Игорь Владиславович Игнатченко

Адольф Тьер: судьба французского либерала первой половины XIX века

© ФГБОУ ВО «Российская академия народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации», 2017

Предисловие

Научный интерес к либерализму как к идейному и политическому течению вообще и к французскому либерализму в частности резко возрос в России в 90-х годах XX века. В середине 1990-х годов в нашей стране появились первые обобщающие труды по истории западноевропейского либерализма[1], а в начале 2000-х годов вышел сборник статей «Французский либерализм в прошлом и настоящем»[2], в котором авторы поставили задачу подробно изучить французский либерализм как одну из национальных моделей этого общественно-политического течения.

Одним из наиболее видных и ярких представителей французского либерализма XIX века был Адольф Тьер. Он также являлся знаменитым историком Франции того времени, известным своими трудами «История Французской революции» и «История Консульства и Империи». В годы Июльской монархии (1830–1848) Тьер входил в число самых влиятельных политиков Франции, ему доверяли ответственные посты в правительстве. Дважды он назначался председателем Кабинета министров и министром иностранных дел Франции в 1836 и 1840 годах. Помимо этого он был министром внутренних дел (1832, 1834–1836 годы), министром торговли и общественных работ в 1833 году. Но известен он, в первую очередь, тем, что жестоко подавил Парижскую коммуну в 1871 году. В том же году Адольф Тьер стал одним из основоположников и первым президентом Третьей республики во Франции, самой продолжительной в истории этой западноевропейской страны.

Однако ни взгляды, ни политическая деятельность этого крупного французского либерала еще не были предметом специального исследования в отечественной историографии. Научных работ, посвященных Тьеру как представителю французского либерализма, не появилось и в зарубежной историографии. Здесь превалируют биографы Тьера, которые сосредоточились преимущественно на изучении его политической деятельности[3]. Но эти исследователи еще не вписали А. Тьера в либеральное движение Франции первой половины XIX века. Кроме того, они мало использовали архивные материалы, позволяющие более подробно изучить как его взгляды, так и его богатую политическую деятельность в годы Июльской монархии.

Становление Тьера как политика пришлось на расцвет либеральной идеологии во Франции. В то же время идейно-политические основы французского либерализма в 30–40-х годах XIX века, в период, когда вся политическая власть в стране полностью находилась в руках либералов, претерпели определенную эволюцию. Наиболее ярко это проявилось во взглядах Адольфа Тьера.

Вместе с тем, когда речь заходит об Адольфе Тьере, российские и зарубежные историки, на наш взгляд, неоправданно «забывают» период Июльской монархии. Эта эпоха всегда находилась в тени Третьей республики, в которой Адольф Тьер был главой исполнительной власти, а затем и президентом. Между тем в 70-х годах XIX века основной проблемой было установление республиканского строя во Франции. В те годы французский либерализм уже не представлял собой самостоятельного идейного течения, что не раз отмечалось историками[4].

Напротив, в период Июльской монархии мы можем судить о Тьере как о представителе французского либерализма не только по его взглядам, но и по конкретной политической деятельности, поскольку в это время Тьер неоднократно занимал крупные государственные посты. Иными словами, на примере изучения взглядов и деятельности одного из наиболее крупных политиков Июльской монархии мы можем рассмотреть французский либерализм «в действии». Это позволит лучше понять специфику французской модели либерализма первой половины XIX века.

Ключевым понятием для французского либерализма с конца XVIII — начала XIX века была свобода. Однако Июльская революция 1830 года во Франции, приведшая либералов к власти и последовавшая за ней нестабильность новой политической системы, острая политическая борьба за власть выдвинули на первый план другое ключевое понятие для французских либералов этого времени — порядок. Начиная с 30-х годов XIX века «порядок» постепенно становится таким же основополагающим и неотъемлемым понятием для французского либерализма, как и «свобода». Поэтому такие проблемы, как соотношение «свобода — порядок» в государстве, а также складывание системы парламентаризма во Франции, представляются нам актуальными и современными темами.

Предлагаемая работа впервые в отечественной историографии представляет собой попытку показать эволюцию взглядов и политическую деятельность Адольфа Тьера как представителя французского либерализма первой половины XIX века. В связи с этим главными направлениями в исследовании стали следующие:

1. Роль Тьера в Июльской революции 1830 года, его понимание представительного правления вообще и характер режима Июльской монархии в частности.

2. Взгляды политика на основные вопросы внутренней и внешней политики в годы Июльской монархии.

3. Эволюция политических взглядов Тьера и выявление факторов, повлиявших на это.

4. Соотношение взглядов Тьера с его политической деятельностью в годы Июльской монархии.

5. Сравнение политических взглядов Тьера с воззрениями других крупных либеральных политиков по основным политическим вопросам в период Июльской монархии.

Следует заметить, что изучение взглядов и деятельности Тьера в период Февральской революции 1848 года и Второй республики (1848–1851), установившейся в результате революции 1848 года во Франции, остается за рамками исследования.

Адольф Тьер в отражении архивов и исторических исследований

Адольф Тьер получил различные оценки в мировой историографии. Одни историки характеризовали Тьера как ничтожного и мелкого политикана, другие, напротив, видели в нем великого государственного деятеля Франции, крупного либерала и пламенного патриота своей родины.

В российской дореволюционной историографии о Тьере практически ничего не писали, ограничиваясь некоторыми характеристиками. Историк Н. И. Кареев в многотомном исследовании «История Западной Европы в Новое время» утверждал, что Адольф Тьер по своим политическим взглядам был либеральнее Франсуа Гизо[5]. В другой книге «Политическая история Франции в XIX веке» Н. И. Кареев дал более подробную характеристику Тьеру: «Тьер принадлежал к тому же общественному классу, как и Гизо, но и по уму, и по характеру отличался гораздо большей живостью и меньшей прямолинейностью. Оба они тем не менее были политическими деятелями, защищавшими одни и те же социальные интересы, служившими одним и тем же политическим идеям. Вся разница между ними касалась скорее оттенков общего им направления, чем самого существа направления.

Тьер во время Июльского переворота был уже полностью сформировавшимся человеком, с вполне определенными идеями. Сначала он поддерживал самые дружественные отношения с либералами, но в скором времени строгость, с какой он отнесся к демократическим восстаниям, отвратила от него многих из его прежних политических друзей. В 1836 году он сделался главой министерства, взяв на себя заведование иностранными делами. Несмотря на то что во внутренней политике он оказался весьма уступчивым по отношению к Людовику-Филиппу, последний был крайне недоволен его иностранной политикой, находя ее чересчур либеральной. Вышедши в отставку, вследствие разногласия с королем, Тьер после кратковременного удаления от дел перешел на сторону оппозиции. Весной 1840 года он сделался снова министром. Это было как раз в то время, когда Европа переживала опасный кризис, грозивший войной, и Людовик-Филипп поспешил снова избавиться от министра, казавшегося ему слишком воинственным. После того как образовалось министерство, имевшее фактической главой Гизо, Тьер снова сделался одним из вождей оппозиции, направив ее главным образом против личной политики короля. Одним из политических принципов, которых он держался, был знаменитый девиз, им же и сформулированный: «Король правит, но не управляет»[6].

Таким образом, Н. И. Кареев подчеркнул, что хотя Тьер и был либералом, но после Июльской революции 1830 года он стал более консервативным политиком, порвав со своими прежними политическими единомышленниками.

В советской историографии имя Адольфа Тьера обычно фигурировало при упоминании кровавого подавления восстаний в Лионе и Париже 1834 года и особенно Парижской Коммуны 1871 года[7]. Нередко Тьера критиковали за подписание мира с Германией в 1871 году[8]. Мнение советских историков всецело основывалось на уничижительных оценках, данных А. Тьеру Карлом Марксом в его знаменитой работе «Гражданская война во Франции», которая являлась своеобразным политическим памфлетом, направленным против Адольфа Тьера[9].

Негативную оценку деятельности Тьера дал в своей монографии «Лионские восстания 1831 и 1834 гг.» исследователь Ф. В. Потемкин в 1937 году[10]. Он писал: «С первых же месяцев Июльской монархии сложилась репутация Тьера как беспринципного и продажного администратора»[11]. Этот же исследователь — автор раздела по истории Июльской монархии в трехтомнике «История Франции», изданном Академией наук СССР в 1973 году, прямо возлагал ответственность на Тьера за подавление восстаний в Лионе и Париже в 1834 году: «Солдаты убивали не только повстанцев, но и ни в чем не повинных стариков, женщин и детей. Особенно памятны парижанам зверства солдатчины на улице Транснонэн, где был ранен один офицер. Солдаты ворвались в соседний дом и перерезали всех, кто там находился. Наиболее ответственным за эти преступления был Тьер, в то время министр внутренних дел»[12].

Исследователь А. Е. Рогинская, касаясь событий 1834 года, подчеркивала, что «Тьер прямо приказывал избивать женщин и детей, чтобы не оставалось мстителей за павших борцов баррикад. В ход была пущена артиллерия. Особенно свирепствовали войска на улице Транснонэн, отчего все восстание получило в истории название “Резня на улице Транснонэн”»[13]. Ее оценки основывались на мнении французского историка-марксиста Жана Брюа, книга которого была переведена на русский язык несколькими годами ранее[14].

Другой крупный советский исследователь Н. Е. Застенкер в своем труде, посвященном революции 1848 года во Франции, писал: «В оппозиции оказалась и часть крупной буржуазии из правящего лагеря, требовавшая более активной внешней политики, присоединения к Франции левого берега Рейна, защиты французских позиций в Египте. Представителем этой группы был изворотливый политикан, человек ненасытного честолюбия, злобный враг народа — Тьер, который был в первые годы Июльской монархии верным слугой Луи-Филиппа и одно время возглавлял его министерство»[15].

Можно смело утверждать, что деятельность Адольфа Тьера в первой половине XIX века не получила освещения в трудах советских историков. Министр Июльской монархии упоминается в исследованиях только в связи с развитием рабочего движения или изучением кризиса Июльской монархии. Никакого анализа взглядов или деятельности Тьера в историографии советского периода не проводилось, и его личность как либерала и крупного политика Июльской монархии никогда не рассматривалась.

Советские историки, касаясь личности А. Тьера, выносили только оценочные суждения, не подкрепляя их конкретными фактами (это относится прежде всего к первой половине XIX века, а не к Парижской коммуне, которая в отечественной историографии хорошо изучена). Палач Парижской коммуны А. Тьер оказался персоной нон грата в советской историографии. Это не позволяло осмыслить его взгляды и политическую деятельность не только в эпоху Третьей республики, но и более ранних периодов его политической деятельности.

В современной российской историографии с середины 90-х годов XX века возрос интерес к либерализму, в том числе и к французской либеральной модели. Появились первые сборники по европейскому либерализму. В 1995 году сотрудники Института всеобщей истории РАН выпустили первые коллективные труды обобщающего характера по истории западноевропейского либерализма под редакцией В. В. Согрина[16] и С. П. Пожарской[17]. В первом из названных сборников помещены две статьи Т. М. Фадеевой, впервые в отечественной литературе охватившие историю французского либерализма на всем его протяжении.

В статье Т. М. Фадеевой «Трудные судьбы французского либерализма» Адольф Тьер упоминался только в период его президентства в первые годы Третьей республики, когда речь шла о проблеме утверждения республиканского строя во Франции. Автор статьи рассматривала Тьера лишь как либерального политика[18], а сам период Июльской монархии был представлен только в контексте взглядов Ф. Гизо и А. де Токвиля.

В 2000 году в России вышел в свет сборник «Классический французский либерализм», в котором были собраны основные произведения крупных французских либеральных мыслителей Б. Констана и Ф. Гизо. Во вступительной статье к этому сборнику М. М. Федорова, переводчик сочинений Б. Констана и Ф. Гизо, коротко остановилась на основных особенностях французского либерализма первой четверти XIX века. Однако все внимание было уделено только взглядам этих двух французских либералов[19].

Новым шагом в изучении французского либерализма и его ярких представителей стало опубликование авторским коллективом кафедры новой и новейшей истории МГУ им. М. В. Ломоносова сборника научных статей об особенностях французской национальной модели либерализма[20]. Не претендуя на всестороннее освещение проблемы, авторы предприняли конкретно-историческое исследование французского либерализма на некоторых важных этапах его исторического развития: от Великой французской революции конца XVIII века до начала ХХ века. Главное внимание они уделили эволюции либерализма как политического течения, деятельности наиболее известных либералов, национальным особенностям французского либерализма[21]. Интерес для нашего исследования представляют две статьи Е. И. Федосовой, посвященные трудным судьбам французского либерализма периода Реставрации («героического периода французского либерализма») и Июльской монархии, когда либералы были у власти.

В большей степени в России известен Франсуа Гизо — политический соперник А. Тьера. О взглядах и деятельности Ф. Гизо писали Н. П. Таньшина и Е. И. Федосова[22]. Эти же авторы занимались изучением внешней политики Июльской монархии[23], но преимущественно касались периода, когда Ф. Гизо был министром иностранных дел Франции (1840–1848), и рассматривали первые годы Июльской монархии, когда определялся внешнеполитический курс Франции. Внешнеполитическая деятельность Тьера затрагивалась ими в меньшей степени.

Таким образом, в современной российской историографии фигура Адольфа Тьера первой половины XIX века пока не получила освещения. До настоящего времени не появилось отдельных исследований, в которых бы изучались взгляды и деятельность этого крупного французского политика.

Напротив, во Франции существует немало книг, посвященных Тьеру. Прежде всего хотелось бы сказать о большом количестве его биографий. Все они в основном написаны не профессиональными историками, а бывшими коллегами Тьера (если речь идет о второй половине XIX века)[24] и литераторами (исключение составляет книга марсельского историка Пьера Гираля)[25]. Чаще биографии Тьера не носят исследовательского характера, а являются традиционными, наполненными его жизнеописаниями, оценочные характеристики в них не подтверждены историческими исследованиями. Биографы Тьера давали различные оценки тем или иным его поступкам и преимущественно пользовались достаточно узким кругом источников. Основное внимание они уделяли последнему этапу жизни политика — первым годам Третьей республики. Адольф Тьер рассматривался ими как прозорливый государственный деятель и великий патриот своей страны.

Среди биографий Тьера можно выделить принадлежащие перу Шарля Помарэ и Пьера Гираля. Работа Ш. Помарэ существенно отличается от всех предыдущих биографий. Автор отказался от хронологического построения книги, структурировав главы по проблемному принципу. Написанная им биография поделена на три большие части. Первая часть посвящена характеру Тьера, его личным качествам и мнению современников о нем. Эта часть интересна тем, что дает представление о Тьере как о личности. Вторая часть посвящена внутриполитическим взглядам Тьера, а третья рассматривает его внешнеполитическую концепцию. Определяя Тьера как либерала в 20-е годы XIX века, Ш. Помарэ называет его «министром реакции» и «реакционером», говоря о первой половине 30-х годов XIX века, когда тот возглавлял Министерство внутренних дел Франции.

Биография Тьера, написанная Помарэ, не лишена недостатков. Во-первых, автору не удалось полностью следовать выстроенной им самим схеме построения книги: он часто обращается к смежным сюжетам. Во-вторых, бросается в глаза достаточно узкая источниковая база, которую он использовал при написании биографии — парламентские речи Тьера и некоторые мемуары его современников. Наконец, в-третьих, автор не смог уйти от пересказа основных событий из жизни Тьера, которые встречаются во всех других биографиях этого политика.

Единственной биографией Тьера, написанной профессиональным историком, по-прежнему остается книга французского историка Пьера Гираля[26]. На настоящий момент это наиболее полная биография Тьера. П. Гираль при написании книги привлекал различные источники, включая некоторые архивные материалы. Однако по своей структуре и содержанию эта книга Гираля — традиционное жизнеописание крупного французского политического деятеля.

Последняя на сегодняшний день биография Тьера была написана французским журналистом Жоржем Валансом и вышла в свет в 2007 году[27]. Несмотря на то что в ней читатель не находит для себя ничего нового по сравнению с предыдущими биографиями Тьера, сам факт ее выхода свидетельствует о неиссякаемом интересе в современной Франции к личности Адольфа Тьера.

Однако все биографии Тьера не носят аналитического характера и не дают представления о нем как о либеральном деятеле XIX века.

В конце 1990-х годов во Франции была опубликована магистерская диссертация специалиста по публичному праву[28]. Автор труда Фредерик Мартель рассматривает ряд правовых вопросов, связанных с политическим мышлением Тьера: проблема всеобщих выборов, разделение властей, национальный суверенитет, двухпалатная система парламента. Издание представляет собой подборку тематических выдержек из парламентских речей Адольфа Тьера с 1830 по 1877 год с комментариями автора. Это можно назвать первой попыткой французских исследователей приблизиться к осмыслению теоретических воззрений Тьера. Но, к сожалению, исследование французского юриста носит весьма поверхностный характер. Научный интерес представляют только краткие комментарии к выбранным из парламентских речей фрагментам, сгруппированным по правовой тематике. Тем не менее это первая попытка изучить политические взгляды А. Тьера.

Имя Адольфа Тьера также фигурирует в книгах по политической истории Франции XIX века. Во второй половине XIX — первой половине XX века было выпущено несколько многотомных исследований французских историков по политической и дипломатической истории Франции и Европы XIX века. Это книги Л. Грегуара, А. Дебидура, Ш. Сеньобоса, П. Тюро-Данжена и С. Шарлети[29]. В центре внимания этих историков находилась политическая борьба парламентских группировок, события политической жизни, в связи с чем рассматривалась деятельность Тьера на министерских постах. В этих книгах А. Тьер предстал как крупный политический деятель и либерал первой половины XIX века.

В 60–70-е годы XX века во Франции традиция написания книг по политической истории продолжилась. В книгах французских историков А. Жардана и А.-Ж. Тюдеска, Ф. Вижье давалась краткая биографическая справка о Тьере, в которой этот французский политик рассматривался как либерал, коротко перечислялась его основная политическая деятельность на министерских постах[30]. А. Жардан определял Тьера как «человека порядка <…> практиковавшего национальную политику»[31].

В 80–90-е годы XX века стали выходить книги по политологии, истории политических сил во Франции, продолжился выпуск изданий по политической истории Франции XIX века. Во всех этих книгах Адольф Тьер упоминался как либеральный журналист, позднее ставший известным политиком[32]. Тем не менее специальное изучение взглядов Тьера не было предпринято ни одним французским историком, занимавшимся политической историей Франции.

Важной вехой в изучении французской модели либерализма в самой Франции следует считать 80-е годы XX века. Именно в это десятилетие появляются первые крупные научные исследования по истории французского либерализма, написанные историками Л. Жираром и А. Жарданом[33]. В 90-е годы XX века появилась еще одна крупная работа по этой теме — книга французского философа и политолога Л. Жома[34]. В этих изданиях авторы подробно остановились на эволюции либеральных идей во Франции, взяв за исходную точку Великую французскую революцию конца XVIII века, а за конечную — установление Третьей республики. Все эти исследователи, касаясь взглядов и деятельности А. Тьера, рассматривали его как либерала и крупного политика, однако основное внимание они уделяли периоду установления Третьей республики. В годы Июльской монархии в центре внимания этих авторов были взгляды либералов Франсуа Гизо и Алексиса де Токвиля.

В книге Г. де Бройля «Орлеанизм. Либеральный источник Франции», вышедшей в 1981 году, отмечалось, что «Тьер был более трехцветным, чем Гизо и даже де Бройль»[35], то есть Тьер был либеральнее этих политиков. Однако иных упоминаний о Тьере в этой книге, посвященной французскому либерализму 1830–1840-х годов, не содержится.

В целом можно утверждать, что во французской историографии А. Тьера всегда рассматривали как либерального политика. Однако основное внимание исследователей преимущественно было приковано к первым годам Третьей республики, когда решалось, каким будет государственный строй в этой стране. В то же время период Июльской монархии, когда речь заходила о Тьере, не очень интересовал историков. Как правило, французские историки изучали преимущественно деятельность Тьера на различных министерских постах. Его взглядами, особенно в первой половине XIX века, фактически никто не занимался.

Англосаксонская историография первой половины XX века представлена двумя биографиями Тьера, написанными американским историком Джоном Эллисоном[36]. Эти книги полностью перекликаются с биографиями Тьера, написанными французскими авторами. Основное внимание в этих книгах уделено политической истории Франции XIX века и роли Тьера в тех или иных событиях. Тьер рассматривается как либеральный политик.

Во второй половине XX — начале XXI века появилось несколько работ по политической истории Франции XIX века, написанных английскими и американскими историками[37]. В них исследователи продолжают видеть в Тьере крупного политика в годы Июльской монархии.

Несмотря на то что некоторые британские авторы сомневаются в правомерности отнесения Тьера к французским либералам XIX века, в целом в англо-американской историографии он рассматривается как либеральный политик[38]. В то же время исследования англосаксонских историков носят поверхностный характер, в них отсутствует глубокий анализ взглядов Тьера и не показана сама эволюция этих взглядов.

* * *

В ходе исследования была изучена большая база исторических источников, которые можно разделить на несколько групп. К первой группе относятся официальные государственные документы и дипломатическая переписка. Вторая группа — личная переписка А. Тьера и его современников. Третья группа включает в себя парламентские дебаты и парламентские речи политика. Обширная мемуарная и дневниковая литература формирует четвертую группу источников. В пятую группу входит памфлетная литература. Наконец, шестую группу составляет французская периодическая печать.

Официальные государственные документы и дипломатическая переписка. В эту группу входят документы из Национального архива Франции, а также дипломатическая переписка и иные документы, хранящиеся в архиве МИД Франции в Париже и Архиве внешней политики Российской империи в Москве. Также к этой группе относятся опубликованные французские и британские дипломатические документы периода Восточного кризиса 1839–1841 годов, когда Адольф Тьер стоял во главе МИД Франции.

Национальный архив Франции в Париже располагает документами, ценными для изучения периода 1832–1836 годов, когда А. Тьер возглавлял Министерство внутренних дел Франции. При написании этой работы был использован фонд, содержащий переписку по уголовным делам Министерства юстиции с Министерством внутренних дел Франции в 30-е годы XIX века[39]. Помимо этого был изучен фонд, содержащий отчеты префектов в период с 1832 по 1836 год[40]. В Национальном архиве Франции автором была обнаружена ценная записка главного комиссара полиции Франции о начале восстания на площади Сен-Жан в Лионе 9 апреля 1834 года[41]. Информация главного комиссара полиции заметно расходилась с официальной версией произошедшего, публично озвученной французским правительством и лично Тьером как главой Министерства внутренних дел позднее.

Также в Национальном архиве Франции была изучена папка с письмами французских префектов на имя министра внутренних дел Франции за период с 1822 по 1823 год. Эти письма интересны тем, что в них префекты сообщали о перемещениях Тьера во время его путешествия к франко-испанской границе (накануне французской интервенции в Испанию в 1823 году) и давали ему личные характеристики. Эта папка с письмами префектов находится в фонде Министерства внутренних дел, подраздел «Общая полиция»[42].

В архиве МИД Франции содержится дипломатическая переписка А. Тьера с послами разных стран в 1836 и 1840 годах, когда Тьер возглавлял внешнеполитическое ведомство Франции. Эта официальная переписка содержится в фонде «Политическая корреспонденция». Наибольшее внимание в настоящем исследовании уделено дипломатической переписке за 1836 год, поскольку этот период недостаточно известен в мировой историографии. Большинство писем за 1836 год вводится в научный оборот впервые[43]. Были изучены папки с перепиской Тьера с французскими послами в Великобритании, Австрийской империи, Пруссии, Бадена, Баварии, Вюртемберга, Швейцарии, Испании, Португалии, Греции, Сардинии и Папского государства, Османской империи, а также консульства в Александрии. Также была изучена официальная переписка Тьера с французским послом в Великобритании Ф. Гизо в 1840 году в период Восточного кризиса и второго министерства Тьера в 1840 году.

В архиве МИД Франции были изучены фонд «Политические циркуляры» за 1836 год[44] и фонд «Анализ прессы с февраля по май 1836 года»[45], когда Тьер впервые возглавил МИД Франции.

Дипломатическая корреспонденция французского правительства также отражена в двух сборниках документов. Первый сборник был опубликован в 60 — 70-х годах XIX века бароном Теста. Он начал работать над ним по личному распоряжению императора Наполеона III. «Сборник договоров Оттоманской Порты с иностранными державами» составлен по тематическому принципу[46]. Автор стремился показать, что политика Франции по отношению к Турции носила дружеский и бескорыстный характер. Публикуя документы, Теста отражал и колониальную экспансию Великобритании в страны Ближнего Востока. Большой раздел во втором и третьем томах посвящен турецко-египетскому кризису и англо-французскому конфликту 1840 года. В сборнике частично опубликована переписка Тьера с Гизо в феврале — декабре 1840 года, отражающая позицию Франции в ходе Лондонской конференции и во время англо-французского кризиса.

Вторым собранием французских документов является публикация, подготовленная Э. Дрио, крупным специалистом по восточному вопросу во Франции[47]. Особенностью этой публикации является то, что в ней наиболее широко представлены документы из египетских архивов. Тем не менее основу сборника составляет переписка министров иностранных дел Франции с консулами в Александрии. Дрио готовил это издание по заказу египетского короля Фуада I, стремившегося возвеличить основателя династии и египетского государства Мухаммеда Али. Пятитомный сборник включает документы с апреля 1839 по декабрь 1841 года. В нем отразились позиция Франции по отношению к Мухаммеду Али, колониальная агрессия Англии против Египта, широко освещены турецко-египетские переговоры по урегулированию территориального вопроса в период Восточного кризиса 1839–1841 годов. В данном исследовании привлечены материалы третьего, четвертого и пятого томов, проливающие свет на позицию держав на заключительном этапе кризиса.

Были привлечены опубликованные британские дипломатические документы для более глубокого изучения Восточного кризиса на той стадии, когда Тьер возглавлял французское правительство[48].

Для ознакомления парламента с внешней политикой английское Министерство иностранных дел по горячим следам опубликовало документы, относящиеся к турецко-египетскому кризису в так называемых Синих книгах[49]. В обширную публикацию вошли все официальные ноты и меморандумы английского правительства, переписка МИД Великобритании с французским Кабинетом министров, турецким правительством и египетским пашой, значительное количество подлинных турецких документов. Однако основу сборника составляет дипломатическая корреспонденция Пальмерстона и английских послов в Константинополе, Париже, Петербурге и Вене. Эта переписка достаточно рельефно освещает позицию Англии в восточном вопросе. Следует отметить, что сборник носит явно тенденциозный характер, рисуя идеалистическую картину «дружеского» участия Англии в судьбах Турции.

В Архиве внешней политики Российской империи (АВПРИ) была изучена официальная дипломатическая переписка в период Восточного кризиса 1840 года, в то время, когда Тьер возглавлял МИД Франции. Донесения и депеши русских послов, инструкции МИД своим представителям за границей собраны в фонде «Канцелярия»[50]. Документы скомплектованы по хронологическо-тематическому принципу в дела. Каждое дело содержит в себе донесения одного из послов, подобранные в хронологическом порядке. Русские представители за границей обычно направляли в МИД донесения и депеши, написанные на французском языке писарским почерком на бумаге одинакового формата. Каждое донесение помечено определенной датой, имеет регистрационный номер и подписано послом. Вся дипломатическая почта доставлялась в Россию специальными курьерами. Послы приурочивали свои донесения ко дню отправки курьера. Поэтому в делах определенная группа документов помечена одним числом. В Канцелярии МИД каждое донесение снабжалось титульным листом, на котором отмечалась дата поступления и кратко излагалось содержание документа.

На полях донесений русских послов нередко встречаются карандашные пометки царя и министра иностранных дел, сами по себе являющиеся важным историческим источником. К донесениям регулярно прилагались копии официальных документов, а также вырезки из иностранных газет и журналов с французским переводом. Были изучены донесения русских послов из Парижа — графа Медема, бывшего послом до августа 1840 года, и П. П. Палена, сменившего Медема[51], а также отчеты МИД за 1840 год[52].

Личная переписка. Личная переписка Адольфа Тьера хранится преимущественно в двух французских архивах — в отделе рукописей Национальной библиотеки Франции в Париже и в Библиотеке Тьера на площади Сен-Жорж в Париже. Большая часть переписки Тьера, носящая политический характер, собрана в отделе рукописей Национальной библиотеки Франции[53]. Личная переписка Тьера составляет 88 объемных томов, сформированных по хронологическому принципу. Незначительная часть этой крайне объемной переписки была опубликована Даниэлем Алеви в начале 20-х годов XX века[54].

Переписка Тьера, носящая более личный характер и в меньшей степени связанная с политикой, хранится в Библиотеке Тьера. Библиотека Тьера располагается в старинном особняке, ранее принадлежавшем семейству Тьер, который был заново отстроен после его полного разрушения в ходе Парижской коммуны в 1871 году. В настоящее время Библиотека Тьера является подразделением Института Франции и находится в ведении Французской академии наук. Стоит отметить, что для работы в этой библиотеке, являющейся одновременно и архивом семейства Тьер и Досн, требуется письменная рекомендация от двух французских академиков. В нашем исследовании мы использовали фонд «Письма Тьера, адресованные различным лицам»[55]. Этот фонд богат личной перепиской Тьера в первые годы Июльской монархии.

Среди опубликованной личной переписки Тьера следует отметить переписку с госпожой Досн и госпожой Тьер — своей тещей и женой соответственно[56]. Эта переписка, относящаяся к периоду 40 — 60-х годов XIX века, позволяет проследить взгляды Тьера в 40-е годы, когда он уже не занимал ответственных постов в правительстве и находился в оппозиции к министерству Сульта — Гизо. Следует выделить переписку Тьера с бароном Котта фон Коттендорфом — владельцем Аугсбургской газеты, в которой Тьер активно публиковался в 1820-е годы[57]. С этим немецким бароном Тьер переписывался в течение второй половины 20-х — начале 30-х годов XIX века, периодически комментируя политические события во Франции.

Также для исследования важна личная переписка Тьера с его давним марсельским приятелем Жозефом Тома — префектом департамента Буш-дю-Рон, которую он вел в первой половине 30-х годов XIX века. Надо сказать, что эта переписка — ценный источник по выяснению взглядов Тьера в самый начальный период его политической карьеры. Несмотря на то что Тьер просил Тома сжигать всю личную переписку с ним (как это делал Тьер), Тома сохранял копии переписки с Тьером. Поэтому 52 письма, датированные между 1831 и 1837 годами, были сохранены в архиве департамента Буш-дю-Рон и в начале 50-х годов XX века выпущены отдельным изданием[58]. Библиотека Тьера в Париже смогла собрать еще 24 письма от крупного французского политика на имя префекта[59]. Также в Национальной библиотеке Франции сохранилось три письма префекта к Тьеру.

Не менее интересной выглядит личная переписка Тьера с итальянцем Паницци в преддверии Февральской революции 1848 года, которую можно встретить в книге Л. Фагана «Жизнь сэра Энтони Паницци»[60]. Антонио Паницци (1797–1879) — известный библиотекарь и бывший карбонарий. Приняв участие в Пьемонтской революции 1821 года, он был приговорен к смертной казни, но ему удалось бежать из Италии. Он укрылся в Англии, где с 1831 года начал работать в Библиотеке Британского музея. С 1856 по 1866 год Антонио Паницци был директором этой библиотеки. Его переписка с Тьером позволяет лучше изучить взгляды политика накануне и во время Февральской революции 1848 года.

Важную переписку между Тьером и Гизо в 1840 году можно найти в статье французского историка Ш. Путаса[61]. Он приводит письма из архива Валь-Рише, где находилось поместье Ф. Гизо.

Эти документы, до настоящего времени неизвестные в отечественной историографии, существенно дополняют официальную переписку между министром иностранных дел в 1840 году А. Тьером и французским послом в Англии Ф. Гизо. Папка с перепиской Тьера и Гизо, находящаяся в Валь-Рише, содержит 48 частных писем за 1840 год от Тьера к Гизо, а также 70 писем от Гизо к Тьеру. Частная переписка дублирует официальную переписку, комментируя или дополняя ее. Она также заполняет пробелы в официальной корреспонденции. В архиве МИД Франции хранится только 8 официальных писем Тьера, предшествующих началу августа 1840 года, когда Тьер и Гизо встретились во Франции для проведения консультаций с французским королем. Поэтому частная переписка является существенным подспорьем для выяснения позиций Тьера и Гизо в ходе Восточного кризиса. Некоторые письма Ш. Путас приводит целиком, обильно цитирует частную переписку Тьера — Гизо. Это представляет для нас гораздо больший интерес, чем сам анализ Путаса этой переписки, который носит явно поверхностный характер.

Парламентские дебаты и парламентские речи Адольфа Тьера. Парламентские дебаты и парламентские речи Тьера, опубликованные отдельным многотомным изданием в конце XIX века, являются очень важным источником по выяснению политических взглядов политика[62]. Парламентские выступления были опубликованы сенатором А. Калмоном. В течение десяти лет, с 1879 по 1889 год, было издано шестнадцать томов, из которых пятнадцать содержали все речи, произнесенные Тьером за его долгую политическую карьеру с 1830 по 1877 год, последний том — справочный, в нем содержатся многочисленные пояснения к предыдущим томам.

Издатель А. Калмон написал в декабре 1878 года предисловие ко всему изданию. Опубликование речей, по словам сенатора, это воля вдовы А. Тьера и законное желание отдать дань памяти ему: «Нашим желанием было не только отдать дань уважения этому выдающемуся человеку, который почтил нас своей дружбой и доверием. Мы также подумали, что будет интересным и исторически полезным познакомить читателя с парламентской жизнью Тьера, которую он посвятил в течение сорока семи лет служению Франции, жизнью, которая с первого и до последнего дня управлялась принципами, которые, несмотря на различные обстоятельства и неспокойные времена, всегда оставались неизменными»[63]. Как видно, Калмон был не только другом Тьера, но и его верным сторонником, восхищавшимся безграничными талантами этого французского политика.

Адольф Тьер участвовал во всех важных дебатах по внутренней и внешней политике, финансам, вопросам муниципальной и департаментской администрации, общественным работам, армии, проблемам коммерции, публичного и международного права. Широта охваченного им диапазона проблем не может не радовать современного исследователя.

Речи Тьера позволяют лучше понять его позиции и взгляды относительно многих вопросов.

Следует отметить, что данный вид источника имеет и свои особенности. Красноречие и использование различных речевых оборотов Тьером часто уводит от сути проблемы, отодвигает на второй план логику аргументов и суть высказываний. С другой стороны, разнообразие тем его речей и их злободневность в то же время заставляют оратора ярче раскрывать свою аргументацию, свои позиции. В целом можно утверждать, что это достаточно информативный и объемный источник, позволяющий лучше раскрыть заявленную тему.

Парламентские дебаты, издававшиеся во второй половине XIX — начале XX века, в определенной степени дополняют парламентские речи Тьера, поскольку они содержат выступления других политиков по тем же вопросам, по которым он выступал[64]. Сравнение позиций ораторов также способствует более глубокому пониманию позиций Тьера и того, чем его взгляды отличались от других парламентариев.

