лавиной обрушившиеся на меня, когда в бессмертной поэзии-прозе я осмелился обнажить перед всеми прогнившие столпы чудовищной структуры, восставшей из руин Режима. Я шел, великан среди пигмеев, расхваливая их потомкам литературные заслуги других пигмеев, которые ему и в подметки не годятся…

«Империал» с папой за рулем едет по грунтовкам вдоль побережья. Под зелеными арками из сахарных кленов, мимо виноградников, домов и риг; Лоури сидит рядом с папой на переднем сиденье, мама с Норой — на заднем. Лоури предложил поехать на его «Бонневилле», но папа даже слушать не захотел. У «Империала» — Атмосфера, у «Бонневилля» — нет. Папа верит в Атмосферу. Окна плотно закрыты; «Империал» медленно проезжает мимо рядов виноградных лоз, которые словно бы поворачиваются, как огромные зеленые спицы массивного горизонтального колеса. Сорт винограда — созреет к осени — «Конкорд»[43] Здесь — Страна Конкордия.

Папа не уезжает далеко. «Империал» заразился лентецом, род PCV, и стрелка датчика бензина зримо падает с каждой милей. А бензин ныне дорог. Пораскинув умом, Лоури радуется, что они не взяли «Бонневилль». Ведь «Бонневилль» тоже заражен ленточным червем.

Что ж, по крайней мере воскресенье прошло не зря. Установлено, что осенью (если не будет ранних заморозков) винограда будет полно. Миссия выполнена. Папа останавливается в «Тейсти фризи стэнд», чтобы отведать сегодняшнее piece de resistance[44] мама съедает пломбир с сиропом и орешками, папа — вафельный стаканчик с двумя шариками мороженого, Нора — «сплит»[45] а Лоури выкуривает сигарету.

Картина 7.

Папа говорит:

— Вик, мне бы хотелось, чтобы ты не курил в машине.

— Почему? — спрашивает Лоури. — Она не загорится. Ведь она из кирпича, верно? Как ваши мозги.

Воцаряется зловещая тишина. Папа включает мотор.

— Тебе повезло, что ты Норин муж, иначе я бы…

— Это вам повезло, что я Норин муж. Кому еще, кроме нищего дурака-учителя, вы бы ее сбыли с рук?

— Вик! — говорит мама.

Нора начинает плакать.

Папа возвращается на шоссе, держа руль одной рукой. Лоури гасит сигарету в девственно чистой пепельнице.

— Держу пари, что когда вы ходили в школу, то вместо книг носили в ранце кирпичи.

Поездка завершается в полной тишине. Холод в машине мало связан с Атмосферой. Даже мама не прощается с Лоури, когда папа выпускает их с Норой перед домом. Лоури варит на кухне кофе, наливает в чашку и выходит с ней в патио. Картина 8. Небо все еще сохраняет тусклый металлический отлив. Пока нет даже намека на вечер. Вскоре к нему присоединяется Нора, но она молчит. Она не будет разговаривать с ним несколько дней. В прошлый раз он, когда он торпедировал папу, она не разговаривала с ним целую неделю.

Наконец металлический блеск начинает смягчаться. Некоторое время за Шведлером полыхает красным огромный солнечный костер. Пучки листьев слабо дрожат — воскресенье переключается на третью и последнюю передачу.

Нора с Лоури входят в дом. Нора включает телевизор, и они смотрят «Шоу Лоренса Уэлка». Картина 9. Кино на канале ABC начинается часом раньше. Оба уже видели его дважды, но ни один не собирается переключить канал. И снова Алек Гиннесс благородно умирает за дело касты. И снова престарелый Билл Холден ведет коммандос Джека Хокинса через густые заросли. И снова Мост взрывается к чертям собачьим.

— Тупость! Тупость! — кричит начальник мед службы, огромными шагами спускаясь по склону…

Начинаются новости. Они смотрят их, потом ложатся спать. Лоури неподвижно лежит в темноте, пока Норино размеренное дыхание не убеждает его, что она спит… Тогда он бесшумно пододвигает к стене под тюремным оконцем единственный стул в хронокамере и взбирается на сиденье. Стоя на цыпочках и вытянувшись, насколько позволяет его рост, ему удается ухватиться за подоконник кончиками пальцев. Он подтягивается с приобретенной на практике легкостью, затем ставит на подоконник локоть, потом второй. Он медленно, дюйм за дюймом, продвигается вверх, вон из статического поля, и выбирается к подножию лесистого холма. С трудом вытягивает сюда свое настоящее тело. От того, чтобы выбраться вывернутым наизнанку, его удерживает встроенный в поле коррелятор пространственных измерений.

После того как оно занимает свое место вокруг него, он начинает подъем на холм. Ночь, но кромешную тьму отчасти рассеивает свет звезд, и он без труда идет по знакомой тропинке, которая ведет наверх сквозь хвойный лес к шале. Попав внутрь шале, он сразу звонит знакомому психохирургу, по-прежнему лояльному Режиму Сарна, который ушел в подполье. Может ли психохирург приехать сейчас же и удалить парнасский блок Лоури? Психохирург не только может, но будет рад помочь преданному соотечественнику вроде Лоури. Он прибудет через несколько минут.

Лоури расхаживает по шале и курит сигарету за сигаретой. Он притушил свет и опустил жалюзи, поскольку здесь повсюду агенты Четырех Сторон. Наконец на площадку напротив шале опускается летательный аппарат психохирурга. Лоури выбегает наружу, чтобы его встретить, и двое старых друзей рука об руку идут в шале. Психохирург уже в годах, но остается лучшим в своей профессии. Он приказывает Лоури лечь на диван. Лоури подчиняется. Психохирург открывает небольшой черный саквояж и достает прямоугольный хромированный ящичек. Подсоединив его к ближайшей розетке у плинтуса, он держит его ровно в одиннадцати дюймах надо лбом Лоури и включает. Из днища ящичка вылетают три голубых луча толщиной с карандаш и сходятся в одной точке посреди лба Лоури.

— Это не займет много времени, — успокаивает психохирург, наклоняясь над пациентом, чтобы удостовериться, что лучи сходятся в нужном месте. — Мы выжжем его в мгновение ока.

Дыхание психохирурга сильно отдает «Франко-американскими спагетти». Тайна раскрыта: только люди, преданные Четырем Сторонам, едят «Франко-американские спагетти». Лоури отталкивает в сторону ящичек и резко вскакивает.

— Я понял, что вы задумали! — кричит он. — Четыре Стороны хотят, чтобы блок удалили! Вот они и послали вас!

— В сущности, да и да, — холодно отвечает психохирург. Из его левой ноздри вылетает муха, она ползет по чисто выбритой верхней губе и останавливается возле уголка рта. — Они поняли, что, лишив вас вашего огня, зашли слишком далеко, и теперь хотят исправить ошибку. Если вы будете так любезны, что вернетесь в прежнее положение на диван, то я…

— Нет! — орет Лоури. — Я не доверяю вам! Я возвращаюсь в прошлое!

Помещение немедленно наводняют агенты Четырех Сторон.

Каким-то образом Лоури удается увернуться от их скрюченных пальцев и протиснуться в дверь. Он бежит вниз с холма, ловко уворачиваясь от жадных рук, тянущихся к нему из-за каждого дерева, мимо которого он пробегает. У подножия холма он кидается к хроноокну и лезет обратно в дом сквозь поле стазиса, втягивая за собой свое тело и стряхивая агента, ухватившего его за пятки. Тело мягко летит в темноте и приятно проваливается в пружинистый матрас. Он лихорадочно нашаривает парнасский блок. Тот на месте, нетронутый. Он глубоко вздыхает. Лоури засыпает.

На кольцах Сатурна

1

Лето жизни Мэттыо Норта было сном в столь глубоком его прошлом, что иногда он сомневался, а действительно ли оно ему приснилось. Казалось, что осень установилась несколько эонов тому назад, а теперь подступала зима. Ему ничуть не нравилось ее холодное, горькое дыхание.

Вновь на встречу с ним являлся бледный Гиперион. Вновь приближался ослепительный Сатурн в льдисто-голубом одеянии. Сколько раз до этого в конце путешествия его с радостью приветствовали эти планеты, мать и дочь? Сколько раз до этого они видели, как его глянцевитый реактивный тягач с черным яйцом, насаженным ему на нос, выныривает из бескрайних просторов.

Чересчур много.

Что ж, этого больше не будет. База «Бимини» исчезла, а таинственный источник многочисленных коммерческих грузов, который он вместе с остальными пилотами реактивных тягачей возили в Дом Христопулоса через века, был похоронен под бурными водами новообразованного моря. В считанные часы после того, как он стартовал с маленькой планеты в системе Проксимы Центавра (с планеты, которую Грек Ник несколько сот лет назад окрестил «Бимини»), началась непредвиденная тектоническая революция.

Довольно долго Мэттью не мог оправиться от потрясения. Наконец, опомнившись, он по радио передал эту новость дальше. Хотя спокойно мог подождать и сообщить ее лично, ведь хотя скорость распространения радиоволн превышала близкую к световой скорость его тягача, она превышала ее ненамного. По всей вероятности сообщение опередило его прибытие всего на несколько недель.

Так и вышло. «Послание получено на прошлой неделе, — информировали его слова, которые внезапно сами собой написались на светящейся панели для сводок. — Установить капсулу на орбиту, запоминать, а не записывать показатели, затем произвести посадку, переместиться на базу и ожидать дальнейших инструкций. — Зевс Христопулос IX».

— Приказ подтвержден, сэр, — сказал Мэттью Норт. — Будет исполнено.

Исполнено в точности. Никто не обсуждает приказы бога, и неважно, насколько они необычны. А для Мэттью Норта Зевс Христопулос был богом, точно так же, как были богом предыдущие потомки Ника Грека по мужской линии. Тот факт, что Мэттью ни разу в глаза не видел ни одного из этих богов, скорее свидетельствовал об их божественности, а не против ее, а то, что ему ни разу не позволили войти в Дом Христопулоса, скорее укрепляло, чем подрывало его уважение к ним.

Выбрав полярную орбиту максимальной высоты, он гасил инерцию реактивного тягача, пока не достиг нужной скорости. Затем, мысленно записав показания приборов, отцепил капсулу и врубил тормозные двигатели. Он посмотрел, как огромный яйцеобразный контейнер постепенно уменьшается в темно-синем пространстве и исчезает из виду. В конце концов Норт лег на орбиту.

Сатурн вставал у него перед глазами всякий раз, как Норт пересекал пояс сумерек, однако всякий раз он видел не Сатурн, а роскошный, ослепительный самоцвет, висящий на бробдингнегской щеке эфиопской богини Космос — черной стервозной богини неизмеримых пространств и пылающих солнц, к чьим холодным и бесчувственным ногам он сложил лучшие годы своей жизни.

— Я сделал это ради тебя, Зевс, — произнес он, бессознательно сминая в вереницу наследников в единую сущность. — Ради тебя я возложил свои годы на этот алтарь, лишь бы твой Дом не оставался без драгоценных грузов, которые я доставлял к его порогу и которых я никогда не видел и знать не знаю, что они такое. А теперь их больше нет. Теперь я должен лететь домой умирать.

Однако у него не было права сожалеть, и он знал это. Да, он бросил свои годы на алтарь — но никто не принуждал его к этому, и он пустил их с молотка не за просто так. Они купили ему безопасный островок неизменности в стремительно несущемся вперед потоке времени.

Прошла ночь, и наступил день; бледный день с холодным далеким солнцем, с тусклыми холодными звездами.

Скользя по вечно сокращающейся нисходящей орбите, врубая тормозные двигатели, каждый в полосе рассвета старина Мэтт Норт снова стал Молодым Мэттом Нортом — Молодым Мэттом Нортом, который стоит в людном баре, совершенно сбитый с толку, бок о бок со странно одетыми жестикулирующими людьми, пугающими его; Молодым Мэттом Нортом, который недавно вернулся из полета с Гипериона-Сириуса-XXI, и дрейфует по цивилизации, которая благодаря сокращению Лоренца-Фитцжеральда, обогнала его почти на два десятилетия.

Рядом стоял человек из Дома Христопулоса, заметивший его с другого края зала. Он подошел и купил ему выпить, а потом, сияя, поведал ему о Великой Возможности.

— Вы рисуете весьма заманчивую картину, — отозвался Молодой Мэтт. — Надо отдать вам должное.

Мужчина был молод — почти ровесник Молодого Мэтта Норта. Щеки гладкие и пухлые, а дыхание припахивало деньгами. Зевс I был пастырь его — и он ни в чем не нуждался.

— Картину столь же правдивую, сколь привлекательную, Мэттью Норт, — сказал тот. — Дом Христопулоса заботится о своих космонавтах. Между полетами он не бросает их на произвол судьбы, как делают коммерческие перевозчики. Зевс I когда-то сам был космонавтом — он знает, каково это — быть брошенным на произвол судьбы. Вот почему он не скупился, когда строил Гавань. Вот почему скопировал здоровую и разумную обстановку прошлого вместо того, чтобы создать современную. Вот почему он гарантирует своим пилотам реактивных тягачей работу на жизнь. До

сих пор их всего двое и нужен еще только один, но Гавань достаточно велика, чтобы удобно устроить сотню. И так будет всегда. Убежище всегда будет ожидать вас, когда бы вы ни вернулись, и в течение вашего полугодового постоя там будут бесплатные девушки и всегда открытые для вас двери таверны.