Мемуары и дневники. Большую группу источников составляет обширная мемуарная и дневниковая литература. Авторы мемуаров и дневников отличались по политическим взглядам, и это всегда нужно учитывать при работе с мемуарной литературой. Среди воспоминаний следует прежде всего выделить воспоминания самого Тьера о революции 1848 года[65]. В 1902 году они были опубликованы Фелисией Досн — сестрой жены Тьера. Книга, несмотря на небольшой объем (73 страницы), дает нам представление о восприятии политиком этих судьбоносных событий во французской истории. Фелисия Досн смогла собрать различные записи Тьера, относившиеся к Февральской революции 1848 года, и опубликовать их отдельным изданием уже после его смерти. Необходимо сказать, что это очень редкое издание. В российских библиотеках оно отсутствует, так же как и в Библиотеке Тьера в Париже. Его удалось найти в отделе редких книг Национальной библиотеки Франции.

Еще одним ценным изданием является «Полная история господина Тьера»[66]. В Москве эту книгу можно найти только в двух библиотеках — ИНИОН РАН и в Научной библиотеке им. М. Горького МГУ им. М. В. Ломоносова. В обеих библиотеках автором этой книги значится Адольф Тьер, год ее издания неизвестен — именно такую информацию можно почерпнуть из библиотечных картотек. Однако во время работы во французских библиотеках удалось выяснить, что эта книга была выпущена в 1878 году, а ее авторство принадлежит неизвестному лицу. Вместе с тем в ней встречается много изречений А. Тьера, что позволяет рассматривать это издание как важный источник.

Для выяснения взглядов Тьера также важны мемуары госпожи Досн — его тещи, изданные после ее смерти[67]. Госпожа Досн вела своеобразную политическую хронику, освещая перипетии политической борьбы в годы Июльской монархии и имея возможность постоянно беседовать с Тьером о политике и получать полную информацию. Следует отметить, что Тьер правил текст, написанный Досн. Таким образом, мемуары Досн отражают и позицию самого Тьера. Важность воспоминаний Досн объясняется большой информативностью, подробностями. Однако следует помнить, что Досн всегда стремилась показать только успехи Тьера и доказать правильность его позиций, поэтому при оценке тех или иных событий необходимо сравнивать мемуары Досн с другими источниками.

Большой интерес представляют воспоминания Шарля Ремюза — близкого друга и политического соратника Тьера с начала 30-х годов XIX века[68]. Шарль Франсуа Мари, граф де Ремюза был видным деятелем французского либерального движения в эпоху Реставрации и в годы Июльской монархии. После опубликования ордонансов в июле 1830 года он подписал протест журналистов вместе с Тьером, с которым к тому времени он уже сблизился. После революции 1830 года он вел активную политическую жизнь. Ремюза был избран депутатом в октябре 1831 года и присоединился в парламенте к «партии сопротивления» как и все доктринеры. В 1840 году в Кабинете Тьера он получил пост министра внутренних дел. С отставкой Тьера Ремюза перешел в оппозицию и находился в ней вплоть до краха Июльской монархии, выступая за проведение курса умеренных реформ[69].

В настоящем исследовании использованы воспоминания крупных политических деятелей и видных представителей французского либерализма в годы Июльской монархии, политических соперников и оппонентов А. Тьера: правых либералов Франсуа Гизо, Виктора де Бройля и его сына Альбера де Бройля, барона Проспера де Баранта, либерала-центриста и руководителя «третьей партии» Андрэ Дюпэна, левых либералов Одилона Барро, Жака Лаффита, Проспера Дювержье де Орана и других политиков.

Важным источником в изучении эпохи Июльской монархии являются воспоминания крупного политического деятеля того периода Франсуа Гизо[70]. Уже в годы Реставрации Франсуа Гизо (1787–1874) играл большую роль в либеральной оппозиции режиму Карла Х. После «трех славных дней» и прихода к власти Луи-Филиппа Орлеанского Гизо вошел в правительство новой либеральной монархии. Вплоть до 1836 года он руководил различными министерствами. В 1840 году после отставки правительства Тьера Гизо — главный политический конкурент Тьера — неофициально возглавил французское правительство, занимая пост главы МИД Франции в Кабинете министров престарелого маршала Сульта. Впоследствии с именем Гизо станет ассоциироваться консервативный облик режима Июльской монархии.

Занимая важные государственные посты, Гизо работал в министерствах вместе с Тьером и хорошо его знал. Они были политическими соперниками, поэтому оценки, которые давал Гизо Тьеру, представляются, с одной стороны, любопытными, а с другой стороны, к ним следует относиться взвешенно и осторожно, так как мемуары были написаны Гизо значительно позже отраженных в них событий.

Еще одним источником являются воспоминания герцога Виктора де Бройля, изданные после его смерти[71]. Виктор де Бройль стал видным либеральным политиком уже в годы Реставрации. С конца 1820-х годов он окончательно сформировал свой идеал государственного устройства — конституционная монархия по английскому образцу. Несмотря на то что де Бройль не принимал участия в июльских событиях, он был горячим сторонником революции 1830 года и поддержал кандидатуру Луи-Филиппа Орлеанского. В первой половине 30-х годов XIX века он был одним из самых влиятельных ораторов «партии сопротивления», куда входили Франсуа Гизо и Казимир Перье. Де Бройль постоянно занимал различные министерские посты, несколько лет он возглавлял МИД Франции, а в 1835 году герцог де Бройль возглавил Кабинет министров. В последующие годы, будучи депутатом, он поддерживал Гизо и его политику[72]. Либеральный политик де Бройль постоянно входил в правительства Июльской монархии и хорошо знал Тьера. Поэтому мемуары де Бройля представляют определенный интерес. Однако они доведены лишь до 1832 года, когда умер председатель правительства Казимир Перье; но хорошо известно, что все высокие государственные посты Тьер занимал уже после смерти Казимира Перье. Тем не менее нельзя не отметить ценность данного источника по истории периода 1820-х — начала 1830-х годов.

Логическим продолжением мемуаров Виктора де Бройля стали воспоминания его сына — Альбера де Бройля. В них автор начал повествование с 1832 года, с того самого места, на котором оборвались мемуары Виктора де Бройля[73]. Благодаря этим мемуарам мы можем судить о позиции семейства де Бройль в связи с теми или иными событиями Июльской монархии. Вполне естественно, что при написании мемуаров по Июльской монархии Альбер беседовал со своим отцом, а потому них отражена и позиция Виктора де Бройля.

Важным источником по эпохе Июльской монархии являются воспоминания Андрэ Дюпэна[74]. В этих мемуарах подробно освещается парламентская борьба и в целом политическая история 30– 40-х годов XIX века. Андрэ-Мари-Жан-Жак Дюпэн, или Дюпэн-старший (1783–1865), как его принято называть, — адвокат и французский политический деятель, близкий к королю Луи-Филиппу. В годы Июльской монархии он возглавлял так называемую третью партию — одну из политических фракций в парламенте и долгое время являлся председателем палаты депутатов (с 1832 по 1839 год), при этом постоянно отказываясь войти в состав правительства. В 40-е годы XIX века он стал пэром Франции[75].

Другой видный французский политик Одилон Барро также оставил свои мемуары[76]. Уже к концу 1820-х он стал одним из главных представителей левого крыла либеральной партии. С 1827 года Барро был членом общества «На Бога надейся, а сам не плошай», основанного в августе 1827 года Франсуа Гизо, и возглавил банкет против короля Карла Х. После ордонансов 26 июля 1830 года Барро присоединился к Национальной гвардии и принял активное участие в революции 1830 года. Он поддержал идею конституционной монархии, выступил в пользу герцога Орлеанского, против республиканцев. После установления новой монархии Барро перешел в оппозицию к режиму Июльской монархии. Находясь в палате депутатов, он руководил династической оппозицией — конституционными левыми монархистами, защищая идею королевской власти, окруженной республиканскими учреждениями. Одилон Барро постоянно требовал проведения избирательной реформы, конфликтовал с министрами Гизо и Монталиве; в итоге именно он организовал кампанию банкетов накануне революции 1848 года[77].

Мемуары О. Барро были опубликованы лишь после его смерти, в 1873 году, его другом, депутатом Проспером Дювержье де Ораном, написавшим предисловие к четырехтомному изданию. С точки зрения ценности этих мемуаров как исторического источника важно отметить, что Барро постоянно участвовал в большой политике эпохи Июльской монархии и мог судить о происходящих событиях с большей осведомленностью. Однако он расходился во взглядах по определенным вопросам со многими парламентариями, что могло отразиться на его восприятии событий, отраженных в мемуарах.

Многотомное исследование П. Дювержье де Орана «История парламентского правления во Франции, 1814–1848 гг.» можно в равной мере считать политическими мемуарами[78]. В своем десятитомном труде депутат французского парламента в годы Июльской монархии дал развернутую картину политической истории Франции первой половины XIX века.

Ценность данной работы де Орана заключается в том, что он был не только свидетелем эпохи Июльской монархии, но и непосредственным участником событий того времени. Проспер Дювержье де Оран (1798–1881) — журналист и французский политический деятель, ставший депутатом в 1831 году. В первой половине 30-х годов XIX века он поддерживал репрессивную политику министерств Июльской монархии, но с 1836 года перешел в оппозицию к правительствам Моле и Сульта — Гизо.

Став либералом-реформистом к концу 1830-х годов, П. Дювержье де Оран сблизился с Тьером. В 1840-е годы он был верным политическим соратником Одилона Барро и принял активное участие в банкетной кампании, предшествовавшей Февральской революции 1848 года[79].

Не менее ценным источником являются воспоминания французского журналиста Франсуа-Адольфа Шамболя (1802–1883)[80]. Он был сотрудником газеты «Насьональ», где работал вместе с Каррелем, Тьером и Минье, в 1837 году возглавил умеренную газету «Сьёкль». В 1848 году Шамболь основал газету «Ордр» («Порядок»), которая просуществовала до переворота 2 декабря 1851 года. С 1838 по 1848 год был членом палаты депутатов, где принадлежал к единомышленникам Одилона Барро.

Еще одним важным источником в исследовании эпохи Июльской монархии служат воспоминания Жака Лаффита[81]. Крупнейший банкир Франции Ж. Лаффит начал играть существенную роль в политике с 1816 года, после его избрания депутатом от Сены. Он сразу же присоединился к либеральной оппозиции. Будучи в окружении герцога Орлеанского Лаффит финансировал оппозиционную режиму Реставрации газету «Насьональ» и явился одним из тех либеральных депутатов, кто способствовал возведению на трон Луи-Филиппа Орлеанского. 2 ноября 1830 года новый монарх назначил банкира председателем совета министров, поручив ему также возглавить Министерство финансов. Лаффит принадлежал к политической и экономической элите Франции того времени и активно участвовал в политической жизни страны. Его мемуары заканчиваются на том периоде, когда ушел с поста председателя совета министров в 1831 году.

Воспоминания представителей непримиримой оппозиции, в принципе отвергавших Июльскую монархию, также имеют большое значение в изучении деятельности Тьера. Прежде всего это пятитомная работа социалиста Л. Блана «История десяти лет», посвященная первому десятилетию Июльской монархии[82], и мемуары легитимистов Ф. Шатобриана и А. Фаллу.

В годы Июльской монархии Луи Блан был тесно связан с республиканскими кругами. Он работал в леворадикальных газетах «Насьональ» и «Бон Санс», где с 1837 года стал главным редактором. Двумя годами позднее он основал газету «Ля ревю дю прогрэ», в которой провел в 1839–1842 годах кампанию за расширение избирательного права. В 1848 году он стал активным участником банкетной кампании[83]. Луи Блан был принципиальным противником режима Июльской монархии, тем интереснее выглядят его оценки Адольфа Тьера — члена палаты депутатов, уже известного видного политика того времени, не раз становившегося министром. В то же время Блан, будучи журналистом по профессии, был в курсе многих событий, связанных с правительственными делами, и хорошо осведомлен в вопросах политики.

«История десяти лет», в которой Луи Блан выступал критиком Июльской монархии и короля Луи-Филиппа, имела большой читательский успех. Его внимание было приковано к парламентским выборам и политическим рокировкам, интригам двора, состоянию тюрем и возможности интервенции в Испанию. Круг вопросов, интересовавших Блана, был довольно широк: приход буржуазии к власти, нищета народа, определение политической системы во Франции, проблема политических партий и, наконец, внешняя политика.

Ценным источником по изучаемой эпохе являются «Замогильные записки» Шатобриана[84]. Франсуа Рене де Шатобриан был не только писателем, «чьи произведения с первого десятилетия XIX века до нашего времени непременно включаются во французские школьные хрестоматии, но и государственным деятелем, который поднимал свой голос против Наполеона, давал советы Людовику XVIII, отказывал в сотрудничестве (несмотря на настоятельные просьбы) другому французскому королю — Луи-Филиппу и выполнял тайные поручения матери изгнанного наследника престола — герцогини Беррийской», — отмечалось в предисловии к русскому изданию этого произведения[85].

«Замогильные записки» — это по жанру своеобразная автобиография, но не только, это и воспоминания, ведь автор делится своими впечатлениями об увиденном. Это также один из шедевров западноевропейской литературы, как представляется, французский аналог произведения Герцена «Былое и думы». Шатобриан как очевидец описывает французскую революцию 1789–1794 годов, Империю, Реставрацию, Июльскую монархию.

Ф. Шатобриан принял решение не публиковать «Записки» при жизни, чем выразил свое недоверие к современникам и через их головы обратился к потомкам, предав себя их суду. Это объяснялось, среди прочего, и вполне понятными мотивами: книгу, где даны характеристики многих живших в 1830 — 1840-е годы государственных деятелей — ясные и проницательные, а потому и неприятные, было небезопасно предавать широкой огласке.

Не случайно французский дипломат Марселлюс, несмотря на свою симпатию к Шатобриану, в своей книге, изданной в 1859 году, упрекал покойного писателя, который, по его мнению, «сделался неуязвим, скрывшись в могиле, и направил свои стрелы в людей, до сих пор сражающихся с превратностями жизни и неспособных ни защитить себя, ни ответить обидчику»[86].

Работая с данным источником, необходимо помнить о том, что Шатобриан был легитимистом и выступал против режима Июльской монархии и его видных представителей. Однако в целом это не помешало ему высказать трезвые и проницательные мысли, иметь оригинальный взгляд на события, поэтому этот источник достаточно ценен для предложенного исследования.

Другой французский легитимист и политический деятель, Альфред Пьер, граф Фаллу (1811–1886) также оставил воспоминания, появившиеся уже после его смерти[87]. Граф Фаллу был избран в палату депутатов в 1846 году и стал одним из видных представителей легитимистской и клерикальной оппозиции. Мемуары Фаллу интересны в связи с предреволюционным периодом 1847–1848 годов.

В отдельную подгруппу можно выделить воспоминания сторонних наблюдателей. Это люди, которые интересовались политикой, но не являлись членами французского правительства или депутатами, не принимали участия в острой внутриполитической борьбе за обладание министерским портфелем. К данной подгруппе можно отнести мемуары Рудольфа Аппоньи — австрийского посла в Париже с 1826 по 1851 год, оставившего подробные мемуары о политической жизни во Франции второй четверти XIX века[88].

Интересным источником также являются дневники Доротеи Дино[89]. Доротея Иоган, принцесса Курляндская, герцогиня де Талейран-Перигор, де Дино и де Саган (1793–1862), была супругой племянника известного французского дипломата Шарля-Мориса де Талейран-Перигора. У нее был свой салон в Париже, где собирался весь культурный и политический свет Европы. Среди ее частых гостей были герцог Веллингтон, прусский король Климент, Жозеф Фуше, Александр Гумбольдт, Оноре де Бальзак, герцог Орлеанский, Франсуа Гизо, граф Моле и Адольф Тьер.

Дневники герцогини Дино подтверждают, что она была прекрасно осведомлена о происходившем в большой политике той эпохи. Ее взгляд на события того времени представляет интерес, поскольку она, насколько ей удавалось, старалась оставаться независимым, сторонним наблюдателем и могла давать достаточно объективные оценки происходящего. Следует учесть, что источником являются, наряду с записками в форме дневника, хроники и письма, которые были написаны почти сразу после событий. Это свидетельствует о том, что в источнике лучше описан ход событий, меньше вымысла, когда автор по прошествии времени что-то забывает и вольно или невольно придумывает.

Еще одним крайне любопытным источником представляется двухтомник Вильяма Нассау Сеньора (1790–1864) — британского экономиста и журналиста, оставившего после себя «Беседы с господином Тьером, Гизо и другими выдающимися людьми во время Второй империи»[90]. В этом произведении, составленном в форме бесед Нассау Сеньора с видными политическими фигурами прошлого, Тьер, Гизо и другие политики вспоминали о делах давно минувших дней, высказывали свои критические замечания о политической жизни Франции и о своем личном восприятии тех или иных событий. В целом это довольно интересный источник, малознакомый даже французским исследователям.

Памфлетная литература. Важным источником для данного исследования послужила брошюра А. Тьера «Монархия 1830 года»[91]. Прошел год с момента Июльской революции, опрокинувшей режим Карла Х, и назрела необходимость понять, что же произошло в те дни, дать этому объяснение уже в более спокойной обстановке, когда страсти утихли и прошли переживания. Через год можно было подвести и некоторые итоги нового правления, оценить возможности новой государственной системы. Необходимость в написании этой работы появилась и по другой причине — она должна была стать ответом Тьера на нападки, раздававшиеся как из лагерей легитимистов и бонапартистов, так и из лагеря республиканцев. И действительно, автор в ней ведет как бы заочный спор с оппозицией. Он выступает здесь как апологет Июльской революции и рожденного ею режима Июльской монархии. Это понятно, ибо именно Адольф Тьер был одним из творцов этой революции, и поэтому он должен был защищать революцию, а значит, и свои убеждения.

Тьер выделил ряд основных вопросов, порожденных июльскими событиями 1830 года. Среди них проблема сущности и основных принципов, на которых основывается новая монархия, проблема различий между монархиями 1814 и 1830 годов; каков должен быть внутри— и внешнеполитический курс нового режима. Не менее важны для Тьера вопрос о состоянии Франции перед Июльской революцией, ведь это может показать, в какой степени Франция нуждалась в революционных событиях, насколько это было необходимо, а также вопрос о выборе главы государства и об исторических альтернативах Июльской монархии. Тьеру принадлежала большая роль в том, что именно герцог Орлеанский, представитель младшей ветви королевского дома, стал в итоге королем французов. Следовательно, брошюра А. Тьера — это в определенной степени его защитная речь. В этой связи она носит несколько субъективный характер. Но ее значение для историка заключается в том, что работа была написана в самом начале Июльской монархии, когда та делала только первые шаги и ее будущее еще не было известно. Тьер показал свое видение этой государственной системы, то, какой она должна быть, и в чем ее преимущества по сравнению с режимом Реставрации.

Также необходимо заметить, что на момент написания этого сочинения Тьер являлся депутатом от департамента Буш-дю-Рон, что во многом объясняет его защиту режима Июльской монархии.

Еще одним источником для данного исследования стали полемические статьи, напечатанные в литературно-политическом журнале «Ревю де дё Монд», выходившем ежеквартально и отличавшимся либеральной направленностью. Использованы статьи либерального журналиста и постоянного автора «Ревю де дё Монд» Луи де Карне и либерального политика Проспера Дювержье де Орана, посвященные расстановке политических сил во французском парламенте, а также политические памфлеты оппозиционно настроенных деятелей в годы Июльской монархии[92].

Периодическая печать. В исследовании представлена французская пресса различной политической направленности первой половины 30-х годов XIX века (вплоть до 1836 года, когда А. Тьер впервые возглавил французское правительство). Такой выбор хронологических рамок объясняется тем, что как раз в эти годы Тьер возглавлял различные министерства и находился, таким образом, в центре внимания французской прессы.

Легитимистская пресса представлена газетами «Котидьен», «Газет де Франс», «Франс» и еженедельником «Мод», республиканская — газетой «Насьональ». Это издание, выражавшее взгляды французских либералов в 1830 году, к середине 30-х годов XIX века перешло на республиканские позиции.

Либеральная пресса представлена газетами, отражавшими позиции различных политических группировок во французском парламенте: издание правых либералов «Журналь де Деба», умеренно либеральные газеты «Тан» (Le Temps) и «Пресс», леволиберальные газеты «Сьёкль», «Конститусьонель» и «Курье франсэ». Также как исторический источник в исследовании была привлечена газета «Монитор» — официальный орган правительства.

Адольф Тьер в зеркале истории: эволюция оценок

Адольф Тьер — крайне противоречивая фигура в мировой истории. Неслучайно и поныне во Франции по отношению к Тьеру можно судить, каких взглядов придерживается ваш визави: если он благосклонно относится к Тьеру, то велика вероятность, что этот человек правых взглядов, если, наоборот, настроен критично к нему, то, скорее всего, типичный левый.

Впервые об Адольфе Тьере начали писать еще при его жизни. Уже в годы Июльской монархии, в 1846 году, появилась книга бывшего сотрудника Министерства внутренних дел Александра Лайя, в которой он впервые описал личную и общественно-политическую жизнь Тьера[93]. Через несколько лет, в 1854 году, вышла в свет книга, изданная Эженом де Миркуром в карманном формате[94], в которой биография политика соседствовала с другими биографиями знаменитых современников. Миркур определял Тьера как «маленького дьявола в очках», который, когда «был министром, держал Францию в своих руках!»[95]. Пожалуй, именно Лайя и Миркура можно назвать зачинателями «белой легенды» об Адольфе Тьере, который в большинстве известных нам работ предстает как национальный герой Франции. Книги Лайя и Миркура выдержаны в публицистическом жанре, в них встречается большое количество диалогов. Эти издания нельзя назвать научными. В них нет каких-либо обобщений, это скорее простой пересказ жизни Тьера, который еще здравствовал на момент опубликования этих книг.

С другой стороны, тогда же появились и первые негативные оценки личности Тьера. Например, современник политика Франсуа Рене де Шатобриан в «Замогильных записках» написал: «Дорожит ли господин Тьер своими принципами? Ни в малейшей степени: он ратовал за резню, но с таким же успехом стал бы проповедовать гуманность; он выдавал себя за страстного поклонника свободы, что не помешало ему подавить Лионское восстание, расстрелять рабочих на улице Транснонен и отстаивать вопреки всем и вся сентябрьские законы»[96]. Шатобриан подметил, что Тьер «подвижен, как ртуть»[97].

Княгиня Ливен, жившая в годы Июльской монархии в Париже и державшая там политический салон, писала о Тьере следующее: «Г-н Тьер — неистощимый фейерверк; у него самый богатый ум, какой я знаю. Огромная впечатлительность и изменчивость принципов составляют отличительную черту его характера. В глубине души это революционер, но который, в случае надобности, может принять любую окраску…»[98]. Русский дипломат Медем, живший в Париже в 1832 году, конфиденциально писал в Петербург: «К несчастью, он (Тьер. — Примеч. И.И.) не пользуется никаким уважением в обществе, особенно по причине продажности; его упрекают в том, что, будучи помощником статс-секретаря при Лаффите в Министерстве финансов, он продавал должности тем, кто дороже платил»[99]. Медем отметил также неустойчивость взглядов Тьера, его беспринципность в тех случаях, когда дело касалось честолюбия[100]. Не лучшая характеристика была дана политику два года спустя в другом секретном донесении, где говорится о его скандальных биржевых операциях и его не менее скандальных семейных делах — женитьбе на дочери своей бывшей любовницы[101].

Таким образом, уже при жизни Тьера о нем сложилось противоречивое мнение в глазах его современников.

После смерти А. Тьера, во второй половине XIX века, появляются несколько работ, прославляющих этого французского либерала. Книга Жюля Симона[102], депутата Третьей республики, является одой Тьеру: «Господа, я хочу вам рассказать о человеке, который был журналистом, историком, лидером оппозиции и главой правительства; который вызвал революцию, залечил раны и обиды от другой, одолел третью; который был известен в возрасте, в котором еще не ищут свой путь, и который после нанесенных ему обид, оклеветанный, изгнанный и покинутый всеми, оказался могущественным и популярным до глубокой старости»[103].

Ж. Симон убежден, что Тьер всегда защищал государственные интересы, и мог быть суровым, если существовала социальная опасность, как, например, во время Лионского восстания в 1834 году. Симон приходит к заключению: «Таким был Тьер, национальный историк и освободитель территории; великий патриот, великий либерал, великий историк; известный благодаря своим письмам в 25 лет. Министр в 35 лет, диктатор в 75 лет. Вся его жизнь без перерывов была связана с самыми великими делами Франции и Европы. Всегда готовый рисковать своей популярностью или жизнью во имя великого дела до последнего вздоха. Он умер на боевом посту, когда писал для своей страны советы, которыми она оказалась неспособной воспользоваться. Один из самых восхитительных и самых оскорбленных людей этого века. Знаете, господа, всякий политический человек имеет две репутации: та, что сообразуется с реальностью, в конце концов, всегда одерживает верх. Тьер будет таким же великим в будущем, каким он был для всего мира десять лет назад и каким сейчас нам представляется. Даже те, которые делают вид, что забыли его или всеми силами стараются приуменьшить его значение среди тех, кто его сверг, и те, кто думал его заменить кем-нибудь на какое-то время, есть ли хоть один, который не произнес вполголоса, совсем тихо с патриотической тревогой: “Если бы он был здесь!”»[104].

Другой книгой о Тьере стала работа Поля де Ремюза[105], внука Шарля де Ремюза, видного политика Июльской монархии. Внук знаменитого деда также сделал политическую карьеру — был избран депутатом в парламент. Его книга носит очень обобщенный характер и рассматривает Адольфа Тьера преимущественно как историка и литератора, а не как политика, поэтому обзор его политической карьеры более чем скромен. Немного позднее вышла книга Эдгара Зэвора, посвященная Тьеру[106]. В ней автор также рассматривает Тьера как историка и видного парламентского оратора и часто цитирует его парламентские речи. И Ремюза, и Зэвор прославляли Тьера как историка и журналиста, не концентрируя внимания на его политической деятельности.

Еще одной книгой явилась работа Шарля де Мазада, члена Французской Академии наук, который считал период президентства Тьера вершиной политической карьеры этого крупного государственного деятеля Франции. В годы Июльской монархии Тьер предстает скорее как авантюрист, который был отправлен в отставку королем Луи-Филиппом в 1840 году и, как следствие, проиграл политическую дуэль своему главному противнику — Франсуа Гизо. Настоящим крупным политическим деятелем Тьер стал, по мнению Мазада, в оппозиции ко Второй империи и в годы Третьей республики, когда ему удалось восстановить побежденную Францию в экономическом и политическом смысле.

Однако уже во второй половине XIX века появляются работы, в которых Тьер подвергается резкой критике. Центральное место среди его непримиримых критиков занял Карл Маркс. В своей книге «Гражданская война во Франции» он подверг Тьера уничижительной критике, наиболее рельефно отразив многие сомнительные дела этого французского политика. В то же время негативные оценки личности политика, данные Марксом, впоследствии легли в основу работ многих российских и зарубежных исследователей XX века. Поэтому на книге Маркса следует остановиться подробнее. В работе «Гражданская война во Франции» Маркс дал наиболее развернутую характеристику деятельности Тьера в годы Июльской монархии во Франции: «Тьер, этот карлик-чудовище, в течение полустолетия очаровывал французскую буржуазию, потому что он представляет собой самое совершенное идейное выражение ее собственной классовой испорченности. Прежде чем стать государственным мужем, он уже обнаружил свои таланты лжеца в качестве историка. Летопись его общественной деятельности есть история бедствий Франции. Связанный до 1830 г. с республиканцами, он пробрался при Луи-Филиппе в министры путем предательства своего покровителя Лаффита. К королю он подольстился подстрекательством черни к выступлениям против духовенства — выступлениям, которые привели к разграблению церкви Сен-Жермен-л’Осеруа и дворца архиепископа, — и тем, что выполнял роль министра-шпиона и тюремщика-акушера по отношению к герцогине Беррийской. Кровавая расправа с республиканцами на улице Транснонэн, последовавшие затем гнусные сентябрьские законы против печати и права союзов были его делом. В марте 1840 г. он вновь выступил на сцену уже в качестве премьер-министра и удивил всю Францию своим проектом укрепления Парижа…»[107].

Не менее беспощадной была критика Маркса в отношении внешней политики А. Тьера: «Этот карлик любил перед лицом Европы размахивать мечом Наполеона I, в своих исторических трудах он только и делал, что чистил сапоги Наполеона, на деле же его внешняя политика всегда приводила к крайнему унижению Франции — начиная от Лондонской конвенции 1840 г. до капитуляции Парижа 1871 г. и теперешней гражданской войны, во время которой он, по специальному разрешению Бисмарка, натравил на Париж пленных Седана и Меца.

Несмотря на свои гибкие способности и изменчивость своих стремлений, он всю свою жизнь был самым закоренелым рутинером…»[108].

Также очень резкой критике Маркс подвергал личные качества французского политика: «Тьер был верен только своей ненасытной жажде богатства и ненависти к людям, создающим это богатство.

Он был беден, как Иов, когда вступил в первый раз в министерство при Луи-Филиппе, а оставил он это министерство миллионером. Возглавляя последний раз министерство при упомянутом короле (с 1 марта 1840 г.), он был публично обвинен в палате депутатов в растрате казенных сумм. В ответ на это обвинение он ограничился тем, что заплакал, — ему немного стоил этот ответ, которым легко отделывались и Жюль Фавр, и всякий иной крокодил <…> Мастер мелких государственных плутней, виртуоз в вероломстве и предательстве, набивший руку во всевозможных банальных подвохах, низких уловках и гнусном коварстве парламентской борьбы партий; не останавливающийся перед тем, чтобы раздуть революцию, как только слетит с занимаемого поста, и потопить ее в крови, как только захватит власть в свои руки; напичканный классовыми предрассудками вместо идей, вместо сердца наделенный тщеславием, такой же грязный в частной жизни, как гнусный в жизни общественной, даже и теперь, разыгрывая роль французского Суллы, Тьер не может удержаться, чтобы не подчеркнуть мерзости своих деяний своим смешным чванством»[109], — подвел итог К. Маркс.

Надо отметить, что Карл Маркс был не единственным человеком, кто во второй половине XIX века жестко критиковал Тьера. Авторы «Истории XIX века» Эрнест Лависс и Альфред Рамбо, которых довольно сложно уличить в марксизме, дали негативную оценку политику периода Июльской монархии: «Он сумел умерить свой либерализм настолько, что мог сохранить свой пост в кабинете Казимира Перье. По смерти последнего он по желанию короля получил принадлежавший покойному портфель министра внутренних дел, хотя ему было в то время всего 35 лет. С противниками режима он расправлялся так же энергично, как его предшественник, и во время апрельского восстания 1834 года его видели верхом на коне рядом с генералом Бюжо, бригада которого штурмовала баррикады. Сентябрьские законы были делом его рук. Тьер обладал необыкновенной хитростью, итальянской гибкостью, утонченной ловкостью, живым и ясным умом, большой трудоспособностью, редким даром приспособления, неутомимой энергией и сверх того необычайным властолюбием»[110].

В подтверждение своих слов Лависс и Рамбо привели слова Альфонса Ламартина о Тьере: «Ламартин в одной из своих речей, произнесенной против Тьера, когда последний в 1840 году вторично занял пост председателя совета, с поразительной рельефностью охарактеризовал эту преобладающую страсть министра. «Вами движет, — сказал он, — беспокойная, ревнивая, неутолимая страсть, которую ничто не в силах удовлетворить и которая ни с кем не хочет ничего разделить <…> Это — страсть к власти, страсть управлять, управлять одному, управлять всегда, управлять с большинством, управлять с меньшинством, как сейчас; управлять со всеми и против всех; царствовать одному, царствовать всегда, царствовать во что бы то ни стало»[111].

Для большинства французских авторов Тьер воплощал в себе французскую буржуазию XIX века; но если его почитатели ставили это ему в заслугу, то его критики, напротив, вменяли в вину. Вместе с тем надо отметить, что общая тональность высказываний о политике во второй половине XIX — начале XX века была положительной. Таким представляется Тьер в трудах светских авторов от учебников по истории до научно-популярных книг. В 1881 года Жорж Дюрюи, сын либерального министра образования при Наполеоне III Виктора Дюрюи, определил Тьера как «великого патриота в равной мере, как и великого государственного деятеля»[112]. По мнению авторов французских учебников, продолживших восхвалять политика в этом ключе, Тьер заслуживает уважения, во-первых, за свою рассудительность во время франко-немецкого кризиса в июле 1870 года и, во-вторых, за то, что он, уже будучи в очень преклонном возрасте, использовал все свои свои таланты (богатый ум и исключительную энергию), чтобы вывести страну из глубокого кризиса, восстановив Францию. 15 июля 1870 года Тьер поднялся на трибуну, чтобы убедить своих коллег-парламентариев не объявлять войну Пруссии. Тогда его, Жюля Фавра и Гамбетта называли «предателями» и «пруссаками» за то, что они пытались отговорить Францию воевать. Но Тьер реорганизовал армию и финансовую систему и на самом деле тогда спас Францию.

Во Франции Тьер ассоциировался преимущественно с последним этапом его жизни — с первыми годами Третьей республики. Что касается первой половины XIX века, то французские школьники и общественность рассматривали его как министра-авантюриста при Луи-Филиппе, «головотяпа и болвана», отправленного в отставку в 1840 году и проигравшего своему главному противнику Ф. Гизо. Настоящим крупным политическим деятелем Тьер стал в оппозиции к режиму Наполеона III и после того, как восстановил Францию, побежденную Пруссией. Именно из-за его прихода к власти в 1871 году во французских учебниках дается его краткая биография. «Он сыграл важную роль в революции 1830 года, был инициатором протеста журналистов против ордонансов и кандидатуры Луи-Филиппа. Он был несколько раз министром и председателем совета министров с 1830 по 1848 год. При Второй империи он был одним из руководителей оппозиции, который указывал на опасности имперской политики. Но главные страницы его жизни расположены после 1870 года. Он был “освободителем территории”, первым реорганизатором армии и вместе с Л. Гамбетта настоящим основателем республиканского правительства»[113].

В самых разных изданиях того времени Тьер рассматривался как прозорливый государственный деятель, великий патриот, восстановивший страну. Его почитатели были убеждены, что он заслуживал уважения. До 1914 года Тьера не связывали напрямую ни с причинами появления Парижской коммуны, ни с ее кровавым подавлением. До Первой мировой войны во всем обвинялись только коммунары и монархистское законодательное собрание, заполненное аристократами[114].

В 1930 году впервые Тьер выходит на первый план в определении ответственных за Парижскую коммуну. Жюль Исаак — автор французского учебника впервые четко возлагает вину на Тьера, потому что он не предотвратил бойню, уехал из Парижа. «Тьер не пытался сопротивляться <…> он покинул Париж <…> оставив все восставшим и даже покинув форты». Исаак считал, что в этом деле Тьер и его правительство неосторожно действовали под напором крупных финансистов. Тьера призывали сначала покончить с коммунарами, а затем поскорее расплатиться с прусскими долгами. Исаак ссылался на публикацию парламентского расследования по восстанию 18 марта. Тем не менее тон Исаака был сдержанным и очень осторожным. В глазах Жюля Исаака услуги, оказанные Тьером стране, в значительной степени одерживали верх над ошибками и оплошностями, совершенными в марте 1871 года в Париже.

Следует также отметить, что до 1945 года все светские авторы признавали искренность перехода бывшего министра-орлеаниста к защите республиканизма и его решающий вклад в утверждение республиканского строя. Некоторые авторы выражали признательность Тьеру за то, что он вместе с Гамбетта выступал как блестящий защитник наследия Великой французской революции и был против реакционности правых, заседавших в парламенте, и потому принял сторону Республики.

В католических учебниках отношение к Тьеру было более сдержанным. Их авторы видели заслугу политика в том, что он так быстро сумел освободить территорию Франции от пруссаков, но поражение Коммуны и финансовое, и военное возрождение Франции они приписывали не Тьеру, а Ассамблее в Версале и одному «способному министру финансов» Пуйе-Кертьеру[115]. Особенно католики упрекали Тьера за то, что он «благоприятствовал на частичных выборах прогрессивно мыслящим кандидатам» и что он, бывший министр Луи-Филиппа, своим молчанием предал дело монархии.

Даже после окончания Второй мировой войны, когда французские католики стали неотъемлемой частью республиканского строя через католическую политическую партию МРП, озлобленность в отношении Тьера явно продолжала ощущаться. В учебнике, опубликованном в 1949 году, при описании финансового и военного возрождения Франции между 1871 и 1873 годами, авторы ни разу не упомянули имя главы государства Тьера, используя только безличное местоимение «on» (мы. — Примеч. И.И.). Обвинения в предательстве монархии Тьеру не было открыто и явно сформулировано, но оно читалось между строк. Хотя католики были довольно критичны в отношении Тьера, их критику невозможно сопоставить с той, которая понеслась в его адрес после 1945 года от светских авторов, — она была гораздо слабей.

Один из биографов Тьера Ш. Помарэ особо выделил роль Тьера как «освободителя Франции». Это, кстати, явилось причиной написания книги.

Ш. Помарэ, бывший министр в правительстве Петэна в 1940 году, вспоминал: «Я решил написать книгу о Тьере, так как он знал, как сопротивляться оккупантам». Это вселило силы в автора, когда тот был в немецком плену[116], и позволило писателю провести историческую параллель: «История Тьера весьма актуальна. Он поддерживал величие Франции. Благодаря ему побежденная страна поднялась, и быстро, и с какой гордостью перед ошеломленным врагом. Благодаря ему появилась Третья Республика, самый продолжительный по времени режим, который знала Франция с 1789 года»[117].

Другой французский биограф Тьера Жорж Ру также благоволил своему герою. Он отмечал: «Тьер — это весь наш XIX век. Реставрация, Июльская монархия, Революция 1848 года, Вторая империя, Война 1870 года, Парижская Коммуна, Третья Республика. Этот человек все видел, все пережил и все совсем рядом. Он был очевидцем и актером. Он не только участвовал в каждом из этих событий, играя там решающую роль, но еще в течение всех этих следующих друг за другом потрясений он часто воплощал душу самой Нации. Казалось, ему одному принадлежал весь мир, мир XIX века, у которого было величие и слава, которые были и у самой Франции»[118].

После Второй мировой войны происходит явный разрыв в классическом представлении Тьера. Это — важный этап в эволюции восприятия политика во французском обществе. С этого времени можно говорить о глубокой деградации его образа.

В период с 1945 по начало 80-х годов XX века Тьер предстал как карлик, ненавидевший простой народ и воплощавший в себе все худшие буржуазные ценности. В этот период во всех французских учебниках все пороки буржуазии стали приписываться ему — тщеславие, честолюбие, надменность, спесь, амбиции.

В период с 1945 по 1975 год светские учебники во Франции приписывали Тьеру, этому «старикашке», три серьезных проступка: 1) то, что он спровоцировал восстание в Париже в результате своих недальновидных действий (а может быть, и совершенно осознанно), а затем безжалостно его подавил; 2) при восстановлении Франции он руководствовался исключительно интересами буржуазии и в ее пользу принимал все важные решения; 3) консервативная республика была выбрана Тьером не по политическим убеждениям, а в силу оппортунизма; наконец, он цеплялся за власть всеми силами.

Большинство светских авторов подчеркивали, что именно для того чтобы завоевать доверие деловых кругов, 18 марта 1871 года Адольф Тьер неожиданно принял решение захватить пушки коммунаров, чем в итоге спровоцировал трагическую казнь генералов Лекомта и Клемана Тома. Эта первая ошибка ввиду недостатка хладнокровия привела ко второй — хаотичному уходу из столицы, «невзирая на мольбы Ферри, верившего в возможность дальнейшего сопротивления бунту»[119].

Тьер нес прямую ответственность за жестокое подавление Коммуны. «Против Парижа Тьер организовал настоящую карательную экспедицию»[120], — писали авторы французских учебников. Хотя в разных книгах признавались заслуги маленького «авторитарного старика» в столь быстром восстановлении страны, но все же подчеркивалось, что много современников Тьера должны были разделить с ним титул «освободителя территории». Также отмечалось, что любая его реформаторская деятельность в области администрации, финансов и в военной сфере проводилась только в пользу одной лишь буржуазии[121].

В целом деятельность Тьера по возрождению Франции после 1945 года ограничивалась авторами учебников сугубо практическими мерами по выходу из катастрофического состояния. Проекты по обязательному начальному образованию, по свободе ассоциаций не приписывались ему, упускались из виду. «Собрание было готово предложить более глубокие реформы. Тьер этому противостоял. Буржуазия, богатые классы оставались у власти и сохраняли свои привилегии»[122]. По мнению этих авторов, политик «олицетворял консервативные буржуазные и деловые круги».

Был ли Тьер истинным республиканцем — другой вопрос, который ставили авторы учебников по истории Франции. Светские и католические авторы сходились во мнении, что нет. Способный политик был вынужден одеть на себя республиканские тоги, чтобы подольше оставаться у власти, и в этом проявился его оппортунизм — таково общее мнение всех авторов.

Тьер был сброшен с пьедестала светскими учеными, но и католики тоже не поддержали его позитивный образ. Для католиков он оставался, несмотря на внешнюю буржуазную респектабельность, старым революционером. Более того, в учебнике середины 50-х годов XX века было написано, что Тьер был «бывшим карбонарием, никогда не любившим королей»[123]. Таким образом, сознательно или нет, но его перепутали с Луи-Наполеоном Бонапартом. Но если отношение католиков к Тьеру было продиктовано некоторой приглушенной ностальгией по монархии, то как объяснить резкую радикализацию мнений светских ученых, которые до 1945 года буквально носили его на руках?

Это можно объяснить только тем, что после Второй мировой войны, во многом благодаря активному участию левых политических сил в движении Сопротивления, значительно усилилось влияние левых идей во Франции. Французские коммунисты реабилитировали Парижскую коммуну и систематически девальвировали роль Тьера — воплощение ненавистной им буржуазии. Как раз в это время появляется много книг по истории Парижской коммуны и истории всего рабочего движения во Франции XIX века[124]. Так, одним из заметных историков той поры был Жан Брюа. В своей книге, изданной в 1952 году по поручению Всеобщей конфедерации труда, этот крупный историк рабочего движения во Франции возложил ответственность на Тьера за кровавые репрессии не только в период Парижской коммуны, но и за жестокое подавление восстаний рабочих в Лионе и Париже в 1834 году, когда Тьер был министром внутренних дел правительства Июльской монархии. В своей книге Ж. Брюа спорил с французскими буржуазными историками, в частности с Морисом Реклю, об отношении к Тьеру и его роли во французской истории[125].

Действительно, образ Тьера с момента его смерти в 1877 году поступательно эволюционировал в сторону «черной легенды». Эту особенность отметил один из наиболее поздних биографов политика П. Гираль в 1986 году: «Когда Тьер умер в 1877 году, после того как он господствовал в политической жизни более полувека, печаль была всеобщей: Родина только что потеряла великого деятеля, который хотел помешать войне 1870 года, освободил территорию, восстановил Францию за три года и основал Республику. Но этот образ быстро испортился <…> В наши дни он представляется как ограниченный и эгоистичный буржуа, посредственность, у которого никогда не было будущего в людском сознании как палача Коммуны»[126].

Начиная с 1945 года отмечается скольжение влево всех французских авторов учебников, что было связано с интеллектуальной и политической гегемонией коммунистов и социалистов, усиливших свои позиции в этих областях после 1945 года. Они реабилитировали Коммуну и систематически девальвировали роль Тьера — воплощение ненавистной буржуазии. По мнению французкого исследователя К. Амальви, если бы сразу после Второй мировой войны в учебниках провели аналогию между освобождением Франции 1871–1873 годов и 1944–1945 годов, то в этой ретроспективе Тьер, скорее всего, ассоциировался бы с Петэном, а Коммуна с движением Сопротивления. Однако надо признать, что даже в самых критически настроенных к политику книгах отношение к нему никогда не было абсолютно негативным. Некоторая доля уважения и иногда даже восхищения к Тьеру всегда присутствовала.

С начала 1980-х годов и до нашего времени можно говорить о несколько ином подходе французских историков к личности Тьера и его времени, более нюансированном. В данном случае речь идет не о реабилитации политика, но о скрытой переоценке его роли в истории. Характеристика Тьера, приведенная в учебнике под общей редакцией Антуана Про, звучит очень лаконично: «Тьер умер в 73 года. Революционер в 1830 году, министр в 1840 году, реакционер в 1848 году, арестованный сразу после государственного переворота, лидер либеральной оппозиции при Империи. Живой ум, жестокое сердце, много работы, и все еще страсть к обладанию власти. Так же враждебен к народу, как к абсолютной власти»[127].

Французские авторы признают, что ненавистный палач Парижской коммуны все же способствовал установлению республиканского строя в современной Франции. Как отмечали современные французские историки Серж Берстайн и Пьер Мильза, «подавление Коммуны уничтожило на десять лет революционное движение во Франции. Но в то же время оно утвердило доверие буржуазии к республике, поддерживающей порядок и более не являющейся синонимом Террора»[128]. В учебнике под редакцией Жака Марселя подчеркивалось, что «кровавая неделя» показала, что Республика может также обеспечивать порядок.

Эту постепенную эволюцию образа Тьера с середины 1980-х годов можно объяснить двумя основными причинами. Во-первых, смена политического климата во Франции после 1981 года, вызванная крушением коммунистической идеологии в этой стране, способствовала изменению восприятия французами XIX века: каждому участнику исторических событий было дано право высказаться, несмотря на симпатии и антипатии к тем или иным историческим протагонистам[129].

Яркими примерами тому являются учебник Жака Марселя и учебник Сержа Берстайна и Пьера Мильза. Так, Жак Марсель приводит рядом два текста: «Прокламацию Тьера, адресованную парижанам 8 мая 1871 года» и отрывок из книги Жака Ружери о жестоком подавлении Парижской коммуны. Аналогично поступили Серж Берстайн и Пьер Мильза. В своем учебнике они поместили рядом манифест Коммуны 26 марта 1871 года и прокламацию Тьера 8 мая 1871 года. Предоставив французам возможность исторического выбора, эти авторы тем не менее не снимают ответственности с него за бойню 1871 года.

Во-вторых, «открытие» французского либерализма XIX века, связанное с возросшим интересом к творчеству Алексиса де Токвиля, его переосмысление самими французами также благотворно сказалось на оценке деятельности А. Тьера[130]. В этом контексте французские ученые пытаются проследить длинную политическую карьеру Тьера. При этом они не противопоставляют Тьера-революционера 1830 года Тьеру-консерватору 1871 года, как это обычно делали между 1945 и 1975 годами. Это переосмысление деятельности политика отчетливо проявилось в оценках современного французского ученого Робера Франка: «Этот человек (Адольф Тьер. — Примеч. И.И.) в наилучшей степени воплощает французский либерализм XIX века. Его политическая эволюция, произошедшая на несколько лет раньше, указывает на эволюцию буржуазии той эпохи. Либерал при Реставрации, орлеанист при Луи-Филиппе, в партии сопротивления вначале, затем критичный в отношении Гизо, он проявляет себя одновременно привязанным к свободам и недоверчивым к всеобщим выборам. Будучи основателем партии порядка при Второй республике, он благоприятствовал кандидатуре Луи-Наполеона Бонапарта, но боролся с его амбициями о личном правлении. Арестованный и изгнанный в 1851 году, он вернулся во Францию в 1852 году, чтобы примкнуть к либеральной оппозиции. Выступая против войны 1870 года, избранный главой исполнительной власти в 1871 году, он подавил безжалостно Коммуну и примкнул к Республике, когда понял, что она больше не является синонимом революции. Сброшенный в 1873 году, он поддержал Гамбетта и республиканцев во время избирательной кампании 1877 года, накануне своей смерти».

В британской историографии 70–80-х годов XX века отношение к Тьеру всегда было спокойным и ровным. В работах английских историков той поры он предстает как бесспорно крупный политический деятель Франции XIX века. Например, английский историк второй половины XX века Теодор Зелдин в своей книге «Франция. 1848–1945» с восхищением писал о политике: «Тьер был одним из самых проницательных мастеров политической игры во Франции XIX века. Он исполнил ведущую роль в установлении Июльской монархии в 1830 году, в избрании Луи Наполеона президентом в 1848 году, в разгроме Коммуны и основании режима 1871 года. Он производил впечатление непревзойденной ясности ума. Говорили, что нет такого предмета, сколь угодно сложного, которого он не мог бы понять. Безусловно, он мог оставлять такое впечатление: имея твердые убеждения по всем вопросам, он был одним из лучших ораторов своего времени и обладал даром убеждения. Его способности к руководству людьми были безграничны, неисчерпаемая энергия, хладнокровие, упорство и решительность делали его непотопляемым. Ему было только 33 года, когда он вознес к власти Луи-Филиппа, в 35 он стал министром внутренних дел, в 36 — членом Французской академии, а всемогущим государственным деятелем он стал, еще не достигнув шестидесяти лет»[131].

Британские историки Дж. Бюри и Р. Томбс, авторы биографии Тьера, также признают в нем видного государственного деятеля, однако довольно скептически относятся к определению его как либерала. Они отмечали: «Как большинство политических ярлыков, понятие “либерал” было очень пространным, неопределенным. К либералам относили людей с порой противоположными взглядами и конфликтующих между собой на личностном уровне»[132]. Другой британский исследователь Сери Кросли, профессор университета в Бирмингеме, изучавший восприятие исторических трудов Тьера в Англии, признавал, что «либерализм Тьера — это определенная проблема для британцев». Он также добавил, что «англичане плохо понимают, как можно сочетать либерализм с централизмом власти и враждебностью к свободному обмену»[133]. Это мнение, отражающее в целом позицию англичан, было высказано во время коллоквиума, состоявшегося в конце 1990-х годов во Франции. Материалы этого коллоквиума были опубликованы в 1998 году. В коллоквиуме, состоявшемся в Марселе 14 ноября 1997 года и приуроченном к 200-летию со дня рождения А. Тьера, приняли участие такие крупные французские историки, как Морис Агюлон, Жан Тюлар и Жан-Ив Молье.

Крупный французский историк Жан Тюлар вообще склонен даже героизировать Тьера. Так, в своей книге «Наполеон» он писал о появлении целого ряда «спасителей Франции», к числу которых, по его мнению, можно отнести и Тьера[134]. Помимо Наполеона и Тьера в ряды «спасителей Франции» Тюлар записал Кавеньяка, Наполеона III, Петэна и де Голля.

В годы Июльской монархии наиболее известным эпизодом с участием Адольфа Тьера по-прежнему остается его внешнеполитическая деятельность в период Восточного кризиса в 1840 году. Оценки его деятельности в различных национальных историографиях разнятся.

Во французской историографии позиция, занятая Тьером во время Восточного кризиса, рассматривается по-разному. Историки консервативного направления, например Эдуар Дрио[135], апологет внешней политики Франции, полностью оправдывают действия Тьера на Ближнем Востоке. Так, по мнению Дрио, Франция, поддерживавшая Мухаммеда Али, хотела лишь обеспечить самостоятельность Египта. Дрио считал Тьера борцом против русской и английской экспансии. Дрио проводит мысль о традиционной дружбе Франции с народами Сирии, Ливана, Египта, поэтому он пытается сгладить противоречивую политику Тьера по отношению к Египту в годы второго турецко-египетского кризиса.

Либеральное и республиканское направления (представленные Антонэном Дебидуром и Пьером Ренувеном соответственно[136]) видят лишь политическое соперничество держав и вскрывают ошибки французского правительства и в целом всего внешнеполитического курса Луи-Филиппа в Восточном вопросе. Так, А. Дебидур отмечал существование англо-французских противоречий, однако сводил их к стремлению Пальмерстона унизить Тьера. Либеральный историк Дебидур сделал вывод о том, что Июльская монархия, потерпевшая дипломатическое поражение в ходе конфликта, бесповоротно себя скомпрометировала как во Франции, так и среди населения ближневосточных стран.

П. Ренувен видел сущность противоречий прежде всего в политическом соперничестве. Восточный вопрос того времени он рассматривал как дипломатическую дуэль между Пальмерстоном, Тьером и Николаем I. Противоборство европейских дипломатий на Ближнем Востоке не рассматривалось им как борьба за рынки и сферы влияния.

Консервативные и либеральные французские историки оправдывали и приветствовали экспансионистские планы правительства Луи-Филиппа. Не менее показательно их отношение к проблемам создания национальных государств на Ближнем Востоке. Отказывая им в праве на самостоятельное развитие, они считали необходимым вмешательство Франции в их внутренние дела. Стремление доказать «благородство» и «бескорыстие» французского правительства, справедливый характер защиты арабского мира против английской и русской агрессии характерно для историков обоих направлений.

Англосаксонская историография Восточного вопроса — зеркальное отражение французской историографии. Разница заключается в том, что место Франции как главного попечителя и благодетеля Турции и всего Ближнего Востока занимает в англосаксонской историографии Великобритания. В работах английских и американских историков прослеживается апологетический подход к политике Великобритании, которую авторы трактуют как «миролюбивую» в отношении Ближнего Востока. Они обеляют английскую колониальную политику и обвиняют французских политиков в предательстве англо-французского союза[137].

Большой вклад в изучение Восточного вопроса внесли арабские историки. Они ввели в научный оборот новые документальные материалы, хранящиеся в архивах Сирии, Ливана и Египта. До первой мировой войны они стояли на профранцузских позициях[138]. После первой мировой войны в Египте появилась обширная литература о Мухаммеде Али. Этому способствовала широкая публикация источников по истории его правления. Из многочисленных работ особого внимания заслуживает монография Сабри, посвященная Восточному вопросу. Автору удалось преодолеть французское влияние — его концепция сугубо национальна. Однако Сабри доброжелательно относится к политике Тьера, так как тот поддерживал стремление Мухаммеда Али к независимости. Большое внимание автор уделил взаимоотношениям турецкого султана с Мухаммедом Али. Вопросы освещаются на обширном документальном материале, почерпнутом автором из египетских архивов. Сабри показал провокационный характер политики Англии на Востоке. Как и большинство арабских историков, Сабри рассматривает подписание Лондонских конвенций как национальное бедствие для Египта, так как эти соглашения открыли дорогу для проникновения английского капитала в египетскую экономику.

В 1958 году в Бейруте была издана работа современного ливанского историка Адель Исмаила «История Ливана с XVII века до наших дней». Четвертый том этого труда был посвящен периоду с 1840 по 1860 год. А. Исмаил опирался на большой круг европейских и арабских источников. Он привлек корреспонденцию дипломатического, военного и морского ведомств Франции и, что особенно ценно, использовал материалы бейрутских архивов — Национального музея, библиотеки Университета Св. Иосифа, библиотеки Американского университета. Работа Исмаила касается событий, последовавших за египетским кризисом 1840 года, но в первой главе автор подробно рассматривает восстание сирийцев против египетских властей и иностранную интервенцию 1840 года.

К арабской историографии можно причислить книгу французских историков Рене и Жорж Каттауи, турок по национальности, поскольку в своей книге они отразили присущее арабской историографии видение восточного вопроса. Их книга «Мухаммед Али и Европа» посвящена 100-летней годовщине со дня смерти основателя египетской династии. Работа написана на основе широкого круга европейских и арабских источников и прежде всего на материалах русского консульства в Александрии. В противовес концепции англосаксонских историков эти авторы подвергают резкой критике политику Великобритании на Ближнем Востоке, утверждают, что она никак не могла вызвать одобрение у народов Сирии, Ливана, Египта. Каттауи рассматривают иностранную интервенцию в Сирию как захватническую со стороны Англии. Авторы доказывают, что исторически прогрессивным было объединение всех мусульманских народов Османской империи под властью Мухаммеда Али. При этом они не замечают экспансионистских целей египетского паши и, напротив, оправдывают его панарабистскую программу. Тем самым эти историки оправдывали и колониальную политику Франции, мечтавшей в то время о создании арабской империи под своим покровительством.

Глава 1

Становление либерала (1814–1830)

Начало XIX века было важным этапом становления либерализма во Франции. В первые годы Реставрации либерализм окончательно оформился как политическое течение и закрепил за собой само понятие «либерализм».

Решающую роль в формировании французского либерализма начала XIX века сыграл опыт революции конца XVIII века, а также Первой империи. Колоссальные революционные потрясения, массовый террор, гражданская война и диктатура — все это в конечном счете породило во французском обществе страх перед революцией. Революционные идеи равенства, братства и даже в некоторой степени свободы были дискредитированы. Неограниченная свобода ведет к анархии, равенство и братство равнозначны власти толпы, республика не может защитить от диктатуры — многим в то время это казалось очевидной истиной. Казалось, что только монархия способна обеспечить личную свободу и спокойное развитие общества.

Отношение либералов к Французской революции конца XVIII века было довольно противоречивым. С одной стороны, либералы отстаивали мысль о прогрессивности французской революции, ее исторической закономерности и защищали бессословное общественное устройство, установившееся в результате Великой Французской революции. С другой стороны, французские либералы решительно осуждали политику террора и период якобинства и отвергали методы революционных изменений. Демократический характер Французской революции, а также политический опыт якобинства вызывали настоящий страх у либеральных деятелей в годы Реставрации[139].

Это поколение либерально настроенных деятелей пережило годы революции и диктатур — якобинской и наполеоновской. Отчасти поэтому французские либералы обращаются к идее порядка, стабильности в обществе как гарантии сохранения либеральных ценностей.

По мнению многих либералов, принятая в 1814 году Хартия — основной документ страны — позволяла надеяться на спокойное развитие Франции. В этом конституционном документе нашли свое отражение либеральные идеи конституционно-монархического устройства: равенство всех граждан перед законом, равный доступ к должностям, свобода личности, свобода вероисповедания, свобода печати, неприкосновенность частной собственности. Религиозная свобода ставилась многими либералам подчас даже выше всех остальных.

При Реставрации отношение к Хартии 1814 года являлось водоразделом для политических течений. Реакционеры-ультрароялисты, надеявшиеся на возвращение к старому порядку и абсолютизму, не принимали Хартию 1814 года за ее либеральные идеи. Напротив, республиканцы критиковали Хартию за ее чрезмерный элитизм, за то, что она не предоставляла право несостоятельным гражданам участвовать в выборах. Либералы же в большинстве одобряли Хартию 1814 года как залог и «свободы», и «порядка». Пережив революционный опыт, многие либералы начала XIX века полностью отвергали всеобщие выборы, утверждая, что участвовать в голосовании могут только граждане, отвечающие имущественному и образовательному цензу. Французские либералы полагали, что всеобщее избирательное право, демократия и республика ведут к власти толпы и деспотизму. Наилучшей гарантией свободы личности они считали разделение власти между королем и парламентом, избираемым богатыми собственниками. Либералы считали представительную систему правления наиболее совершенной. Идеальная политическая система — английская. В то же время часть либералов полагала, что со временем следовало предоставить более широкие права парламенту и снизить избирательный ценз.

Политическая деятельность либералов включала в себя выступления в печати и участие в парламентских дебатах, в которых они высказывались против ультрароялистов и отстаивали политические свободы, в первую очередь свободу слова и свободу печати. Либералы-депутаты делились на две фракции. Группировку, именовавшую себя доктринерами, возглавляли Ф. Гизо и П. Ройе-Коллар. Эта немногочисленная группировка придерживалась идеи, что каждое общество должно быть создано на основе определенных теорий государства и права. Чтобы обеспечить Франции стабильность, необходимо установление легитимной представительной монархии, считали доктринеры[140]. Мысль о примирении старой и новой Франции была стержнем всех политических построений этой либеральной группировки, стремившейся сохранить идеалы 1789 года, отделив их от революционных бурь. Как отметил крупный французский исследователь Л. Жирар, доктринеры отделили от либерализма революционный дух, оставшись при этом сторонниками перемен, произошедших в ходе самой революции[141].

Доктринеры защищали Хартию 1814 года, которая представлялась им идеальным документом. Хартия обеспечивала представительное правление и закрепляла гражданские свободы, что являлось неоспоримым достоинством этого конституционного документа в глазах французских доктринеров. Они расценивали Хартию 1814 года как некий итог политического развития Франции. Доктринеры были убеждены, что идти по пути новых политических реформ опасно, это грозит новыми бедствиями для их страны, поскольку может сломать хрупкое равновесие между новой и старой Францией. Совместить свободу и порядок в государстве — таков императив доктринеров. Стремление найти золотую середину (juste milieu), достичь компромисса между новым и старым ради обеспечения покоя и процветания Франции лучше всего характеризует политические размышления этой либеральной группировки. Доктринеры, как правило, оказывали поддержку правительствам Людовика XVIII. Более того, они охотно занимали в них министерские должности.

Другая группировка либералов — так называемые независимые, возглавляемая генералом Лафайетом и Б. Констаном. Ее представители занимали более критичную позицию в отношении режима Реставрации и часто выступали против действий правительства. Поддержав Хартию 1814 года, независимые полагали, что ее принятие обеспечит недопущение реставрации старых порядков и предотвратит эксцессы революции, в то же время они никогда не ставили знак равенства между режимом Реставрации и своим политическим идеалом. Независимые рассматривали этот политический режим как «начало трудного пути по внедрению во французскую жизнь идей либерализма и развития институтов парламентаризма»[142]. Особенно активно они выступали в поддержку национально-демократических движений в Европе, главным образом испанского и греческих народов. Либералы признавали за народами право выбора государственного устройства и вероисповедания.

В такой политической обстановке шло становление Адольфа Тьера как либерального мыслителя и политика.

§ 1. Политические взгляды А. Тьера в первой половине 20-х годов XIX века

Луи Адольф Тьер родился 16 апреля 1797 года в Марселе. По отцу он был потомком респектабельных и успешных буржуа. Дедушка по отцовской линии, Луи Шарль Тьер, был нотаблем, адвокатом в Экс-ан-Провансе, затем в Марселе. Кроме того, он занимал пост главного секретаря и контролера финансов в коммуне Марселя. В круг его обязанностей также входила перестройка улиц и реорганизация санитарии в городе. Но в начале революции 1789 года он был лишен всех должностей[143]. Дедушка А. Тьера по материнской линии, Клод Амик, управлял торговой факторией богатых негоциантов Сейманди. Прадед Тьера, грек по происхождению, Антуан Ломака, был антикваром и впоследствии стал официальным поставщиком ювелирных изделий для гарема турецкого султана[144]. Но в течение первых лет Французской революции 1789 года обе семьи, Тьеров и Амик, потеряли все свои богатства, поэтому детство Адольфа Тьера прошло в бедности.

Окончив школу в годы Первой империи, А. Тьер поступил в Марсельский лицей, где изучал военное дело. Но вскоре он бросил учебу в Марселе, и осенью 1814 года отправился с матерью в Экс-ан-Прованс, где стал изучать право на юридическом факультете.

Во второй половине 1810-х годов политические воззрения Тьера только начинали формироваться. Под воздействием своего окружения в Эксе — городского магистрата д’Арлатана де Лори, доктора Арно (знакомство с ними состоялось благодаря сопроводительным письмам, полученным матерью Тьера перед их отбытием из Марселя[145]) и сокурсника Тьера по юридическому факультету Ф. Минье, ставшего впоследствии его близким другом, — Адольф Тьер постепенно становился сторонником либеральных взглядов. Кажется довольно странным, что он примкнул к либералам, учитывая два обстоятельства: во-первых, то, что его родители потеряли свое состояние в результате революции и враждебно относились к революционному прошлому своей страны. Во-вторых, тот факт, что он провел свое детство в Марселе — городе, где ненавидели Наполеона I за то, что в результате континентальной блокады некогда богатый, процветающий портовый город пришел в упадок. Кроме того, в Эксе, куда Тьер переехал из Марселя, напротив, традиционно было много роялистов, имевших большое влияние на общественную жизнь в Эксе[146]. Иными словами, атмосфера городов, в которых жил Тьер, должна была выработать у него неприятие к Французской революции конца XVIII века. Но этого не случилось.

Не имея достаточного количества источников по периоду 10-х годов XIX века, сложно судить о причинах, объясняющих формирование либеральных взглядов Тьера. К их числу можно отнести как само либеральное окружение Тьера в Эксе, так и стечение обстоятельств: дом одного из его друзей, Эмиля Телона — протестанта из Нима, был разграблен в годы «белого террора» (1815–1816). Помимо этого, шествия радикально настроенных католиков, организованных католическим духовенством на юге Франции, также вызывали у Тьера отрицательную реакцию. Он выступал против политического экстремизма. Известно, что семья Тьера и он сам не были очень религиозными людьми[147]. В 20 лет Тьер писал, что он — «материалист», «атеист» и «скептик»[148]. А. Тьер очень критично относился к притязаниям священников: «Именно сегодня можно подтвердить, что Франция скорее атеистическая, чем либеральная <…> Отвращение является всеобщим, можно повстречать толпу людей, говорящих: “Почему мы не протестанты?”»[149]. В 20-е годы XIX века Тьер писал, что «иго Церкви — самое ненавидимое из всех во Франции»[150].

Американский исследователь Джон Эллисон объяснял либеральные взгляды Тьера «юношеским фрондерством»[151]. По мнению британских историков Дж. Бюри и Р. Томбса, главная причина кроется в другом: стать либералом в то время было «практично», поскольку во Франции была безработица, и многие талантливые юноши не могли рассчитывать на административные должности, несмотря на декларируемый в Хартии 1814 года принцип равного доступа к должностям. Как считают английские исследователи, места предоставлялись главным образом «лояльным роялистам», доказавшим свою верность трону[152]. Хотя это утверждение мало что объясняет с точки зрения причин становления Тьера как либерального деятеля, можно сделать вывод, что британские историки ставят знак равенства между либерализмом и лояльным роялизмом того времени.

Во второй половине 10-х годов XIX века Тьер пробовал себя в разных качествах. Чтобы заработать на жизнь, он начал деятельность литератора. Так, в 1816 году Тьер написал трагедию «Тиберий Гракх», в которой он восхвалял Римскую республику и либеральные реформы, инициированные этим крупным древнеримским государственным деятелем. В том же году он начал писать произведение о жизни и деяниях Тадеуша Костюшко — польского политического и военного деятеля, возглавившего Польское восстание 1794 года[153]. В 1817 году Тьер написал эссе «О судебном красноречии». За это сочинение он получил приз Академии Экса[154]. В том же году Академия Экса объявила конкурс на лучшую работу по изучению творческого наследия местного моралиста начала XVIII века, которого звали Люк де Клапье Вовенарг. Он был одним из почитаемых в Провансе литераторов. Его книга «Максимы» пользовалась большим спросом в предреволюционный период и выделялась на общем фоне вследствие того, что в ней было меньше пессимизма, чем во многих сочинениях такого жанра[155]. Тьер принял решение участвовать в этом конкурсе, написал эссе о творчестве Вовенарга и в итоге выиграл конкурс.

Некоторое время Тьер проработал адвокатом вместе с Франсуа Минье, но адвокатская карьера не удалась, и в сентябре 1821 года он Тьер уехал в Париж. Безденежье стало серьезной проблемой для провинциала, приехавшего завоевывать столицу. Но благодаря давним связям доктора Арно Адольф Тьер познакомился с либералом Жаком Манюэлем — бывшим адвокатом из Экса, ярким оратором, представлявшим департамент Вандея в палате депутатов. Манюэль был непримиримым противником режима Реставрации, ненавидел Бурбонов. Он познакомил Тьера с известным французским банкиром и либеральным деятелем Жаком Лаффитом, а также рекомендовал Тьера Шарлю Этьену — хозяину либеральной газеты «Конститусьонель»[156].

На тот момент «Конститусьонель» считалась самой оппозиционной газетой во Франции, часто критиковавшей действия французского правительства. Она начала выходить в 1819 году и довольно быстро стала популярной в Париже. К 1826 году тираж этой газеты составлял от 20 000 до 21 000 экземпляров — то есть почти две пятых тиража всех парижских газет. «В каком кафе, в каком читальном зале в Париже и во всей Франции нет хотя бы одного или нескольких экземпляров “Конститусьонель”?» — писал автор одного отчета, составленного им для премьер-министра Франции[157]. 27 января 1826 года Тьер отмечал: «Редакция, возглавляемая господами Этьеном и Жеем (Jay), крепко привязана к конституционным доктринам. В настоящий момент “Конститусьонель” лидирует по числу подписчиков, и это — единственная газета, которую читают даже в деревнях»[158].

Газета «Конститусьонель» выступала с либеральных и резко антиклерикальных позиций, но благодаря умелой работе талантливых редакторов эта газета не становилась объектом судебного преследования со стороны властей. В ней печатались оппозиционеры самых различных взглядов, включая даже бывших бонапартистов и республиканцев[159]. Часто публиковался в этой газете и Ж. Манюэль.

В ноябре 1821 года Тьер стал штатным сотрудником газеты «Конститусьонель». Он интересовался всем и писал обо всем. В сфере его интересов были финансы, война, искусство и культура. Он активно посещал салоны, внимательно слушал выступления и участвовал в дискуссиях. В это же время близкий друг Тьера Франсуа Минье начал регулярно публиковаться в другой либеральной газете «Курье франсэ».

Начиная с 1824 года Тьер стал отправлять письма в Аугсбургскую газету — одну из крупнейших в Германии в то время. Переписка с хозяином газеты бароном Иоганном Фридрихом Котта фон Коттендорфом из Лейпцига была анонимной (Тьер подписывался «французским корреспондентом») и продолжалась вплоть до 1830 года. Некоторое время Тьер печатался и в других либеральных газетах — «Глоб» и «Таблет универсель». В то же время до середины 1820-х годов он почти не писал статей на политические темы, ограничившись заметками об искусстве и культуре. Это было связано с тем, что на тот момент Адольф Тьер был малоизвестным и еще не авторитетным журналистом, а передовицы о политике писали опытные, именитые авторы. Тьер отказался от сотрудничества с газетой «Монитор», официальным печатным органом режима Реставрации. В годы Реставрации он предпочел остаться в оппозиции.

Помимо активной журналистской деятельности в 1823 году А. Тьер подписал контракт с издателями Лекуантом и Дюре на написание «Истории Французской революции». Десятитомное издание появилось между 1823 и 1827 годами. Публикация этого исторического труда принесла Тьеру известность и открыла ему двери во Французскую академию наук, куда он был принят в 1833 году.

Следует отметить, что в годы Реставрации тема Французской революции, отношение к ней, к ее итогам была главным дебатируемым вопросом во французском обществе. Всплеск интереса к истории был во многом понятен. В течение четверти века Европа переживала бурные события: рушились троны, перекраивались границы, возникали и исчезали государства. Столь стремительная смена событий заставляла задуматься над смыслом истории. Неудивительно, что в годы Реставрации сформировалась целая плеяда крупных историков (О. Тьерри, Ф. Гизо, Ф. Минье)[160].