2

Оказалось, что это правда — каждое слово. И с тех пор ничего не изменилось…

Старый Мэтт Норт пришвартовал свой реактивный тягач, с рюкзаком выбрался через шлюзы наружу и обошел здоровенный лифт-платформу, на котором опустил так много капсул в подземную пневмотрубу, ведущую в тайные помещения под Домом Христопулоса. Небольшой проход вел прямо на единственную улочку Гавани, и он пошел по ней к большому каменному сооружению в ее противоположном конце. Как всегда, вид Убежища подбодрил его. У камня было постоянство, которое нельзя скопировать, прочность, которой недоставало прочим материалам. Внутри ждали тепло и радушие, и больше еды, чем можно съесть, и больше вина, чем он может выпить. И еще девочки. Если он по-прежнему захочет.

И он задумался — а хочет ли он девочек?

Была середина утра, с окружающих ледников дул холодный ветер. От этого космоткань облепляла худую грудь Норта, и он покрывался гусиной кожей. За Убежищем возвышалась массивная громада Дома Христопулоса, силуэт на сером, почти беззвездном небе. Дом строили по образцу Парфенона, но в ослабленном далью солнечном свете ее благородные дорические колонны и величественный антаблемент приобретают бледный оттенок, который совершенно не вязался с этой балочной архитектурой. И хотя мрачно играющее между колоннами силовое поле пропускало внутрь то малое количество света, какое было, оно не отдавало ничего взамен. Создавалось общее впечатление готического мрака.

Обычно Дом пробуждал в глубине существа Мэттыо Норта смутные желания. Сегодня нет — вероятно, потому что на самом деле Норт его не видел.

Вместо этого он видел знакомых девушек — девушек, с которыми спал в прошедшие десятилетия; некоторые из них теперь состарились и поблекли, а другие уже несколько веков покоились в могилах. Симпатичные девушки по вызову, которых он брал со сладкой печальной быстротой полета колибри и никогда больше не видел… а теперь место, которое лето одевает новым цветением, было пусто, и только беспорядочное трепетание оконных занавесок выдавало присутствие их призраков.

Возможно, оно и хорошо — как знать? Мэттью Норт вздохнул и, разинув рот, прошел мимо дверей таверны.

Он избегал выжидательных взглядов селян — селян, чья работа заключалась в том, чтобы бесплатно обслуживать его во время простоя и отслеживать его желания, а в их груди пульсировали не сердца, а крошечные моторчики, и за их радушными взглядами скрывались не воспоминания, а банки памяти. Только девушки были настоящими. Остальное — лишь технологическая фантазия.

Внутренняя обстановка Убежища ничуть не изменилась. По-истине, он мог бы поклясться, что в огромном каменном камине горит то же самое бревно, которое горело в день его отбытия. Хотя управляющий был не тот. Мэттью уставился на него, низенького, тучного и бесспорно человека — когда тот вышел из-за стойки бара приветствовать его. Заметив замешательство Норта, мужчина улыбнулся.

— Зевс IX решил, что люди лучше подходят для работы, — пояснил он. — Таверны — одно дело, а вот гостиницы требуют человеческой руки. Он предложил мне это здание и содержание для моей жены, дочери и меня самого, если мы обучимся традициям середины двадцать второго века и научимся жить как в начале века двадцатого, что и символизирует это Убежище. Я согласился, и вот я здесь. Добро пожаловать домой, Мэттью Норт!

Очевидно, управляющему еще не сообщили, что базы «Бимини» больше не существует.

Мэттью не потрудился просветить его на этот счет и позволил управляющему отвести его к большому деревянному столу перед очагом. Вскоре появилась жена управляющего — рослая, крепкая женщина с глазами цвета портвейна. Она внесла блюда с дымящейся едой и высокую пыльную бутылку венерианского Кьянти. У Мэттью разыгрался аппетит, какого у него не бывало многие годы, и он наелся до отвала. Вина он тоже выпил предостаточно. Оно было огненно-красным, жгучим и прогрело его до костей. На него нашло приятное оцепенение.

— Пойду-ка я спать, — сказал он.

* * *

Жена управляющего нажала на кнопку зуммера в конце стойки, и мгновение спустя в большой холл, где потолок опирался на стропила, вошла высокая девушка с каштановыми волосами до плеч. Она была в обтягивающих брючках, коротких сапожках, отороченных овчиной, и в белом пластиковом жакете, который, закрывая руки и плечи, свободно спускался на бедра. Из ее голубых туманящихся глаз кричала юность.

— Фаустина покажет вам ваш номер, — сказала жена управляющего. — Просите ее о чем угодно, и она все для вас сделает.

Девушка прошла вперед, подняла его рюкзак, без видимых усилий вскинула его на плечо и направилась через боковой вход к старинной наружной лестнице. На втором шаге она остановилась и обернулась к нему.

— Может быть, прислать еще девушек?

Ее веселый взгляд унижал. Он опустил глаза, уставившись в пол.

— Нет, — ответил он. — Не сейчас.

Она пожала плечами и продолжила подниматься по лестнице. Он следовал за ней, дивясь плавным движениям ее ног и рук, ее грациозной силе и юности, которая чувствовалась в каждом ее движении. «Боже, вот бы снова стать молодым!» — подумал он. Внезапно он почувствовал, что его страшно обманули — отняли у него жизнь и любовь. Ему страстно захотелось припасть к ее плечу, похитить немного ее молодости и силы. Захотелось увидеть желание в ее глазах. Вместо этого она на миг задержалась в дверном проеме номера, приготовленного для него управляющим. Он заметил в ее глазах жалость.

Она поставила его рюкзак на пол.

— Кнопка около кровати, — сказала она. — Если вам что-нибудь понадобится, нажмите ее.

С этими словами она прошла по коридору на лестничную площадку.

Он услышал ее шаги на лестнице. Затем воцарилась тишина.

Комната оказалась просторной. Все комнаты в Убежище были просторными. Просторными и пустыми.

За десятилетия ему доводилось ночевать в дюжине подобных номеров. Теперь ему предстояло спать в одной из таких комнат — спать мертвым сном и забыть о звездах, космосе и одиночестве. Он забудет жалость, которую заметил в глазах девушки, забудет, что единственная любовь, какую он когда-либо знал, — это любовь, оплаченная Домом Христопулоса твердой наличностью и внесенная на тот же счет, что хлеб и вино. Он забудет — по крайней мере ненадолго — о том, что, хотя замедленные часы обеспечивают ему относительное бессмертие, он уже очень стар.

Он подкинул дров в большой каменный очаг и откинул одеяло на огромной кровати с четырьмя столбиками. Разделся, принял душ, взобрался на старинную кровать и дал усталому телу погрузиться в перину, набитую гагачьим пухом.

Он подумал о Беттингере и Флинне, двух других пилотах реактивных тягачей. Сейчас, наверное, Беттингер уже подлетел к Бимини и увидел бушующее темное море там, где когда-то находилось поселение андроидов и обнесенное изгородью озеро. А Флинн прибудет туда через несколько месяцев — а то и лет, если объективно рассчитывать время. Оба возвратятся с пустыми капсулами.

Мэттыо вздохнул и повернулся на бок.

Он ничего не мог поделать. База «Бимини» перестала существовать, и говорить тут было не о чем. Он вскользь вспомнил капсулу на орбите и задумался, почему Зевс IX не захотел сбивать ее; однако пути Господни по природе своей неисповедимы и не подвергаются сомнению, и вскоре Мэттью Норт перестал размышлять и уснул.

Стук в дверь вырвал его из навязчивого сна о его погубленной юности.

— Да? — отозвался Мэтт Норт, садясь в постели. — В чем дело?

— К вам посетитель, мистер Норт.

— Посетитель? Кто?

В голосе Фаустины звучало благоговение.

— Гера Христопулос. Она ожидает вас внизу. Пожалуйста, скорее, мистер Норт.

Удаляющиеся шаги. И снова тишина.

Некоторое время он пребывал в полном оцепенении. Наконец, вырвавшись из него, Норт выбрался из кровати и вытащил из рюкзака свой лучший костюм. Облачившись в него — все это время его била дрожь, — он смочил и расчесал седые редеющие волосы. Его расстроила темная щетина на щеках — следовало бы побриться перед тем, как лечь. Но теперь было слишком поздно.

Гера Христопулос. Жена Зевса IX…

Высокая, красивая холодной красотой. Темные глаза смотрели из-под тонких черных четких бровей, и в них было нечто, напоминавшее о глубоком космосе. Темные волосы, зачесанные наверх и свернутые жгутом, рассыпаясь, ниспадали, подобно водам киммерийского источника, и вспыхивали микроскопическими звездочками, отражая огонь очага, перед которым она стояла, как изваяние. Алый саронг, держащийся на серебряной цепочке, обнимавшей шею трижды, обвивал ее статное тело и заканчивался серебряной полосой прямо над ее правом коленом.

Она отстегнула замочек на горле, удерживавший ее горностаевую мантию, и белоснежный мех мягко упал на плитки пола; в нем, словно в снегу, наполовину утонули ее ноги в сандалиях. Она высокомерно стояла в этом снегу, а отблески огня подчеркивали дерзость ее обнаженных рук и плеч и полуобнаженных ног.

Мэттью вошел, и на миг ему показалось, что он видел ее прежде. За этой нелепой мыслью тотчас пришло воспоминание, которое объясняло ее. Очень часто потомки копировали физические черты и особенности давно умерших предков. Здесь как раз и был такой случай. Это не Геру он уже видел раньше, а Диону Христопулос — жену Зевса IV, прапрабабушку Геры.

Стоило воспоминанию вырваться на волю, и оно принялось буйствовать у него в голове. Снова вокруг него сомкнулась давняя ночь — ночь, вино и смех, девушки и синтетический джин. Снова ему было сорок пять, и он чего-то боялся. Снова странное беспокойство овладело им, и внезапно прошедших с тех пор лет как не бывало: он вынырнул из душного бара Гавани на продуваемую ветром улицу.

Холод ночи ошеломил его, однако он не вернулся за своим пальто. Его радовал этот холод. Он наслаждался, позволяя ледяному ветру омывать себя, словно валуном посреди потока, упивающимся чистотой и прозрачностью этих вод. Высоко наверху виднелся Сатурн, огромный сверкающий бриллиант, повисший в небесах, омывающий ледяные равнины голубоватым светом, придающий Дому Христопулоса царственное величие, которое разрушит только дневной свет. Его беспокойство было как-то связано с легендарной постройкой. Он пошел к ней через равнины, по реке ветра.

3

Здание отделяло от Гавани меньше мили, но ветер и лед сделали путь туда очень тяжким. Только повышенное содержание сахара в крови позволило ему добраться до ряда искусственных кипарисов, растущих параллельно задней линии колонн.

Задыхаясь, он рухнул на подветренную сторону корявого дерева и долго растирал онемевшие ноги. Когда дыхание восстановилось, он выглянул из-за дерева и — увидел расселину.

Она появилась вследствие дефекта цепи силового поля, и, очевидно, ни Александр Великий, ни еще трое роботов-охранников этого не заметили. Расселина была небольшая, но достаточная, чтобы смотреть через нее. Беда была в том, что она находилось высоко на стене силового поля — прямо под антаблементом. Однако неподалеку стоял высокий кипарис. С его верхних ветвей предприимчивый человек, если бы очень захотел, мог мельком взглянуть на здание изнутри.

Что и сделал Мэттью Норт.

В считанные секунды он очутился у подножия дерева. Еще через несколько минут он очутился на высокой ветке, в объятиях ветра. В груди теснило после подъема, руки одеревенели и кровоточили. Теперь расселина приобрела розоватый оттенок. Розовой была и комната за ней.

Ванная.

В свой наивности он полагал, что, поскольку Дом строили по образцу Парфенона, в нем всего один этаж. Сейчас он понял, что это не тот случай. При всей высоте потолков в доме ванная, куда он смотрел, несомненно была частью второго этажа.

Очевидно, расселина в стене силового поля была только в визуальном контуре, поскольку три женщины, находившиеся в комнате, похоже, не чувствовали холодного ветра.

Две вообще не могли его чувствовать, поскольку не были настоящими. Это были служанки-андроиды. Первая повторяла образ Елены Троянской, вторая — Гекубы. Однако их сделали столь совершенными, что он не мог догадаться бы, в чем дело, если бы не имена, вышитые у верхнего края их хитонов.

А вот женщина в ванне была настоящей. Она посрамила пылающий факел Елены Троянской и почти погасила мерцающий факел Гекубы. Монограмма на одном из огромных белых полотенец, которые держали служанки, открыли ее имя: Диона Христо-пулос.

У Мэттью захватило дух.

Темна глазами и волосами, ала и страстна пухлыми губами, белокожа и мягка под ручьями воды, покоилась она в мраморной ванне. Он увидел налитые груди, алые соски, точно того же цвета, что и губы, грациозно колышущиеся ягодицы, неподвижные крутые блестящие от воды бедра. Словно осознавая его присутствие и жаждая выставить напоказ свои райские кущи, где ему не суждено было побывать, она целую минуту стояла, повернувшись лицом к расселине, прежде чем отдать себя в руки служанок. Тогда он заметил родимое пятно: пурпурный кинжал между грудями, его лезвие, казалось, пронзало ее белую плоть…

В это же время он подметил какое-то движение у подножия дерева.

Опустив взгляд, он увидел там охранника. Льдисто-голубой свет Сатурна блестел на македонской броне, на длинном смертоносном копье со встроенным лазером, способным испарить целую гору. Мэттью прижался к ветке, стараясь скрыться из поля зрения.

Зря старался. Антигон, Селевк или Птолемей — кто бы ни был этот робохранник из военачальников Александра Великого — смотрел в расселину, совершенно не сознавая присутствия любопытного Тома на дереве над его головой. Вскоре он отошел от дерева и скрылся за углом здания, направляясь ко входу, где располагался Александр Великий. Путь был свободен.

Мэттью в мгновение ока очутился на земле и побежал по напластованиям льда. Добравшись до Убежища, он был совсем изможден и, трясясь от холода, запрыгнул в постель. Все долгую ночь Диона Христопулос бродила по его лихо закрученным снам, а образ ее, стоящей в ванне, он пронес через годы вплоть до этого момента.

Сходство между Дионой и красивой молодой женщиной, стоявшей сейчас перед ним в Убежище, было поразительным. Он слышал, будто междусемейные браки стали законом Дома Христопулоса с тех пор, как Ник Грек взял в жены крепостную служанку — крестьянскую девушку по имени Антония Анзалоне — и таким образом основал династию. Мэттью никогда не верил слухам, но сейчас подумал: а что, если в этом что-то есть?..

Приволакивая ноги, он прошел через комнату и смиренно остановился перед гостьей, глядя в пол, на горностаевый снег, лежащий вокруг ее ног. Должен ли он низко поклониться? Или преклонить колени? В своей нерешительности он не сделал ни того, ни другого и стоял перед ней — ошарашенный и напуганный старик.

Гера Христопулос смерила его взглядом. Ее голос оказался холодным, как ветер ледяных равнин.

— Где последняя капсула? — вопросила она. — Почему не доставлена в Дом?

Сперва он не мог думать, только стоял перед ней, болван болваном. Когда он наконец заговорил, из его рта вылетели нечленораздельные звуки.

— Что ты сказал? — спросила Г ера Христопулос.

Он сжал кулаки, тщетно пытаясь унять дрожь в пальцах. Робко появилась Фаустина и остановилась возле его локтя, держа поднос с двумя чашками кофе, и он в волнении схватил одну из них и залпом осушил. С опозданием он вспомнил, что первым делом должен был предложить кофе гостье. Его охватило острое чувство неловкости. В полном отчаянии он поставил пустую чашку на поднос.

Гера, презрительно глядя, отказалась от кофе, и Фаустина поспешно ушла. Затрещало полено в очаге, и этот треск разнесся по всей комнате.

— Ты глуп? — презрительно спросила Гера. — Или просто на время лишился дара речи?

Гнев вернул ему способность говорить, и он поднял взгляд.

— Капсула находится на орбите согласно распоряжению вашего супруга.

Она отступила на шаг, и пушистый слой горностаевого снега превратился в сугроб. Тьма глубокого космоса в ее глазах сгустилась.

— Он приказал тебе отправить капсулу на орбиту? Зачем?

— Он не сказал.

— Когда ты с ним связывался?

— Сегодня утром, прямо перед высадкой на спутник.

— Приказываю тебе отправить ее вниз.

— Я не могу этого сделать, пока Зевс IX не даст добро.

— Зевс IX отсутствует по делам. Я, что совершенно естественно, уполномочена говорить и приказывать за него. Таким образом я отменяю его приказ своим приказом: верни капсулу и позаботься, чтобы ее немедленно доставили в Дом. — С этими словами она кошачьим движением подняла свою мантию. Выпрямившись, она набросила ее на плечи. — Немедленно, — повторила она. Повернулась и направилась к двери.

— Нет, — произнес Мэттью Норт. — Я не могу.

Она развернулась — вихрь белоснежной женственности.

— Я приказываю доставить ее сюда!

Человек низкого происхождения в Мэттью трепетал, слуга в нем трясся, однако преданность Зевсу IX мешала ему отступить.

— Когда ваш муж отправит мне уведомление и отдаст необходимый приказ, я верну капсулу, — ответил он, — но не раньше. Мне очень жаль, но я не имею права действовать иначе.

— Ну, хорошо же. Передайте мне орбитальные данные, и я прикажу кому-нибудь другому доставить капсулу.

Мэттью мотнул головой.

— Мне очень жаль, — повторил он. — Я и этого не могу. Видите ли, — продолжал он, — Зевс Христопулос IX означает для меня больше, чем просто девятый Зевс в роду. Он олицетворяет для меня всех своих предшественников. Я… я работал на Дом Христопулоса почти всю жизнь. И отношусь к своим обязанностям как к своего рода священному доверию — доверию, которое никогда не позволю себе предать. Я готов умереть за Дом Христопулоса. Я готов умереть за вас. Но я не могу выполнить ваш приказ.

Она некоторое время рассматривала его; киммерийский фонтан волос темным водопадом ниспадал на ее белые плечи. В ее глазах, таивших в себе глубокий космос, теперь поселилось раздумье, а не гнев. Наконец она промолвила:

— Верю, что так и будет. — И наконец: — Такую преданность нельзя оставить без вознаграждения.

Удивленный до глубины души, Мэттью произнес:

— Она не осталась без награды.

— Но не была вознаграждена в полной мере. — Она взглянула на большой циферблат своих наручных часов. — Сейчас половина седьмого. В половине восьмого вы прибудете в Дом Христопулоса на ужин. Это приказ. Вы выполните его?

Колени Мэттью ослабли, ноги задрожали.

— Да… да… выполню. И… благодарю вас.

— Тогда буду ждать.

Она вышла из Убежища; мантия летела за ней. Она села в глайдер, на котором приехала; машина тихо загудела и через мгновение исчезла из виду.

4

Александр Великий, робохранник, стоявший перед многоколонным входом в Дом, был продуктом «реалистической школы» в производстве андроидов. Он был чуть выше, чем его давно почивший прототип из плоти и крови, однако в прочих отношениях

представлял собой его точную копию. Ему достался не только характер прототипа, но и его особые знания.

Во взгляде, которым он наградил Старину Мэтта Норта, искусно сочетались аристократическое высокомерие и презрение военного. Когда Мэттью сказал: «Я Мэттью Норт, миссис Зевс Христопулос IX ожидает меня», — робохранник притворился, что ничего не слышал. Тем не менее он передал эту информацию через крошечный радиоприемник, прикрепленный к его шлему.

Спустя несколько секунд властный голос Геры Христопулос, потрескивая, прозвучал в ночном воздухе:

— Ну-ка, впусти его, синтетический сноб! Я же сказала тебе днем, что ты должен пропустить его.

Не проронив ни слова, Александр Великий отошел в сторону и указал лазерным копьем на многоколонный фасад Дома Христопулос.

Все еще дрожа после перехода под ветром через ледяные равнины, Мэттью приблизился к лестнице из пентелийского мрамора, то и дело нервно поглядывая наверх, на фриз, украшенный барельефами с изображением божественных жен настоящего Зевса — Метиды, Майи, Лето, Мнемозины, Дионы, Деметры, Фемиды и Эвриномы. (Гера). Барельеф над карнизом, в середине, под козырьком фронтона изображал Геру, поразительно похожую на Геру из плоти и крови, с которой он собирался преломить хлеб. С обеих его сторон красовались барельефы, изображавшие различных смертных в позах униженного благоговения, тех, кто внес свой вклад в славу Греции. Некоторых он узнал по бюстам и скульптурам, которые видел в записанной на пленку библиотеке в своем реактивном тягаче: Фукидид, Гераклит, Аристотель, Платон, Эпикур, Софокл. Одна из фигур возлежала у ее ног. Это был Гомер.

Час назад наступила ночь — в соответствии с новым вращением Гипериона, установившемся около пяти веков тому назад по прихоти Ника Грека. Теперь в небо поднимался Сатурн. Отведя глаза от фронтона, Мэттью начал подниматься по широким мраморным ступеням.

Дорические колонны, возвышавшиеся над ним, казалось, становились все выше. Чувство собственной незначительности, охватившее его с тех пор, как он вышел из Убежища, усиливалось. Он чувствовал себя очень маленьким, когда наконец переступил порог, временно оказавшись в черной занавеси силового поля, и вошел в огромную комнату за ним, и пожалел, что пришел.

Комната занимала всю переднюю половину прямоугольного здания.

Строго говоря, это был скорее громадный зал, нежели комната. С трех сторон в ней величественные дорические колонны поддерживали архитрав; с четвертой стороны — той, что напротив входа, — лестница из пентелийского мрамора царственно поднималась к огороженному перилами мезонину, за которым виднелись дюжины разукрашенных дверей. Обстановка в зале тоже была из пентелийского мрамора: и скамьи, и стулья, и столы. В центре комнаты фонтан из пентелийского мрамора вздымал затейливые «букеты» сверкающей воды. Высоко над фонтаном, казалось, парила в воздухе неуместная здесь люстра в форме туманности, источавшая мягкий, но сильный свет. Силовое поле между колонн, столь успешно скрывавшее от посторонних глаз интерьер здания, здесь ослабло до прозрачной дымки. Сквозь эту дымку ослепительный костер города Сатурния, находившегося в миле отсюда, казался мягким огоньком свечи.

Вперед вышел обутый в сандалии робот-дворецкий, относящийся к той же самой «школе», что и Александр Великий, одетый в греческую тунику, на груди которой было вышито его имя «Пиндар». Он принял у Мэттью пальто и шапку-ушанку и провел его через комнату к круглому мраморному столу у подножия лестницы. Проходя мимо фонтана, Мэттью прибавил шагу, когда увидел серебристые вспышки, означавшие присутствие там венериан-ских пираний.

Их были сотни. Нет, не сотни. Тысячи. «Любимцы Геры?» — мелькнуло у него в голове.

Усадив его за стол, Пиндар удалился к ряду колонн. Тогда Мэттью увидел других андроидов.

У каждой колонны стояло по одному из них. Все были в туниках и сандалиях, похожие на Пиндаровы, и стояли неподвижно, как статуи. Исключение представлял «старик» с деликатным бородатым лицом, который пристально разглядывал Мэттью.

На глазах у Мэттью андроид отошел от своей колонны и приблизился к столу. Он нагнулся, крошечные трубочки, из которых состояли его глаза, то потухали, то вспыхивали. Мэттью вспомнил, как встретился с подобной реакцией у одного из роботов-барменов в Гавани. Тот робот-бармен был продукт той самой «школы», которая поставляла «персонал» Дому Христопулоса, и так же, как другие андроиды с «характером», мог эффективно функционировать только до тех пор, пока порядок вещей, под которой он был создан, хотя бы в разумных пределах соответствовал его «личным» представлениям о том, что такое хорошо и что такое плохо.

Его представление о хорошем и плохом было достаточно определенным. Однако в том-то и заключалась слабость. Бармен считал, что во время своих остановок все три пилота реактивных тягачей должны хоть раз напиться в стельку в его баре, а когда Мэттью отказался выпить даже каплю спиртного (тогда его мучила язва двенадцатиперстной кишки), у робота случилась механическая поломка, первым симптомом которой стало попеременное затухание и блеск его глаз.

Мэттью прочитал имя «старика» на тунике:

— Эсхил?

Тот с чувством кивнул.

— Да. Эсхил. Я надзираю за банями и спальнями, — произнес он и добавил: — Поутру, мрачные лелея замыслы, у спящего царя под боком; все она…

— Ты осмелился оставить пост во внеурочное время?

Это была Гера. Гера в платье, напоминающем саронг и сверкающем бриллиантами. Гера, высокая и властная, с глазами черными от ярости как бездна.

Эсхил отступил. Его глаза трубочки неистово вспыхивали.

— Старый увалень, дурак! — продолжала она. — Ступай обратно к своей колонне! А завтра пойдешь в утиль — и вообще я всегда терпеть не могла твои пьесы. Дурацкие пьесы!

«Старик» повернулся и, шаркая, отправился обратно, чтобы застыть как изваяние возле колонны, которую недавно покинул. Г ера повернулась к Мэттью, который поднялся с колен.

— Прошу прощения за его наглость, — сказала она. — Пожалуйста, садись.

Мэттью повиновался, и Гера села рядом с ним на скамью. В уголках ее глаз виднелись морщинки усталости — или, возможно, беспокойства, трудно было сказать — а лицо казалось немного тоньше, чем прежде.

Она хлопнула в ладоши. Через несколько мгновений из двери справа от лестницы появилась механическая служанка, она несла поднос с высокой темной бутылью и двумя бокалами на тонких ножках. На ее тунике спереди было вышито ее имя — Коринна.

— Это все, мадам? — осведомилась она, после того как поставила перед ними бутыль и бокалы.

— Пока да. Пошла вон, кухонная девка!

Коринна ушла. Г ера наполнила бокалы и подала один Мэттью. Сама же подняла второй.

— Хочу выпить за твою преданность, Мэттью Норт! — сказала она. — Пусть вечно она парит над Домом Христопулоса, точно огромная и сверкающая звезда!

Они чокнулись, выпили… Вино зажгло в Норте холодный огонь. Сверкающие языки пламени, вытягиваясь, лизали его мысли. «Не этим ли вином знаменит Дом Христопулоса? — подумал он. — Вино, на котором Ник Грек, как считалось, сколотил свое состояние?» Мэттью так не думал. Подобное вино было слишком дорогим, чтобы сбывать его на массовом рынке. И кроме того, поговаривали, будто истинный источник богатства Христопулоса — синтетический джин, который Антония Анзалоне производила в своей ванне до того, как Ник Грек взял ее в жены, и который славные горожане Земли и Семи сатрапий с тех пор невоздержанно потребляли.