Адольф Тьер был не первым, кто решил обратиться к событиям 1789 года. В 1818 году вышло произведение Жермены де Сталь «Размышления об основных событиях Французской революции», в котором она одной из первых попыталась осмыслить характер и итоги Французской революции. Главная идея этого произведения — защитить революцию 1789 года и обосновать ее правомерность в стране, где, по мнению Ж. де Сталь, царствовал абсолютизм. Революция 1789 года не была случайным явлением, она подготавливалась всем ходом французской истории и подарила Франции свободу, считала мадам де Сталь[161].

Уже в одной из своих ранних статей в газете «Конститусьонель», относящейся к 1822 году, Тьер выразил свое отношение к Французской революции 1789 года: «Нет, нет, у нас не было до 1789 года всего того, что мы получили после этого года; ибо бессмысленно восставать без причины, и нация не становится безумной в одно мгновение <…> Подумайте, что до 1789 года у нас не было ни ежегодного представительства, ни свободы прессы, ни вотирования налогов, ни равенства перед законом, ни доступа к должностям. Вы утверждаете, что все это было в сознании, но потребовалась революция, чтобы это реализовать в законах»[162].

В «Истории Французской революции» такая оценка революции 1789 года получила свое развитие. Исследование носило исключительно повествовательный характер, с подробным изложением исторических подробностей и красочных деталей. Революция рассматривалась Тьером только как политический процесс — неизбежный крах отжившей политической системы и ее смены другой. Адольф Тьер оправдывал и защищал Французскую революцию, считая ее неизбежной и необходимой[163]. Неизбежность революции 1789 года, а также политические действия, совершенные в ходе ее, он объяснял «историческим фатализмом», придав ему, как отметила Ивон Книбилер — французская исследовательница, изучавшая исторические труды Минье и Тьера, «провиденциалистский характер» (la force des choses)[164]. Тьер трактовал революцию как вынужденную крайность, вызванную политической необходимостью.

Изложенный Тьером материал должен был продемонстрировать не произвольную, случайную череду событий, но цепочку причинно-следственных связей, раскрывавшихся «с такой ясностью, достоверностью и логикой, что каждый или почти каждый, кто прочтет этот труд, будет считать эти события неизбежными. Далее читатель начнет извинять, оправдывать и даже иногда восхищаться людьми, принявшими участие в Революции…»[165], — писал современник Тьера, литературный критик Шарль Огюстен де Сент-Бев.

Тьер подошел к рассмотрению периода Французской революции 1789 года как историк, стремившийся понять произошедшее, а не давать только оценки тем или иным деятелям. Возможно, поэтому события, которые противники Революции рассматривали как ужасающие преступления (например, казнь Марии-Антуанетты и Людовика XVI), Тьер описывал как незначительные происшествия в политической жизни того времени. Судебный процесс и казнь Людовика XVI, пересказанные Тьером, не воспринимались как великая драма или святотатство, но лишь как политические действия. Французский король не был героем или мучеником, а представлял собой только мелкую политическую фигуру, значимую только потому, что его казнь стала объявлением Революцией войны Старому порядку[166].

Однако Адольф Тьер в «Истории Французской революции» не был враждебен идее монархии. Изучение революции 1789 года привело его к убеждению, что конституционная монархия — лучшая форма правления, так как она являлась «компромиссом между троном, аристократией и народом»[167]. Конституционная монархия должна быть основана на принципе, высказанном Тьером несколько позднее: «Король правит, но не управляет». В книге эта фраза звучала следующим образом: «Нация желает, а король исполняет». На страницах «Истории Французской революции» Тьер высказывался за принятие английской модели государственного устройства. Но он признавал, что в 1790-х годах она была невозможна ввиду сложного международного и внутриполитического положения во Франции[168]. Однако установление конституционной монархии, то есть монархии, ограниченной парламентскими институтами, стало возможным в 20-е годы XIX века благодаря стабильной международной и внутриполитической обстановке — такова политическая установка Тьера.

Вместе с тем «История Французской революции» А. Тьера наглядно продемонстрировала оригинальную черту во взглядах автора: выступая в защиту Революции и даже якобинского периода, он оправдывал эксцессы Французской революции, объясняя их исторической необходимостью. Тьер отмечал: «Память о себе Конвент оставил грозную, но в его пользу можно привести один факт — один только, но такой громадный, что все упреки перед ним падают сами собою: он спас Францию от иностранного вторжения»[169].

Более того, Тьер показал положительные достижения якобинцев в создании нового государства и в защите Франции от сил реакции. В третьем томе «Истории» он обратился к периоду Конвента, который до того времени в памфлетной литературе описывался главным образом в самых мрачных тонах (за исключением произведения Ж. де Сталь). Тьер, даже когда он критиковал отдельных личностей, был готов увидеть заслуги в проводимой ими политике.

Адольф Тьер описывал членов Конвента как деятелей, «воодушевляющих нацию <…> поставивших один миллион восемьсот тысяч человек под ружье, покоренных героизмом Вандеи, препятствовавших политике Питта и разбивших европейскую коалицию; в то же самое время создавших новый социальный порядок, новую гражданскую и военную администрации, новую экономическую и финансовую системы; изобретших новые меры времени, веса и расстояния, добавивших к смелости своих концепций непоколебимую силу исполнительности <…> последовательно использовавших базарный язык с самой высокой степенью красноречия; выпустивших сорок четыре миллиона бумажных денег и обедавших на четыре пенса в день; общаясь с Европой и отправляясь в Тюильри пешком и в повседневной одежде; иногда сочетая беспрецедентную политическую жестокость с величайшей индивидуальной добротой»[170].

Книга Тьера утверждала во французском обществе либеральное видение революции 1789 года. Оно заключалось в следующем: Французская революция 1789 года — это эпохальное событие в истории; революция не являлась случайным явлением, она была необходима и неизбежна; эксцессы революции были вызваны внутренним сопротивлением и внешним вмешательством; фаза насилия и террора была завершена восстановлением порядка при Директории и Консульстве, когда Революция вошла в заключительную фазу создания современного государства.

Изложение А. Тьером последних лет Республики имело ясный политический контекст: в конечном счете Революция подняла Францию к вершинам, которым режим Реставрации не соответствовал. «Когда наша страна была лучше и величественнее? <…> Мы, французы, наблюдающие, как душится наша свобода, как иноземцы вторгаются в нашу страну, а наши герои убиты или преданы забвению, давайте же никогда не забудем этих бессмертных дней свободы, величия и надежд!» — с такими словами Тьер обращался к своему читателю[171].

Однако целью Тьера была не только полемика с ультрароялистами, желавшими возвращения к дореволюционным порядкам. Полагая, что с революцией началось рождение современной французской государственности, Тьер хотел изучить функционирование новой политической системы. Он задумывал свою «Историю Французской революции» как попытку самому постичь политику государственного строительства. Тьер стремился понять и объяснить своим читателям, почему политики принимали те или иные трудные решения, чем они при этом руководствовались. Большое внимание он уделял военной истории Революции, считая, что армия и финансы создают опору власти[172].

«История Французской революции» интересна в нашем случае как источник для понимания становления Тьера как либерала и политического деятеля в будущем, а не как историческое исследование революции конца XVIII века во Франции, тем более что она и не задумывалась ее автором как таковое и была предназначена для широкой публики, для массового читателя.

Консервативные и некоторые либеральные критики незамедлительно отреагировали на произведение Тьера. Газета «Журналь де Деба» выразила точку зрения многих, раскритиковав Тьера за то, что он «поставил политику на место сострадания, а необходимость на место морали»[173]. Тьеру вменяли в вину то, что он не осуждал казни, но объяснял их политическими соображениями, что он отстранился от дачи моральных оценок тем или иным действиям (например, казни Марии-Антуанетты и Людовика XVI). В самом деле, А. Тьер и Ф. Минье (опубликовавший свою двухтомную «Историю Французской революции» в 1824 году) уклонились от того, чтобы дать моральную оценку Революции и Террору. Многие либералы предпочли апплодировать «великим завоеваниям 1789 года», но осудили якобинскую диктатуру. Франсуа Гизо, например, ранее утверждал, что неправильно «брать прошлое в целом (en bloc)»[174]. Напротив, Тьер и Минье как раз это и сделали: Революция оказалась «возвышенной и отвратительной одновременно». Либерал Бенжамен Констан неистово раскритиковал позицию Тьера и Минье: «Оправдывать правление 1793 года, описывать его преступления и безумия как необходимость, которая давит тяжким грузом на народы, когда они ищут свободы, равносильно причинению вреда священному делу; ущерб от этого еще более велик, чем от признанных врагов»[175].

Французская публика не сразу отреагировала на работу Тьера. Но начиная с третьего тома (изданного в 1824 году), касающегося эпохи Конвента, интерес к ней в обществе резко возрос. Роялисты критиковали эту книгу, тогда как либералы в большинстве своем, напротив, хвалили. Произведение Тьера расценили как протест против реакции и смелое выступление в защиту Революции. «История Французской революции» была направлена против абсолютной монархии, аристократии, духовенства, Тьер защитил принципы и деятелей Французской революции 1789 года.

Тираж был быстро раскуплен. Последний том появился в 1827 году. К 1833 году было распродано 150 000 томов, а к 1845 году было продано 80 000 комплектов книги (по 10 томов в каждом) — что эквивалентно одной трети электората во Франции того времени (к 1848 году уже насчитывалось 20 переизданий!).

Одним из центральных событий в политической жизни Франции начала 20-х годов XIX века было обсуждение возможной интервенции Франции в Испанию. В 1820 году произошли восстания в Испании, Португалии и Неаполитанском королевстве. В Испании в ходе либеральной революции с трона был сброшен абсолютистский монарх Фердинанд VII. По просьбе свергнутого испанского короля австрийский канцлер К. Меттерних созвал конгресс в Вероне в 1822 году, на котором, несмотря на бурные протесты Великобритании, страны Священного союза поручили Франции вернуть испанскую корону Фердинанду VII. Французский король Людовик XVIII согласился, потому что Франции как государству такая интервенция была выгодна — она подчеркивала внешнеполитическую самостоятельность режима Реставрации и позволяла Франции интегрироваться в Священный союз в качестве равноправной державы.

Однако парламентские дебаты по этому вопросу во Франции затянулись. Французские ультрароялисты требовали немедленной интервенции, веря в ее несомненный успех, в то время как либералы, ведомые в парламенте группировками Лафайета и Манюэля, заявили, что война, направленная на подавление свободы, обязательно окончится полным провалом[176].

Дискуссия об интервенции в Испанию стала основной темой, обсуждаемой по всей Франции. Она также явилась отличной пищей для журналистов. В газете «Конститусьонель» Тьеру поручили отправиться в приграничные с Испанией области и подготовить статьи для газеты о сложившейся там ситуации. Вероятно, что для узкого круга либералов, с которыми Тьер был тесно связан, журналист должен был сделать честный репортаж об истинном положении дел на франко-испанской границе. Для широкой публики ему было поручено собрать материал о французской армии, посланной на защиту абсолютизма в Европе.

Путешествие на Пиренеи началось в конце ноября 1822 года и завершилось в декабре того же года. Результатом этой поездки стал памфлет «Пиренеи и юг Франции в ноябре и декабре 1822 года». В этом произведении Адольф Тьер описывал пейзажи юга Франции, рассказывал о состоянии и боевом духе французских войск, посланных к франко-испанской границе. В памфлете Тьер выступил против интервенции в Испанию и критиковал французскую армию, отправленную восстанавливать там абсолютизм[177]. Но в отличие от многих французских либералов, он не считал, что военную экспедицию в Испанию ждет печальный финал. В разговоре с Ш.-М. Талейраном, состоявшимся сразу после поездки Тьера на франко-испанскую границу в 1823 году, он отмечал: «…речь идет не о национальной, а только о политической независимости, и, определенно, большинство испанцев будет рассматривать оккупантов скорее как освободителей, чем угнетателей…»[178].

Памфлет Тьера не ограничивался только испанской тематикой и заметками о путешествии к южным границам Франции. Он уделил внимание нравам и порядкам в самой Франции начала 20-х годов XIX века. Поэтому этот памфлет Тьера следует рассматривать не как промежуточную статью, а как серьезное политическое заявление.

Замечания Тьера о состоянии современной ему Франции разбросаны по всему тексту памфлета. По его мнению, во Франции периода Реставрации было недостаточно свобод. В качестве иллюстрации этой мысли Тьер привел записанный им диалог с комиссаром французской полиции. Общение произошло, когда Тьер попытался подать заявку и получить пас порт для заграничной поездки.

Тьер: «Заявляю: я желаю свободно передвигаться и хочу получить паспорт».

Комиссар: «В каком направлении?»

Тьер: «За рубеж».

Комиссар: «За рубеж! Да еще в такое время, как теперь! Куда это Вы собрались?»

Тьер: «В Швейцарию»[179].

Комиссар: «Каким делом Вы собираетесь там заниматься?»

Тьер: «Никаким».

Комиссар: «Никаким! И как вы себе представляете? Как без веских причин господин префект позволит Вам покинуть Францию?»

Тьер: «Если я решу путешествовать без веских причин, должен ли господин префект найти их для меня? В любом случае, разве тот факт, что я хочу увидеть страну, не является достаточным?»

Комиссар: «Этого достаточно. Власти подумают, что они могут сделать для Вас. Приходите через три дня».

Тьер: «Через три дня! А что, если я тороплюсь, если все приготовления уже сделаны?»

Комиссар: «Через три дня».

Тьер: «Но, пожалуйста, разве кто-нибудь жаловался господину префекту на меня? Есть ли причина подозревать меня?»

Комиссар: «Нет, совсем никакой».

Тьер: «В таком случае доволен ли мной господин комиссар? Или добропорядочными гражданами могут быть только те, с кем он не знаком?»

Комиссар: «Приходите через три дня»[180].

Несомненно, этот разговор был приукрашен Тьером для того, чтобы позабавить своих читателей, но в целом эта беседа была реальной; тем более что известно — паспорт, в самом деле, был получен им с большим трудом, и за его передвижениями внимательно следила французская тайная полиция. С самого отбытия Тьера из Парижа власти французских департаментов, куда он приезжал, сигнализировали в Париж о его появлении, а о его действиях в этих департаментах дополнительно сообщала полиция. Французское правительство подозревало, что Тьер был послан парижскими либералами к генералу Мине — лидеру испанских конституционалистов, но власти Франции не могли это доказать[181], поэтому чиновники в Париже и в провинциях были озабочены его перемещениями. Префекты департаментов Буш-дю-Рон, Арьеж и Верхних Пиренеев подробно информировали о передвижениях Тьера и называли имена тех, с кем он встречался[182]. Префект департамента Буш-дю-Рон сообщал следующее: «Его политические взгляды (Тьера. — Примеч. И.И.) отвратительны (mauvaises), а его поведение характеризует его как горячего сторонника либерализма (partisan outré du liberalisme)»[183].

Когда паспорт был наконец получен Тьером, молодой либерал отправился в Женеву. Женева, по его мнению, была идеальным местом. В отличие от Франции там царила настоящая свобода, так считал Тьер. Поэтому в своем памфлете он специально сравнил политические порядки в Швейцарии и во Франции, чтобы недостатки французской политической системы были видны наиболее отчетливо.

На франко-швейцарской границе Тьер заговорил с таможенниками. Между ними состоялся следующий диалог: «Кто вы?» — «Я — француз». «Ваше имя?» — «Адольф Тьер». «У Вас есть паспорт?» — «Нет». «Проходите». Тьер был восхищен такой степенью свободы, но язвительно добавил: «С тех пор я уже не знал, существовало ли правительство в Женеве!»[184]. Данный эпизод свидетельствовал о том, что государство, где существует неограниченная свобода, но нет порядка, вызывает у Тьера некоторые опасения. В то же время он противопоставлял Женеву, где было «слишком много свободы», режиму Реставрации, где свободы, по его мысли, было очень мало.

Возвратившись из Швейцарии во Францию, чтобы продолжить путь на Пиренеи, Тьер убедился в этом. В каждом небольшом городке на юге Франции мэры этих городов проверяли его паспорт и задавали ему много вопросов, связанных с его передвижениями. Это не нравилось Тьеру, потому что он считал, что нарушается его право свободно передвигаться по стране. Наиболее рельефно эти размышления отражены в его диалоге с двумя попутчиками испанцами.

«Двое молодых испанцев, свидетели этой сцены (когда мэр не хотел пропускать Тьера в следующий город. — Примеч. И.И.), подошли ко мне.

— И вы, — сказали они мне, — вы являетесь отцами свободы (pères de liberté) в Европе! Следует признать, что вы сами не можете воспользоваться свободами.

— Друзья мои, — сказал я им, — нужны жертвы ради общественной безопасности.

— Возможно, — ответили они. — Если паспорт позволяет узнать намерения его владельца; если бы все жандармы умели читать <…> если бы паспорта раскрыли хоть один заговор, спасли бы хоть одно правительство или одного министра, пускай. Но эти паспорта притесняют всех, от них нет никакого проку, и они ранят самую чувствительную из всех свобод — личную свободу (liberté privé). Если сегодня народы не чувствуют более угнетения, то они, по крайней мере, чувствуют стеснение, неудобство. Правительствам не следует слишком притеснять свои народы и обращаться с ними как со своими заключенными, которым они предоставили город в качестве тюрьмы»[185].

Если в начале 20-х годов XIX века происходит постепенное формирование взглядов Адольфа Тьера, то уже к середине 20-х годов он предстает как человек с определенными политическими убеждениями. В этот период Тьера можно охарактеризовать как монархиста-конституционалиста, отстаивающего представительную форму правления во Франции. Он положительно оценивает итоги Французской революции 1789 года. В то же время его позиция достаточно оригинальна и отличается от взглядов многих французских либералов. Прежде всего, это касается одобрительной оценки, данной Тьером якобинскому периоду в истории Франции.

Вместе с тем отстаивание Тьером таких принципов, как свобода личности, равенство всех граждан перед законом, равный доступ к должностям и свобода прессы, характеризует его как либерала. Индивидуальная свобода имеет для него колоссальное значение, что хорошо видно по его публикациям первой половины 20-х годов XIX века. Однако, по мнению Тьера, режиму Реставрации как раз и не достает свободы. Впоследствии недостаточная степень свободы вызовет резкое неприятие им политического режима, установившегося во Франции в 1815 году.

§ 2. Теоретик представительного правления (вторая половина 1820-х — 1830 год)

Идея представительной монархии является центральной для всех французских либералов того времени, для них это идеальная форма правления. Мы находим эту идею и в произведениях Тьера — в первую очередь в его историческом труде «История Французской революции», а также в некоторых газетных публикациях. Однако нельзя не отметить, что в 20-е годы XIX века Адольф Тьер редко писал статьи на политические темы во французских газетах, что было связано, во-первых, с наличием цензуры во Франции (законы о прессе 1822 и 1827 годов) и невозможностью открыто высказывать свои мысли, а во-вторых, с тем, что в тот период основное внимание Тьер уделял написанию «Истории Французской революции», последний том которой вышел в 1827 году.

К концу же 1820-х годов тема представительного правления начинает постоянно подниматься в газетных статьях Тьера. Вероятно, в немалой степени это было связано с воцарением в 1824 году Карла X — главы ультрароялистов и одного из главных вдохновителей «белого террора» 1815–1816 годов — и поправением всего режима Реставрации.

Реакционность режима Реставрации стала особенно ощутима в период министерства Ж. Полиньяка (август 1829 года — июль 1830 года) — ультрароялиста и бывшего эмигранта, отказавшегося присягать Хартии 1814 года. События августа 1829 года, когда премьер-министром Франции по указу Карла X был назначен Жюль Полиньяк, всколыхнули многих журналистов, ведь, как позднее вспоминал Тьер, «мнения и тенденции, которые вдохновляли новый кабинет, указывали, по какому пути с наибольшей вероятностью пойдет королевская власть. Ограничения предоставленных свобод, суровые меры против прессы, против всей либеральной партии; притеснения, жестокие репрессии, государственные перевороты. Можно было все предположить, всего испугаться»[186]. Возможность реставрации во Франции Старого порядка становилась все более очевидной.

Адольф Тьер убеждал редакцию газеты «Конститусьонель» занять более решительную позицию в оценках действий властей, но, несмотря на поддержку некоторых членов редакции и журналистов этого издания, таких как Шарль Этьен и Эварист Демулен, ему так и не удалось этого сделать[187]. Владельцы либеральных газет не хотели идти на конфронтацию с властью. Поэтому Тьер уволился из «Конститусьонель» и решил создать новую газету.

Как раз в это время появляются либеральные газеты, отличающиеся большим радикализмом в оценках политики французского правительства, чем газета «Конститусьонель». Так, в июле — октябре 1829 года с капиталом в 500 000 франков появилась газета «Тан» (Le Temps), которая, как изначально предполагалось, защищала бы свободы, гарантированные Хартией 1814 года. С середины февраля 1830 года после смены руководства газета «Глоб» начала отстаивать либеральные взгляды[188]. В этой газете Шарль де Ремюза стал ведущим журналистом.

Наконец, 3 января 1830 года появилась газета «Насьональ», ставшая впоследствии самой радикальной либеральной газетой и перешедшая от критики режима к призывам, по сути, к революционному перевороту. Название газеты было выбрано неслучайно, оно указывало, что журналисты обращались к властям от имени всей французской нации. Финансовую поддержку новому изданию оказали банкир Лаффит, французский барон Луи и немецкий барон Котта фон Коттендорф. Во главе редакции новой газеты стояли А. Тьер, его близкий друг Ф. Минье и Арман Каррель, позже перешедший на республиканские позиции. Но первым главным редактором «Насьональ» стал Тьер.

Наиболее четко и подробно принципы идеального представительного правления были изложены Тьером на страницах газеты «Насьональ» и в написанной им уже после Июльской революции 1830 года книге «Монархия 1830 года».

Так, в одной из самых первых статей в «Насьональ» Тьер написал: «Наследственный, неприкосновенный король <…> обязан вверить власть также ответственным министрам, которые будут объявлять мир и войну, составлять тексты законопроектов и управлять государственными средствами <…> таким образом, король будет поставлен над мелочными амбициями, над общественной ненавистью, когда в случае хорошего состояния дел он наслаждается бурной демонстрацией чувств своего народа, и наказан только его молчанием, когда дела идут плохо»[189]. По мнению Тьера, король должен был исполнять функции арбитра.

«Ниже короля находятся пэры, независимые от министров самим фактом наследственного характера передачи их власти, чья просвещенность заставляет их быть восприимчивыми к общественному мнению. Богатые пэры <…> представляют самые знаменитые фамилии; они — консервативны как в своих традициях, так и в своих политических максимах и оказывают сопротивление всеобщей горячности человеческого разума»[190]. Палата пэров должна была выполнять роль баланса между королевской властью и выборной палатой депутатов. Важно подчеркнуть, что Тьер считал необходимым для стабильности политической системы наследственную передачу звания пэра, на чем он будет настаивать и в годы Июльской монархии. Значение палаты пэров, по его мнению, заключалось в том, что она могла сдерживать демократические настроения палаты депутатов и придавала стабильность французской монархии.

Роль, которую отводил А. Тьер нижней палате парламента, была довольно существенной. В палату депутатов избиралась бы экономическая, военная и интеллектуальная элита Франции — «люди, отличившиеся в промышленности, армии, науке и искусстве»[191]. Парламент «представляет страну и провозглашает волю нации»[192]. Он должен был оказывать существенное влияние на монарха в вопросе формирования министерских кабинетов. Парламент не мог самостоятельно назначать министров, но он мог настоятельно предлагать королю свои кандидатуры. Такие министры обладали бы доверием парламента.

Таким образом, независимые друг от друга палата депутатов, палата пэров и монарх создавали бы прочную политическую систему, полагал Тьер к 1830 году: «Такая совокупность институтов создает наиболее стабильное и свободное, самое сбалансированное и сильное правительство. Именно такое правительство для Франции мы должны желать, и мы делаем это»[193]. Описанный Тьером режим представительной монархии виделся ему идеальной политической системой. Именно такой он хотел видеть современную ему Францию. Тьер хотел, чтобы были созданы прочные механизмы власти, позволяющие государственной системе не зависеть от прихотей одного короля.

Адольф Тьер на страницах газеты «Насьональ» исподволь сравнивал идеального короля (в его представлении) с тем, который правил Францией, — то есть с Карлом X: «Такой король не является беспомощным, как некоторые любят говорить <…> Несомненно, кто-нибудь оказывает на него влияние. Когда короли были настоящими властителями? Вместо того чтобы подвергаться влиянию придворных, женщин и духовников, такой король испытывает влияние общественного мнения, воздействующего на него мягко и регулярно»[194]. По мнению Тьера, единственным выразителем общественного мнения в системе власти могла быть только палата депутатов, поскольку она избиралась гражданами. Только сильный парламент мог уберечь Францию от политических катаклизмов, полагал Тьер.

Уже в третьем номере «Насьональ» от 5 января 1830 года А. Тьер впервые упомянул режим Полиньяка. Он отметил, что парламентское большинство вступило в конфронтацию с министерством Полиньяка и во Франции возникла угроза государственного переворота со стороны правительства Реставрации: «…новое министерство столкнулось с выбором: либо распустить палату, либо самому уйти в отставку <…> Советуют совершить государственный переворот, распустив парламент. Одна часть министерства, наиболее энергичная, дала согласие на этот план»[195]. Тьер подчеркивал, что только с помощью государственного переворота король сможет удержать у власти Ж. Полиньяка. Догадка Тьера, сделанная им в начале января, подтвердится через шесть месяцев.

Газета «Насьональ», привлекавшая внимание парижан смелостью высказываний ее журналистов, очень быстро стала популярной во французской столице. Как писал Тьер, «приходит очень много подписчиков, эффект в Париже исключительно велик»[196]. Новая газета с самого начала четко и ясно дала понять, какое место она заняла в оппозиции и какие оценки она дает действующей власти: журналисты «Насьональ» защищали Хартию 1814 года, выступали за соблюдение свобод, сформулированных в этом документе, иначе говоря, за законность, против реакции короля и его министерства.

18 января 1830 года в газете «Насьональ» появилась статья Тьера, в которой была высказана его знаменитая максима: «Король правит, но не управляет»[197]. Эта фраза, по сути, стала политическим кредо Адольфа Тьера. Она определяла роль королевской власти в политической системе Франции. В статье говорилось, что король не имеет единоличного права по своему усмотрению назначать министров, существуют также палаты, которые участвуют в этом важном процессе, и к их мнению следует прислушиваться. Эта статья была ответной реакцией на тот факт, что король без всяких консультаций с депутатами, полностью игнорируя их позицию, назначил Жюля Полиньяка своим первым министром.

Если в январе 1830 года Адольф Тьер призывал оппозицию только к легальному, законному сопротивлению, выражавшемуся в обструкции принимаемых законов и в отказе платить налоги, которые не были прописаны в Хартии 1814 года[198], то в феврале он и журналисты «Насьональ», видя растущую популярность собственной газеты, заняли более радикальную позицию по отношению к режиму Карла X. В феврале 1830 года Тьер стал публиковать статьи, в которых начал задавать вопрос, волновавший многих оппозиционеров: «…если нынешний режим откажется следовать нашей системе, то что тогда? Как мы можем установить режим представительной монархии и избежать повторения тяжких годов Революции?»[199]. Надо подчеркнуть, что правление Карла X было для Тьера не представительной, а «консультативной» монархией, «иллюзией» представительного правления[200]. Тьер не считал, что во Франции сложилась действительно система представительной монархии.

В феврале 1830 года в своих газетных статьях Тьер начал активно проводить историческую параллель: эвентуальная смена Бурбонов на Орлеанов походила бы, в его представлениях, на смену Стюартов на династию Оранских в Англии в 1688 году[201] — то есть Тьер ссылался на опыт бескровной революции в Англии 1688 года. «Вот образец короля, ограниченного конституционными рамками», — написал он в одной из мартовских статей в «Насьональ» об английском короле Георге IV[202]. По мнению Тьера, смена монарха не повлечет за собой отмену Хартии 1814 года[203].

В другой статье в газете «Насьональ» Тьер писал: «Франция хочет сама собой управлять, потому что она это может. Называть ли это республиканским духом? Ничего не поделаешь с теми, кто любит запугивать словами. Этот республиканский дух, если хотите, существует, проявляется повсеместно и его уже невозможно подавить <…> Сегодня в мире существуют две формы правления, чтобы удовлетворить этот республиканский дух. Один путь: страна выбирает депутатов, которые обязывают монарха выбрать министров, которых он предпочитает, а монарх обязывает министров самим управлять. Другой путь: страна выбирает своих уполномоченных, министров и самого главу правительства каждые четыре года. Вот два пути <…> одни предпочитают второй путь. Но масса испытывает необъяснимый страх перед республиканскими выступлениями. Благоразумные люди <…> отвергают республиканскую форму. Таким образом, беспричинный (vague) страх одних, размышления других отдают предпочтение монархической форме правления <…> Есть только один способ помочь ей — доказать, что монархическая форма правления содержит в себе достаточную степень свободы, что она, наконец, осуществляет желание, потребность страны в том, чтобы самой управлять собой…»[204].

Адольф Тьер выступил за конституционную представительную монархию по английскому образцу с парламентской формой правления. Он не отвергал американский опыт, но считал, что нет необходимости его копировать. По мнению Тьера, английское политическое устройство уже доказало свою состоятельность: «Государственное устройство Соединенных Штатов является новичком (débutant) среди форм правления <…> Их соседями являются только дикари из умирающей расы <…> Чтобы судить об этой системе, чтобы знать, насколько она жизнеспособна и самодостаточна, Соединенным Штатам надо было бы повстречаться с могущественными армиями наций…»[205]. Поскольку у Соединенных Штатов не было серьезных противников на континенте, сложно судить о жизнеспособности американской политической системы, утверждал Тьер. Следует также отметить, что под английской моделью государственного устройства Тьер понимал монархию, при которой все важные политические решения принимал парламент и министерство, сформированное им. Король в такой системе являлся скорее номинальной фигурой. Тьер не вкладывал никакого иного смысла в своих отсылках на английский политический опыт: он не являлся исследователем политической системы Великобритании, не погружался в глубокое изучение всех ее механизмов и взаимодействий. Он не написал ни одного произведения, в котором бы подробно изложил свое понимание английской политической системы.

Тьер, в отличие от ультрароялистов с их газетой «Котидьен», не считал, что во Франции сложилась революционная ситуация: «Мы не находимся в революционной ситуации. Смена династии — это не революция. Англия была настолько нереволюционной в 1688 году, что посадила на трон ближайшего родственника Якова II»[206]. Он настаивал на легальности такого политического шага, который, по его мнению, помог бы избежать пролития крови. Хотя объективно, открытый призыв к своим читателям о смене династии следует расценить именно как попытку политического переворота. В своей статье в «Насьональ» от 9 февраля 1830 года Тьер, проводя параллель с английской революцией, впервые допустил возможность восшествия на престол герцога Орлеанского[207].

Журналист либеральной газеты «Глоб» Шарль де Ремюза позднее писал о редакторах газеты «Насьональ» следующее: «Тьер и Минье представляли ход Французской революции (1830 года. — Примеч. И.И.) как кривую, все точки на которой были заранее предопределены ходом Английской революции. Они почти с математической точностью подсчитали направление, по которому должны были развиваться события. Они без колебаний приняли то, что им казалось необходимым и неизбежным — смену династии, и даже желали этого»[208].

Противостояние Карла Х и парламента, не согласного с назначением королем нового главы Кабинета министров, постепенно нарастало. 16 марта палата депутатов приняла адрес, названный Адресом 221, так как за его принятие высказался 221 депутат, а против проголосовал 181 парламентарий. В этом адресе, составленном другом Тьера, хозяином либеральной газеты «Конститусьонель» Ш. Этьеном и Ф. Гизо, правительству Полиньяка настоятельно рекомендовалось уйти в отставку. Только образование нового министерства могло разрешить спор между народом и королем, отмечалось в адресе[209]. 22 мая 1830 года Тьер написал в одном из своих последних писем к барону Котта о сложной политической ситуации, сложившейся во Франции: «Король говорит, что он не уступит, что он скорее отречется…»[210].

Новые парламентские выборы были назначены на конец июня — начало июля 1830 года. Подготовка к новым выборам сопровождалась острой политической борьбой в печати по вопросу о правах обеих палат, о пределах королевской власти и о полномочиях министров. В периодической прессе, равно как и в политических памфлетах, партия ультрароялистов вела развернутое наступление на конституционные свободы, гарантированные Хартией, и готовила общественное мнение к фактическому восстановлению абсолютизма. Ведущее ультрароялистское издание «Газет де Франс» пропагандировало идеи о неограниченной королевской власти.

Так, например, газета утверждала, что суверенитет принадлежит одному королю, что палата пэров и палата депутатов существуют лишь «как формы королевской власти», что король может распускать палату депутатов «так часто, как это ему заблагорассудится», что он вправе единолично «менять существующую избирательную систему»[211]. В официальной правительственной газете «Монитор универсель» чуть раньше вышла статья, в которой говорилось, что король может выбирать министров по собственному усмотрению, а палаты не имеют права отклонять правительственный бюджет. Во Франции, утверждала газета, единственным носителем национального суверенитета выступает король, и правительство не является «органом парламентского большинства, как в США, или органом партии, как в Англии»[212]. Эта статья свидетельствовала о намерении Карла X свести на нет значение парламентских учреждений.

Либеральная пресса, напротив, требовала отставки Кабинета Полиньяка, неприкосновенности Хартии 1814 года, ответственности министров перед палатами, сокращения срока полномочий палаты с семи до пяти лет, введения областного и местного самоуправления, упразднения швейцарской наемной гвардии и восстановления Национальной гвардии (упраздненной указом Карла X в 1827 году), удешевления государственного аппарата, обеспечения свободы культов и борьбы с клерикальным засильем, большей свободы прессы, наконец, уменьшения налогового бремени[213].

Победа на этих выборах либеральных политиков обострила правительственный кризис, предсказанный Тьером еще 5 января 1830 года. 21 июля Тьер написал: «…предвещающие несчастье слухи повсюду разносятся сегодня по Парижу. Несмотря на всеобщее недоверие, которое демонстрировали люди до сегодняшнего дня, все мы пребываем в страхе от мысли, что до конца этого месяца Карлом X будет предпринят государственный переворот»[214]. Через пять дней это предсказание Тьера сбылось.

26 июля 1830 года в официальном правительственном издании «Монитор» были опубликованы шесть королевских ордонансов. Согласно этим указам практически полностью отменялась свобода прессы, избранный парламент распускался и назначались новые выборы. При этом повышался ценз, по которому лишь богатые землевладельцы получали право на участие в выборах. Количество членов палаты депутатов сокращалось с 428 до 258 человек, а компетенции парламента еще больше ограничивались.

Газета «Насьональ» немедленно отреагировала на издание королевских ордонансов. Уже вечером 26 июля в помещении редакции собрались либеральные журналисты. В отличие от депутатов, которые все это время хранили молчание и только 28 июля, в разгар революции, сочинили очень умеренный протест против действий властей, журналисты были настроены радикально. По предложению Леона Пиле, редактора газеты «Журналь де Пари», было решено протестовать в прессе против ордонансов, угрожавших самому существованию свобод. Тьер возглавил протестное движение и взялся написать «протест» от имени всех журналистов.