Гера заново наполнила бокалы и снова хлопнула в ладоши — на этот раз дважды. И тотчас же Коринна и другая механическая служанка, по имени Сафо, понесли всевозможные яства.

Количество и качество пищи лишили Мэттью дара речи. На закуски подали марсианских куропаток, деликатес, который Мэттью никогда еще не пробовал. С каждым блюдом подавали другое вино — ничего из них Мэттью прежде не пробовал, и каждое было крепче предыдущего. От опьянения его спасало только качество потребляемой им еды. А под конец и это не спасало его, ибо еда оказалась попросту основой для приносимого вина. На столе появлялось красное вино, голубое, янтарное и даже красное с зеленоватым оттенком; об этом последнем Гера сказала, что его делают на виноградниках самого южного континента Сириуса-XVIII, а созревало оно в глубоком космосе. Есть ли еще вино, подумалось Мэттью, вино, которое она ему не предложила — вино с Бимини, тоже выдержанное в глубоком космосе?

Однако он не мог вспомнить, видел ли виноградники на Бимини во время своих полетов по орбите или во время вынужденных прогулок, на которые он отправлялся, пока андроидный персонал загружал его капсулу. На Бимини он видел в основном деревья и еще деревья. На самом деле Бимини — это деревья. Были деревья. Огромные джунгли в небе.

Конечно, плюс-минус несколько озер и рек — и недавно взбунтовавшееся море с соленой водой.

Челн их беседы заплывал то в один порт, то в другой; Г ера искусно вела его, а Мэттью время от времени, когда считал, что это необходимо, издавал вежливые звуки согласия. Вскоре разговор достиг предмета греческой религиозной мифологии. Гера долго распространялась об эвгемерической теории происхождения богов.

— Так выходит, вы не считаете, что они и вправду были богами? — наконец осведомился Мэттью.

Она отпила маленький глоток вина и поставила бокал.

— Напротив, я уверена, что они были истинными богами. Сам факт, что они некогда были смертными, не означает, что они не могли обрести бессмертие. Смертность — необходимая прелюдия к бессмертию, как бессмертие — необходимая прелюдия к сверхапофеозу, который согласно законам логики должен последовать. Однако если отвлечься от всего этого, окажется, что истинное доказательство бессмертия греческих богов веками пристально смотрело в лицо ученым. А они были слишком близоруки, чтобы узреть ее.

— Я… Я… полагаю, я тоже слишком близорук, — произнес Мэттью.

Она рассмеялась. Смех был достаточно искренний, но по ка-кой-то причине он углубил морщинки в уголках ее глаз, а не разгладил их.

— Они жили рядом со смертными и общались с ними, хотя могли преспокойно жить сами по себе, не якшаясь с низшими существами, — пояснила она. — Бессмертие, видишь ли, относительно. Живя исключительно в кругу других бессмертных и избегая смертных, они не смогли бы оценить свое превосходство. Проживая рядом с существами ниже их по положению и имея с ними дело, они могли оценить это. Вот такую простую истину проглядели ученые — так же как они проглядели огромное количество иных простых истин. Ученые вообще глупы — почти так же глупы, как философы.

Она повернулась к лестнице.

— Ступай-ка наружу, старик, — сказала она, — и начни убирать со стола.

Из-за лестницы приплелся андроид с головой как чурбан. Его огромное лицо было невероятно безобразным. Косматая седая борода, сбегая по щекам, подбородку и верхней губе, превращалась в колтун. Только глаза спасали эту печальную картину от полной катастрофы — ясные, карие, доброжелательные.

Вышитые буквы на его тунике гласили: «Сократ».

Он начал собирать блюда и тарелки; составив их стопкой, как официант, он по полу из пентелийского мрамора понес их к дверному проему справа от лестницы. Его толстые босые ноги шлепали по плитам пола. Двигался он медленно и неуклюже. Что-то нелепое чувствовалось во всем этом. Что-то внушающее жалость.

На стол упал кусочек куропатки. Г ера смела его на пол, а когда старик возвратился за последними тарелками, указала ему на этот кусок кончиком сандалии.

— Подними, старик, — приказала она.

Сократ повиновался, потом вынес оставшиеся блюда и тарелки из комнаты.

— Убедись, что все они вымыты дочиста, старик, — окликнула она старика в спину.

На мгновение Мэттью ощутил тошноту. «Почему Сократ? — подумал он. — Почему Пиндар? Почему Коринна?» Тем не менее он хранил молчание, и вскоре из его мыслей медленно выплыл вопрос.

Все вопросы уплыли из его мыслей. Все, кроме одного…

Гера была сильным благоуханным ветром, дующим сквозь него. Вино усиливало ветер, и Мэттью обнаружил, что ему все труднее выстоять против него. Он пошатнулся, когда она сказала, резко и без всяких прелюдий:

— Посадишь капсулу?

Но он не пал. Не до конца.

— Нет, — ответил он. — Не могу.

Она приблизилась к нему, бриллианты на ее платье-саронге играли ослепительными голубыми и белыми огнями.

— Ты посадишь ее не задаром. Я плачу наличными!

— После доставки? — услышал он собственный странный голос.

— Ты честный человек. Твоего слова вполне достаточно.

Он сглотнул. Ее лицо было очень близко. Оно пленяло и одновременно отталкивало, но эта антипатия сама по себе была своеобразной формой очарования — вероятно, извращенной формой, но тем не менее притягательной. Мысли, которые оно пробуждало, усиливало выпитое. Он вспомнил, что она — она единственный человек, какого он видел с тех пор, как вошел в Дом, и внезапно понял, что они одни и что она с самого начала устроила, чтобы они остались наедине.

— Даешь слово? — осведомилась она.

Пляска сверкающих бриллиантов на ее платье-саронге наполовину ослепила его. Он хотел заговорить и не смог. Его остекленелые глаза делали слова необязательными. Она встала.

— Ты видел мезонин? Пойдем, я покажу его тебе, — позвала она.

5

На шатких и негнущихся ногах он последовал по мраморной лестнице. При взгляде сверху огромное строение наводило на мысль о древней железнодорожной станции с множеством расходящихся путей. Сам мезонин оказался изящный променад, а стены между дверями, открывающимися с него, украшали самые простые греческие узоры. Гера открыла одну из дверей и вошла в комнату. Дрожа от страха, он последовал за ней.

— Моя ванная, — пояснила она.

Это была та самая ванная, куда он уже заглядывал — сколько лет назад! — и видел Диону Христопулос. Тогда ему было сорок пять и он боялся. Он и теперь боялся, но ему уже было не сорок пять. Тем не менее беспокойство, которое он чувствовал, вернулось.

Сейчас положение позволяло ему исцелиться — если занятие любовью с красивой женщиной намного выше его по положению действительно могло исцелить. В любом случае, речь шла о продаже. А обстоятельства обеспечили его средствами. Он мог дать цену.

Проблема была в том, что частью цены была преданностью Зевсу IX.

Что же такое в этой капсуле, столь притягательной для Геры? — размышлял он. — До того притягательной, что она не может дождаться, пока ее муж вернется?

Хоть и сильно пьяный, Мэттью по-прежнему не мог задать ей этот вопрос прямо. С вином или без вина, он оставался ее слугой. Он не осмеливался навлечь на себя ее неприязнь. Однако были ли ее мотивы на самом деле важны? Не было ли довольно и того, что ей захотелось спустить капсулу вниз, и только он знал, где та спрятана в небесах?

После ванной она показала ему несколько других комнат, последняя из которых была ее спальней. Она представляла собой просторную комнату, трехмерные фрески на стенах заставляли комнату казаться еще более просторной. Тема фресок заставила его покраснеть. Он читал о знаменитых ритуалах храма Дианы Эфесской. Однако читать о них — одно, а видеть их в графическом воплощении — совершенно иное.

Гера вопросительно смотрела на него. Свет, который источали непристойные фрески, придавали ее плоти красноватый оттенок, углубляя темноту ее глаз. Он поглядел за ее плечо и увидел огромное ложе под балдахином с алыми подушками и черным стеганым одеялом. Он услышал собственное хриплое дыхание, почувствовал, как колотится сердце, — и мгновенно понял: чтобы обладать ею, ему придется предать гораздо больше, чем то, что представлял Зевс IX; что, как любая верность, выстроенная на самообмане, его преданность Дому Христопулоса ничего не стоит.

Он беспомощно стоял, а вокруг все рушилось.

— Я посажу капсулу, когда пожелаешь, — произнес он.

— Да, — рассеянно отозвалась она, словно услышала его слова задолго до того, как он их произнес. И добавила: — Если подождешь снаружи, я прикажу служанкам подготовить меня.

И хлопнула в ладоши.

Дрожа, он вышел в мезонин. Появились Елена Троянская с Гекубой, бок о бок вошли в комнату и закрыли за собой дверь.

Он почувствовал, что дрожит еще сильнее. Чтобы успокоить мысли, он подошел к мраморным перилам и заглянул вниз, в огромную комнату. Он смотрел на фонтаны, столы и скамьи. На колонны, на стоящих у каждой колонны андроидов, словно прикованных к ним цепью. Он смотрел на Иктина и Каллистрата — архитекторов, которые возвели первоначальный Парфенон; на Фидия, скульптора, который надзирал за постройкой здания; на Зенона, Поликлета, Праксителя, Гомера, Парменида, Левкиппа, Аристофана, Софокла, Еврипида, Эсхила…

Эсхил смотрел на него, его глаза то вспыхивали, то гасли.

Андроид отошел от колонны, пересек пол и поднялся по ступеням. Он подошел к тому месту, где стоял Мэттью, и коснулся его руки.

— Пойдем, — произнес он. — Я покажу тебе, и ты поверишь.

Мэттью ощутил досаду.

— Покажешь? Что?

— Я покажу тебе, — повторил Эсхил. — Идем.

Глаза-трубочки мигали с тревожной частотой. Какая же нелогичность так расстроила старика?

Вдруг Мэттью стало любопытно, и он сказал:

— Ладно… но тебе придется поторопиться.

Эсхил повел его по мезонину вниз к внушительной двери в самом дальнем его конце. Дверь была закрыта, но Эсхил достал из кармана связку ключей и вставил один из них в старинный замок. В следующий миг дверь послушно отворилась. Проследовав за стариком внутрь, Мэттью обнаружил, что оказался в просторной бане.

Она посрамила бы даже ванну Геры. Вогнутая стена была единой непрерывной фреской, изображавшей Елисейские поля, и незаметно переходила в потолочную фреску, изображавшую синее небо с облаками. Иллюзия глубины была настолько яркой, что в какое-то мгновение ему показалось, будто он шагнул сквозь пространство и время в античную Грецию. Под ногами росла настоящая трава. Баня превратилась в тихое озеро, на берегу которого он стоял. На противоположном берегу возвышались две статуи в натуральную величину — одна изображала Пана, вторая Сирингу. Сиринга убегала, а Пан с поднятым фаллосом догонял ее.

Мэттью посмотрел на бассейн у своих ног. Он достигал примерно девяти футов в диаметре, а глубину имел не более пяти футов. Вогнутое дно бассейна было выложено белым мрамором. Он смотрел в голубую воду, и ему почудились серебристые отблески. «Отражение?» — подумал он. Вглядевшись внимательнее, он заметил другие проблески. В этих блестящих, мерцающих силуэтах он узнал венерианских пираний и, внезапно протрезвев, отошел назад. Вода буквально кишела ими!

Почему человеку, пусть богатому, могущему позволить себе подобное чудачество, держать в ванной пираний с Венеры?

Эсхил указывал на дно бассейна. Шагнув вперед, Мэттью еще раз всмотрелся в странную голубую воду…

И увидел кости…

Внушающие суеверный ужас кости, обглоданные, очищенные от живой плоти. Белые кости почти одного цвета с мраморным бассейном. Бедренные кости, тазовые; голые ребра. Череп с темными глазницами. Кости пальцев, один из них все еще с кольцом — с кольцом, несущим фамильную печать.

Фамильную печать Дома Христопулоса.

Или, если взглянуть на нее глазами Эсхила, печать Дома Атрея…

Чувствуя тошноту, Мэттью отвернулся.

— Когда? — заставил он себя спросить.

Эсхил повернулся к нему. Когда андроид заговорил, его глаза замигали еще быстрее:

Поутру, мрачные лелея замыслы,

У спящего царя под боком;

Она поднялась и из бурных вод

Смерть зачерпнула и наверх ее внесла,

Чтобы в царев бассейн излить.

Старик умолк. Подняв глаза к нарисованным Елисейским полям и подняв руки в мольбе, он продолжил:

Ступайте, Эвмениды три, за ней вдогон.

Гоните неотвязно, взяв кровавый след, —

Пусть к Аполлону и Афине путь стремит!

Бегите же, не ждите, ибо мертв Орест.

Не у его могилы скорбной прячется

Электра под набрякшим небом, только тьма

Видна, где прежде солнце тусклый свет лило.

О горе ей, о горе! Пробудись,

О враг, обретший плоть!

Вину твою

Богов сонм равнодушных видел — да не внял.

Мэттью в ужасе схватил ключи, которые старик по-прежнему держал в руке, и выбежал из комнаты. Он перебрал их, пока бежал по мезонину, и к тому времени, как достиг дверей спальни Г еры, нашел нужный.

Он вставил ключ в замок и повернул. Потом подергал дверь. Она не поддалась.

Он пошел искать видеофон.

6

Чтобы войти, полиции Сатурна пришлось отключить Александра Великого и его трех военачальников при помощи деактива-ционных лучей.

Мэттью не подозревал об этом, пока несколькими часами позже не покинул Дом и не увидел четыре «трупа», раскинувшиеся на мраморных ступенях. Он невольно отвернулся. Они слишком живо напоминали о «трупе», обнаруженном им возле кишащего пираньями бассейна, когда он вернулся в баню с инспектором са-турнианской полиции. Александра, Птолемея, Селевка и Антигону можно было активировать заново. Эсхила — нет. Эсхил спятил; в его схемах произошло замыкание, отчего глаза-трубки взорвались, и от него остался только потемневший корпус.

Хотя, вероятно, это было как раз хорошо. Теперь, когда Дом Христопулоса пал, на некоторое время нужда в андроидах исчезла.

В космонавтах — тоже.

Старый Мэттью Норт дрожал на свирепом ветру, который стремительно проносился над равнинами. Он поднял воротник пальто и сунул руки глубоко в карманы. На краю неба занимался

рассвет, Сатурн давно ушел на покой. Он задумался, каково было бы жить в том мире, который обогнал его на добрых четыре столетия. Вероятно, ему не удалось бы привыкнуть. Он слишком стар. И слишком устал…

Усталый старик.

Мерзкий старик.

Вот почему Гера Христопулос звала его, когда полиция Сатурна выводила ее, визжащую, из спальни. Растрепанную, полуголую, в непристойном неглиже, в которое она нарядилась, чтобы пробудить в нем желание, и которое открывало родимое пятно в виде кинжала, поразительно похожее на родинку Дионы; она истошно вопила: «Мерзкий вонючий старик!»; ее лицо побелело от гнева и внезапно стало поразительно тонким.

— Я создавала богатство Христопулоса — а не Зевс! Это я заслужила преданность, а не он! А ты предал меня! Мерзкий старикашка! Грязный омерзительный соглядатай!

Когда ей предъявили кости на дне осушенного бассейна, она не потрудилась скрыть свою вину.

— Все равно лет через двадцать-тридцать это открылось бы, — сказала она. — Возможно, так лучше. — Она вдруг повысила голос: — Во всем виноват он! У него могло бы оставаться в запасе достаточно, чтобы мы прожили еще век, если бы он не был мотом! Не тратил! Не отдавал бы своим любовницам! «Думаешь, ты вечно будешь красивой?» — спрашивал он, и они пресмыкались у его ног. А когда они надоедали ему, он давал им увянуть, одной за другой, и находил новых, несмотря на его годы. Мои годы!.. Потом он попытался обманом увести у меня ту горсть, что у нас еще оставалась. Что ж, я победила! Я рада, что бросила его на корм рыбам. Надеюсь, они неплохо пообедали. — Она страшно рассмеялась. — Держу пари, мясо у него жилистое. И кожа жесткая.

Она опять расхохоталась, и каждый взрыв ее смеха был страшнее предыдущего, но наконец полиция выволокла ее из комнаты. Потом инспектор приступил к допросу Мэттью.

Мэттью ничего не утаивал. Нечего было. Однако вопросы, которые буквально швырял в него инспектор, сказали ему больше, чем его ответы — инспектору.

Из состояния костей на дне бассейна, сказали они ему, следовало, что Зевс IX отправился в свою баню сразу после того, как отправил послание Мэттью. Дом Христопулоса, сказали они, не имеет наследников и станет собственностью Гиперионской сатрапии. Что сам Дом давно уже был тайной для полиции Сатурна, и они много лет страстно ожидали любого предлога, чтобы одолеть его. А еще — что инспектор знать не знает, почему Гера убила мужа, а равно почему Зевс IX приказал Мэттью запустить капсулу на орбиту. Еще из них он понял, что власти Сатурна ничего не знают о шаттле Гиперион-Бимини, а следовательно, и о природе груза с Бимини.

Не знал этого и Старина Мэтт Норт. А теперь, когда власти Сатурна задумали сами спустить капсулу и начать официальное расследование, возможно, ему не суждено было узнать об этом. Если только…

Он остановился на продуваемой ветром ледяной равнине. И заставил себя завершить мысль: «Если только он не доставит ее обратно сам».

Что ж, почему бы и нет? Кто лучше сумеет доставить ее сюда, чем человек, который доставлял ее к Бимини и обратно? Кто, в самом-то деле?!

Он пустился бежать. По правде говоря, он скорее шустро зашагал, чем побежал, однако на большее он не был способен.

Хватая ртом воздух, он добрался до люка, но не остановился и спустя несколько минут уже оказался в своем реактивном тягаче — и взбирался вверх, бесконечно взбирался во тьму по безвоздушной «лестнице» в ночи к огромному звездному своду Вселенной. Он ловко поймал капсулу, вывел вниз на пеструю орбиту ночей, дней и рассветов и установил на подъемной платформе. Мэттью вышел наружу, взобрался на платформу и стал изучать побитый метеорами корпус. Рассвет ушел. Утро проветривало над покореженным задним двором горизонта первую грязную простыню дня, когда Мэттью наконец обнаружил люк.

Благодаря положению капсулы металлическая пластина находилась низко на корпусе, отчего открыть ее было еще труднее; но наконец последняя задрайка сдалась молотку, который он принес из тягача, и пластина отвалилась. Он прокопался сквозь мешающие слои химически обработанной изоляции к внутреннему корпусу, полагая обнаружить внутренний люк. Однако не отыскал его — нашел только вентиль.

Вино? Общался ли он с Бахусом все эти скучные и усталые годы?

Что ж, по крайней мере, он имел право на вкус.

Вентиль был большой и мог открываться только при помощи разводного ключа. Он принес из тягача большой ключ и зажал его губками выступающий шток. Он вовсе не собирался проворачивать шток до упора, но ключ дал ему большее усилие рычага, чем он думал, и гораздо большее, чем требовалось на самом деле, и прежде чем он догадался, что случилось, поток ледяной жидкости хлынул из капсулы с такой силой, что опрокинул его на платформу.

Он упал на спину и лежал оглушенный, а жидкость лилась на него; он промок до костей. Наконец от страшного холода он очнулся и задыхаясь встал. Нашарив ключ, он опять взобрался на платформу и попытался закрыть вентиль. Однако для того, чтобы крепко ухватить шток, ему пришлось снова войти в бурный поток, и снова тот оказался чересчур мощным, и снова Мэтт свалился на землю. На этот раз ключ нанес ему скользящий удар в висок и сбил с головы ушанку. Потом наступила тьма; когда наконец она ушла, поток иссяк, превратившись в ручеек, а содержимого капсулы больше не было.

Он сел. Вокруг повсюду журчала жидкость, утекающая прочь и впитывающаяся в неисчислимые трещины во льду. С одежды капало; он забарахтался, стараясь встать. Облизнул мокрые губы, однако вкуса вина не почувствовал.

Идут на горку Джек и Джил,

Несут в руках ведерки[46]

День протягивал в небе новые невидимые бельевые веревки и вывешивал на просушку новые грязные простыни. Ветер крепчал. Он без шапки побрел по улице против ветра.

С его костями что-то происходило.

Он никак не мог выбросить из головы детскую песенку. Идут на горку Джек и Джил, несут в руках ведерки…

Фаустина увидела его из Убежища и выбежала навстречу.

— С вами все в порядке, мистер Норт?

— Да. Все прекрасно, — ответил Старина Мэтт Норт. Идут на горку Джек и Джил, несут в руках ведерки.

— Вы весь мокрый. И замерзли. Давайте, я помогу вам добраться до вашего номера.

— Идите наверх передо мной, и этой помощи будет вполне достаточно.

Фаустина повиновалась. Он пошел следом, упиваясь ее чарующей молодостью. «Боже, вот бы снова стать молодым!» — подумал он… И стоило этой мысли промелькнуть у него в голове, как он ощутил силу, вливающуюся в его полуобмороженные ноги, тело, спину и руки. Он почувствовал, как расправились его плечи. Старина Мэтт Норт шел и чувствовал, что словно бы растет — это куда-то медленно и бесшумно ускользали утомительные бесплодные годы.

Вино со звезд не было сделано человеком. Это был буйный опьяняющий напиток под названием юность.

Нет, Понс де Леон так и не нашел свое Бимини, а вот Ник Грек отыскал свое.

Высоко-высоко на огромном черном холме времени и пространства нашел он его, и воды этого источника оказались хороши…

Молодой Мэтт Норт остановился на верхней ступени лестницы. Фаустина обернулась к нему. Недоумение в ее взгляде быстро сменилось более приятными чувствами. Стоя на площадке, на ветру, он улыбнулся ей.

Она улыбнулась ему в ответ.

Лето упавшей звезды

Упавшая звезда лежала на лесной поляне за отцовской фермой, неподалеку от края оврага, куда судьба назначила ей рухнуть под напором бульдозера и исчезнуть под завалами земли. Кое-где обомшелая, на первый взгляд она казалась просто крупным яйцевидным камнем. Только при ближайшем рассмотрении глаз обнаруживал трещины и подпалины — великолепное, пусть и обыденное, свидетельство бурного пролета сквозь атмосферу.

Настоящий метеорит, конечно, выбил бы в земле кратер и повалил бы часть леса, но дети, жившие по соседству, дареному коню в зубы не смотрели, и меньше всех Ларкин.

Даже тогда он держался особняком и на поляну, где лежала звезда, чаще приходил один. В ту пору он пребывал в блаженном неведении насчет того, что звезда обречена — что по весне лес вырубят ради строительства жилого массива.

Долгими летними днями он сидел там на теплом солнышке, глазел на звезду и сочинял истории о ней. В одной из историй она была инопланетным звездолетом, кораблем, который сломался в окрестностях Солнечной системы и совершил вынужденную посадку на Землю. Кораблем, чей пилот погиб во время прохождения сквозь атмосферу или, неспособный выбраться из корабля из-за травм, полученных при посадке, погиб от голода или от отсутствия кислорода.

В некотором смысле упавшая звезда определила жизнь Ларкина.

— Ах, так вы мистер Ларкин! Тот самый мистер Ларкин! Извините, не узнал, сэр. Проходите.

— Спасибо, — ответил Ларкин, застегивая молнию на нейлоновой куртке, под которой к карману рубашки была пришпилена карточка, удостоверяющая личность.

— Понятно, отчего вы в последнюю минуту надумали провести инспекцию, — продолжил охранник у ворот, ведущих к стартовой платформе. — Будь это мой корабль… если б я его построил, ну вот как вы… я б захотел удостовериться, что все путем. Сэр… у вас, случайно, нет соображений, чего они ждут? Почему прервали обратный отсчет и всех отправили по домам?..

— Никаких, — соврал Ларкин.

Стартовый комплекс «Брунгильда-Валькирия» (скандинавская мифология недавно стала в космических кругах последним писком моды) сильно смахивал на комплекс «Аполлон-Сатурн» (он же «стартовый комплекс 39»), теперь хранившийся в нафталине. Длинный прямоугольник Центра управления полетами стоял рядом с гигантским Цехом вертикальной сборки и из-за такого соседства походил на строительный модуль средней величины, дожидающийся установки. Собственно платформу (в отличие от «комплекса 39», единственную в своем роде) соединяла с ЦВС трехмильная трасса для гусеничных тягачей, по которой три дня назад подвижная пусковая установка доставила ракету-носитель «Валькирия» и космический корабль «Брунгильда-2».

Ларкин двинулся к массивному опорному столу, где разместились подвижная пусковая установка и комплекс «Брунгильда-2» — «Валькирия». Пока он ехал по новому шоссе, которое тянулось вдоль трассы и заканчивалось парковочной зоной, он все больше проникался тем, какой корабль высоченный. Сейчас, когда он шагал по озеру света, созданному прожекторами, это ощущение усилилось. Корабль с его узкой башней системы аварийного спасения, смонтированной на носу командного модуля, казалось, упирался в край Небес. Башня обслуживания рядом с ним, и того выше (хотя все ее выдвижные сегменты, кроме трапа, ведущего к люку, были убраны), заставляла вспомнить исполинский ясень Иггдрасиль.

Венчавшая третью ступень «Валькирии» «Брунгильда-2» была вторым детищем двадцатипятилетнего союза Ларкина с Мечтой. Ее чуть менее сложная старшая сестра «Брунгильда-1» с тремя астронавтами на борту, облетев вокруг Нептуна, продемонстрировала перспективность Космического Движителя Ларкина, по крайней мере, в том плане, что его полный потенциал, 0,99с, можно было задействовать в межпланетных перелетах. «Брунгильде-2» тоже предстояло принять на борт трех астронавтов — и на сей раз облететь с ними звезду Барнарда в 6,2 светового года от Солнца.

Что у звезды Барнарда есть спутник, было известно давно, с 1963 года; факт существования этой планеты установили по гравитационному воздействию этого небесного тела на его солнце. Во много раз больше Юпитера, она ex officio не годилась для жизни человека, однако наличие одной планеты (доказывал Ларкин, ведя успешный джихад против выбранной НАСА альфы Центавра), в сущности, гарантировало наличие других, и одна из них могла бы оказаться стратегическим решением проблемы перенаселенности Земли.