В «протесте» говорилось, что король нарушил Хартию 1814 года и объявил себя выше любого закона, и, таким образом, вышел из правового поля. «В течение последних шести месяцев не раз возникали слухи, что законы будут нарушены и что совершается государственный переворот. Здравый смысл отказывался верить подобного рода слухам. Министерство отрицало их, называя клеветой. И тем не менее в «Мониторе» появились, наконец, эти пресловутые ордонансы, представляющие собой самое возмутительное нарушение законов. Течение законного порядка вещей прервано; началось господство силы»[215].

Адольф Тьер, как и все французские либералы того времени, призывал к легальному неповиновению: «В том положении, в каком мы находимся, повиновение перестает быть обязанностью. Граждане, призванные раньше всех к повиновению, суть журналисты; они же должны дать и первый пример сопротивления власти, вышедшей из пределов закона»[216].

Журналисты, осудив действия монарха и его кабинета, в тексте «протеста» призывали парламент к более активным действиям в деле сопротивления королевской власти: «Нам незачем указывать на то, что обязана сделать незаконно распущенная палата; но мы можем от имени Франции обратиться к ней с просьбой опереться на свое неоспоримое право и насколько возможно сопротивляться нарушению закона. Право это настолько неотъемлемо, как и то, на которое опираемся мы. Статья 50 Хартии гласит, что король может распустить палату депутатов, но для этого нужно, чтобы палата собралась, чтобы она проверила свои полномочия, чтобы она в своих действиях проводила систему, способную вызвать ее роспуск. Но до собрания палаты, до проверки ее полномочий существуют только выборы; они, следовательно, незаконны, так как изданы вопреки постановлениям Хартии. Следовательно, избранные депутаты, созванные на 3 августа, избраны и созваны на основании закона. Они и сегодня обладают теми же правами, какими обладали вчера. Франция умоляет их не забывать этого. Все, что они могут сделать, чтобы настоять на этом праве, они обязаны делать»[217].

Надо сказать, что «протест», составленный Тьером, — достаточно противоречивый документ. С одной стороны, Тьер обращался к депутатам французского парламента, чтобы те более активно использовали свои полномочия и не допустили кровопролития и уличных беспорядков, то есть чтобы конфликт между королевской властью и парламентом был разрешен мирным путем. С другой стороны, принимая во внимание стиль и используемые выражения (такие как «дать <…> первый пример сопротивления власти»), Тьер должен был понимать, что этот протест мог быть интерпретирован читателями газеты как призыв, в том числе и к насильственным действиям по свержению власти в стране. Такие речевые обороты, как «течение законного порядка вещей прервано; началось господство силы» (в тексте «протеста») или «мы будем сопротивляться до конца» (в статье газеты «Насьональ» тех дней)[218] могли быть восприняты читателями двояко.

На следующий день после издания королевских ордонансов, 27 июля, началась революция. Через два дня, 29 июля 1830 года, Карл Х согласился отменить ордонансы и отправить в отставку министерство Полиньяка. Во главе нового кабинета был поставлен герцог Мортемар, имевший репутацию сторонника Хартии 1814 года. В правительство вошли видные либералы: банкир Казимир Перье, генерал Этьен Жерар и другие. Такой вариант многим либералам показался разумным. Но Тьеру этого уже было мало, он с удвоенной энергией требовал смены не министерства, но государя, и даже целой династии, свидетельством чему служат его газетные статьи. По мнению Тьера, это был последний шанс спасти монархию: «…следовало решить главную сложность, то есть сохранить монархию, но поменять династию. Те, кто осмеливались сказать это или даже указать на это, были тогда самыми смелыми»[219]. Тьер был убежден, что смена династии была необходима для утверждения конституционной монархии. Парламент должен был существенно ограничить власть монарха. В парламенте должно было формироваться депутатское большинство, определявшее государственную политику. Все решения парламента, формировавшего ответственное министерство, должны были неукоснительно соблюдаться. Именно поэтому и следовало основать новую династию, которая с этим бы согласилась, — такова была логика Тьера[220].

Решение проблемы Адольф Тьер видел в избрании королем Луи-Филиппа Орлеанского. Необходимо оговориться, что идея приглашения на трон Луи-Филиппа Орлеанского принадлежала не Тьеру, а Жаку Лаффиту. Именно он первым предложил кандидатуру Луи-Филиппа в качестве французского монарха, а Тьер сразу же сделался горячим сторонником этой инициативы[221]. Тьер считал, что новая династия будет обязана троном либералам и французской нации[222].

Вместе со своим другом Франсуа Минье Адольф Тьер написал манифест: «Карл Х не может более вернуться в Париж; он пролил кровь народа[223]. Республика нас разъединит; она поссорит нас с Европой. Герцог Орлеанский — это принц, преданный делу Революции. Герцог Орлеанский никогда не сражался против нас. Герцог Орлеанский был в Жеммапе[224]. Герцог Орлеанский шел под трехцветным знаменем. Только он может снова нести его, и мы не хотим никого другого. Герцог Орлеанский ждет нашего решения. Так провозгласим нашу волю, и он примет Хартию, как мы всегда этого хотели и ожидали. И именно французскому народу он будет обязан короной»[225].

Уже 30 июля появились афиши с восхвалением деяний Луи-Филиппа — дело рук Тьера. Теперь оставалось только привезти герцога Орлеанского в Париж, и эта задача была возложена на Тьера. Банкир Ж. Лаффит и генерал Ф. Себастиани назначили его уполномоченным вести переговоры с Луи-Филиппом от имени всех французских либералов, и Тьер справился с поставленной перед ним задачей[226].

Адольф Тьер также сумел убедить колеблющихся депутатов в том, что Луи-Филипп — это единственная возможная кандидатура. Это был успех Тьера. Конечно, он был не единственным, кто выступал за смену династии, но именно он проявил наибольшую активность в том, чтобы привести к трону Луи-Филиппа.

Оставалось убедить восставших в необходимости приглашения на трон Луи-Филиппа Орлеанского. Среди них были и те, кто думал о республике, во главе которой мог стать генерал Лафайет. Революционеры, уже готовые провозгласить Республику, сосредоточились в Ратуше, а парламент хранил молчание и оставался лояльным королевской власти. Король со свитой и верными войсками укрылся в Рамбуйе. Об этом троевластии точно написал Шатобриан: «Монархия в палате, Республика в Ратуше, Узурпация в Королевском дворце»[227].

Утром 31 июля известный либерал Шарль де Ремюза, приходившийся мужем дочери Лафайета, смог упросить генерала не выставлять свою кандидатуру. При этом было оговорено условие, что герцог Луи-Филипп гарантирует широкие конституционные свободы; Лафайет согласился, о чем впоследствии, вероятно, жалел. Шатобриан отмечал: «Он не мог не согласиться, что милый друг Филипп надул его сильнее, чем кого бы то ни было»[228]. Путь к короне герцогу Орлеанскому был открыт.

2 августа 1830 года Карл X отрекся от престола в пользу своего малолетнего внука — будущего графа Шамбора. Но уже 7 августа палата депутатов, проигнорировав решение Карла X, объявила трон вакантным и официально предложила его герцогу Луи-Филиппу Орлеанскому. Через два дня, 9 августа 1830 года, герцог Орлеанский взошел на престол как «король французов». 14 августа 1830 года была принята Хартия 1830 года, являвшаяся, по сути, прежней Хартией 1814 года, в которую были внесены некоторые изменения. Была опущена преамбула о даровании конституции королевской властью. Иными словами, Хартия 1830 года приобрела характер договора, заключенного между монархом и народом. Запрещалось введение цензуры, король был лишен права отменять законы и приостанавливать их действие, иными словами, изымалась противоречивая статья 14 Хартии 1814 года, на которую ссылался Карл X в июле 1830 года. Был понижен возрастной ценз: для избирателей — до 25 лет, для депутатов — до 30-ти. Хартия 1830 года несколько сократила и имущественный ценз (200 и 500 франков прямого налога соответственно).

Здесь необходимо пояснить читателю, что воссоздание широкой панорамы политических событий в период Июльской революции 1830 года не является предметом настоящего исследования. Одна из его целей состоит в том, чтобы проследить роль Тьера в этой революции. Поэтому мы сосредоточились только на освещении деятельности Тьера в период «трех славных дней» — 27–29 июля 1830 года[229].

Как видно, в 1820-е годы происходило становление политических взглядов Адольфа Тьера. Это проявилось прежде всего в его историческом труде «История Французской революции» и тех оценках, которые он давал по ходу изложения материала. Необходимо отметить, что многие его оценки не всегда совпадали с мнением других французских либералов. Так, например, Тьер не дал негативной оценки якобинской диктатуры в период Французской революции конца XVIII века, но это, однако, не означает, что он был сторонником Террора.

В рамках либеральных оценок той эпохи Тьер высказал свое отношение к Хартии 1814 года и либеральным свободам, зафиксированным в этом документе, таким как свобода личности, свобода вероисповедания, свобода печати, равенство всех граждан перед законом, равный доступ к должностям и неприкосновенность частной собственности.

Большое место в размышлениях Адольфа Тьера занимает идея представительного правления. Для него была незыблемой идея о том, что представительная монархия — идеальная форма правления. По его убеждению, всякое нарушение принципов представительного правления опасно для будущего Франции. Главная политическая установка для Тьера в годы Реставрации — власть не должна нарушать Хартию 1814 года и не должна посягать на основы представительного правления. Нарушение Хартии 1814 года в период министерства Ж. Полиньяка привело к тому, что Тьер перешел в непримиримую оппозицию к режиму Реставрации, и это предопределило его активное участие в Июльской революции 1830 года.

Глава 2

Между свободой и порядком: эволюция взглядов Тьера в 30 — 40-х годах XIX века

§ 1. Начинающий политик

В октябре 1830 года началась государственная деятельность Адольфа Тьера — он стал депутатом французского парламента. В своей работе «Монархия 1830 года», написанной им в ноябре 1831 года, и в парламентских речах он определил свое отношение к Июльской революции 1830 года и к режиму Июльской монархии.

Причины Июльской революции 1830 года Тьер видел в нарушении королем Карлом X Хартии 1814 года с появлением ордонансов Полиньяка: «Карл Х осмеливался делать, что угодно <…> Он создал знаменитое министерство 8 августа (1829 года. — Примеч. И.И.), которое издало ордонансы, приведшие к Июльской революции и Июльской монархии»[230]. Стремясь дать объяснение действиям восставших, Тьер всю вину за произошедшее возложил на короля: «Карл Х совершил государственный переворот, а Франция совершила революцию»[231].

Тьер также писал, что, будь монарх умнее и уступчивее, революции бы не случилось. Даже самые маленькие уступки могли бы сохранить режим Реставрации: «Все говорили, что с честными выборами, парламентским большинством, чьи решения соблюдались бы, министерством, избранным парламентским большинством, и независимой прессой, все были бы свободны, достаточно свободны. Большего никто не требовал»[232].

Игнорирование мнения депутатов французского парламента явилось, по мнению Тьера, роковой ошибкой режима Реставрации: «Что означают эти слова: не нужно быть похожими на режим Реставрации? Ничего, кроме того, что нужно избежать всех его ошибок. Каковы эти ошибки, господа? До того как установился режим Реставрации, Франция испытала на себе опыт Революции и Империи. Во Франции были превосходные законы, законодательство — творение сорока лет новой жизни, результатом этого стало рождение свободных людей. У Франции еще была четкая административная система. Так чего же не хватало? Настоящей представительной монархии <…> которая единственно могла бы обеспечить благополучие процветающего и спокойного государства. Власть, которая предшествовала режиму Реставрации, оставила в нашем законодательстве радикальный след, заключавшийся в том, чтобы никогда не давать Франции возможность иметь свой парламент <…> Режим Реставрации пренебрег парламентским большинством. В этой единственной ошибке заключаются все ошибки, и именно чтобы наказать этот режим, произошла революция. Какова в таком случае серьезная ошибка, которую следовало избежать? Не нарушать принцип парламентского большинства — большинства, которое является не чем иным, как выражением принципа народного суверенитета. Следовало принять этот принцип…»[233], — отметил Тьер 29 ноября 1832 года.

В своих выступлениях того времени Тьер не раз обращался к историческому опыту Франции. Он отмечал: «…три опыта были получены нами: республиканский опыт не удался, Империя была случайностью, возврат к ней невозможен; представительная монархия, основывающаяся на божественном праве, на силе из-за рубежа, была изобличена в лицемерии и в обмане; она (такая представительная монархия. — Примеч. И.И.) не смогла удержаться. Теперь мы испытываем представительную монархию, основанную на <…> принципе, без которого пал режим Реставрации. Именно на принципе взаимного договора (между монархом и нацией. — Примеч. И.И.) основана новая монархия. В самом деле, нет никого, кто думает, что Хартия сегодня могла бы быть отнята, как это думали при Реставрации»[234].

Тьер в своем труде «Монархия 1830 года» написал, что действия короля Карла X «поставили важный вопрос: независим или нет король от парламентского большинства в палатах? Может ли он назначать министров вопреки этому большинству?»[235]. Он сделал вывод, что режим Реставрации «это не представительная, а консультативная монархия. Все сводится к подаче ремонстраций»[236]. Таким образом, главное требование Тьера — король должен следовать воле парламентского большинства.

Цель Июльской революции 1830 года Тьер видел только в том, чтобы, сохранив монархическое устройство государства, поменять правительство, главу государства, который признал бы требования либеральной оппозиции: «…в стране, где земля полностью распределена, общественные обязанности разделены между всеми поровну, в гражданском кодексе царит равенство; где уголовные законы умеренны и гуманны, где существует Хартия и двухпалатный парламент с ежегодным вотированием бюджета, где единственное различие — различие между избирателем, депутатом, пэром <…> так что же здесь менять? <…> единственное — подавить волю короля и сохранить монархию»[237].

Но сделать это можно было, только сменив династию. Вот почему Тьер был сторонником Орлеанской династии: «…чтобы эта чисто политическая революция, касающаяся одного только правительства, оказалась полноценной, необходимо было сделать больше, чем поменять короля; надо было поменять династию, перейти от одной ветви к другой; отвергнуть Генриха V, который был легитимен, ради герцога Орлеанского, который не был легитимен и который мог искать свою легитимность лишь у нации»[238].

Адольф Тьер особо подчеркивал, что к 1830 году политическая система Франции уже полностью сформировалась и поэтому не требовала существенных изменений. «И вот господа! Можно было сказать в 1789 году, когда следовало разрушить феодальный строй; можно было сказать в 1800 году, когда следовало на руинах феодального строя построить новый строй, можно было тогда сказать: следует изменить систему. Но сегодня, после стольких потрясений, после Революции, после Наполеона, после пятнадцати лет представительного правления, сказать, что система нуждается в изменениях, означает не признавать усилий такого количества поколений, истощенных переделыванием нашей конституции. Нет, господа, систему надо совершенствовать, но делать это медленно»[239], — настаивал Тьер 31 декабря 1831 года.

Революция 1830 года, по мнению Тьера, стала логическим завершением Французской революции 1789 года: «Я — убежденный сторонник того, что называют Революцией, и я нашел в этом Кабинете министров только людей, которые разделяют мое убеждение <…> Для меня Революция началась в 1789 году и закончилась на самом деле только в 1830 году; ибо только лишь в 1830 году Франция получила представительную монархию, которая и была целью этой революции…»[240].

Тьер отмечал особый характер Июльской революции, ее отличие от Французской революции 1789 года. Он полагал, что задачи революции 1830 года совсем иные, чем у революции конца XVIII века: «Мы говорили, что мы не находимся в 1789 году, что мы не думаем разрушать плохую администрацию, ошибочное и противоречащее времени и нравам правительство; что мы только хотели усовершенствовать администрацию, которая была результатом Революции и Империи; что нашей целью было усовершенствование, а не потрясение, что справедливый социальный порядок был установлен Гражданским кодексом; несомненно, следовало провести некоторые изменения в нем»[241].

Проводя сравнение революций 1830-го и 1789 годов уже как историк Французской революции 1789 года, Тьер указывал: «Нынешняя революция не похожа и ни в чем не должна быть похожа на свершившуюся 40 лет назад революцию; что ее цель, средства, дух — все должно быть разным. К счастью, вся страна это сегодня поняла. Благодаря правительству, королю, народу наша революция не пролила кровь»[242]. Подчеркивая мирный характер Июльской революции 1830 года, он развил свою мысль: «Революция 1830 года примирила все режимы и партии. Она ничего не разрушила, кроме династии, кроме отмены некоторых ограничений для осуществления наших политических прав. Она установила нормальную работу наших институтов, парализованных свергнутой династией. В управлении она лишь продолжила дух улучшения»[243].

Таким образом, революция 1830 года не могла расколоть страну, как это было в 1789 году: «Революция 1830 года не могла встретить такой враждебности и озлобленности. Первый день сражений избавил ее от династии; это сделано, и она больше никого не обезоружила, не ограбила. В 1830 году у духовенства не отбирали имущество, а у помещиков Юга и Вандеи — землю, титулы, их право на феодальные повинности крестьян; у подозреваемых не конфисковали имущество и их не высылали из страны. Ничего похожего на 1789 год»[244].

Тьер отмечал ограниченный характер преобразований, отсутствие острой борьбы между различными социальными группами. Поскольку революция носила достаточно мирный характер[245], то поэтому и не должно быть серьезного раскола в обществе, полагал он. Это позволяло надеяться на дальнейшее «поступательное» развитие Франции без насилия и потрясений. «Обещанием Июльской революции было не начинать снова революцию 1789 года с ее крайностями»[246], — настаивал Тьер.

Отношение нового режима к оппозиционным политическим силам Франции Тьер определил двумя словами: «милосердие и законность»[247]. Он пояснял: «Революция 1830 года была милосердной. То есть в Париже, как и в провинциях, она должна позволить всем воспользоваться преимуществами законов; говорить, писать, отмечать религиозные церемонии. Это значит, что по всей Франции революция позволит газетам любой направленности осыпать ее самыми грубыми оскорблениями, распространять неверные новости и доктрины…»[248]. По мысли Тьера, новое государство должно было основываться на либеральных принципах, а значит, все должны иметь возможность свободно выражать свое мнение, «позволить критиковать, лгать, бравировать, ненавидеть, проклинать; позволить каждому исповедовать свою веру, даже если она вредит вашему существованию и процветанию»[249].

Тьер обещал соблюдение этих прав всем политическим силам в стране, в том числе и легитимистам, и республиканцам. Правительство Июльской монархии действительно обещало всем политическим группировкам возможность воспользоваться своими правами и политическими свободами: «Мы оставили всем партиям право воспользоваться законами, ведь только законы завершают революции»[250]. По мнению Тьера, установление порядка было неразрывно связано с принятием законов.

В книге «Монархия 1830 года» Тьер употребил выражения «законная» и «легитимная революция». Он поставил важный вопрос: может ли революция вообще быть «законной»? Его ответ — да, некоторые революции могут быть законными, и такой была Июльская революция 1830 года: «Законность революции 1830 года определяется политической необходимостью, которая стала ее причиной»[251]. Отвечая своим политическим оппонентам, утверждавшим, что новый монарх не был легитимен, Тьер утверждал, что легитимность монарха заключена в воле нации. А эта воля находит подтверждение в том, что население Франции послушно платит налоги, записывается в Национальную гвардию и посылает депутатов в парламент.

На наш взгляд, Тьеру все же не удалось опровергнуть фундаментальный тезис своих оппонентов в «незаконности» Июльской революции. К тому же он не упомянул о том, что из 430 депутатов на заседании присутствовали только 252 парламентария, когда принималась новая Хартия, и только 219 депутатов голосовали за пересмотр Хартии 1814 года[252].

Значительное место в книге «Монархия 1830 года» занимают размышления о праве нации на революцию. «Когда электорат управляется в духе, противоречащем его интересам, нуждам и высказываемым пожеланиям, он имеет право сбросить это правительство»[253]. Использование Тьером слова «электорат» знаменует важное изменение в его политическом дискурсе по сравнению с периодом самой революции 1830 года. Тогда в его газетных статьях в подавляющем большинстве случаев фигурировало слово «народ». Электоратом во Франции того времени являлась немногочисленная прослойка зажиточных земельных собственников, промышленной и финансовой буржуазии, составлявшая относительно невысокий процент по отношению ко всему населению Франции. Таким образом, с 1830 года только за небольшой группой крупных собственников Тьер признавал право свергнуть правительство (в том числе и путем насильственных действий). Остальным жителям Франции он отказывал в праве «сбросить это правительство», в праве на «законную революцию».

Важным итогом, достижением Июльской революции 1830 года Тьер считал тот факт, что при Луи-Филиппе представительная монархия стала реальностью, а не иллюзией, как это было при Карле X[254]. Он утверждал: «Господа, мы долго желали представительного правления как гарантии покоя и свободы для нашей страны. У нас долго была лишь его видимость, наконец, мы получили реальное представительное правление»[255]. Тьер также отмечал, что «при последнем правительстве у нас был аппарат представительного правительства; были палаты, их слушали, когда у тех было одинаковое с правительством мнение. Но когда в 1829 году это раболепие закончилось, последовало восьмое августа (8 августа 1829 года Карл X назначил Полиньяка премьер-министром Франции. — Примеч. И.И.), а затем и революция»[256].

По убеждению Тьера, с восшествием на престол нового монарха, Луи-Филиппа Орлеанского, ситуация изменилась. Тьер утверждал 1831 году, что «новый король не рассматривал нашу Хартию как подаренную им, но он рассматривал себя как сторону, связанную договором, которая не может его изменить без воли всех сторон, то есть двух палат; считал обязательным обращаться к парламентскому большинству в палатах по всем вопросам, и чтобы что-то получить был обязан договариваться с парламентским большинством посредством министерства, сформированного в его рядах»[257].

В 1834 году Тьер отмечал: «Скажут ли вам эти министры (назначенные при Июльской монархии. — Примеч. И.И.), как министры Реставрации:

“Король нас назначил. Вы можете отклонить тот или иной закон, но нас назначили, и мы останемся министрами”. Нет, господа, они вам скажут: “Король нас назначил, но мы будем просить поддержки у палат. Лишите нас этой поддержки ясно и недвусмысленно, и мы уйдем в отставку”. Представительная монархия оформилась во Франции в тот день, когда министры стали опираться не только на назначение короля, но также стали просить поддержки у палат»[258]. «Вот тот принцип, — говорил он, — который вскрывает разницу между представительным правительством Карла Х и представительным правительством Луи-Филиппа, разницу между иллюзией и реальностью»[259].

Одновременно Тьер подчеркивал, что приглашение на трон либерального правителя не было единственным изменением в Хартии: «Эта исключительно политическая революция содержала в себе и другие изменения: моментально была снята масса ограничений, которые без революции могли быть отменены лишь со временем. Также убрали статью 14, что позволило дать палатам законодательную инициативу снизить возраст депутата с 40 до 30 лет, а возраст электората — с 30 до 25 лет; понизить выборный ценз для депутата с 1000 до 500 франков, а ценз электората с 300 до 200 франков; расширить полномочия местных органов власти в провинциях, учредить институт Национальной гвардии; внести изменения в текст Хартии. Короче, одним росчерком пера добились того, на что потребовались бы годы»[260].

По мысли Тьера, основными чертами представительной монархии являлись: во-первых, наследственный и обладающий неприкосновенностью король; во-вторых, ответственные перед парламентом министры; в-третьих, наличие двухпалатного парламента; в-четвертых, ежегодные голосования по налогам; наконец, в-пятых, свобода прессы[261].

Особое место во взглядах Тьера на представительную монархию занимал принцип парламентского большинства в палатах, который он определял как «выражение принципа народного суверенитета»[262]. Этот принцип, по его мнению, должен был являться основополагающим для развития системы парламентаризма при Июльской монархии: именно палаты большинством голосов указывают королю на министерство, которое король должен назначить по представлению палат, доверив ему руководство страной. Это министерство должно быть ответственным перед палатами, которые его избрали (élire): «Мы говорим, что к мнению палат всегда нужно прислушиваться <…> граждане посредством своих представителей обсуждают свои дела — депутаты назначают (nommer) министров в результате своего влияния на власть»[263]. В данном случае речь идет о министерской ответственности, которая основана на принципе парламентского большинства. Если большинство высказывается против министерства, последнее должно уйти.

Для либерала Тьера значение палат в политической системе Франции было крайне важным фактором политической жизни его страны. Не случайно он написал: «Ради принципа парламентского большинства стоило сделать революцию, сбросить с трона одного и посадить другого»[264]. Тьер считал, что при представительном правлении «никакой важный политический законопроект не может быть принят, если его не обсуждают в палатах»[265].

Институт наследственного пэрства — еще одна дискуссионная проблема 30-х годов XIX века. Надо сказать, что согласно статье 23 Хартии 1814 года назначение пэров Франции принадлежало королю, их количество было неограниченным, и король мог назначать их пожизненно или по наследству на свое усмотрение. Согласно статье 68 Хартии 1830 года, принятой 14 августа 1830 года, вышеназванную статью 23 следовало пересмотреть в 1831 году[266]. 27 августа 1831 года премьер-министр Франции Казимир Перье предложил законопроект, по которому за королем сохранялась исключительная привилегия выбирать пэров, не ограничивая их числа, но отменив при этом наследственность. Отмена наследственного звания пэра вызывала наибольшие споры в обществе. Большая часть депутатов (включая и самого Казимира Перье) лояльно относилась к идее наследственного звания пэра. Но, как писал депутат А. Калмон, современник тех событий, ее отмены «требовал народ в своих манифестациях»[267]. Главе правительства было сложно через четырнадцать месяцев после Июльской революции защищать положение о наследственности палаты пэров. Поэтому Казимир Перье был вынужден пойти навстречу этому требованию.

Адольф Тьер в своей речи в палате депутатов 3 октября 1831 года защищал идею наследственного пэрства, от которой правительству под давлением народных масс пришлось отказаться. При этом он ссылался на английский опыт как на идеальный тип правления, который «соединил дух последовательности и постоянство аристократии с энергией демократии». Вывод Тьера сводился к необходимости наличия в политической системе Франции «посредника между монархией и демократией», которого он видел в палате пэров. Однако из его выступлений остается непонятным, почему палата пэров должна была оставаться именно наследственной — на этот вопрос Тьер так и не ответил.

Тем не менее Тьер настаивал на необходимости принятия закона о наследственности палаты пэров. В противном случае, считал он, Июльская монархия может пойти по пути американской политической системы, что, по его мнению, было неприемлемо для Франции[268]. Между американской и английской системами французский либерал отдавал предпочтение последней, так как считал ее проверенной и доказавшей свое превосходство в течение длительного времени. Американская система еще не продемонстрировала свою прочность, считал Тьер. К ее недостаткам он относил прежде всего то, что в Америке «вся исполнительная власть зависела от результатов выборов».

Адольф Тьер, призывая следовать английской модели политического устройства, был непоследовательным, так как не учитывал, что в Великобритании, которая казалась ему идеалом политического устройства[269], уже в 1832 году был принят «Акт о реформе», по которому голосовал каждый тридцатый британец[270]. В то же время во Франции вплоть до свержения Июльской монархии голосовал только один из 155–165 французов[271]. Разрыв между так называемой pays réel (все население) и pays légal (граждане, имевшие право выбирать) был колоссальным.

Необходимо отметить, что в представлениях Тьера представительная монархия была неразрывно связана с цензовыми выборами: «Следуя вашей логике, каждый индивид в силу своего существования составляет часть общества и в силу своего существования имеет право быть избирателем <…> Я повторяю, мы не считаем, что он является избирателем по праву. Избирателем является тот, кто полезен своей стране. Избирателями могут быть только те, кого страна посчитает полезным и кого страна объявляет таковым в соответствии с законом. В обществе 33 миллиона индивидов. Вероятно, нельзя их всех собрать, ибо одну часть составляют люди, лишенные политических прав. Другую часть составляют в том числе шахтеры, недееспособные старики, люди, у которых нет будущего, просвещенности, которые, обливаясь потом, едва сводят концы с концами — эти люди не могут быть допущены к осуществлению избирательных прав, общество их отвергает. Вы называете это ограничением, мы называем это принципом полезности <…> общество объявляет избирателями тех, кого оно считает способным, и никого другого»[272].

Фраза Тьера, указывающая на уровень образования, просвещенности, по-видимому, означает, что он склонялся к идее голосования «талантов», на чем будет настаивать уже в 40-е годы XIX века. Всеобщие выборы пугали его, так как судьба страны зависела бы от необразованных людей, не имеющих политической культуры, подверженных влиянию собственных эмоций и речей демагогов.

Тьер высказывался за те изменения в избирательной системе, которые произошли в 1830 году: «Снижение возраста до 25 лет, а ценза до 200 франков удовлетворило всех здравомыслящих людей, исключая сторонников всеобщих выборов; эти цифры были зафиксированы самой оппозицией в 1830-е годы»[273]. Но он выступал категорически против еще большего увеличения числа избирателей и проведения в будущем избирательной реформы: «Не цифрами решается подобный вопрос, а осторожностью, знанием своей страны. Осторожные люди, которые хотят вести свою страну по пути свободы, знают, что по этому пути идут только шаг за шагом, вначале дают ей одну степень свободы, а потом, когда она сможет ее выдержать, ей дают другую степень свободы. Это проверяется не ранее, чем через три года <…> На настоящий момент число избирателей нам кажется достаточным, было бы неосторожно бесконечно расшатывать основы общества»[274].

Свое нежелание расширять избирательный корпус Тьер объяснял прежде всего недостатком образования соотечественников. По его мнению, это приводило к отсутствию просвещенности, что в свою очередь необходимо для того, «чтобы интересоваться политическими вопросами»[275]. Он считал, что преимуществом действовавшей избирательной системы являлась стабильность режима: «…пока власть находится у среднего класса, который хочет порядка, потому что он все потерял бы при беспорядке, нет опасности для Революции и для Июльского правительства <…> Вы хотите забрать власть у мудрых и умеренных классов, чтобы ее получили неспокойные и пылкие классы…»[276].

Адольф Тьер боялся, что если каждый француз будет участвовать в голосовании, то правительство будет всегда «составляться исходя из пристрастий одного дня»[277]. 15 апреля 1833 года он заявил в парламенте, что «бедные классы <…> являются главной опорой любого правительства» и тотчас же добавил: «…так как они поставляют солдат государству и формируют большую часть налогоплательщиков»[278]. Но Тьер отказывал им в участии в политической жизни страны: «Надо все делать для бедных, кроме того, как давать им решать важные вопросы»[279]. Таким образом, его позиция в этом вопросе была скорее консервативной, он постоянно выступал против расширения избирательного корпуса.

Еще одной важной проблемой является отношение Тьера к проблеме народного и теократического суверенитета. В первую очередь необходимо отметить, что он отрицал правомерность теократического суверенитета — то есть суверенитета, основанного на божественном происхождении власти монарха: «Представительная монархия, основанная на принципе божественного права, с правительством, которое опиралось на ультрамонтанство[280], заграницу, была невозможна…»[281].

Также негативно Тьер относился и к идее народного суверенитета. Он утверждал: «При Реставрации монархия находилась под влиянием злых намерений, под игом одной партии, партии прошлого. Эта партия, которую называют ультрароялистской, говорила, что над Хартией существует суверенитет, который мог аннулировать саму Хартию <…> Сегодня у нас есть партия, которая нам говорит, что наряду с суверенитетом Хартии существует другой суверенитет <…> партия, которая хотела бы, как ультрароялисты, каждый день изменять избирательный закон; партия, которая также требует тайных обществ, которая требует от вас развязывания войны <…> партия, которая говорит нам, что революция была совершена исключительно ею и для нее; партия, которая требует от вас пролития крови (имеются в виду республиканцы. — Примеч. И.И.)»[282].

Адольф Тьер называл народный суверенитет «народным абсолютизмом», сравнивая его с королевским абсолютизмом: «…мы отвергаем принцип народного абсолютизма, такого же опасного и необоснованного, как королевский абсолютизм…»[283]. Он признавал только принцип национального суверенитета: «Что касается национального суверенитета, мы его признали, и всегда будем признавать. Именно на принципе национального суверенитета основан трон…»[284].

В своих выступлениях Тьер часто ставил знак равенства между народным и национальным суверенитетами, называя народный суверенитет национальным, поскольку, как он считал, «слово “национальный” включает в себя все части общества…»[285]. На самом деле Тьер лукавил, подменяя принцип народного суверенитета принципом национального суверенитета. Под национальным суверенитетом он понимал только электорат, так называемую pays légal, которая обладала правом избирательного голоса: «…палаты формируют национальный суверенитет»[286]. Иными словами, вся власть должна была принадлежать не pays réel (все население), что предполагал народный суверенитет, а только pays légal (граждане, имевшие право выбирать).

Главным достижением Июльской монархии, как уже отмечалось, Тьер называл окончательное утверждение во Франции представительного правления. Это, по его мнению, идеальная форма правления, которая позволяла надеяться на мирное и поступательное развитие Франции. В то же время существенной особенностью Тьера как либерального политика было то, что он склонялся не просто к представительной монархии, но скорее даже к парламентской монархии, то есть шел дальше многих французских либералов в своих политических требованиях. Следует заметить, что многие идеи Тьера о характере французской политической системы созвучны представлениям левого либерала старшего поколения Бенжамена Констана, изложенным в его трактате «Политические принципы»[287]. Это и двухпалатный парламент с наследственной палатой пэров, и политически весомая нижняя палата, национальный суверенитет и внимание к роли общественного мнения в политической системе. Таким образом, допустимо заключить, что с точки зрения государственного строительства в начале 30-х годов XIX века Тьер был носителем леволиберальных взглядов.

Взгляды Адольфа Тьера по вопросу о политической системе во Франции серьезно отличались от правых либералов, идейным вдохновителем которых был Франсуа Гизо. Так, Гизо считал, что король имеет право назначать министров, лишь считаясь с мнением палат, но не подчиняясь воле большинства. Напротив, Тьер был убежден, что король обязан следовать воле парламента, а Кабинет министров должен отчитываться за свои действия не перед королем, а перед парламентом. Таким образом, он отводил королю очень ограниченные властные полномочия.

Также существенными были расхождения Адольфа Тьера с Франсуа Гизо и по вопросу о роли короля в управлении государством. Во взглядах Тьера, отдававшего парламенту главную роль, позиция Гизо означала иллюзорность представительного правления, «консультативную монархию», в которой «все сводилось к подаче ремонстраций»[288].

От этого типа монархии, как считал Тьер, Франция отказалась в 1830 году, и именно в этом для Тьера заключался смысл Июльской революции. Можно предположить, что для него поэтому было не столь важно, утвердилась ли бы во Франции парламентская монархия или парламентская республика во главе с президентом, но в которой управлял бы именно парламент.

Необходимо также отметить еще одну важную особенность воззрений Тьера. Так, он считал, что с восшествием на французский престол Луи-Филиппа в стране установилась представительная монархия парламентского типа, при которой парламентское большинство формировало ответственное перед парламентом министерство — это видно из его парламентских выступлений. Поэтому Тьер полагал, что реформирование политической системы во Франции закончено и все цели Июльской революции 1830 года были достигнуты. Но он ошибался. Согласно статьям Хартии 1830 года — основного документа страны — министерство было ответственно только перед королем (статья 12)[289], а принцип парламентского большинства в Хартии 1830 года не был записан. Иными словами, с точки зрения вопросов государственного устройства Хартия 1830 года была практически точной копией Хартии 1814 года. Механизмы взаимодействия между нацией и королем остались прежними.