Уверенный в своем Движителе Ларкин даже подверг сомнению необходимость испытательного полета, утверждая, что целью «Брунгильды-1» должна стать звезда Барнарда, не Нептун. Но в НАСА не было места подобным безрассудствам. Даже после того как корабль безупречно проявил себя в деле, даже после того как аэрокосмическая компания Ларкина построила еще более сложный летательный аппарат, НАСА по-прежнему артачилось, настаивая на новом испытательном полете вокруг Нептуна и запуске зондов и автоматических межпланетных станций в предполагаемую систему звезды Барнарда. На них ушло бы много лет — лет, которые Ларкин не мог позволить себе профукать. Ему уже перевалило за сорок, а к концу экспедиции, даже если бы ее предприняли немедленно, исполнилось бы шестьдесят. В отчаянии он пригрозил, что уйдет из генеральных подрядчиков, и ликвидирует свою компанию, и поневоле начнет судебные тяжбы, если НАСА и дальше будет тянуть. НАСА сдалось. Там не хуже Ларкина знали, что без его руководящего гения новая космическая программа разлетится на куски, как ракета «Авангард».

Теперь космический корабль неясно вырисовывался почти прямо над ним, исполинская богиня из далекого прошлого. Расширяющийся книзу «колокол» нижней ступени фантазия Ларкина превратила в край бробдингнегской юбки.

Скоро объявленная им отсрочка закончится, и на пусковой площадке вновь станет роиться технический персонал. Сейчас здесь, кроме Ларкина и охранников, не было ни души. Пусть НАСА — Хозяин, но он, Первый Слуга, достаточно влиятелен, чтобы остановить процесс. И успеть попрощаться как следует.

Завтра его возлюбленный корабль полетит к звездам. Полетит к звездам, быстро разгоняясь до скорости света.

Идея Движителя возникла у него еще в молодости. Возникла ночью — или так ему казалось, когда он оглядывался на прошлое. Он мысленно увидел чрезвычайно сложное устройство, нечто вроде многофасеточного отражателя, который замедлял бы световые волны, отбрасывая их назад, на самих себя, причем степень замедления зависела бы от числа задействованных фасеток. Запаздывание было бы аналогично эффекту, вызванному попаданием гаечного ключа в механизм физической вселенной, и вселенной пришлось бы, компенсируя результирующую погрешность, гнать Движитель (вместе с кораблем, в который он встроен), к источнику света со скоростью, соизмеримой с величиной запаздывания.

Теоретически, если бы приближающиеся световые волны удалось заморозить, такой движитель сумел бы обеспечить скорость, равную с — скорости света. Практика, однако, опровергла это предположение. Неведомая космическая сила, помогавшая в первом случае, во втором помогать отказалась, и хотя доведенный до ума Движитель Ларкина выжимал 0,99 с, выйти на скорость света он не мог. Существовало и еще одно ограничение. Природа Движителя был такова, что он мог работать лишь в глубоком космосе, а это ставило использующий его КЛА в частичную зависимость от тех самых систем действия и противодействия, которыми он иначе пренебрег бы.

Идеи дают бесплатно, но на их претворении в жизнь болтается ценник. Ларкин заплатил за свой Движитель. Дорого. Годами изнурительных трудов. Душевными страданиями. Безбрачием и воздержанием. Правом обзавестись сыном, доверенным представителем в царстве Жизни. Бессонными ночами. Иногда отчаянием. Но он получил то, за что заплатил. Истинную дорогу к звездам. С учетом ускорения и торможения предстоящая экспедиция грозила растянуться на десять с половиной лет, но благодаря сжатию Лоренца-Фитцджеральда для астронавтов на борту прошло бы меньше трех. Если бы у звезды Барнарда действительно обнаружилась планета земного типа, незаселенная или заселенная низшими относительно человека существами, можно было бы начать колонизацию.

Похолодало. С моря прокрадывалась сырость. Подняв воротник куртки, он преодолел остаток расстояния до стартового стола. Сердце, казалось, расплющивается о ребра, горло перехватывало. Как будто он был астронавтом, летящим на звездное рандеву, а не усталым конструктором-предпринимателем, который идет попрощаться с воплощением своей Мечты. Отлученным от полетов на скроенных им из света крыльях конструктором, в чьих силах только одно: отправить к звездам, по которым он так тоскует и к которым так жаждет прикоснуться, своих представителей.

Однажды, когда Ларкин пришел в лес, случилась любопытная вещь. Кролик высунул длинноухую голову из сухих листьев и сломанных прутьев, которые ветер нагромоздил у подножия упавшей звезды, потом целиком выбрался на свет и ускакал в подлесок.

Кроличья нора под камнем — не диво, но кроличья нора под этим валуном широко распахивала дверь к сонму интригующих возможностей, и самой захватывающей из них был шанс, что предполагаемый пилот-инопланетянин все-таки не погиб от голода или удушья, а выбрался из своего корабельного заточения через расположенный снизу люк и прокопался к свободе.

Вероятно за годы, протекшие с тех пор, прорытый им туннель частично обрушился или забился сухими листьями и прутьями. В любом случае кролик, попавшийся на глаза Ларкину, получил сделанную как по заказу нору.

Расширив дыру, можно было бы получить доступ внутрь корабля или хотя бы к люку (или шлюзу). Ларкин незамедлительно принялся копать. Сперва голыми руками, потом, когда сухие листья и прутья сменила сырая земля, — лопатой, принесенной из дому, из амбара, вместе с фонариком из отцовского пикапа. Он не был инженером (тогда), но ему хватало здравомыслия, чтобы понимать: если чрезмерно расширить отверстие, корабль может провалиться и придавить его. Поэтому даже сильнейшее — и все нарастающее — волнение не помешало ему ограничить размер проема шириной своих плеч.

Кроличья нора (он упорно думал о ней именно так, хотя понимал, что кролик, вероятно, лишь последний в длинной череде ее разнообразных обитателей) уходила под землю всего на несколько футов, а потом шла горизонтально, на одной глубине. Копать становилось все труднее, особенно после того, как узость туннеля исключила применение лопаты и пришлось вновь задействовать руки. Вскоре начали попадаться куски и обломки металла, и Ларкин понял — он на верном пути.

Копая, он пытался воссоздать вероятную картину событий, пересматривая и приукрашивая некоторые свои прежние догадки. За много световых лет от родной планеты, на поврежденном (возможно, метеором) корабле пилот-чужак сумел дотянуть до границ Солнечной системы и углубился в нее, чтобы приземлиться на единственной из планет, сулившей ему возможность выжить, — на Земле. Потом в последний момент рычаги управления заклинило, и корабль грохнулся на бок, отчего единственный люк вышел из строя. (Или, возможно, он завалился после нормальной посадки — с тем же результатом.) Оказавшись перед лицом голодной смерти и/или смерти от удушья, пилот лучеметом прожег дыру в люке и прорыл туннель к поверхности.

Возможно, пришельцев было несколько. Двое или трое. Корабль маленький, но, может, и пришельцы некрупные.

Нет, пришелец был всего один. Сложен, как средний мужчина. Ларкин сразу это понял, когда просунул голову и плечи в рваную дыру на месте входного люка и лучом фонарика обвел нутро корабля. И определенно так и не выбрался наружу. А если и выбрался, то заполз обратно, чтобы умереть. Факт смерти пилота был неопровержим. О ней свидетельствовали его кости.

С посадочного трапа три ступени «Валькирии» казались конусом, повернутым вершиной к стартовому столу, и возникала иллюзия, будто третья, меньшая, — самая большая, а первая, наибольшая, — самая маленькая.

Стоящий на стартовом столе человек показался бы мышью. Если бы там стоял человек. Но, конечно, никакого человека там не было. Объявленная Ларкином отсрочка началась в 23:00, вскоре после того, как закончили заправку ракеты-носителя и корабля. Вторую смену техперсонала, уходившую по расписанию в 24:00, отослали по домам на час раньше. Отсрочка должна была закончиться в 01:00; тогда придет третья смена (на час позже положенного) и обратный отсчет возобновится. Трое астронавтов экспедиции к звезде Барнарда, Кливе, и Барнс, и Уэллман, поднимутся на борт звездолета в 06:00. Фанаты космоса, вставшие лагерем вдоль периметра комплекса, возобновят бдение, коммерческое телевидение опять начнет прямые репортажи. Если все пойдет гладко, старт состоится перед самым полуднем.

Ларкина ослепили потоки света; из своего «гнезда» на открытом посадочном трапе он ничего не видел ни справа от себя, ни слева. Впрочем, ни там, ни там не было ничего, на что ему хотелось бы смотреть. «Мистер Ларкин, — спросила одна смышленая журналисточка на пресс-конференции, которую он провел после успешного возвращения «Брунгильды-1» с орбиты Нептуна, — какие у вас есть интересы в жизни, помимо передовых космических технологий? И что вы собираетесь делать после того, как докажете, что ваш Космический Движитель способен отнести человека к звездам?»

— Никаких, — ответил Ларкин. И непонимающе посмотрел на нее. — Не знаю.

Дежурная смена в Центре управления полетами — сокращенная до минимальной численности, — должно быть, наконец засекла его на своих мониторах и, вероятно, позвонила на КПП с вопросом, кто он такой. Он не потрудился известить их о своем визите. Но Ларкин не тревожился. Коль скоро его опознали, никто ничего не скажет.

Он прошел последние шаги до бокового люка командного модуля, открыл его, ступил внутрь и задраил люк за собой.

Пошарив вокруг, он нашел главный рубильник, и модуль залил флуоресцентный свет. Ларкин включил автоматический контроль атмосферы.

Командный модуль (Кливе, и Барнс, и Уэллман называли его «Кондор», Ларкин — нет) был куда удобнее и просторнее тех, что использовались в пилотируемых полетах «Аполлонов». Иначе и быть не могло. Кроме рубки управления, здесь имелись отдельные жилые отсеки и отдельная, отгороженная, маленькая комната отдыха с библиотекой микропленок. За переборками скрыли и гидропонные чаны, и регенерационную установку. Бортовой компьютер был встроен в консоль управления, а Космический Движитель Ларкина размещался в носу, позади прозрачного отражателя пылевых частиц. Генератор искусственного ионизирующего излучения, доработанный аэрокосмической компанией Ларкина после возвращения «Брунгильды-1» из космоса, помещался внутри корпуса. Провизия, медицинские принадлежности и запасное снаряжение хранились в служебном модуле. Иллюминаторы левого и правого борта дополнял большой обзорный экран, укрепленный на консоли управления.

Во время полета палуба, на которой сейчас стоял Ларкин, превращалась в заднюю стенку отсека полезной нагрузки. К этой стенке ниже подвижной консоли управления крепились три противоперегрузочных ложа; каждое было снабжено микрофоном и подлокотником со встроенными средствами ручного управления.

Повинуясь внезапному порыву, он подошел и улегся на то, которое было ближе прочих.

Когда первоначальный ужас немного отступил, юный Ларкин забрался в инопланетный корабль и встал на ноги. Он не ошибся: звездолет действительно приземлился — или опрокинулся — на бок. Множество цифровых шкал, приборов и ржавых рычагов прямо у него над головой — несомненные принадлежности панели управления — подтверждали его предположение. Внутренние очертания корпуса тоже. Ларкин ошибся в другом: это не был корабль в полном смысле этого слова. Уж очень он оказался маленьким. Катапультируемая кабина или спасательная шлюпка, вот что это было такое. Собственно корабль, вероятно, упал на Солнце.

Возле панели управления Ларкин увидел небольшой треснутый экран вроде телевизионного. Наружный обзор?

По-видимому, сходство с камнем обеспечивало внешнему корпусу какое-то жаропрочное покрытие, поскольку и внутренняя обшивка, и палуба были из стали, а если не из стали, то из сплава, очень ее напоминающего. Стоящему на корпусе Ларкину палуба казалась вертикальной. Вероятно, ракетный двигатель помещался под ней, ведь его нигде не было видно.

Он снова осветил фонариком скелет. Тот все еще приводил его в ужас, но Ларкин заставил себя не отворачиваться. Скелет лежал возле люка, вытянувшись почти во всю длину — или, скорее, высоту — капсулы/шлюпки. Ларкину доводилось видеть фотографии скелетов, а в школе так и настоящий. Насколько он мог заметить,

этот не слишком от них отличался. К ребрам еще льнули остатки истлевшей одежды, а к плюснам и фалангам пальцев — лоскуты чего-то вроде кожи. Вокруг все было усеяно катышками звериного помета, а в грудной клетке обнаружилась кучка искрошенных сухих листьев, сухой травы и клочков сгнившей ткани: неизвестный предшественник кролика гнездился тут достаточно долго и успел выносить и выпестовать потомство.

Возле тазовой кости инопланетного астронавта лежал люк, вырезанный им из корпуса. Неподалеку валялся «лучемет», которым он его вырезал. Прогнивший шланг соединял «лучемет» с небольшим цилиндрическим резервуаром, в нескольких местах проржавевшим насквозь.

Ступив на борт инопланетного летательного аппарата, Ларкин с каждой минутой все острее ощущал, до чего тот маленький и тесный. В определенном смысле тот больше напоминал скафандр, чем спасательную капсулу или шлюпку. Скафандр, из которого не смог выбраться тот, кто его носил; скафандр, не выполнивший свое назначение. Аналогичный, но ни в коем случае не идентичный, доспехам конкистадоров. Доспеху, который был на Бальбоа, когда тот с боями пробился через Панамский перешеек и увидел Тихий океан, и его люди…

Вот так Кортес, догадкой потрясён,

Вперял в безмерность океана взор,

Когда, преодолев Дарьенский склон,

Необозримый встретил он простор.[47]

Как жестоко подшутила бы над ним судьба, если бы ему не довелось увидеть Тихий океан! Если бы, как этот Бальбоа, он пустился в опасное путешествие только для того, чтобы броня, созданная для его защиты, стала причиной его гибели!

Романтика романтикой, но Ларкин понимал, что совершил невероятное, умопомрачительное открытие, открытие, которое выбьет зубы научному сообществу, по-прежнему с презрением отвергавшему саму мысль о жизни на иных планетах (ее считали достоянием пятидесятых, когда, куда ни глянь, из летающих тарелок выпрыгивали маленькие зеленые человечки с Марса — раздолье для второстепенных писак из воскресных газет). И еще, стоя возле этих костей, пока луч фонарика с каждой секундой тускнел, Ларкин понял: его находка чересчур драгоценна, нельзя швырнуть ее псам, рискуя, что ее раздерут в клочья (он не был высокого мнения о своих собратьях-человеках даже в десять лет), и он никогда никому ни единым словом не обмолвится о ней. Даже матери и отцу. Особенно матери и отцу. Они оба были люди простые, окончили всего восемь классов. Даже увидев скелет своими глазами, они решительно отрицали бы его внеземное происхождение; более того, они злились бы — как это Ларкин смеет предполагать такое! Особенно отец. Прежде всего, отец его не любил. Вечно обзывал разными словами. «Эй ты, ублюдок, — говорил отец. — А ну сгоняй за тем-то, тащи то-то!» Мать Ларкин тоже заботил мало. У нее на первом месте был телевизор.

Мать с отцом любили друг друга с детства… нет, давно не любили. Он никогда не разговаривал с ней, а она — с ним. Если отец не сеял, не пахал и не убирал урожай, он почти безвылазно торчал в амбаре, а мать, устроившись в кресле-качалке, впивалась взглядом в телеэкран и смотрела, смотрела не отрываясь. Но, в отличие от отца, никогда не называла Ларкина ублюдком. Однажды ему стало любопытно, почему папаша так часто использует именно этот эпитет, и, подозревая правду, он как-то раз под вечер, когда родителей не было дома, откопал в пыльной коробке на чердаке их свидетельство о браке и сопоставил дату с датой своего рождения. Кто бы сомневался — папаше пришлось жениться на матери. Конечно, это не делало Ларкина ублюдком де-юре. Но де-факто — да. Что сводилось к одному и тому же.

Желая уменьшить шансы других детей открыть истинную природу упавшей звезды (никому из них так и не привелось сделать это), Ларкин, едва только выполз из туннеля, сразу завалил вход в него бревном и еще нагреб к нему ногами листьев. Кролик по-прежнему мог при желании залезать в нору и вылезать обратно, но вряд ли кто-нибудь заметил бы его появления и исчезновения, а если бы и заметил, вряд ли сделал бы из этого необходимые выводы.

В то лето он навещал упавшую звезду почти каждый день, выбирая время, когда остальная ребятня играла где-нибудь в бейсбол или купалась в ручье. И никогда не забывал, уходя, привалить бревно на место. Об инопланетном астронавте он начал думать как о Бальбоа. А немного погодя мысленно окрестил его этим именем. «Бальбоа». Тот, кто сумел пересечь Перешеек, но не увидел Тихий океан. Тот, кто одолел Дарьенский склон лишь для того, чтобы доспех стал его гробом.

— Мистер Ларкин? Центр управления полетами на связи. С вами все в порядке?

Он сообразил, что телекамера, встроенная в консоль управления, передает его изображение на мониторы Центра управления запуском.

Он поднял руку и отключил видеотрансляцию.

— Мистер Ларкин, мы настоятельно рекомендуем вам оставить переключатели в покое. «Брунгильда-2» готова к запуску, и любое ваше некорректное действие может поставить полет под угрозу.

«Вот настырные!» — подумал Ларкин. Он знал об этом звездолете столько, сколько им в жизни было не узнать. Мог разобрать его и собрать заново.

Да пошли они к черту!

Он с вызовом пробежался пальцами по переключателям и кнопкам на панели ручного управления в подлокотнике возле своего бока. Найдя главный переключатель, перевел его в положение «вкл».

Подтянул консоль управления ближе к груди.

Задумался: так ли себя чувствуют астронавты?

Так ли себя чувствовал Бальбоа?

Он усмехнулся. Печально. Все это был летний морок, вдруг осознал он. Давным-давно, когда он сидел на поляне и пялился на большой яйцевидный валун, ему пригрезились и кролик, и как он, Ларкин, копал туннель, а потом нашел кости. Словно Алиса, он отправился вниз по кроличьей норе, и в удачные летние дни отправлялся туда снова, и снова, и снова.

Но был ли это морок? Он не поручился бы. И, вероятно, никогда не узнает точно. Но вопрос представлял чисто академический интерес. Морок или нет, лето упавшей звезды задало ему нужное направление. Пришпорило его несколько лет спустя, когда отец вышвырнул Ларкина из дома. Заставило закончить среднюю школу и одолеть учебу в МТИ. Дало стимул найти аэрокосмическую компанию, и разработать Космический Движитель, и спроектировать и построить свой первый звездолет. Вдохновило простого деревенского паренька подступиться к Дарьенским склонам и подарить человечеству звезды.

Он с легким удивлением понял, что пристегнулся к ложу.

И — без сознательного умышления — нажал на кнопку запуска двигателей первой ступени.

В миг, когда он сделал это, наследственные данные, закодированные в его генах, запустили в его мозгу цепную реакцию, и в мгновенном ослепительном озарении Ларкин понял, кто он на самом деле такой, — истинную причину, по которой разработал свой Космический Движитель, истинную причину, по которой строил звездолеты, истинную причину, по которой выбрал звезду Барнарда, и истинную причину, по которой отложил запуск…

«Бальбоа» в конце концов все-таки выбрался из своего «дос-пеха». И нашел неразвитую деревенскую девушку, с чьей помощью мог бы вернуться к родным берегам в лице своего полномочного представителя.

Несмотря на разительное сходство человеческой расы с его расой, он должен был понимать, сколь маловероятно, что подобный союз принесет плоды. Но это была единственная доступная соломинка, и он ухватился за нее.

После, не понимая, что его жертва слишком напугана, чтобы выдать его, он уполз обратно в свою гробницу и умер.

Возможно, он и так уже умирал. Этого Ларкину никогда не узнать. Да и ни к чему.

Включилось зажигание первой ступени. Он улыбнулся и произнес свои последние слова на Земле:

— Центр управления? Ларкин на связи. Я возвращаюсь домой!

Об авторе

Роберт Янг (Robert F. Young)

Известный американский прозаик, писатель-фантаст Роберт Янг (полное имя — Роберт Фрэнклин Янг / Robert Franklin Young) родился 8 июня 1915 года в небольшом городке Сильвер-Крик, штат Нью-Йорк. Здесь, в собственном доме на берегу озера Эри, и прошла почти вся его жизнь. В годы Второй мировой войны Р.Янг служил три с половиной года на Тихоокеанском флоте. Судьба бросала его на Соломоновы острова, Филиппины и даже в Японию, но от участия в боевых действиях уберегла.

После окончания войны будущий писатель сменил несколько профессий: трудился простым рабочим, машинистом, литейщиком, инспектором в литейном цехе. Одно время работал швейцаром одного из высших учебных заведений г. Буффало. Узнав об этом факте в самом конце жизни Янга, американский писатель-фантаст Барри Н. Малзберг заметил, что если он был писателем, работающим швейцаром, то он жил грустной жизнью, но если он был швейцаром, который, случалось, писал, он жил удивительно и радостно. В 1982 году Р.Янг ушел на пенсию.

Первыми фантастическими книгами, которые прочитал будущий писатель, были «Люди как боги» Герберта Уэллса и романы о Тарзане Эдгара Берроуза. Отсутствие систематического высшего образования не помешало Янгу стать одним из самых ярких представителей романтически-возвышенной американской фантастики 1950-60 годов прошлого века.

В 1953 году Сэмюэл Майнз, писатель-фантаст и редактор журнала «Startling Stories», опубликовал в июньском номере рассказ Роберта Янга «The Black Deep Thou Wingest». Несомненной заслугой журнала является то, что он открыл дорогу в большую литературу многим великим писателям-фантастам и этот дебют не стал исключением. Писательская карьера Янга охватывает период более 30 лет, он издал более ста рассказов во многих журналах, включая такие известные, как «The Saturday Evening Post» и «The Magazine of Fantasy and Science Fiction», в последнем он был всегда желанным автором.

Успех и известность Роберту Янгу принесли сборники его повестей и рассказов «The Worlds of Robert F.Young», вышедший в 1965 году и в последствии неоднократно переиздававшийся и «A Glass of Stars», вышедший в 1968 году. Писатель, которого называли «поэтом от научной фантастики», знаком нашим читателям по повестям и рассказам «В сентябре тридцать дней», «Звёзды зовут, мистер Китс», «Срубить дерево», «Механический фиговый листок», «Девушка-одуванчик», «На реке», «Хмельная почва» и другим, которые печатались в газетах, журналах, сборниках и антологиях. Одним из лучших лирическо-приключенческих произведений считается повесть «У начала времён», позднее переработанная в роман «Eridahn» (1983).

Роберт Янг написал немного романов и, как считают критики, именно поэтому он не был известен широкому читателю, как того заслуживал. Его первый роман «La Quete de la Sainte Grille», написанный в 1975 году на основе рассказа «The Quest of the Holy Grille» вышел только на французском языке. У романа «The Last Yggdrasil» более интересная судьба: переработанный из повести «Срубить дерево» в 1982 году он понравился читателям и заинтересовал студию «Уолт Дисней», которая выплатила аванс за право съемок фильма по оригинальному сюжету, но работа над фильмом не состоялась. На русский язык переведен роман «Вторая дочь визиря» написанный в 1985 году в жанре юмористической фэнтези.

Роберт Янг скончался 22 июня 1986 года на семьдесят втором году жизни. Он продолжал писать даже в день своей смерти.

Библиография

Роберт Янг. Циклы произведений

Космический кит / Spacewhale

Jonathon and the Space Whale (1962)

Старфайндер / Starfinder (1980)

Лунный лик / The Man in the Moon (1969)

Кладбище комических китов / The Spacewhale Graveyard [= Starscape with Frieze of Dreams] (1970)

Ареопаг / Areopagus [= Abyss of Tartarus] (1971)

Обломки кораблекрушения / Flotsam (1980)

Впадина Минданао / The Mindanao Deep [= Beneath the Painted Ocean, В нарисованной воде] (1980)

Появляется Сили / Enter Ciely [= The Star Eel] (1977)

Высшие буржуа / The Haute Bourgeoisie [= The Haute Bourgeosie] (1980)

Роза / The Rose (1980)

Космический кит, пространство-время / Spacewhale, Space-Time (1980)

В склепе / In the Crypt (1980)

Выброшенный за борт / Jetsam (1980)

Строительная компания / The Construction Company (1980)

As A Man Has A Whale A Love Story (1980)

Роберт Янг. Романы

1975 La Quete de la Sainte Grille

1982 Последний Иггдрасиль / The Last Yggdrasil

1983 Эридан / Eridahn

1985 Младшая дочь визиря / The Vizier's Second Daughter [= Вторая дочь визиря]

Роберт Янг. Повести

1959 Срубить дерево / To Fell a Tree

1963 Redemption

1963 Аллилуйя! / Mine Eyes Have Seen the Glory

1963 Тот рыцарь был… / A Knyght Ther Was

1964 Скажи, в какой пучине ночи… / In what Cavern of the Deep

1964 У начала времён / When Time Was New [= Киднеппинг по-марсиански]

1965 Медный город / The City of Brass

1977 Анабасис во времени / Alec's Anabasis

Роберт Янг. Рассказы

1953 С тьмою неба неразлучный / The Black Deep Thou Wingest

1953 Сад в лесу / The Garden in the Forest

1954 Кейти три / Miss Katy Three

1954 Кошки-мышки / Audience Reaction

1954 Красавица и чудовище / Beauty and the Beast

1954 Остановка в пути / Stop-Over

1954 Своими глазами / To See Ourselves

1954 Хроносдвиг для Пенелопы / A Pattern for Penelope

1955 Башни Кветенестеля / The Quetenestel Towers

1955 Взрослые покинут дом / The Grown-Up People's Feet

1955 Дар милосердия / The Quality of Mercy

1955 Доктор джунглей / Jungle Doctor

1955 Дом в конце улицы / The House at the End of the Street

1955 Единственная / One Love Have I

1955 Обетованная планета / Promised Planet [= Планета обетованная]

1955 Пленники Земли / Prisoners of Earth

1955 Размахом новых зданий с прежним споря / More Stately Mansions

1955 Святая Юлия и вижийцы / Saint Julie and the Visgi [= Святая Джулия и висги]

1955 Сладость сна / The First Sweet Sleep of Night

1955 Яблоко для учительницы / An Apple for the Teacher

1956 Collector's Item

1956 Загадай звезду / Wish Upon a Star

1956 Комната с видом / Room with View

1956 Летающая сковородка / Flying Pan [= Летающая тарелка]

1956 Маленькая красная школа / Little Red Schoolhouse [= Школа из красного кирпича]

1956 Реквием в граните / Requiem in Granite

1956 Соседские дети / The Other Kids

1956 Хромированные пажити / Chrome Pastures

1956 Эмили и поэтическое совершенство / Emily and the Bards Sublime [= Эмили и её поэты; Эмили и великие барды]

1957 Ape's Eye View

1957 Structural Defect

1957 Богиня в граните / Goddess in Granite [= Гранитная богиня]

1957 В сентябре тридцать дней / Thirty Days Had September [= В сентябре было тридцать дней; Тридцать дней в сентябре]

1957 Дворы Джамшида / The Courts of Jamshyd [= Пиры Джамшида]

1957 Доклад об особенностях взаимоотношения полов на Арктуре-Х / Report on the Sexual Behavior on Arcturus X

1957 Дополнительный стимул / Added Inducement

1957 И тень твоя тебя проводит… / Your Ghost Will Walk… [= Обручены мы до исхода дней]

1957 Написано звёздами / Written in the Stars [= Начертано в звёздах]

1957 Планета синих птиц / The Bluebird Planet

1957 Проект «Пилигрим» / Pilgrims' Project

1958 Волшебное окно / Magic Window [= The Magic Window]

1958 Корпорация «Путешествуй во времени» / Time Travel Inc.