Адольф Тьер понял ошибочность своих представлений о состоянии политической системы Июльской монархии только в 1836 году, когда, возглавив правительство, он осознал, что принцип «король правит, но не управляет» в действительности не работает. По логике Тьера, управлять должен был премьер-министр (то есть сам Тьер), которого поддерживало парламентское большинство и перед которым глава Кабинета министров был ответствен. Однако практика показала, что король Луи-Филипп стремился проводить самостоятельную политику, отличную от взглядов своего главного министра (это отчетливо проявилось во внешней политике). В конце концов, Тьер был отправлен в отставку без вотума недоверия палат к его правительству. Почти такая же ситуация повторилась в 1840 году, когда он во второй (последний) раз возглавил правительство Июльской монархии. Несоответствие между сложившейся практикой и политическими ожиданиями Тьера станет большим разочарованием для него и предопределит дальнейшую эволюцию его взглядов на французскую политическую систему в 40-е годы XIX века.

Чем объяснить тот факт, что А. Тьер в первой половине 30-х годов XIX века не понимал, что на практике его политическая концепция («король правит, но не управляет») на самом деле не была осуществлена? Действительно, до 1836 года казалось, что управляет премьер-министр, а не король. Но это можно было объяснить скорее харизмой премьер-министров Казимира Перье и Виктора де Бройля, умевших навязать королю правильные с их точки зрения решения. Возможно также, что взгляды самого короля были идентичны воззрениям этих крупных консервативных либералов. Кроме того, Казимир Перье и Виктор де Бройль имели непререкаемый авторитет среди политической элиты Франции, и им по всем вопросам оказывало поддержку твердое парламентское большинство.

Таковы были представления Тьера о политической системе Июльской монархии. Она казалась ему идеальной для реализации главных либеральных ценностей этого времени — свободы, стабильности и порядка, а также парламентского правления и национального суверенитета.

§ 2. «Человек порядка» (1831–1836)

Первое десятилетие после Июльской революции 1830 года вошло в историю Франции как эпоха непрекращающихся бунтов, волнений и беспорядков. «Редко какому режиму так угрожают», — написал о тех днях современный французский историк Жан Тюлар[290].

Главными оппонентами Июльской монархии — нового политического режима, установившегося в результате Июльской революции 1830 года, — стали легитимисты и республиканцы. Легитимисты, сторонники свергнутой династии Бурбонов, не могли смириться с потерей трона и стремились восстановить утерянную ими власть. Республиканцы считали, что либералы украли у них победу, ведь на баррикадах с войсками Карла X сражались именно сторонники республиканцев. Оценивая первые годы нового режима, Тьер вспоминал: «Карлисты (сторонники Карла X. — Примеч. И.И.) действуют на юге, республиканцы и бонапартисты — в Париже, они организуют восстания, в армии не подчиняются командирам; руководители низших звеньев не подчиняются вышестоящим начальникам, происходит упадок в промышленности, растет количество банкротств, временная безработица, нищета рабочих, общее сопротивление уплате налогов <…> ибо народ убежден, что результат любого политического изменения — это уменьшение общественных тягот»[291]. Сложная внутриполитическая ситуация, сложившаяся во Франции в первые годы Июльской монархии, привела к актуализации идеи о необходимости установления порядка в стране.

В первые годы Июльской монархии во французском парламенте выделились две политические группировки либералов, которые условно определялись как «партия движения» (левые либералы) и «партия сопротивления» (правые либералы). Сторонники «движения» являлись немногочисленной группой, в которую входили Жак Лаффит, генерал Лафайет и Одилон Барро. Приверженцы этой группы выступали за продолжение реформ, рассматривая Июльскую революцию 1830 года лишь как исходную точку в реформировании политической системы Франции. Подавляющее большинство парламентариев относилось к сторонникам «сопротивления». В эту группировку входили Казимир Перье, Франсуа Гизо, Андрэ Дюпэн и другие видные политические деятели того времени. Они считали, что принятие Хартии 1830 года завершило перестройку политической системы во Франции, поэтому они противились дальнейшим изменениям в общественной жизни. Для борьбы с оппозицией, не согласной с ограниченным характером проводимых реформ, они избрали жесткий внутриполитический курс, названный политикой «сопротивления» (предусматривавший жестокое подавление любых беспорядков), проводником которого стал глава правительства и одновременно министр внутренних дел (с 1831 по 1832 год) Казимир Перье. Именно эта политическая группировка выдвинула на первый план тему порядка в общественно-политической жизни Франции.

Немного позднее «партия движения» и «партия сопротивления» трансформировались в целый ряд династических группировок либералов, принципиально не отличавшихся друг от друга. Поэтому деление палаты депутатов на группировки представляется довольно условным. Как отметил французский историк Луи Жирар, «не существовало организованных партий, были лишь отдельные группки, которые формировались вокруг сильных личностей. Масса депутатов, вышедшая из сельских округов, не имела четкой политической ориентации; она колебалась между нестабильной популярностью оппозиционеров и благосклонностью министров»[292].

Серьезным испытанием для нового режима стали крупные волнения, произошедшие в Париже 14 и 15 февраля 1831 года. Поводом послужила похоронная процессия, устроенная легитимистами в церкви Сен-Жермен л’Оксерруа в память о годовщине со дня убийства герцога Беррийского, произошедшего в 1821 году. По договоренности с властями разрешалась только заупокойная месса, и никакой процессии или церемонии не предполагалось. Однако большое число дорогостоящих экипажей, движущихся от Лувра в сторону церкви, привлекло внимание парижан. Те из горожан, которым посчастливилось проникнуть внутрь церкви в тот день, обнаружили, что в ней помимо портрета претендента на трон от Бурбонов — сына герцога Беррийского имелись корзинки для сбора средств на лечение раненых солдат, которые защищали Бурбонов в период Июльской революции 1830 года. Оскорбленные таким поступком, некоторые парижане попытались убрать эти корзинки. Симпатизировавшие династии Орлеанов парижане стали опрокидывать сиденья в церкви. Другая группа горожан решила позвать на помощь национальных гвардейцев, чтобы разогнать собравшихся в церкви роялистов. Однако префект департамента Сены и префект полиции, оба видных либерала, даже не пытались остановить взбесившуюся толпу, а местный мэр — один из наиболее заметных творцов революции 1830 года — сам приказал сбросить крест с церкви Сен-Жермен л’Оксерруа, полностью разрушенной в тот день[293].

Инцидент в церкви между легитимистами и сторонниками Июльской монархии, недовольными самим фактом этой похоронной процессии, спонтанно перерос в беспорядки по всему Парижу. Другие церкви также подверглись нападениям[294]. Примечательно, что эти погромы были организованы сторонниками Июльской монархии, желавшими таким странным способом еще больше утвердить Июльскую монархию и показать всем легитимистам их непопулярность во Франции[295].

На следующий день, 15 февраля, был до основания разрушен дом архиепископа Парижского, симпатизировавшего Бурбонам. Когда эти бунты обсуждались на заседании палаты депутатов 18 февраля 1831 года, то вся ответственность была возложена на самого архиепископа, который разрешил провести эту похоронную процессию. Проправительственная пресса и депутаты французского парламента назвали эти события провокацией легитимистов.

Однако Адольф Тьер оказался свидетелем разграбления дома архиепископа Парижского. Он добрался до дома прелата в тот момент, когда Араго, командующий Национальной гвардией, привел туда солдат и попытался остановить разграбление. Вместо того чтобы помочь Араго справиться с бесчинствами толпы, Тьер представился помощником главы правительства Лаффита и приказал гвардейцам не вмешиваться. Таким образом, Тьер позволил толпе, симпатизировавшей Орлеанам, до основания разрушить дом архиепископа.

Неоднозначная реакция Тьера на бунт в феврале 1831 года характеризует этого политика как прагматика, использующего любые средства для утверждения Июльской монархии — нового режима во Франции, созданного с большим трудом, но который отвечал идеалам Тьера о представительной монархии. Тьер считал, что в некоторых обстоятельствах революционный пыл может быть даже полезен для утверждения политического режима. По всей видимости, он хотел показать легитимистам и симпатизировавшим им деятелям католической Церкви их непопулярность во Франции, то, что простой народ их ненавидит. Поскольку гнев парижан был обращен против врагов Июльской монархии — легитимистов, то Тьер, вероятно, посчитал возможным не принимать участия в этих столкновениях. Французские либералы были недовольны действиями Тьера в доме архиепископа, поскольку, отдав приказ гвардейцам не вмешиваться в этот конфликт, Тьер продемонстрировал французскому обществу неспособность правительства пресечь беспорядки в Париже[296].

Нестабильность политической обстановки заставляла Тьера серьезно задуматься о проблеме установления порядка во Франции: «Сразу после Июльской революции нашей обязанностью было умерить революцию. В самом деле, опасность была для порядка, но не для свобод. Все свободы воцарились»[297], — заявил Тьер в парламенте. Он четко указал на то, что вызывало тревогу и серьезную озабоченность всех французских либералов: «…знаете, чего мы боимся? Беспорядка»[298].

Отчасти эту ситуацию Тьер объяснял предоставленными свободами: «В начале революции, — отмечал он, — не было карлистов; никто не знал, кто это такие, их нигде не видели, они не появлялись на выборах, они не писали. Сегодня их можно найти везде; они пишут, даже оскорбляют правительство <…> Год назад они были куда менее дерзкими, я это знаю, менее вызывающими. Они хотели знать, предоставим ли мы на самом деле равный закон для всех, будет ли реальной свобода прессы, выборов, отправления культа»[299]. Вероятно, Тьер, видя, что предоставленные свободы вызывают рост оппозиции, мог думать о возможном ограничении этих свобод. Так, в одной из своих речей он сказал: «Знаете ли вы, что порядок так же важен, как и свобода. Среди людей, которые беспокоятся за порядок, и теми, которые волнуются за свободу, я полагаю, что здравый смысл и разум на стороне тех, кто беспокоится за порядок; ибо свобода в стране существует»[300].

Уже в 1831 году начинает происходить определенная трансформация взглядов Тьера. Если раньше он больше оперировал понятием свободы (свобода прессы была для него как журналиста решающей в оценках двух режимов), то, став политиком, все больше стал задумываться о порядке, о методах воздействия на оппозицию. Его размышления сфокусированы на способах подавления беспорядков. «Надо как следует подавлять восстания…»[301], — подчеркивал Тьер.

Важно отметить, что А. Тьер рассматривал умение подавлять восстание как необходимое условие «хорошего управления», и это он говорил уже в 1831 году, почти сразу после своего участия в революции. Он также размышлял о том, как правительство может противостоять заговорам оппозиции: «Когда замышляют, надо собраться, создать главный комитет, правительство, найти главаря; всегда есть болтуны; одни хотят, другие не хотят, в конце концов, все раскрывается…»[302].

Спустя месяц после беспорядков в Париже 14–15 февраля 1831 года, 13 марта 1831 года было сформировано новое министерство под председательством Казимира Перье. Он согласился занять этот пост, а также возглавить Министерство внутренних дел при условии, что его политика «сопротивления», заключавшаяся в первую очередь в подавлении любых выступлений оппозиции, будет принята. Во внутренней политике это означало применение к демонстрантам и оппозиции вообще любых мер принуждения, разрешенных законом.

Из переписки с доверенным лицом Тьера, немецким бароном Котта фон Коттендорфом, хорошо видно, что Адольф Тьер одобрил курс К. Перье. Тьер восхищался его умением жестко пресекать любые беспорядки (ярким примером служит кровавое подавление Лионского восстания 1831 года). Тьер также восторгался организаторскими талантами Казимира Перье, поскольку тот, в отличие от предыдущего премьер-министра Лаффита, был в курсе деятельности всех министерских департаментов, лично общался со всеми послами и своими агентами. Он просил палату депутатов о доверии к своей программе, постоянно поддерживал связь с парламентским большинством и тем самым олицетворял собой парламентское правительство.

Таким образом, Адольф Тьер поддержал курс «партии сопротивления» и стал ее сторонником. Уже в августе 1831 года Тьер публично высказался в парламенте за политику «сопротивления», проводимую министерством Казимира Перье и выражавшуюся в отказе от любых социальных и политических реформ, а также в подавлении выступлений оппозиции.

Несмотря на то что народ, по мнению Тьера, отдавал предпочтение людям «движения», то есть либералам-реформаторам, он был убежден, что «настанет день <…> когда будет потревожена процессия, нарушено проведение голосования, в этот день человек “движения” для некоторых патриотов будет цениться меньше, чем человек “сопротивления”»[303].

Эта фраза означала, что установление порядка, которое ассоциировалось с «партией сопротивления», к 1831 году стало для Тьера более актуальной проблемой, чем дальнейшее проведение политических реформ, требуемых немногочисленной «партией движения». Если раньше он был связан с левыми либералами, такими как Жак Манюэль, Шарль Этьен и Жак Лаффит, помощником которого Тьер был до этого времени, то после волнений в Париже в 1831 году он принял сторону правых либералов, главой которых на тот момент был Казимир Перье. Можно сказать, что беспорядки в Париже в феврале 1831 года явились важным фактором в эволюции политических взглядов Тьера в сторону идеи порядка.

Далеко не последнюю роль в этом политическом выборе Тьера сыграла харизма Перье, ставшего для Тьера в каком-то смысле негласным наставником в политике. Доподлинно неизвестно, какие отношения связывали этих двух крупных политических деятелей Июльской монархии, но из личных бумаг Тьера становится понятным, что он пристально следил за всеми действиями нового главы правительства и думал, как бы он сам действовал в той или иной ситуации, с которой сталкивался К. Перье[304]. По примеру Перье, жестоко подавившего Лионское восстание ткачей в 1831 году военными частями под командованием маршала Н. Сульта, через три года Тьер повторит этот опыт, не менее жестко подавив Лионское восстание 1834 года с помощью армии. Стоит отметить, что уже во время волнений 5–6 июня 1832 года, вызванных похоронами генерала Ламарка, Адольф Тьер предлагал использовать вооруженную силу для их подавления и советовал королю не колебаться и принять «суровые меры, единственно эффективные в подобном случае»[305].

Неожиданная смерть Казимира Перье от холеры в конце апреля 1832 года поставила перед властью много проблем. Король Луи-Филипп не мог так же успешно, как Перье, осуществлять административный контроль и умело проводить жесткую линию во внутренней политике. Наконец, 10 октября 1832 года было сформировано новое министерство под председательством маршала Н. Сульта. Главную роль в этом министерстве играли доктринеры (группировка правых либералов), Виктор де Бройль (возглавил Министерство иностранных дел) и Франсуа Гизо (стал во главе Министерства народного образования и культов), а также Адольф Тьер, занявший в новом правительстве пост министра внутренних дел. Об этом, уже пятом, созыве правительства в течение чуть более двух лет с установления новой монархии Ф. Гизо в своих мемуарах написал: «Оно меня совершенно устраивало. Оно объединяло, за исключением господина Дюпэна, тех людей, которые в 1830 году первыми провозгласили и поддержали политику сопротивления против революционного духа и кто в 1831 году помогал Казимиру Перье вести политику энергично и извлечь из этого выгоду»[306].

На должности министра внутренних дел Адольфу Тьеру сразу же пришлось столкнуться с новыми трудностями. В 1832 году главная угроза стабильности Июльской монархии стала исходить от легитимистов. Активизация легитимистов на западе Франции, вызванная высадкой там герцогини Беррийской — матери герцога Бордосского, которого легитимисты рассматривали как претендента на французский престол от старшей ветви Бурбонов, заставила Тьера прибегнуть к решительным действиям, чтобы арестовать герцогиню — лидера заговорщиков. Своим появлением во Франции герцогиня, уроженка Сицилии, хотела воодушевить французских легитимистов и призвать их к вооруженной борьбе против Июльской монархии. Ее целью было добыть корону Франции для своего несовершеннолетнего сына.

Создавшаяся ситуация осложнялась возросшей напряженностью в бельгийско-голландских отношениях в 1832 году. Луи-Филипп и его сторонники боялись, что при первом же выстреле на северо-восточной границе Франции легитимисты Западной и Южной Франции возьмутся за оружие. Поэтому арест герцогини Беррийской стал главной задачей Кабинета министров осенью 1832 года.

Сам А. Тьер в этой ситуации увидел возможность продемонстрировать свои способности и умения по преодолению политических беспорядков. Он также хотел получить общественное признание как политик, способный стабилизировать опасную ситуацию[307]. Энергичные действия Тьера в деле ареста герцогини очень скоро привели к тому, что герцогиня Беррийская была схвачена, но… была отпущена властями на свободу. Почему это произошло? Ведь герцогиня пыталась поднять восстание против существующих властей, ее арестовали с большим трудом.

Надо сказать, что после ареста герцогини в палату депутатов поступило множество петиций. В одних требовалось, чтобы она как частное лицо отвечала по всей строгости закона, поскольку стремилась нарушить общественный порядок в стране. В других петициях раздавались призывы в пользу исполнения закона о ссылке, принятого в 1830 году в отношении старшей ветви Бурбонов, по которому высылка за границу являлась простой и быстрой процедурой. Специальная парламентская комиссия, изучившая содержание этих петиций, постановила, что правительство само должно решить судьбу герцогини. Правительство хотело выслать герцогиню за рубеж, руководствуясь законом о ссылке. Однако левые депутаты граф Ш.-Л. де Людр и граф А.-Ф. де Бриквиль не согласились с этим решением. Они резонно указывали, что, если вина герцогини ограничилась бы только нарушением закона о ссылке, возвратившись во Францию в 1832 году, тогда и наказание могло быть мягким — ее бы вновь немедленно выслали за границу. Однако герцогиня Беррийская призывала к восстанию; в результате подавления волнений на западе Франции, вызванных действиями герцогини, многие их участники получили суровые наказания. Поэтому герцогиню Беррийскую следовало судить так же, как и всех остальных, считали депутаты Людр и Бриквиль[308].

В парламентской речи Адольф Тьер остановился на тонкостях судебного процесса. Он признавал, что действительно существовало два пути решения проблемы: первый — судить герцогиню за действия, которые способствовали развязыванию гражданской войны во Франции. Второе предложение — отпустить ее за границу в силу закона о ссылке. Тьер выступил против того, чтобы герцогиня отвечала перед судом[309].

Глава Левой династической — группировки левых либералов в палате депутатов — Одилон Барро позднее вспоминал в своих мемуарах: «Господа де Бройль и Тьер подняли много шума, говоря о грозивших опасностях для дела общественного спокойствия, если бы пришлось проводить такой процесс. Они заговорили об армии в восемьдесят тысяч человек, которая понадобилась бы в качестве силы для осуществления закона. Это являлось одновременно преувеличением и признанием слабости»[310]. Надо отметить, что позиция О. Барро была несколько сложнее: он хотел судить герцогиню, а потом помиловать, чтобы заставить Европу уважать Францию. Тьер объяснял свою позицию тем, что было недостаточно улик, чтобы ее судить. Для суда нужны свидетельства очевидцев, а их, по мнению Тьера, не было[311]. Иными словами, он использовал все свое красноречие, чтобы не допустить суда над членом королевского дома Франции.

Адольф Тьер сделал все от него зависящее, чтобы максимально минимизировать последствия «дела герцогини Беррийской» для сторонников легитимизма во Франции. Он, например, поступил очень великодушно по отношению к французским Бурбонам. Тьер пригласил к себе на обед в Министерство внутренних дел видного адвоката и лидера легитимистов в палате депутатов Пьера Антуана Берье. По воспоминаниям ближайшего друга Тьера Шарля Ремюза, после обеда Адольф Тьер показал Пьеру Берье красную папку с документами, где хранились различные письма и материалы, с помощью которых можно было надолго упрятать в тюрьму около 60 видных легитимистов, друзей и сторонников П. Берье. Тьер, сказав, что никто больше не увидит эту папку, включая даже самого короля, бросил все эти государственные бумаги в огонь. Напрасно через некоторое время правительственный прокурор Ш. Элло требовал от Тьера предоставить ему эти бумаги. Он их так и не получил[312].

Думается, что стремление А. Тьера привлечь на сторону Июльской монархии легитимистов, отказавшись от судебного преследования их лидеров, отнюдь не случайно. Еще в книге «Монархия 1830 года», опубликованной в 1831 году, Тьер писал:

«Июльское правительство привлекло на свою сторону всех бывших роялистов, любящих порядок, законы, умеренную свободу, искавших все это при Бурбонах, но так и не нашедших этого, с возмущением видевших клятвопреступление и нарушение законов и приверженных к Луи-Филиппу как к последней надежде порядка и свободы, к правительству, которое еще в силах реализовать то, о чем они мечтали: союз свободы и монархии»[313]. Эти слова позволяют сделать следующее предположение: Тьер, вероятно, считал, что основная опасность для Июльской монархии исходит от республиканцев. Поэтому он, возможно, думал, что для защиты монархических институтов логичнее объединяться с умеренными легитимистами. По-видимому, именно в легитимистах Тьер видел естественных союзников либералов в борьбе с республиканцами в будущем.

Раскрытие «дела герцогини Беррийской» по-разному было оценено общественным мнением Франции. Если орлеанисты хвалили Тьера за успешно выполненное поручение, то легитимисты обвиняли его в наглости и бесстыдстве, проявленном к герцогине Беррийской, бывшему члену королевского дома Франции, и в целом ко всему роялизму. Республиканцы бранили Тьера за проявленное великодушие к «пособникам герцогини»[314].

Так, например, адвокат королевского суда в Париже и либерал Альфонс Шамбеллен, известный своими умеренными взглядами, в конце октября 1832 года издал трактат объемом в 111 страниц «Избирателям, относительно нового министерства». В этом труде он приветствовал представительную монархию, но отвергал политику «сопротивления», проводимую властями. После похвал, отпущенных в адрес Хартии 1830 года, он побуждал избирателей публично оспорить благотворность действий Совета министров, ведь его недальновидная деятельность, отказ от любых реформ, угрожала разрушить новый политический режим[315]. По его мнению, политика «сопротивления» была вредна для «триумфа Июльской революции, сохранения представительного правительства, свободы и порядка внутри страны и за ее пределами»[316]. Он высмеивал недавний выбор членов Кабинета министров как «нелепую комедию, фарс» и «надувательство». Оценивая каждого министра по отдельности, Шамбеллен дал такую характеристику министру внутренних дел: «А господин Тьер! Более хитрый и пронырливый, более изобретательный, менее серьезный и менее догматичный, чем доктринеры. Однако разве он не очарован аристократической английской системой, как и они? Разве он не полон презрения к рассудительности тех, кого он называет массами?»[317]. Тьер был назван воинствующим и агрессивным и был обвинен в том, что ненавидел либеральную прессу, которая его некогда поддержала.

Недовольство политикой Тьера в связи с делом герцогини начало расти[318], и во французском правительстве посчитали, что необходимо перевести Тьера на новую должность — 1 января 1833 года он стал министром торговли и общественных работ, обменявшись портфелями с Антуаном д’Аргу, ранее руководившим этим министерством[319]. На новой должности Тьеру пришлось столкнуться с таким явлением, как стачечное рабочее движение, носившее не политический характер, а прежде всего социально-экономический[320].

В 1833 году наиболее важной и дебатируемой во французском парламенте темой, связанной с внутриполитическим развитием Франции, стала реформа народного образования, проведенная в том же году министром народного образования и культов Франсуа Гизо. Однако Тьер не выразил своего отношения к проблемам народного образования и роли церкви в образовательном процессе в своих выступлениях. Отсутствие интереса к этим серьезным внутриполитическим проблемам можно объяснить лишь тем, что все внимание Тьера было сконцентрировано на подавлении оппозиционных выступлений, сохранении стабильности Июльской монархии и конкретных практических действиях, направленных на достижение этой цели. Возможно, что А. Тьер не считал проблему народного образования основной в первой половине 30-х годов XIX века. В то время он интересовался (и это хорошо видно по тематике его парламентских выступлений) общими вопросами внутренней и внешней политики Франции, финансовыми и бюджетными вопросами, а также отчасти темой местного самоуправления.

Адольф Тьер, как и остальные французские либералы, выступал за жесткую систему административной централизации, которая была введена Наполеоном I и сохранена при режиме Реставрации. Это соответствовало представлениям либералов о сильной власти, необходимой для сохранения свободы и порядка. С начала 30-х годов XIX века местные органы власти — генеральные советы департаментов, окружные советы и муниципалитеты — стали вновь избираться. Одобряя выборность местных органов власти, Адольф Тьер в своих речах в 30-е годы XIX века выступал против дальнейшего расширения их полномочий и усиления тем самым децентралистских тенденций во Франции. Тьер постоянно подчеркивал, что «не может быть государства в государстве»[321]. В этом вопросе ярко проявилась этатистская позиция Тьера и близость к праволиберальной традиции во Франции. По мнению этатистов, среди которых можно выделить Ф. Гизо, «либеральное» государство по своей сути может быть гарантом «свободы». Концепции этатизма противостоял антиэтатизм. Антиэтатисты (сторонником антиэтатизма является Токвиль) считали, что государство в своей основе противоположно идее «свободы», но привержено идее «равенства». Слияние государства и общества неприемлимо для Токвиля ни в какой форме, поскольку «оно никогда не создаст подлинной свободы, а приведет к возникновению “массы”, готовой повиноваться любой диктатуре»[322]. Изученный нами материал показывает, что Тьеру была гораздо ближе позиция Ф. Гизо.

В марте 1834 года в связи с ростом забастовочного движения французское правительство предложило принять законопроект, направленный против ассоциаций — политических собраний и объединений. По статье 291 Уголовного кодекса, действовавшего во Франции, запрещалось собираться ассоциациям более двадцати человек. Поэтому республиканцы, главным образом «Общество прав человека», стали собираться секциями, не превышавшими этого количества участников. Тогда правительство предложило запретить собираться секциям менее двадцати человек, то есть вообще запретить любые формы политических объединений.

Этот законопроект вызвал оживленные дебаты во французском парламенте. Депутаты, исповедовавшие левые взгляды, в том числе глава Левой династической Одилон Барро, не одобряли предложения правительства. Их поддержали лидер легитимистов в палате депутатов Пьер Антуан Берье и знаменитый поэт Пьер Беранже. Все они резонно замечали, что сами либералы при Реставрации принимали участие в различных собраниях, а теперь их запрещают. Они также указывали, что ничего подобного при Реставрации не происходило. Этим законом, считали некоторые депутаты, правительство подавляет свободу[323].

Адольф Тьер выступил в защиту нового законопроекта о запрете ассоциаций. По его мнению, эти меры помогут поддержать в стране социальный порядок[324]. В речи об ассоциациях от 17 марта 1834 года он утверждал: «…предоставить группе людей возможность политического объединения <…> означает делегировать им всю полноту власти, предоставить им часть суверенитета»[325]. По мнению Тьера, существование ассоциаций ведет к подрыву национального суверенитета и, следовательно, к замене его принципом народного суверенитета, что недопустимо. Если власти не могут осуществлять непосредственный контроль над деятельностью политических ассоциаций, то необходимо полностью запретить любые формы политических собраний ради поддержания порядка и стабильности.

После долгих дебатов 25 марта 1834 года депутаты все же одобрили этот законопроект, в поддержку которого выступили министры Тьер и д’Аргу. Правые либералы Ф. Гизо и В. де Бройль также поддержали законопроект против ассоциаций.

В историографии этот спорный и противоречивый закон воспринимается скорее негативно. Еще П. Тюро-Данжен в XIX веке недоумевал, как можно было подвести любые организации под одну гребенку. Современная британская исследовательница Ирэн Коллинс назвала этот закон «важным шагом назад в сторону менталитета Реставрации»[326].

Девятого апреля, в день, когда судили арестованных в феврале 1834 года мутюэлистов — членов общества взаимопомощи, в Лионе началось восстание. В самом его начале Адольф Тьер, к этому времени назначенный вновь на должность министра внутренних дел, давал совет префекту департамента Рона: «Позвольте, чтобы в вас выстрелили, но когда это произойдет, действуйте беспощадно»[327]. Примечательно, что еще в 1831 году в книге «Монархия 1830 года» Тьер написал: «Если бы правительство хотело пролить кровь патриотов, оно бы лишь позволило им начать восстание и затем разгромило бы его; но моральное правительство не должно действовать таким образом»[328]. Действия министра Тьера в 1834 году противоречили его взглядам, высказанным всего лишь три года назад.

Лионское восстание 1834 года было жестоко подавлено. За три дня сражений, с 9 по 12 апреля, погибли 170 человек со стороны восставших и 130 со стороны сил порядка[329]. Адольф Тьер призывал местные власти быть более решительными в отношении восставших, поэтому писал префекту Адриану де Гаспарену следующее: «Насколько я Вам рекомендовал в феврале избежать любых столкновений, настолько сегодня я рекомендую Вам быть энергичным…»[330]. По приказу Тьера арестовали 150 вождей «Общества прав человека»[331].

Однако 13–14 апреля 1834 года вспыхнуло восстание рабочих в Париже. На этот раз для его подавления французское правительство использовало части регулярной армии — 40 000 военных под командованием генерала Тома Робера Бюжо. Восстание в Париже было также жестоко подавлено. Оно вошло в историю как «резня на улице Транснонэн»[332].

Адольф Тьер оказался в очень неудобном положении, когда ему пришлось оправдывать свои действия перед палатой депутатов. Оправдана ли была такая жестокость со стороны правительства Франции? Можно ли было предотвратить эти бунты?

После подавления восстания в Лионе и Париже в палате депутатов состоялись горячие дебаты. Депутат, исповедовавший левые взгляды, Луи Антуан Гарнье-Пажес утверждал в своей речи от 12 мая 1834 года, что Июльская монархия не сдержала ни одного обещания, указывая на заверение Тьера не прибегать к чрезвычайным законам, ущемлявшим политические свободы, и репрессиям. В самом деле, накануне апрельских восстаний 1834 года в одном из своих выступлений он произнес: «Во внутренней политике мы хотим свободу прессы; мы не хотим чрезвычайных законов…»[333]. Запрет ассоциаций можно было воспринимать именно как чрезвычайный закон, ограничивавший свободу во Франции. Полемизируя, Тьер ответил, что слабость правительства приведет к республике. На это Одилон Барро возразил, что это насилие приведет к республике[334].

Тьер в своей речи о восстаниях рабочих в Лионе старался возложить всю ответственность за произошедшее только на восставших, которые представлялись ему небольшой кучкой заговорщиков-анархистов. Однако в восстании приняли участие простые рабочие, а это противоречило уверениям Тьера. Он пытался свести причины восстания только к политическим требованиям небольшой группы бунтарей. Тьер объяснил причины восстаний в Лионе только лишь принятием закона об ассоциациях[335]. Он не обратил внимания на социальные и экономические причины, которые заставили рабочих выйти на улицы. Также можно отметить, что работа на должности министра торговли и общественных работ, продолжавшаяся в течение пятнадцати месяцев (с 1 января 1833 года по 4 апреля 1834 года) не помогла Тьеру понять социально-экономические мотивы постоянно происходивших в 1833–1834 годы выступлений рабочих и, возможно, выработать какую-либо программу действий по преодолению низкого уровня жизни большинства населения Франции.

Между тем восстания в Лионе и Париже в 1834 году, как и Лионское восстание 1831 года, носили форму острого социального протеста, вызванного тяжелым экономическим положением французских рабочих, которые физически не могли прожить на 90 франков в день при пятнадцатичасовом рабочем дне. Восставшие требовали улучшения условий труда[336]. К 1834 году условия жизни рабочих не изменились, к тому же важным вопросом оставалась проблема гигиены в крупных городах. Например, в Париже насчитывалось 20 000 домов, находившихся в антисанитарном состоянии[337].

Во время своего выступления перед парламентариями 12 мая 1834 года Адольф Тьер не только вводил в заблуждение коллег-депутатов своими высказываниями — он их откровенно обманывал. Так, он заявил, что 9 апреля к одиннадцати часам утра площадь Сен-Жан в Лионе, на которой началось восстание, была пуста, и что когда местные власти решали, арестовывать им зачинщиков беспорядков или нет, бунтовщики начали строить баррикады и забрасывать камнями представителей правопорядка. На самом деле, как следует из материалов Министерства внутренних дел Франции, в одиннадцать часов утра был самый разгар боев между армией и радикалами, и первыми открыли стрельбу как раз военные[338]. Военные своими недальновидными действиями способствовали всплеску насилия в тот момент, когда обстановка и без того была накалена.

Тьер не мог не знать истинного положения дел, ведь он был министром внутренних дел, и эта записка о начале восстания первым делом должна была дойти до него. Тем более что с 9 апреля до 12 мая 1834 года прошло больше месяца. Этого должно было хватить, чтобы восстановить испорченный в первый день восстания телеграф и ознакомиться со всеми материалами по делу перед тем, как излагать официальную версию случившегося на парламентских слушаниях. Для Тьера было важно доказать депутатам, делегированным представителям со всей Франции, что «правительство не способствовало бунту»[339]. Кроме того, он приказал префектам пересылать всю их корреспонденцию лично ему и только ему, минуя всех остальных политиков. Тьер лично вел расследование дел, связанных с событиями на улице Транснонэн в Париже и на площади Сен-Жан в Лионе[340].

В речи перед депутатами парламента Адольф Тьер подчеркивал, что только благодаря его решительным действиям удалось сохранить политический режим, установившийся во Франции в 1830 году, и предотвратить наступление анархии или новой диктатуры (по примеру якобинской). «Если бы Лион был потерян, то это был бы не только Лион, я это повторяю, это была бы вся Франция, социальный порядок целиком», — на этом акцентировал внимание Тьер в 1834 году[341]. Позднее он ставил себе в заслугу то, что он спас Францию от нового «1793 года»: «Речь больше не шла об ассоциациях, дело прежде всего шло о республиканской революции»[342].

Надо полагать, что активное участие Тьера в политике изменило его отношение к республике по сравнению с 20-ми годами XIX века. Если в своем историческом произведении «История Французской революции» он в какой-то степени даже оправдывал якобинский период, то в 30-е годы он стал относиться к республиканскому строю крайне негативно. В годы Июльской монархии республика в сознании Тьера стала синонимом казней и эшафота, якобинской диктатуры. У него есть даже такое высказывание: «При Республике все изменения во власти происходят путем кровопролития»[343].

Но уместно задаться вопросом: чем республика была хуже политического режима, столь жестоко подавившего выступления рабочих в 1834 году? Тьер не ответил на этот вопрос в своих выступлениях.

В апреле 1834 года начался суд над участниками восстаний 1834 года, который был назван французским историком Луи Грегуаром «одним из самых главных событий царствования Луи-Филиппа»[344]. Процесс начался в мае 1835 года и продлился до января 1836 года. Палата пэров была преобразована в судебную палату — высшую конституционную инстанцию и уполномочена определить меру наказания подсудимым.

Адольф Тьер активно поддерживал именно суд пэров над участниками восстаний 1834 года. Именно желанием солдат поскорее «свершить правосудие» он объяснял произошедшую жестокую бойню на улице Транснонэн[345], потрясшую современников тех событий. Если Левая династическая хотела немедленной амнистии для обвиняемых после проведения судебного процесса, то Тьер считал, что подобная амнистия невозможна. Он открыто выступил за проведение суда и последующее осуждение участников восстаний 1834 года. 1 декабря 1834 года он поднялся на трибуну, чтобы «со всей силой атаковать сторонников амнистии <…> На этот раз он показал себя сторонником энергичных репрессий и протестовал против всякой меры милосердия»[346].