1958 Мистер и миссис Субботний Вечер / Mr. and Mrs. Saturday Night

1958 Небесный надел / Acre in the Sky

1958 Операция — «Арахисовое масло» / Operation Peanut Butter

1958 Осенний лист / The Leaf

1959 Juke Doll

1959 Robot Son

1959 90-60-90 / 40-26-38

1959 Звёзды зовут, мистер Китс / The Stars Are Calling, Mr. Keats

1959 Кукла-подружка / Doll-Friend

1959 Мятущаяся ведьма / The Wistful Witch

1959 Последний герой / The Last Hero

1959 Производственная проблема / Production Problem

1959 Рейс на Гоморру / Passage to Gomorrah

1959 Рождение звезды / Star Mother

1959 Санта-Клаус / Santa Clause

1960 Nikita Eisenhower Jones

1960 Импрессионист / Impressionist

1960 Любовь в ХХI веке / Romance in a Twenty-First Century, Used Car Lot [= Romance in a Twenty-First-Century Used-Car Lot; Механический фиговый листок; Любовь на стоянке подержанных машин в двадцать первом веке]

1960 Невеста Бруггиля / Bruggil's Bride

1961 The Girls from Fieu Dayol

1961 Буря над Содомом / Storm Over Sodom

1961 Второй потоп / Deluge II

1961 Девушка, заставившая время остановиться / The Girl Who Made Time Stop [= Остановившая время; Девушка, остановившая время]

1961 Девушка-одуванчик / The Dandelion Girl

1961 Лес безумия / The Forest of Unreason

1961 Хмельная почва / Hopsoil [= Голубая почва; Хмельные нивы Земли]

1962 Jonathon and the Space Whale

1962 The Blonde From Barsoom

1962 Глоток темноты / A Drink of Darkness [= Чаша Тьмы]

1962 Дефицит кадров / The Servant Problem

1962 Жертва года / Victim of the Year

1962 Жила-была бабка в большом башмаке / There Was an Old Woman Who Lived in a Shoe

1962 Звездный рыбак / The Star Fisherman

1962 Координата Джейн / Plane Jane

1962 Случайная встреча / Boy Meets Dyevitza

1963 Boarding Party

1963 Jupiter Found

1963 The Deep Space Scrolls

1963 Вечность для влюблённых / The Eternal Lovers

1963 Да будет ночь! / Let There Be Night

1963 Девушка в голове / The Girl in his Mind

1963 Дом, забытый временем / The House That Time Forgot

1963 Ни лестниц, ни дверей / Neither Stairs Nor Door [= Neither Stairs Nor Doors]

1963 Сладкоежки / Sweet Tooth

1964 I Bring Fresh Flowers

1964 The Honeyearthers

1964 The Quest of the Holy Grille

1964 The Second Philadelphia Experiment

1964 The Thousand Injuries of Mr. Courtney

1964 Арена решений / Arena of Decisions

1964 В кольцах Сатурна / In Saturn's Rings [= На кольцах Сатурна]

1964 Проект «Пирамида» / The Pyramid Project [= The Sphinx]

1964 Пропадайка / Little Dog Gone

1965 Dialogue in a Twenty-First Century Dining Room

1965 Minutes of A Meeting At The Mitre

1965 Romance In An Eleventh-Century Recharging Station

1965 Глоток Марса / A Glass of Mars

1965 На реке / On the River

1965 Подглядывающий Томми / Peeping Tommy [= Подсматривающий Томми]

1965 Происхождение видов / Origin of Species

1965 Рампельстилтскински / Rumpelstiltskinski

1965 Св. Георг и драконотив / St. George and the Dragonmotive

1966 Жанна д'Арк / L'Arc De Jeanne [= Лук Жанны]

1967 Небесный подряд / Kingdom Come, Inc.

1968 Беглецы / The Fugitives

1968 Птицы небесные / Neither Do They Reap

1969 Лунный лик / The Man in the Moon

1969 Питекантроп Астралис / Pithecanthropus Astralis

1970 The Ogress

1970 To Touch a Star

1970 Кладбище комических китов / The Spacewhale Graveyard [= Starscape with Frieze of Dreams]

1970 Корабль прилетит / A Ship Will Come

1970 Отражения / Reflections

1971 Il gioco nuovo

1971 Ареопаг / Areopagus [= Abyss of Tartarus]

1972 Whom the Gods Love

1972 Бытие 500 / Genesis 500

1972 Годы / The Years

1972 Рука / The Hand

1973 The Time Machine

1973 Великанша / The Giantess

1973 История последнего землянина / Adventures of the Last Earthman in His Search for Love

1973 Осколки прошлого / Remnants of Things Past

1973 Призраки / Ghosts

1973 Суббота / Girl Saturday

1974 New Route to the Indies

1974 Spacetrack

1974 The Decayed Leg Bone

1974 The Star of Stars

1974 Tinkerboy

1974 Икс-фактор / Hex Factor

1974 Ремонту и зарядке не подлежит / No Deposit, No Refill

1975 Perchance to Dream

1975 Techmech

1975 Глиняный пригород / Clay Suburb

1975 Повелитель Света / Lord of Rays

1975 Странный случай с мистером Генри Диксоном / The Curious Case of Henry Dickens [= Любопытное происшествие с Генри Диккенсом]

1975 Шекспир в обезьяннике / Shakespeare of the Apes [= Обезьяний Шекспир]

1976 Ghur R'Hut Urr

1976 Milton Inglorious

1976 Над толпами довлеет… / Above This Race of Men

1976 П ЗХ Н Д ПП / P R N D L L

1977 The Day the Limited Was Late

1977 Альферац-VI / Fleuve Red

1977 Капелла-XII / The Earth Books

1977 Появляется Сили / Enter Ciely [= The Star Eel]

1978 Crutch

1978 The Journal of Nathaniel Worth

1978 Вниз по лестнице / Down the Ladder

1978 Голодевушки / Hologirl

1978 Космическая птица Рух / The Space Roc

1978 Победа Глории Грандонуиллз / The Winning of Gloria Grandonwheels

1978 Проект «Высотка» / Project Hi-Rise

1979 Первая экспедиция на Марс / The First Mars Mission

1980 As A Man Has A Whale A Love Story

1980 В склепе / In the Crypt

1980 Впадина Минданао / The Mindanao Deep [= Beneath the Painted Ocean, В нарисованной воде]

1980 Выброшенный за борт / Jetsam

1980 Высшие буржуа / The Haute Bourgeoisie [= The Haute Bourgeosie]

1980 Космический кит, пространство-время / Spacewhale, Space-Time

1980 Обломки кораблекрушения / Flotsam

1980 Роза / The Rose

198 °Cтроительная компания / The Construction Company

1980 У шатров Кидарских / The Tents of Kedar [= Шатры Кидарские]

1981 Yours, — Guy

1981 Лето упавшей звезды / The Summer of the Fallen Star

1982 The Moon of Advanced Learning

1982 Возвращение домой / Earthscape

1982 Вселенные / Universes

1982 Приглашение на вальс / Invitation to the Waltz

1982 Тёмный Мир / Darkspace [= Тёмная зона]

1983 Видения / Glimpses

1983 Потерянный Землянин / The Lost Earthman

1984 Findokin's Way

1984 Ветер богов / Divine Wind

1984 Принцесса Аккира / The Princess of Akkir

1984 Стеклянные дома / Glass Houses

1985 Дитя Марса / Mars Child

1985 О, малый город Вифлеем-2 / O Little Town of Bethlehem II

1985 Синдром Три-Майл / Three-Mile Syndrome

1986 Дальние родственники / Cousins

1986 Куклы на нитках / Visionary Shapes

1986 Революция 20 / Revolution 20

1987 Великан, пастушка и двадцать одна корова / The Giant, the Colleen, and the Twenty-one Cows

1987 Что за мрачное место / What Bleak Land [= В этом холодном мире; Такое унылое место]

Вы когда-нибудь видели шагающее дерево? / Did You Ever See a Tree Walking?

Примечания

1

Э. Фитцджеральд, «Хайямиада», пер. О. Румера.

2

Эсхил, «Орестея», пер. С. Апта.

3

Кристофер Марло. Трагическая история доктора Фауста. Пер. Е. Бируковой.

4

С. Т. Колдридж. Поэма о старом моряке. Пер. Н. Гумилева.

5

Омар Хайям, пер. И. Тхоржевского.

6

И. Кант. Критика чистого разума.

7

Заносчивые буржуа (фр.).

8

Синее небо (фр.).

9

Отец и мать (фр.).

10

Писарро Франсиско — испанский конквистадор, разграбил и уничтожил государство инков.

11

Атауальпа — верховный инка, в 1532 году взят в плен испанскими колонизаторами и казнен, несмотря на уплату установленного выкупа.

12

Франклин Бенджамин — американский государственный деятель, и естествоиспытатель, один из авторов Декларации независимости (1776) и Конституции (1787).

13

Лига Пяти Наций — имеется в виду союз ирокезских племен Северной Америки (конец 16 века)

14

Хэнкок Джон — один из лидеров освободительной борьбы английских колоний в Северной Америке.

15

Роли (Рэли) Уолтер — английский мореплаватель, организатор пиратских экспедиций, поэт, драматург, историк, фаворит королевы Елизаветы I, один из участников разгрома испанской Непобедимой Армады, обвинен в заговоре против Якова I, заключен в Тауэр, казнен после неудачной экспедиции в Северную Америку.

16

Дикинсон Эмили — американская поэтесса. Лирика (опубликована посмертно в 1890 году) отталкивается от идей трансцендентализма, проникнута трагизмом и скепсисом.

17

Изобретатель звезд (фр.).

18

Лорд Альфред Теннисон. Из поэмы «Мод». Пер. с англ. Г. Кружкова.

19

Мэтью Арнолд — английский поэт и критик (1822–1888). Придавал большое значение в борьбе с мещанством образованию, литературе и критике. Утверждал социально-исторический анализ в английском литературоведении.

20

Лук Жанны (фр).

21

Река изобилия (фр.).

22

Цветок юга (фр.).

23

Голубое небо (фр.).

24

Волшебный лес (фр.).

25

Здравствуйте, мсье (фр.).

26

Здравствуйте, мадемуазель (фр.).

27

Дева Волшебного леса (фр.).

28

Так называемые (фр.).

29

Дж. Уэбстер. Герцогини Амальфи. Пер. П. Мелковой.

30

Генри Торо. Уолден, или Жизнь в лесу. Пер. З. Александрова.

31

От «псише» — душа и «эктомия» — удаление.

32

Председатель Ирландской королевской академии.

33

Известный футболист.

34

Американский радио и телекомментатор.

35

Знаменитый актер.

36

Руководитель джаз-оркестра.

37

Зейн Грей (1882–1938) — очень плодовитый писатель.

38

Известный педиатр, чьи книги о детях переведены более чем на 30 языков.

39

«Дорогая Эбби» — обращение читательниц в колонку добрых советов, которую в 1956 г. начала вести Полин Филипс.

40

Хороший тон (фр.).

41

Отсылка к «Ворону» Эдгара По: «…Ясно помню… Ожиданье… Поздней осени рыданья… /Ив камине очертанья тускло тлеющих углей…» (пер. К. Бальмонта).

42

Приправа на основе кетчупа.

43

Сорт темного столово-винного винограда с хорошими десертными качествами.

44

Основное блюдо (фр.).

45

Сладкое блюдо из разрезанных пополам фруктов с орехами и мороженым сверху.

46

Английская народная песенка, пер. С. Я. Маршака. Далее говорится: Свалился Джек и лоб разбил, А Джилл слетела с горки.

47

Перевод С. Сухарева.

Content

Старфайндерт

Старфайндер

Пролог. Лунный лик

Глава 1. Кладбище космических китов

Глава 2. Ареопаг

Глава 3. Обломки кораблекрушения

Глава 4. В нарисованной воде

Глава 5. Появляется Сили

Глава 6. Haute bourgeoisie

Глава 7. Роза

Глава 8. Космический кит, пространство-время

Глава 9. В склепе

Глава 10. Выброшенный за борт

Глава 11. Строительная компания

Рассказы

L’Arc de Jeanne

Святая Джулия и висги

Проект «Высотка»

Вниз по лестнице

Голодевушки

Принцесса Аккира

Икс-фактор

Красавица и чудовище

Победа Глории Грандонуиллз

1

2

3

4

5

6

Обезьяний Шекспир

На кольцах Сатурна

1

2

3

4

5

6

Лето упавшей звезды

Об авторе

Библиография

Примечания