Такую твердую позицию А. Тьера по вопросу о суровом осуждении участников восстаний 1834 года можно объяснить в первую очередь боязнью повторения 1793 года во Франции, которую он испытывал. При этом Тьер постоянно твердил, что «Июльское правительство всегда было милосердным»[347]. То же самое он повторил и в речи от 5 декабря 1834 года, то есть уже после кровавого подавления Лионского и Парижского восстаний, отметив, что «Июльская монархия не проливала кровь своих врагов, а Реставрация делала это даже в мирное время»[348]. Однако, как отметил современный французский историк Ж. Тюлар, в годы Июльской монархии крови пролилось больше, чем при Реставрации[349].

В апреле 1835 года Тьер выступил с новой речью, посвященной Лионскому восстанию 1834 года, из которой мы можем понять его отношение к рабочему вопросу — социально-экономическому положению французских рабочих. Он признал, что «население Лиона делится на два класса: мануфактуристов и рабочих»[350]. «Вы знаете, — продолжал Тьер, — что в Лионе находится многочисленная прослойка рабочих, которой, к несчастью, внушили самые неправильные, самые ужасные идеи об их положении, будущем и методах его улучшения. Их убедили, что получение ими высоких зарплат зависит от тех или иных форм правления; что объединившись, сформировав тайные общества (на тот момент еще легальные. — Примеч. И.И.) они с помощью тирании в отношении фабрикантов, сумеют добиться тех зарплат, которые их бы устроили. Наряду с этой частью населения, которая, надо сказать, не имела пагубных намерений, а лишь хотела иметь более высокую зарплату, что само по себе законно, но которая прибегала с этой целью к ужасным методам, наряду с этой частью населения были мятежники, к счастью, немногочисленные, которые до этого участвовали в бунтах в Париже. В их число входили должники или не преуспевшие в какой-либо профессии люди»[351].

По воспоминаниям Тьера, когда в феврале 1834 года рабочие Лиона отказались работать на фабрикантов, он приказал префекту не вмешиваться — это должен быть спор между фабрикантами и рабочими без посредничества государства, так считал Тьер[352]. Префект департамента Рона и министр внутренних дел Тьер призывали фабрикантов переждать, но не соглашаться на условия рабочих, если эти условия им невыгодны, не поддаваться на провокации рабочих. «Рабочие злоупотребили своей силой. Эта сила — их руки. Воспользуйтесь вашей силой, то есть вашими капиталами, вашими деньгами. Рабочие не хотят работать, так не платите им. Это (их забастовки. — Примеч. И.И.) не может продолжаться больше недели»[353], — советовал Тьер лионским фабрикантам.

Необходимо подчеркнуть, что политика невмешательства правительства в трудовые споры была характерна для Тьера и раньше — когда он занимал пост министра торговли и общественных работ. В 1833 году было зафиксировано около 90 случаев, когда рабочие протестовали против контрактов, зарплат, условий труда[354]. В феврале 1833 года в Лионе проходила большая забастовка: тогда около 30 000 рабочих отказались трудиться[355]. Но позиция правительства (в данном случае она совпадала с мнением либеральной прессы[356]) сводилась к тому, что трудовые конфликты должны решаться в частном порядке, между субъектами этого спора. Иными словами, ни государство, ни организации рабочих не должны вмешиваться в индивидуальный спор предпринимателя и рабочего, поскольку речь шла о свободном, не регламентируемом рынке. В своем обращении к палате депутатов министр торговли А. Тьер сказал, что он отдал приказ префекту департамента Рона ни в коем случае не вмешиваться в этот трудовой спор, поскольку там должна быть «свободная конкуренция»[357].

В своей парламентской речи Тьер признал, что рабочие хотят повышения зарплат, но считал, что этими вопросами должны заниматься фабриканты, а не правительство. В данном случае он проявил себя как сторонник экономического либерализма, признававшего наличие свободного рынка и выступавшего за невмешательство государства в экономику.

После сурового подавления Лионского восстания 1834 года в Кабинете министров Июльской монархии встал еще один вопрос: как восстанавливать Лион, разрушенный артиллерийским огнем французской армии? Многие дома были разрушены или сожжены при пожарах, а городские жители оказались бездомными, работа в мастерских была приостановлена и горожанам требовалась немедленная материальная помощь. Правительство де Бройля выступило с инициативой выделить один миллион двести тысяч франков на возмещение ущерба, причиненного в ходе подавления восстания. Комиссия, изучавшая этот законопроект, в целом его одобрила, но предложила сократить кредит до одного миллиона франков.

При обсуждении этого законопроекта в парламенте он был раскритикован избранным от Парижа депутатом, представителем «третьей партии» Огюстом Ипполитом Ганнероном. Парламентарий упрекал жителей Лиона в том, что они ничего не сделали, чтобы предотвратить это восстание, а затем не поддержали правительство во время его подавления. Ганнерон ссылался на закон от 10 вандемьера IV года Республики, по которому на городские власти возлагалось покрытие всех расходов в случае, если его жители поднимали восстание[358]. Депутат от «третьей партии» утверждал, что в случившемся виноваты только жители Лиона, и потому они сами за свой счет должны восстанавливать свой город. Если оказывать помощь, то только жителям Парижа, настаивал этот депутат, потому что в отличие от Лиона национальные гвардейцы Парижа проявили больше мужества при подавлении восстания и активно помогали регулярным войскам.

Адольф Тьер попытался переубедить Ганнерона. Он утверждал, что жители Лиона не виноваты в случившемся. По мнению Тьера, в Лионе «не было борьбы между фабрикантами и рабочими <…> но речь шла о борьбе между правительством и анархией, между общественным порядком и беспорядком»[359]. «Борьба порядка против анархии» — это общенациональная проблема Франции, более того, она присуща всему европейскому континенту, полагал Тьер.

Французскому правительству необходимо было вернуть город к мирной жизни. Это хорошо понимал Тьер. Поэтому он отстаивал этот законопроект: «Я говорю, что правительство, каким бы оно ни было, когда оно видит вокруг себя страдания и может их уменьшить, оно должно это делать. Речь не идет о том, чтобы возмещать весь ущерб, потому что он намного превышает запрашиваемую сумму в один миллион двести тысяч франков, но речь идет о том, чтобы показать этому несчастному населению (population), что государство проявляет к нему интерес, что оно не бесчувственно по отношению к его страданиям»[360]. Те, кто пострадал, — не виновные, а жертвы, настаивал Тьер. По его мнению, пострадали в первую очередь бедные собственники, чьи дома были уничтожены выстрелами из пушек в их отсутствие, поскольку они сдавали свои дома в аренду рабочим, которые участвовали в восстании. Но это была частная собственность, потерю которой необходимо возместить, в этом был убежден Тьер. В данном случае проявилась одна из характерных черт его воззрений: неприкосновенность частной собственности и ее охрана государством. Таким образом, государство несет материальную ответственность за собственность, которую оно не сумело защитить и, более того, было вынуждено уничтожить во время подавления восстания. Поэтому Тьер считал правительство обязанным возместить ущерб частным собственникам от действий властей. Однако этот правительственный законопроект был отклонен 189 голосами против 109.

Оценивая итоги Лионского восстания 1834 года и министерскую деятельность Тьера, следует отметить, что в период с 4 апреля 1834 года (когда Тьер приступил к выполнению обязанностей министра внутренних дел) по 9 апреля 1834 года (когда стало известно о бунте в Лионе) он не предпринял никаких паллиативных действий, чтобы ликвидировать угрозу восстания, которая, несомненно, ощущалась. Впоследствии, подавив восстание, Тьер не предложил какой-либо программы для преодоления недовольства населения Франции своими условиями жизни. Он считал, что трудовые отношения, как и экономика в целом, — не прерогатива государства, и поэтому оно не должно вмешиваться в эти сферы ни при каких обстоятельствах. Но если фабрикант и рабочий не могут договориться между собой, и одна из сторон организовывает мятеж, то непосредственной задачей правительства является скорейшее подавление этого мятежа, наказание его участников. Вместе с тем установка правительства на неучастие в решении трудовых конфликтов сохраняется.

Следует отметить, что в высказываниях Тьера (как, впрочем, и в речах большей части французских либералов того времени) не прослеживается социальная тематика. Проблема тяжелого положения рабочих в годы Июльской монархии была чужда Тьеру, анализ его выступлений периода 1830– 1840-х годов показывает, что он не интересовался этой темой. Он признавал, что рабочие хотят повышения зарплаты, но не считал, что их положение было нищенским. Таким образом, можно сделать вывод, что Тьер либо не придавал значения социальному вопросу (как до, так и после восстаний 1834 года), либо вовсе отрицал существование социального вопроса во Франции в 30–40-е годы XIX века.

Восстания 1834 года подтолкнули Тьера к мысли, что необходимо дозировано подходить к предоставлению обществу свобод. 5 декабря 1834 года он отметил: «Но вместе с тем, господа, я глубоко убежден <…> что в день, когда революция победила, нужно было иметь смелость остановить ее и противостоять ей, чтобы она не свернула в сторону; ибо я убежден, что все революции погибли только потому, что зашли слишком далеко»[361]. В начале 1834 года Тьер даже сказал, что «мы не дадим все свободы сразу»[362].

Тьер не прислушивался к мнению своих коллег — депутатов французского парламента[363]. Во время парламентских дебатов 8 апреля 1833 года речь шла о наказании журналистов, критиковавших французское законодательство в области прессы, по их мнению, недостаточно либеральное. Надо сказать, что наказания за «политические преступления в печати» были действительно суровыми — тюремное заключение до пяти лет и штраф до шести тысяч франков в соответствии с законом, принятым в ноябре 1830 года[364].

Во время состоявшихся дебатов либеральный депутат от департамента Мерт Пьер Себастьян Тувеналь призвал политиков конструктивно поразмыслить о «порядке, не как об отсутствии возмущения, безмолвия от страха, но скорее как о спокойствии духа, чем от успокоения силой»[365]. Тувеналь предлагал не рассчитывать только на грубую силу в борьбе с оппозицией, но и задумываться о необходимости проведения реформ в стране, прислушиваться к требованиям оппозиции. Однако ни Тьер, ни другие члены Кабинета министров не последовали этому совету.

Период после весны 1834 года для министра внутренних дел был не менее сложным и напряженным. С осени 1834 года по лето 1835 года властями было раскрыто семь покушений на короля еще на стадии их подготовки. Как вспоминал Ф. Гизо, «на смену восстанию пришло убийство (assassinat)»[366]. Наиболее известным стало покушение бывшего члена «Общества прав человека» Джузеппе Марко Фиески 28 июля 1835 года. В тот день Луи-Филипп проводил большой смотр войск действующей армии и Национальной гвардии в Париже, приуроченный к празднованию «трех славных дней». В результате взрыва «адской машины», сделанной Фиески, погибли маршал Адольф Мортье, шесть генералов, два полковника, офицер Генерального штаба, девять офицеров и гренадеров Национальной гвардии и 21 зритель, среди которых была шестнадцатилетняя девушка[367]. Король чудом остался жив.

Покушение Фиески оказало огромное впечатление на современников[368]. «Различные печатные органы по-разному оценили покушение, объектом которого стал король. Большинство увидело в этом мерзкий, гнусный акт, который требовал высшей меры наказания. Республиканские и легитимистские газеты проявили себя более сдержанно. Но подавляющее большинство нации было возмущено. И первым результатом этого ужасного покушения было возвращение к королю многих колеблющихся душ», — вспоминал Тьер[369]. В ответ был нанесен мгновенный удар по республиканцам, которых с самого начала безосновательно (не было конкретных улик) обвинили в этом преступлении. Исполнитель преступления Фиески, бакалейщик Пепин и Мори, бывшие члены «Общества прав человека», были приговорены к смерти и казнены 19 февраля 1836 года.

В такой сложной обстановке правительство решило пойти на серьезное ограничение свободы прессы в стране, воспользовавшись тем, что после покушения Фиески общественное мнение было на стороне властей. Одним из главных инициаторов законопроектов, ограничивавших свободу прессы, был Адольф Тьер. Еще 5 декабря 1834 года он заявил: «Я хочу, чтобы палата, как и страна, знала, что я — министр правительства Июльской монархии, и буду бороться с Революцией, когда она пойдет не тем путем <…> Я повторяю, чтобы это не было сюрпризом <…> мы — министры сопротивления»[370]. В данном случае под революцией Тьер имел в виду требование левых установить республиканский строй во Франции.

Адольф Тьер вынес сразу три законопроекта на голосование палат. Предлагалось заменить суды присяжных по уголовным делам на суды пэров. Отныне суд пэров мог проводить судебные заседания и выносить постановления без присутствия обвиняемых; голосовали тайно, и решения принимались простым большинством голосов. Другой законопроект — о прессе — определял новые правонарушения, за которые следовали наказания: по новому закону любое оскорбление короля, его власти, его министров каралось огромным штрафом в 10 000– 50 000 франков и большим тюремным сроком; было запрещено провозглашать себя республиканцем[371] или легитимистом. Судебные издержки и штрафы резко возросли, более чем вдвое увеличивалась сумма предварительного залога. Вводилась цензура в печати и театральная цензура, очень сильно ограничившая свободу слова и прессы. Сентябрьские законы устанавливали цензуру на все виды иллюстраций. С 1835 года любые карикатуры, сатира, стихи — все это подпадало под систему «предварительного разрешения». Таким образом, правительство Июльской монархии хотело максимально осложнить или закрыть доступ к получению информации, исходящей от политических противников.

Сентябрьские законы 1835 года стали кульминацией политики «сопротивления», начатой еще Казимиром Перье в марте 1831 года[372]. Близкий друг и политический соратник А. Тьера Шарль де Ремюза вспоминал в своих мемуарах: «Во всяком случае, сентябрьские законы являют собой высшую точку политики сопротивления»[373]. Как отмечал историк Июльской монархии Поль Тюро-Данжен, защита Тьером политики «сопротивления» в 1831–1835 годы поставила его в ряд «самых консервативных либералов в палате депутатов»[374]. Следует отметить, что Франсуа Гизо и Виктор де Бройль вместе с другими правыми либералами поддержали принятие сентябрьских законов, инициированное Адольфом Тьером.

Так, если через неделю после Июльского восстания были освобождены журналисты, осужденные ранее за «политические преступления в печати», то ноябре 1830 года вышел закон, ужесточающий наказание вплоть до тюремного заключения[375].

Следующий закон, от 14 декабря 1830 года, обязывал управляющего газетой располагать полной залоговой суммой. Наконец, закон от 8 апреля 1831 года вводил в действие более быструю процедуру рассмотрения в судах дел о преступлениях в печати. Однако к этому времени рост числа газет и их тиражей, вызванный революционным подъемом, уже успел вселить в журналистов веру в свои силы. Всего при Июльской монархии выходило около 700 газет и журналов — вдвое больше, чем при Реставрации, их тираж вырос более чем на треть. Они довольно резко выступали против действий правительства и тут же становились жертвами репрессивных законов.

К концу 1832 года число процессов, возбужденных правительством против газет, достигло 411. По 143 из них были вынесены приговоры в общей сложности на 65 лет тюрьмы и 350 000 франков штрафа. Журналисты возглавляемой Арманом Маррастом газеты «Трибюн» с 1831 по 1833 год были привлечены к суду 111 раз и осуждены в общей сложности на 49 лет тюрьмы и 157 630 франков штрафа. Один из владельцев «Фигаро» — Пуатвен Сент-Альм — получил персонально шесть лет тюрьмы и около 10 000 франков штрафа[376].

Седьмого февраля 1834 года был принят закон о полицейском надзоре за уличными разносчиками газет, признанных опасными для режима[377]. По этому закону никто не имел права продавать печатные материалы на улицах без предварительного разрешения префекта полиции, который в любой момент мог взять его обратно. Предварительной цензуре подвергалось практически все: листки, печатные издания, рисунки. Что читать и не читать французам, должно было решаться в полицейском управлении. Цель закона — нанести удар прежде всего по левой оппозиции, газеты и памфлеты которых продавались уличными разносчиками. Иными словами, правительство Июльской монархии хотело максимально осложнить или закрыть доступ к получению информации, исходящей от политических противников.

Адольф Тьер, поддержавший этот законопроект, утверждал: «Я не нападаю на свободу прессы <…> я лишь нападаю на ее злоупотребления»[378]. Выражение «злоупотребления свободой» отсутствовало в его лексиконе еще пару лет назад. В 1831 году он писал в «Монархии 1830 года»: «Несмотря на нападки прессы, еще более грубые, чем при Карле Х, Луи-Филипп никогда не сказал, что с прессой нельзя управлять, он ее никогда не обвинял и ей не угрожал»[379].

Сентябрьские законы вызвали крайнее негодование и возмущение в стране. «Появление этих законопроектов встретило жесткую оппозицию. Вся пресса восстала», — отмечал Тьер[380]. Патриарх французского либерализма престарелый Пьер Ройе-Коллар, неоднократно выступавший в защиту свободы прессы в годы режима Реставрации[381], возмущался дерзостью министра: как автор протеста журналистов 1830 года мог отречься в 1835 году от всего того, что защищал ранее?![382]

В 1835 году действия Адольфа Тьера можно было объяснить желанием спасти монархию от беспорядков и анархии: «С помощью сентябрьских законов Тьер полагал утвердить спасение, сохранение парламентских институтов…»[383]. Тьер надеялся, что «такие предосторожности, такие превентивные меры должны были обеспечить спокойствие»[384]. Он считал, что необходимо ограничить свободу ради спасения самих свобод. Иначе наступит анархия или диктатура, которая полностью уничтожит все свободы во Франции. Иными словами, Тьер выступал за свободы, но в данных исторических условиях он считал, что нужно ограничить свободы ради них самих. Надо сказать, что так считали многие французские либералы в то время[385].

В палате депутатов Тьер произнес сразу несколько речей в поддержку предлагаемых им законов. В речи от 25 августа 1835 года он заверял, что он «соглашается с огорчением, но делает это ради святого дела, которое мы защищаем, ради дела порядка в обществе»[386]. Он утверждал, что когда при Реставрации оппозиция критиковала режим, то она не нарушила конституцию: «Во время Июльской революции мы требовали законности, законной свободы <…> Но то, чего мы хотим, так это того, чтобы король находился за рамками дискуссии, равно как и конституция. Вот чего мы требуем. Вот единственная вещь, которая везде существует, и которую нельзя игнорировать»[387]. Тьер продолжил: «Обсуждать конституцию и короля — это означает изменить конституцию, сменить принца. Требовать сегодня обсуждения всего: конституции, принца — значит требовать чего? Право на революцию. Но право на революцию не записано»[388]. В своей речи Тьер признал, что свобода слова и прессы является необходимым «условием для существования представительного правительства»[389], но не согласился с тем, что «при представительном правительстве можно все обсуждать»[390].

Депутат всеми силами пытался убедить коллег в том, что принятие этих законов было необходимо и что они якобы не нарушат свободы: «Вы видели, как убили маршала Франции и девушку (имеется в виду покушение Фиески. — Примеч. И.И.). Если даже с суровыми законами мы не смогли предотвратить подобные преступления, очевидно, что нужно вооружить общество более суровым и четким законом, у которого больше шансов достичь цели»[391].

Следует отметить, что в своих речах Тьер не говорил о том, кто будет выносить решения о неправомерности появления тех или иных печатных материалов, рисунков. Тьер не принимал во внимание возможность злоупотреблений в этой сфере.

В своих выступлениях Адольф Тьер также затронул проблему театральной цензуры. В речи о театральной цензуре, произнесенной 29 августа 1835 года в палате депутатов, он недвусмысленно высказался за цензуру в театрах[392]. Он уверял, что никакого спектакля без предварительного разрешения министра внутренних дел или префекта полиции быть не может: «Надо выбрать между двумя системами: или принять систему предварительного разрешения, или систему репрессий»[393]. В своей речи о дотациях театрам, произнесенной всего годом ранее, Тьер клялся, что он — против цензуры[394].

Тьер не видел противоречий между либеральными принципами и определенным ограничением политических свобод. Особенно это касалось свободы прессы (предварительное разрешение, обязательное внесение залога). Свободы предоставляются тем, кто способен ими разумно пользоваться, считал Тьер. Таким образом, он выступал против предоставления абсолютной свободы. В этом позиция Тьера была созвучна представлениям Франсуа Гизо, считавшего, что «человек обладает некими незыблемыми правами, завоеванными в процессе длительного исторического развития, однако “гарантом” этих прав является сильное государство, построенное на либеральных принципах и в определенной степени ограничивающее некоторые свободы каждого во имя соблюдения свободы всех»[395].

Этот «политический концепт» Гизо был во многом унаследован от теории Монтескье о разделении властей на законодательную, исполнительную и судебную, согласно которой равновесие между тремя ветвями власти не позволит установить диктатуру[396]. Кроме того, Ф. Гизо являлся продолжателем вольтеровской программы всеобщего равенства перед законом, для него гражданское общество четко ограничивалось формально-правовыми рамками, то есть обязательными для всех законами и контролем государства[397].

По мысли Гизо, «объективное правовое государство» может быть одновременно и сильным, и либеральным. Однако политические оппоненты орлеанистов видели в этатизме только путь к новой форме деспотизма[398]. Тьер не являлся теоретиком проблем правого государства и построения гражданского общества с помощью государственных институтов (таким, каким был Гизо), но его государственная деятельность и комментарии, которые он давал по поводу различных политических событий в палате депутатов, свидетельствуют о том, что теория правового государства Гизо была близка Тьеру и полностью разделялась им в годы Июльской монархии.

Говоря о политических свободах, Тьер упоминал только свободу прессы, об остальных он либо умалчивал (например, о свободе вероисповедания), либо выступал против (свободы собраний, права на местное самоуправление). Можно предположить, что основополагающей свободой для Тьера в 30-е годы XIX века продолжала оставаться свобода прессы, и поэтому из всех свобод он постоянно упоминал только ее. Вероятно, остальные свободы не имели для Тьера такого большого значения, как свобода слова и свобода прессы.

В этом положении усматривается большее влияние праволиберальных политических концепций Ф. Гизо, который в своих теоретических работах фактически не дал четкого, последовательного перечисления свобод. Свобода в трактовке Гизо подразумевает только политические гарантии от государственного произвола. Поэтому в данном вопросе можно полностью согласиться с французским исследователем либерализма Л. Жома, согласно которому концепцию индивидуальных прав и свобод, ответственности граждан и государственных служащих развил Бенжамен Констан, но эти проблемы оказались «за рамками творчества Гизо»[399]. Однако для человека эпохи Реставрации в этом не было ничего необыкновенного. Четыре основополагающие права индивида — свобода, собственность, безопасность и сопротивление тирании — были зафиксированы в «Декларации прав человека и гражданина» 1789 года, и, надо полагать, французские либералы первой половины XIX века под свободами подразумевали эти четыре позиции.

Примечательно, что перечень свобод Тьер сформулирует только в годы Второй империи во Франции, когда 11 января 1864 года он произнесет свою знаменитую речь о пяти «необходимых свободах». Ими являлись свобода прессы, свобода суждений, свобода выборов, свобода национального представительства, право большинства на государственное управление[400]. Но, как справедливо отметил французский исследователь Пьер Розанваллон, «это свободы, которые гарантируют функционирование центральных институтов демократии, но не свободы, которые расширяют методы прямого действия индивидов»[401]. Таким образом, по вопросу о политических свободах леволиберальные «политические концепты» (например, Б. Констана) почти не оказали какого-либо значительного влияния на Тьера, в отличие от проблем государственно-политического устройства общества, где Тьер был ближе к теориям Констана.

Консервативная эволюция взглядов либерала Адольфа Тьера в первой половине 30-х годов XIX века, несомненно, проходила под воздействием внешних факторов — непрекращающихся волнений и бунтов во Франции. В этих ситуациях он всегда был «человеком порядка», то есть противником новых социальных и политических реформ, борцом за существующий общественный порядок. Подавление выступлений оппозиции служило для Тьера основным средством стабилизации политической ситуации и сохранения режима Июльской монархии, а также решения всех внутриполитических проблем в первой половине 30-х годов XIX века. Однако усиление репрессивного законодательства не избавило страну от волнений — крупное восстание произошло в Париже в 1839 году. Покушения на короля также продолжались в течение всего правления Луи-Филиппа[402].

22 февраля 1836 года Тьер впервые возглавил правительство, как оказалось ненадолго — всего на шесть месяцев. Чтобы стать премьер-министром, ему пришлось порвать с группировкой доктринеров, которые хотели вновь самостоятельно сформировать министерство. Поэтому левые либералы надеялись, что его приход станет началом реформ в государстве, поскольку разрыв с доктринерами должен был означать отказ от продолжения прежней внутренней политики, проводимой министерством доктринеров. «Был подходящий момент для Тьера, — писал О. Барро, — чтобы изменить систему, которой следовали до того времени, и пойти по пути либеральных реформ. Казалось, к этому его призвало общественное мнение. Почти всеобщие возгласы требовали амнистии участников апрельских восстаний как первого шага в этом направлении. Но либо из-за того, что он не был достаточно уверен в том, что обладает абсолютной поддержкой в парламенте, либо оттого, что его мысли не соответствовали такому повороту, Тьер, по крайней мере, в том, что касалось внутриполитического развития страны, едва ли отказался от старой политики»[403].

По мнению оппозиционной прессы, основными вопросами внутренней политики в 1836 году были следующие: будет ли и дальше правительство придерживаться репрессивных «сентябрьских законов» о прессе? Состоится ли политическая амнистия для осужденных за участие в апрельских восстаниях? Наконец, будет ли проведена избирательная реформа и расширен состав избирателей?

Тьер в период своего первого министерства в 1836 году не располагал ни конкретной программой действий, ни стабильным парламентским большинством. Надо отметить, что в 1836 году ни одна из политических группировок не располагала большинством в палате депутатов.

Правый фланг либералов в парламенте был представлен доктринерами, главой которых был Франсуа Гизо. Доктринеры — достаточно размытое понятие, поскольку определенное количество тех политиков, которых относили к этому течению, не признавали себя таковыми. Это название скорее указывает на консервативную фракцию сторонников режима Июльской монархии. Эта очень влиятельная политическая группировка насчитывала 100 депутатов из 459 парламентариев.

На левом фланге выделялась Левая династическая с ее лидером Одилоном Барро, насчитывавшая в 1836 году 70 депутатов. Однако в 1836 году никто не верил, что депутаты от Левой династической смогут в скором времени войти в состав правительства. Некоторые политические наблюдатели тем не менее предполагали, что эта группировка может стать опорой для Тьера, когда тому понадобится заручиться поддержкой парламентского большинства.

В центре находилась «третья партия», лидерами которой были Андрэ Дюпэн и Ипполит Пасси. Эта партия определяла себя прежде всего как врага политики доктринеров — на это указывает, в частности, газета «Тан»: «Впрочем, не надо этого скрывать, самая большая заслуга министерства, которого все ожидают, — это то, что оно безвозвратно избавит нас от людей и пагубных тенденций доктринеров, и что тем самым истинный либерализм рано или поздно получит шанс управлять делами страны…»[404]. Вместе с тем «третья партия» отказывалась от большинства реформ, предлагаемых Левой династической. Партия располагала почти 120 депутатами и была разделена на две фракции. Группировка, руководителем которой был депутат от департамента Гар Тест, была близка к Левой династической и была известна как «собрание на улице Шуазёль»[405]. Она насчитывала около 70 депутатов. Другая фракция, руководимая Ипполитом Пасси и Огюстом Ипполитом Ганнероном (фамилия этого депутата послужила названием этой политической группировки, известной как «собрание Ганнерона»), была гораздо ближе к центру. Несмотря на то что депутаты от «третьей партии»

не могли самостоятельно сформировать парламентское большинство, за счет своего промежуточного положения она тогда имела очень большое значение. Доказательством тому служит тот факт, что все четверо — председатель палаты депутатов Андрэ Дюпэн и вице-председатели граф П.-Ж. Пеле де ля Лозер, И. Пасси и П. Созе — были членами «третьей партии».

К 1836 году Тьер был руководителем малочисленного «левого центра», в который входили менее 30 человек. К 1836 году довольно сложно идентифицировать «левый центр» как группировку с четкими политическими убеждениями, скорее можно говорить о небольшой группе депутатов, симпатизировавших ораторским талантам Тьера, который в тот год пытался лавировать между другими политическими группировками.

Создать широкое коалиционное правительство Тьер не смог — доктринеры во главе с Гизо отказались войти в правительство Тьера, поскольку хотели доказать Луи-Филиппу, что жизнеспособное министерство может существовать только с их участием и что отказ от формирования министерства доктринеров, просуществовавшего почти все пять лет с момента основания Июльской монархии (1831–1836), — серьезная ошибка французского короля. С другой стороны, «третья партия», согласившаяся войти в правительство Тьера, отказалась бы сосуществовать в одном министерстве с доктринерами или Левой династической.

Адольф Тьер определил свой внутриполитический курс как отказ от любых политических реформ. Так, он говорил: «Я не являюсь тем, кого называют реформатором. В целом у меня нет склонности к реформам. Я был бы реформатором пятьдесят лет назад, при старой французской монархии, которая, хотя и была цивилизована в плане нравов, но была варварской в смысле законов. Я был бы реформатором в старых европейских монархиях, где человеческие права не признаны и не уважаемы. Но в обществе, сотрясаемом революцией последние пятьдесят лет, где все законы были изменены, я не могу быть сторонником реформ. По моему убеждению, надо не создавать новые институты, а учиться, как использовать те, что уже существуют»[406]. Эти слова Тьера можно считать его политической программой, по крайней мере на первое десятилетие Июльской монархии. В 30-е годы XIX века он не считал необходимым проводить какие-либо политические реформы.

Другой причиной, по которой Тьер мог отказаться от идеи проведения политических реформ в стране, служило отсутствие прочной поддержки в парламенте. В правительстве Тьера боялись, что какое-нибудь решение может вызвать бурное негодование одной из фракций в палате депутатов. Возможно, поэтому в течение всей парламентской сессии (министерство Тьера просуществовало всего полгода, с февраля по сентябрь 1836 года) Адольф Тьер старался избегать обсуждения политических вопросов. Проведение политических реформ или открытый отказ от них мог спровоцировать правительственный кризис, ведь в таком случае Тьер лишился бы поддержки в парламенте.

Подводя итоги, можно сказать, что в целом внутренняя политика Тьера существенно не отличалась от внутренней политики, проводимой ранее доктринерами. Адольф Тьер не пошел на проведение амнистии политических заключенных и проведение избирательной реформы, не отказался от сентябрьских законов. Таким образом, он не удовлетворил ни одного требования, предъявляемого правительству леволиберальной оппозицией.

Тьер видел в Июльской монархии идеал государственного устройства. Как и остальные сторонники «партии сопротивления», он считал Июльскую революцию 1830 года финальной точкой в реформировании политической системы Франции, поэтому главным для него было укрепить и консолидировать Июльскую монархию внутри страны и усилить позиции Франции на европейском континенте. По мнению Тьера, для утверждения этого политического режима следовало подавить все формы внепарламентской оппозиции в стране (поскольку, по его твердому убеждению, ведение любых политических дискуссий допускалось только в парламенте и в прессе), а затем укрепить Июльскую монархию на международной арене. До 1836 года включительно Тьер активно боролся с внепарламентской оппозицией во Франции (много времени этой борьбе он был вынужден уделять и в период своего первого министерства в 1836 году). Вместе с тем политик считал, что с принятием «сентябрьских законов» было сделано все, чтобы утвердить Июльскую монархию. Этим можно объяснить тот факт, что после покушения Л. Алибо на французского короля в июне 1836 года Тьер не стал еще больше ужесточать законодательство в области прессы, как это было сделано сразу после покушения Фиески в 1835 году. Тьер был убежден, что сентябрьские законы стали вершиной «политики сопротивления», и, таким образом, было сделано все для борьбы с внепарламентской оппозицией, единственно мешавшей утверждению Июльской монархии. Такая позиция объясняет то, что с 1836 года и вплоть до Февральской революции 1848 года Тьер почти не выступал по внутриполитическим вопросам, отдавая приоритет внешнеполитической проблематике. В отсутствие четкой внутриполитической программы сделать ставку на успех во внешней политике — такова была задача политика. Поэтому с 1836 года все внимание Тьера было сфокусировано на месте Франции в Венской системе международных отношений, установленной в 1815 году на Венском конгрессе, и на попытке ее разрушения с целью добиться для Июльской монархии более высокого положения в новой системе.

Первое министерство Тьера в 1836 году и его пребывание на посту министра торговли и общественных работ позволяют до определенной степени охарактеризовать экономические воззрения Тьера. В период с 1 января 1833 года по начало апреля 1834 года, когда Тьер возглавлял министерство торговли и общественных работ, он завершил строительство крупных объектов, предпринятых предыдущими правительствами Франции. Среди них Триумфальная арка на площади Этуаль, церковь Мадлен, площадь Согласия, Пантеон, Школа изящных искусств, Коллеж де Франс, базилика Сен-Дени. Кроме того, он инициировал строительство новых монументов во французской столице, предложив потратить на их сооружение 100 миллионов франков в течение пяти лет. Не была забыта и французская провинция — там было построено множество каналов и грунтовых дорог. «Когда нет величия от войны, надо, по крайней мере, дать стране величие мира»[407], — такова была установка Тьера в 1833 году. Крупные монументальные сооружения, напоминавшие французам о былых победах французского оружия, имели целью сплотить нацию вокруг Июльской монархии, должны были, по замыслу политика, придать величие Франции.

Однако Тьер до конца не понял, что строительство сети железных дорог, активно прокладывавшихся тем временем в Англии, Пруссии и Бельгии, могло придать Франции еще большее величие и обеспечить ей экономический прогресс в недалеком будущем. Но на создание чертежей возможных железнодорожных маршрутов правительство Тьера выделило очень незначительную сумму — 580 000 франков. Эта сумма была даже меньшей, чем стоимость строительства колонны Бастилии (700 000 франков) или реконструкции Коллеж де Франс (650 000 франков)[408].

Адольф Тьер как глава Министерства общественных работ не считал, что железные дороги — изобретение столетия. Это отмечал и его друг Шарль де Ремюза: «Сторонники консервативной политики (politique de conservation) сопротивлялись всякому изменению, любой инновации, даже в сферах, которые не относились к политике. Например, Тьер всякий раз отмечал бесполезность и абсурдность железных дорог»[409]. Стоит отметить, что Ш. де Ремюза называл Тьера проводником консервативной политики, иными словами характеризовал Тьера как «консерватора» не только в политической сфере, но и экономической.

В то же время в речи от 21 апреля 1836 года Тьер обратил внимание парламентариев на появление паровых двигателей: «Отрицать, что для будущего человечества это будет огромным открытием и станет рядом с самыми великими открытиями, означает отрицать очевидное. Неоспоримо, что в будущем железные дороги будут активно развиваться»[410]. Но Тьер добавил, что будет лучше отложить подобные проекты на неопределенное будущее. Он также настаивал, что строительство железных дорог — очень рискованное и опасное предприятие, грозящее множеством несчастных случаев: «Что касается настоящего времени, то невозможно подсчитать те сложности, с которыми придется столкнуться»[411].

Путешествие в Великобританию, предпринятое в сентябре 1833 года для ознакомления с железнодорожным сообщением в этой стране, не переубедило Тьера. Как вспоминал Ш. де Ремюза, «любое новшество ему (Тьеру. — Примеч. И.И.) не нравилось, и в течение длительного времени он не мог принять ничего из того, что не признавала имперская администрация (администрация Наполеона I), начиная от плунжерных ружей (fusil à piston) и заканчивая паровыми двигателями. Он возвратился из Англии, говоря, что железные дороги были всего лишь явлением моды, игрушкой…»[412]. Можно согласиться с этими словами — в экономическом и техническом плане Тьер не был «человеком прогресса».

Другой чертой экономических воззрений Тьера являлся протекционизм. Он был убежден, что французская промышленность и сельское хозяйство не выдержат, если открыть французские границы для зарубежных товаров. Поэтому он назвал «смертельной опасностью» законопроект, который был внесен на рассмотрение парламента предыдущим министерством В. де Бройля. Автором этого законопроекта был прежний министр торговли доктринер Шарль Дюшатель, предложивший отменить ограничения для свободного ввоза товаров во Францию. Он был сторонником свободной торговли, равно как и сменивший его в Кабинете Тьера министр торговли, член «третьей партии» И. Пасси. Некоторые депутаты, наоборот, хотели повышения существовавших таможенных пошлин, чтобы таким образом обезопасить Францию от английских и бельгийских товаров. Но специально созданная по этому вопросу парламентская комиссия высказалась за законопроект Дюшателя. Левая пресса, включая леволиберальную прессу, поддержала этот проект и выступила против протекционизма. Напротив, доктринеры и легитимисты поддержали существование таможенных тарифов, они выступили против законопроекта Дюшателя и в пользу протекционизма.

Весной 1836 года Адольф Тьер пять раз в течение одного месяца поднимался на трибуну зала заседаний палаты депутатов, чтобы убедить депутатов не сокращать таможенные сборы с зарубежных товаров, поступавших на французские рынки. Его протекционистские взгляды отчетливо проявились в речи от 3 мая 1836 года: «Все отрасли французской промышленности имеют прекрасное будущее, но они нуждаются в протекционизме, защите от опасной конкуренции стран, в которых климатические условия более благоприятные, чем у нас, или лучше поставлено производство. Таким образом, вы не захотите на равных сражаться с испанскими или португальскими винами, зерновыми из Одессы, с металлами и хлопком из Англии»[413].

В одном из своих выступлений Тьер даже сравнил «систему таможенных сборов, протекционистскую систему» с «системой сопротивления в политике». Это следует понимать в том смысле, что политика «партии сопротивления», которую он на тот момент продолжал проводить, означала протекционизм в экономике.

В личном письме к генералу Франсуа Себастиани Тьер писал: «Я намеренно и только по одному вопросу не разделяю английских интересов, в вопросе промышленности, и я полагаю, что это как раз то, что мне в большей степени удалось. Поверьте, что если бы мы уступили в этом отношении схоластическим увлечениям господ промышленных идеологов (имеются в виду адепты экономического либерализма, выступавшие за свободу торговли. — Примеч. И.И.), то Франция сегодня ненавидела бы союз, и все говорили бы как господин де Фиц-Джеймс (один из лидеров легитимистов в палате депутатов, неистово критиковавший союз с Англией. — Примеч. И.И.)…»[414]. Это письмо наглядно объясняет, почему Тьер выступал в поддержку протекционизма — он хорошо понимал опасность введения свободной торговли для экономики Франции и, как следствие, для стабильности всего политического режима в этой стране.

§ 3. Тьер и несистемная оппозиция в 1836 году

В период первого министерства Тьера вновь активизировалась несистемная, или внепарламентская, оппозиция. Причиной тому послужили отставка правительства влиятельного доктринера В. де Бройля и тот факт, что новое правительство было не сразу сформировано из-за затянувшихся политических консультаций.

Отсутствие политической стабильности и постоянные волнения во Франции в 30-е годы XIX века актуализировали проблему порядка. Не прошло и года с момента Июльской революции 1830 года, как в Париже произошли крупные беспорядки, ставшие серьезным испытанием для нового режима. Их активными участниками стали легитимисты и, как ни странно, сторонники воцарившейся династии Орлеанов. В результате, 15 февраля 1831 года был до основания разрушен дом архиепископа Парижского, симпатизировавшего Бурбонам. Год спустя новый мятеж потряс французскую столицу. Погребальная процессия по случаю похорон генерала Ламарка, популярного среди республиканцев, послужила толчком к массовым беспорядкам, устроенным республиканцами и симпатизирующими им парижанами 5 и 6 июня 1832 года. Становление Июльской монархии во Франции проходило в ожесточенной борьбе правительства с оппозицией, действовавшей преимущественно вне стен парламента.

Во французской историографии принято считать, что министерство, сформированное Адольфом Тьером в феврале 1836 года, действовало в относительно спокойной политической обстановке по сравнению с предыдущими министерствами[415]. Однако это не означает, что в 1836 году внепарламентская оппозиция режиму Июльской монархии перестала существовать. Вместе с тем когда речь заходит об оппозиции режиму Июльской монархии, то министерство Тьера 1836 года, как правило, выпадает из поля зрения ученых, традиционно акцентирующих внимание как раз на первых годах Июльской монархии. Поэтому особый интерес вызывает то, как действовала несистемная, или внепарламентская, оппозиция в 1836 году, какие методы использовала, за что критиковала действующую власть, и как правительство реагировало на действия непримиримой оппозиции в период первого министерства А. Тьера. Наконец, насколько серьезной была угроза, исходящая от оппозиции, могла ли она пошатнуть основы Июльской монархии и ввергнуть Францию в пучину хаоса и анархии? Актуальность данного сюжета продиктована еще и тем обстоятельством, что Тьер занял кресло премьер-министра, до этого исполняя обязанности министра внутренних дел, и потому лучше остальных знал реальное положение дел внутри страны. Продолжил ли он интересоваться и принимать непосредственное участие в укреплении французской государственности и изменилось ли его отношение к несистемной оппозиции на новой должности?

Главную опасность для стабильности политического режима во Франции представляла, на наш взгляд, прежде всего деятельность республиканцев. Угроза французской государственности заключалась в том, что республиканцы, объединявшиеся в тайные организации, встали на путь террора и покушений на первых лиц государства. Почти сразу после формирования министерства Тьера, в середине марта 1836 года, парижская полиция обнаружила на улице Лурсин нелегальную фабрику по производству пороха. Этот порох предназначался для вооружения членов «Общества семей» — тайной организации, основанной А. Барбесом и О. Бланки и боровшейся с правительством.

«Общество семей» было хорошо законспирировано: маленькие автономные ячейки, члены которых не знали членов других ячеек, было крайне сложно дезорганизовать. Эта тайная организация не вовлекала в свои ряды членов существовавшего ранее «Общества прав человека», которые были более или менее известны полиции. Руководители ячеек «Общества семей» были неизвестны полиции, и поэтому полицейским удалось арестовать всего лишь пять человек, включая самого О. Бланки, который был осужден на два года тюрьмы. Несмотря на аресты, «Общество семей» продолжало вести подрывную деятельность. Так, в начале июня 1836 года полиция обнаружила очередную фабрику по производству пуль и картушей. Позднее стало известно, что эта секретная фабрика была создана той же организацией, которая наладила производство пороха на улице Лурсин, то есть «Обществом семей»[416]. Через два месяца эта тайная организация вновь заставила говорить о себе: 31 августа 1836 года ее члены организовали демонстрацию по случаю похорон бывшего акционера газеты «Бон Санс» Коле. На следующий день полиция арестовала 11 человек, подозревавшихся в связях с этой организацией[417].

Раскрытие подпольных фабрик по производству оружия для членов тайного общества будоражило парижское общество и серьезно взволновало правительство. Несмотря на принятые в сентябре 1835 года суровые законы, ограничившие свободу прессы и упростившие уголовное судопроизводство, и казни заговорщиков (например, республиканца Фиески, организовавшего покушение на короля Луи-Филиппа в том же 1835 году[418]), основная часть экстремистов, преимущественно республиканского толка, продолжала готовить покушения и организовывать беспорядки.

В июне 1836 года вся Франция была потрясена новым терактом, получившим, пожалуй, наибольшую огласку в прессе в период первого министерства Тьера. 25 июня Луи Алибо стрелял в короля, выходившего из дворца Тюильри, но промахнулся. Алибо был немедленно арестован и 2 июля 1836 года приговорен к смертной казни. В прессе тут же разгорелись жаркие дебаты.

Проправительственная пресса, в частности газета «Журналь де Деба», увидела в этом покушении оправдание сентябрьских законов, жестко раскритикованных оппозицией за ущемление свободы печати. Независимая пресса (это прилагательное часто указывало на противников Июльской монархии и прежде всего на легитимистов), напротив, особо подчеркивала, что эти законы не помешали и не предотвратили покушение Алибо. Масла в огонь подлила газета «Газет», обратившая внимание на то, что в тюрьме Алибо просил читать ему «Историю Французской революции», написанную в 20-х годах XIX века А. Тьером[419]. Эта информация немедленно была перепечатана всеми оппозиционными изданиями и послужила поводом для нападок на министра Тьера. Кроме того, министр народного просвещения в правительстве А. Тьера Пеле де ля Лозер издал циркуляр, имевший секретный характер, но текст которого вскоре стал известен широкой публике. Министр вычеркивал из списка изданий, получаемых королевскими колледжами и пансионатами, «Историю Французской революции» Тьера. «Эта история, вероятно, была доведена до сведения всех членов преподавательского состава как книга, очень опасная для чтения», — писала газета «Сьёкль»[420]. Вскоре противники Тьера подчеркивали, что «произведение, которое привело Тьера в министерство и открыло ему двери в Академию наук, было объявлено опасным и запрещено одним из коллег Тьера»[421].

Оппозиционные издания также по-разному трактовали покушение Алибо. Если республиканская пресса изо всех сил старалась оправдать его действия (так, за оправдание этого преступления 30 июля постановлением суда была оштрафована газета «Насьональ», а 8 августа — газета «Бон Санс»), то легитимисты старались дистанцироваться от республиканцев и не разжигать страстей. Вместе с тем они не осуждали Алибо и не видели никакого святотатства в покушении на короля. «Попытка убийства короля 25 июня не является для господина Келена (легитимист, один из представителей высшего духовенства Франции. — Примеч. И.И.) покушением на коронованную особу (tentative de regicide), но простым убийством (assasinat). Мандатом архиепископа Парижского Луи-Филипп назначен не королем, а лишь принцем, который управляет Францией <…> то есть Его королевское Высочество, герцог Орлеанский, правит в качестве генерал-лейтенанта королевства и в силу мандата, полученного от Карла Х»[422], — так трактовала позицию легитимистов демократическая газета «Насьональ».

Позиция легитимистской прессы возмутила многих французских либералов, объединившихся вокруг Орлеанской династии. Левая династическая на страницах «Курье франсэ» — газеты, отражавшей взгляды этой леволиберальной политической группировки, задалась вопросом: «…не считает ли себя легитимист Келен выше законов и не возомнил ли он себя равным той власти, от которой он получал жалованье?». Однако позиция официальных властей возмущала левых либералов еще больше: «Наконец, что нас больше всего оскорбляет <…> это, так сказать, удивительная удовлетворенность правительства, которое спокойно терпит оскорбления от одного из представителей высшего духовенства»[423].

Французский посол в Пруссии П. Брессон написал Тьеру письмо, в котором выразил возмущение оттого, что «презренная карлистская клика» сдержанно отнеслась к покушению 25 июня, вместо того чтобы его однозначно осудить: «Нужно как можно скорее и с максимальной суровостью подавить дерзость этой партии. Она стремится унизить короля, лишить его авторитета, десакрализировать его фигуру…»[424]. Брессон сожалел, что легитимистские газеты, такие как «Мод», «Газет де Франс» и «Котидьен», «в силу старых привычек и прежних предписаний за рубежом читаемы, как правило, чаще, чем проправительственные газеты»[425].

Покушение Алибо имело серьезные последствия для министерства А. Тьера. Французское общество было шокировано дерзостью этого теракта и обвиняло правительство в слабости и неспособности противостоять таким серьезным угрозам. Как вспоминал Франсуа Гизо, «покушение убийцы Алибо повергло Кабинет в серьезную тревогу <…> возбуждение было глубоким и всеобщим». Влиятельный французский политик, таким образом, пришел к выводу, что «Кабинет был существенно ослаблен»[426]. Покушение на французского короля явилось причиной официального отказа Австрийской империи выдать замуж за герцога Орлеанского, сына короля Луи-Филиппа, австрийскую эрцгерцогиню, поскольку в Вене резонно опасались за ее жизнь. Переговоры по этому вопросу активно велись между двумя государствами до этого злосчастного для французской монархии покушения. Таким образом, попытка сближения Франции с католической Австрией была сорвана. Провал Тьера заключался также в том, что он как глава правительства не сумел обеспечить на должном уровне безопасность королевской семьи Франции.

По свидетельству австрийского посла в Париже Рудольфа Аппоньи, французский король и его семейство жили в постоянном страхе, получали многочисленные анонимные письма с угрозами и боялись новых покушений[427]. Превентивные аресты множились, в обществе распространялись разные слухи, например, что известный революционер Э. Кавеньяк тайно приехал в Париж, чтобы убить короля, хотя на самом деле он продолжал скрываться в Лондоне: «Действительно, только и говорят об арестах в Париже. Если судить о них по активности полиции, то вокруг нас полно заговорщиков, мы засыпаем на складах с оружием и патронами, мы ходим среди многочисленных убийц (meurtriers et assasins). Указывают не меньше чем на четыре заговора. Добавляют, что два лица, возможно, уже сделали ужасающие признания», — писала газета «Тан»[428]. Действительно, полиция раскрыла новый заговор. В Министерстве внутренних дел полагали, что за организацией этого опасного заговора стояло «Общество семей». Заговорщики планировали убить короля 28 июля во время большого военного смотра, который был приурочен к торжественному открытию Триумфальной арки на площади Этуаль и на котором собирался присутствовать Луи-Филипп.

Правительство, как казалось многим современникам, находилось в замешательстве. В своем дневнике герцогиня Д. Дино записала: «С утра ко мне пришел Тьер <…> серьезные опасности угрожали жизни короля. В день парада должно было произойти несколько покушений на короля, атак изолированных и не связанных друг с другом. Одно нападение собиралась совершить группа людей, переодетая в форму национальных гвардейцев; проходя мимо короля, эти люди должны были застрелить его. Из двадцати одновременно произведенных выстрелов один неизбежно был бы смертельным. Двое молодых людей, которые были арестованы (всего было более сотни арестованных), уже дали важные признательные показания. Вчера вечером был арестован один человек, у которого нашли механизм, похожий на тот, что был у Фиески (террорист, пытавшийся в 1835 году убить короля. — Примеч. И.И.), но усовершенствованный и уменьшенный для верности, чтобы его было легче бросить»[429].

Из-за возможных покушений на короля впервые с 1830 года военный парад, приуроченный к годовщине Июльской революции, был отменен. Решение правительства вызвало бурную реакцию прессы. Даже привычно умеренные и лояльно настроенные к правительству газеты ставили под сомнение полезность принятых этим правительством мер. Все орлеанисты, сторонники режима Июльской монархии и династии Орлеанов, очень сожалели об отмене июльских торжеств, призванных сплотить Францию под цветами триколора. Отмена празднеств была названа либеральной газетой «Конститусьонель» «признаком удручающей ситуации»[430]. Вся пресса требовала от правительства объяснений, почему были отменены торжества. Подозрения правительства считались малообоснованными и недостаточными для отмены военного парада. Значимость этих торжеств объяснялась тем, что король должен был «придать новые силы своей власти»[431]. Июльские праздники определялись «чем-то вроде ежегодного коронования монархии нацией»[432] и годовщиной «революции, во время которой народ завоевал для себя свободу, а для Луи-Филиппа корону»[433].

Противники Тьера активно критиковали премьер-министра за отмену парада. Оппозиционные журналисты стали называть министров «безыдейными и трусливыми людьми», которые делают «правительство безголовым и бессердечным»[434]. Некоторые из них даже поинтересовались, не была ли истинной причиной отмены парада боязнь уличной демонстрации, которую предприняла бы Национальная гвардия. Оппозиция считала, что «сам этот страх является признанием непопулярности системы» и добавляла, что «Национальная гвардия, особенно в отсутствие палат парламента, это уполномоченные жители страны (le pays constitué). Их мнение — это мнение законного большинства. Это почти преступление против нации — отказаться услышать их голоса»[435].

В самом деле, правительство опасалось, что покушение на короля как раз и будет исходить от Национальной гвардии, или, точнее, от убийц, одетых в форму национальных гвардейцев. Находясь в рядах Национальной гвардии, убийцы могли незамеченными приблизиться к королю, поскольку «в парадах всегда участвовали люди, товарищи которых никогда не видели их в повседневной службе»[436]. Как вспоминала герцогиня Дино, «все командиры легионов Национальной гвардии с удивлением отмечали, что за последние пятнадцать дней количество неизвестных людей или чересчур известных, таких как Бастид (левый радикал, принявший участие в восстании 1832 года и приговоренный к смертной казни во Франции; бежал в Лондон, но через некоторое время смог вернуться на родину. — Примеч. И.И.) и другие, записались в списки Национальной гвардии и несут караул, и все это только для того, чтобы оказаться в рядах, дефилирующих перед королем в день парада»[437]. Правительство было вынуждено защищаться от нападок оппозиции, поэтому оно немедленно сообщило программу празднеств и заявило, что основные мероприятия пройдут в провинциях, а не в столице[438].

В отличие от республиканцев, не ставших критиковать правительство, легитимисты на страницах своих газет расценили отмену парада как серьезное поражение всего политического режима и даже воспользовались случаем, чтобы поднять на смех наследника трона и сына короля герцога Орлеанского, поскольку в соответствии с принятыми в 1835 году «сентябрьскими законами» не могли упрекнуть самого короля: «Герцог Орлеанский только что купил телескоп у инженера Шевалье, чтобы иметь возможность восхищаться из своего окна скульптурами Триумфальной арки»[439].

Очень опасным для Июльской монархии оказался заговор, который готовил племянник низложенного императора Франции Наполеона I, молодой Луи-Наполеон Бонапарт: в апреле 1836 года он вступил в контакт с полковником Водри, командовавшим IV артиллерийским полком в страсбургском гарнизоне. В июле того же года молодой Луи-Наполеон отправился в немецкий город Баден, где принял офицеров из гарнизонов Восточной Франции. Ночью он втайне отправился во французский город Страсбург и встретился там с несколькими молодыми офицерами. О действиях Луи-Наполеона сигнализировал в Париж французский агент в Бадене. Не зная точно, что именно замышляется, этот агент писал Тьеру: «Благодаря одному хорошо информированному человеку мне удалось узнать, что в последнее время семья Бонапартов активизировала связи с революционной партией Франции <…> Господин Берье <…> в курсе этих интриг, и он подтвердил одному моему знакомому информацию, полученную мной также и из другого источника»[440].

Таким образом, французское правительство узнало о готовящемся заговоре. Этому способствовал и генерал Вуароль, встречи с которым так добивался Луи-Наполеон. 18 августа генерал отвез письма принца военному министру в Париж, но не уведомил об этом префекта[441]. Скорее всего, Вуароль полагал, что дело ограничится организацией бонапартистских ячеек в армии, и не придал большого значения полученной информации. На самом деле план восстания гарнизона в Страсбурге хранился в большом секрете, о чем Вуароль не знал. Поэтому когда 30 октября 1836 года часть гарнизона Страсбурга восстала с криками «Да здравствует император!», правительство в течение нескольких часов находилось в смятении и с облегчением вздохнуло только тогда, когда стало известно, что остальная часть гарнизона не поддержала бунтовщиков.

Если на путь насилия и террора встали только республиканцы, а на путь совершения военного переворота — Луи-Наполеон Бонапарт и его немногочисленные сторонники, то оппозиция всех мастей, как непримиримая, так и в целом симпатизировавшая правительству, прибегала к прессе как к орудию в борьбе за общественное мнение и против действующего правительства. Разница заключалась лишь в том, что легитимисты и республиканцы[442] выступали против любого министерства Июльской монархии и боролись с самим режимом. В прессе они старались раскритиковать каждый шаг любого министерства. Газеты династической оппозиции принципиально отличались от антиправительственных изданий тем, что в них критика носила тактический, а не стратегический характер. Это значит, что газеты, являвшиеся рупором какой-нибудь одной из политических фракций, поддерживали предложения, высказанные своей фракцией, и умеренно критиковали правительство, если оно состояло из представителей другой фракции. Они критиковали только своих парламентских оппонентов, выступая единым фронтом в поддержку Июльской монархии, против легитимистов и республиканцев, против непарламентской оппозиции.

Тем не менее они всегда были готовы критиковать действия своих оппонентов в палате депутатов.

Правительство не сидело сложа руки и пыталось защититься, по крайней мере, от газет, представлявших интересы непримиримой оппозиции. Оно инициировало большое количество судебных процессов. В целом, прежде чем предъявлять иски газетам, генеральный прокурор Франции просил министра юстиции высказать свою позицию по этому вопросу. Так, демократическая газета «Насьональ» упрекала министра юстиции Созе в увеличении процессов против прессы[443]. Однако судебному преследованию подверглись прежде всего газеты легитимистов[444], в которых высмеивали и оскорбляли в неприемлемой форме членов королевской семьи, на что министр юстиции дал свое согласие. Можно согласиться, что часто суд присяжных выносил оправдательные приговоры. Решение судов немедленно подавалось этими же газетами как личная победа над правительством. Сами приговоры часто были поводом для выражений симпатии оппозиционным изданиям. Так было, например, в Лиможе. Вечером, когда арестовали главного редактора «Газеты Верхнего и Нижнего Лимузена», его сторонники исполнили серенаду перед тюрьмой. Местные власти не оценили по достоинству насмешку, и активный участник этого представления был осужден на два дня тюрьмы и 15 франков штрафа[445].

Другой формой оппозиционного движения, не предусматривавшего насилия, было проведение банкетов. Особенно это было важно для активизации политической жизни в провинции, которая была далека от парламентских дебатов и центральных парижских газет. Важно отметить, что банкеты были почти единственной формой политического собрания, разрешенного при Июльской монархии. Часто это был отличный способ пропаганды, поскольку пресса пересказывала тосты, произнесенные во время этих банкетов. Поэтому газета «Сьёкль» — рупор Левой династической, с сожалением констатировала, что «легитимистская партия была на тот момент единственной, кто подавал какие-то признаки политической жизни. После завершения парламентской сессии депутаты от легитимистской партии возвратились в провинции, вступили в контакт со своими доверителями и черпали в этих общественных связях новые силы для продолжения своего дела во время следующей парламентской сессии»[446]. Авторы либеральной газеты жаловались на то, что «депутатов, с которыми сторонники революции хотели бы связать свои надежды, нельзя было удостоить подобной похвалы»[447]. Действительно, в то время позиции легитимистов были наиболее прочными на юге Франции, поскольку именно там у них было много сторонников. В 1836 году самый крупный банкет легитимисты провели в Тулузе. На нем собралось до трехсот человек, среди которых выделялись один из лидеров легитимистов в палате депутатов барон де Фиц-Джеймс, депутат от департамента Арьеж Дюгабэ и муниципальные советники Тулузы, в числе которых был маркиз д’Отпуль[448]. Другой банкет состоялся в Экс-ан-Провансе, где присутствовал депутат-легитимист от департамента Буш-дю-Рон Лабули, по окончании которого толпы студентов пробежали по городу с криками: «Да здравствует Генрих V! (претендент на французский престол от легитимистов. — Примеч. И.И.)»[449].

Вместе с тем либеральное издание «Сьёкль» с удовлетворением отмечало, что в большом количестве департаментов сторонники новых политических реформ готовились провести банкеты, «где пожелания амнистии, реформирования сентябрьских законов будут озвучены тысячами голосов»[450]. Такие банкеты не особенно одобрялись местными администрациями, которые, как могли, пытались запретить проведение этих банкетов. Так, например, произошло в городе Нант, где распорядители банкета уступили давлению местной власти, чтобы избежать народных волнений[451]. Основания для беспокойств были: например, 12 августа 1836 года в городе Валансэ молодые люди провели уличную демонстрацию с криками «Долой Луи-Филиппа! Да здравствует Республика! Да здравствует Алибо!»[452].

Подобные демонстрации были регулярными и повсеместными. Правительство Июльской монархии испытывало определенную озабоченность, поскольку эти выступления показывали, что непримиримая оппозиция с принятием жестких сентябрьских законов 1835 года была по-прежнему активна, и общественное мнение часто выступало на ее стороне. Так, мэр города Руан сообщал правительству: «Господин министр, мне тяжело Вам признаваться, что население нашего города переполняют чувства обеспокоенности и недоверия к центральным властям. Нельзя сказать, что большинство жителей города Руан больше не предано Королю, это было бы клеветой, но в то же время я не хочу вводить Вас в заблуждение, поскольку наблюдается некоторое брожение в умах граждан, и жители нашего большого города перестают доверять правительству»[453]. В своем письме мэр просил центральную власть проявлять большую твердость, особенно в отношении прессы. По мнению мэра Руана, именно журналисты были ответственными за создание общественного мнения в городе. Так, например, мэр сожалел, что газета «Журналь де Руан», выказавшая симпатию к террористу Алибо, не преследовалась в судебном порядке.

Однако непримиримая оппозиция была разобщена и не могла действовать сообща, поскольку имела противоположные цели и задачи. Это понимали и сами оппозиционеры[454]. Действительно, легитимисты выступали за сохранение монархии, но с другой династией, и за ограничение политических свобод, а республиканцы, напротив — за ниспровержение любой формы монархического правления и за предоставление максимально широкого спектра свобод. В этом смысле разобщенность оппозиции и ее неспособность к тесному сотрудничеству в деле борьбы с режимом Июльской монархии играли на руку Луи-Филиппу и его министрам. В то же время переход сторонников установления республики во Франции к тактике многочисленных покушений на короля при удачном исходе хотя бы одного из них мог бы в одночасье разрушить весь политический строй в стране, сложившийся в результате Июльской революции 1830 года. Это представляло, на наш взгляд, ничуть не меньшую угрозу, чем любые возможные совместные действия легитимистской и республиканской оппозиции.

Несистемная оппозиция режиму Июльской монархии в период министерства А. Тьера 1836 года выходила далеко за пределы Франции. Она стала носить международный характер, временами стирая границы государств. Примером тому служит, казалось бы, тихая и нейтральная Швейцария, где в те годы нашли себе убежище революционеры со всей Европы. Французское правительство было очень сильно этим обеспокоено. Опасения подтверждались тем, что, как констатировали в министерстве Тьера, революционеры не ограничивались только поиском пристанища. Им помогали швейцарские радикалы, очень сильные и влиятельные в ряде кантонов. Именно в Швейцарии организация «Молодая Европа», созданная Джузеппе Мадзини, осуществляла свою основную деятельность. Ее различные ветви — «Молодая Германия», «Молодая Италия» и «Молодая Франция» в частности — располагали там секциями, на деятельность которых власти Швейцарии, как кантональные, так и конфедеративные, просто закрывали глаза. Тьер и все французское правительство были очень сильно обеспокоены создавшейся ситуацией. Поэтому важной задачей для Тьера, когда он был главой правительства и министром иностранных дел Франции, стала борьба с европейскими революционерами за рубежом.

26 апреля 1836 года Тьер писал французскому послу в Швейцарии Л.-Н. де Монтебелло: «Радикальная партия безрассудно верит, что она может спокойно и надолго обосноваться в Швейцарии, когда по всей Европе радикалы не осмеливаются поднять головы <…> Когда во Франции радикалы повержены, а власть там прочно удерживается правительством, смешно полагать, что такая маленькая страна, как Швейцария, находясь в руках горстки агитаторов, сможет по собственному усмотрению беспокоить остальную Европу»[455]. Тьер указывал на то, что Швейцария находится в исключительной сфере интересов Франции, и поэтому французское правительство не должно допускать появления опасных революционеров у своих границ. В депеше от 7 июня 1836 года он повторил свою мысль герцогу де Монтебелло, написав, что «Швейцария стала очагом революционной агитации, местом встреч мятежников со всех стран, когда повсюду революция, поверженная во благо порядка, бессильна и не может поднять головы»[456].

Французский посол согласился со своим министром: «В Швейцарии революционные настроения подогреваются из-за рубежа, и если завтра Швейцарию можно было бы очистить от республиканцев и пропагандистов, то мое твердое убеждение состоит в том, что наступило бы успокоение…»[457]. Посол ратовал за тесный союз с Австрией, надеясь совместными действиями изолировать революционеров и ограничить их деятельность. Монтебелло выступил за принятие радикальных мер для нейтрализации агитаторов и побуждал Тьера, — если возможно, то вместе с другими заинтересованными странами — изгнать революционеров из Швейцарии. В то же время он был готов лично заняться поиском иностранных агентов, которых он считал наиболее опасными. Он указывал Тьеру: «Если господин министр внутренних дел мог бы послать сюда проворного агента, принадлежащего к “Обществу прав человека”, и отдать его в мое распоряжение, вскоре ему бы удалось найти Мадзини, в каком бы кантоне он ни укрывался <…> я бы добился его ареста…»[458].

Тьер поблагодарил Монтебелло за его активную деятельность, но отказался от принятия совместных заявлений с другими заинтересованными державами в адрес швейцарского Совета по делам эмигрантов. Тьер предпочитал прямые действия французского правительства. Свою позицию он объяснял следующим образом: «Я отказался от всякого совместного демарша. Если Австрия воспримет наши действия как правильные и разумные и захочет присоединиться, это ее дело! Но нам не следует вступать в Священный Союз»[459].

Вероятно, Тьер надеялся, что интервенция не потребуется, поскольку швейцарская полиция к тому моменту арестовала и выслала из страны несколько революционеров из организации «Молодая Германия», скрывавшихся в кантоне Цюриха. Однако через несколько недель французским властям стало известно о том, что один из руководителей «Молодой Германии», некто по фамилии Шулер, собрал в городке Бруг в кантоне Берн делегатов от клубов «Молодой Германии». Это событие взволновало правительства Франции и государств юга Германии, потому что оно свидетельствовало об усилении позиций международных революционеров в Швейцарии.

В своей депеше к Монтебелло Тьер отказался отправить в Швейцарию агента, поскольку подобные вопросы находились в компетенции швейцарского правительства и действия Франции могли быть сочтены за вмешательство во внутренние дела суверенного государства. Однако Тьер выразил готовность увеличить секретные фонды посольству для борьбы с революционерами[460]. К тому моменту размер секретных фондов составлял одну тысячу двести франков в год, а Монтебелло просил пять тысяч франков в год. Посол обязался тратить эти средства только по мере необходимости. Однако эти фонды могли вскоре превысить установленный лимит, поскольку Монтебелло не гнушался никакими средствами в деле борьбы с политическими эмигрантами и их швейцарскими союзниками. Он сообщал министру: «Мне удалось купить одну из наиболее распространенных газет в Швейцарии, полосы которой теперь в моем распоряжении. Я не колебался ни минуты, чтобы взять на себя необходимые расходы для достижения нужного результата…»[461]. Тем не менее принятые меры казались Монтебелло недостаточными, и он вновь просил Тьера прислать ему опытного агента для того, чтобы отыскать скрывающихся в швейцарских кантонах европейских революционеров, высылки которых он планировал добиться[462]. Энергичные действия французского посла были продиктованы получаемой им из разных источников тревожной информацией. В частности, он узнал, что некий человек из кантона Людр собрал в начале июня 1836 года французских республиканцев, находившихся на тот момент в столице Швейцарии, и сообщил им: «Будьте спокойны, немцы слишком торопятся; я предупрежу вас, когда настанет время действовать; это время не за горами, все новости, что я получаю, превосходны»[463]. Под этими замечательными новостями, скорее всего, имелось виду покушение Алибо на жизнь Луи-Филиппа, поскольку отовсюду поступала информация о планах экстремистов убить французского короля.

Вместе с тем французские агенты за рубежом не располагали точными данными, способными полностью подтвердить эти сведения. Вполне возможно, что Алибо всего лишь опередил других революционеров. Во время судебного процесса он заверял, что действовал в одиночку, и обвинение не смогло опровергнуть его показания или даже поставить их под сомнение. Почти сразу после покушения на Луи-Филиппа, которое произошло 25 июня 1836 года, Монтебелло узнал следующее: оказывается, австрийский посол Рошон уже 11 мая получил информацию (больше походящую на слухи), что якобы французского короля планировали убить во время поездки Орлеанских принцев в Австрию. Однако посол Австрийской империи не сообщил об этом Монтебелло, хотя уведомил своего министра. Возможно, эти действия австрийского посла можно объяснить тем, что он не придал особого значения этой информации или по каким-то причинам не решил поделиться ею с французской стороной.

Беспокойств французскому правительству добавляло и то обстоятельство, что некий политэмигрант по фамилии Комбст, приехав в Базель, также предсказывал готовящееся покушение на короля[464]. Кроме того, представитель Франции в Сардинии маркиз де Руминьи сообщал, что в Швейцарии на Орлеанских принцев готовится покушение, такую же информацию получил и австрийский канцлер К. фон Меттерних[465]. Покушения удалось избежать, поскольку принцы возвращались из Вены в Париж не через швейцарские кантоны, на что надеялись революционеры, а через Северную Италию и Савойю[466]. По всей видимости, группа революционеров планировала убить одновременно короля и двух его наследников, которые достигли совершеннолетия и потому могли править. Европейские революционеры считали, что при удачном исходе готовившихся убийств коронованных особ они смогли бы захватить власть, вызвав беспорядки во Франции. Французское правительство было всерьез обеспокоено новым заговором, нити которого тянулись в Швейцарию.

Покушение Алибо на короля изменило позицию Тьера. Так, он одобрил все действия Монтебелло, предоставил ему запрашиваемую сумму в пять тысяч франков в год и просил герцога энергичнее требовать высылки всех политэмигрантов из Швейцарии: «Мы хотим, чтобы Швейцария, наконец, избавилась от зарубежных революционеров, плетущих заговоры и компрометирующих эту страну. Мы знаем, что анархисты, замышляющие во Франции ниспровержение престола, призывающие к убийствам и стремящиеся уничтожить государственность, — мерзавцы, которые находятся в тесном контакте с политическими беженцами, принятыми Швейцарией <…> Продолжайте, господин герцог, энергично настаивать, чтобы все эти организаторы беспорядков и преступлений были изгнаны из Швейцарии…»[467].

В депешах к герцогу де Монтебелло Тьер начал даже высказывать мысль о возможности французской интервенции в эту страну: «Надо возложить на швейцарцев ответственность за то, что они могут навлечь на себя непоправимое (имеется в виду вооруженная интервенция. — Примеч. И.И.);

на Австрию и Германию падет груз ответственности за осуществление интервенции…»[468]. Французское правительство на тот момент было убеждено в том, что немецкие государства, не менее Франции обеспокоенные деятельностью политэмигрантов в Швейцарии, поддержат Июльскую монархию[469]. Немецкие дворы, действительно, были готовы присоединиться к любой инициативе по этому вопросу, равно как и австрийский канцлер Меттерних, желавший принять роль защитника «европейского порядка»[470]. Луи Блан в «Истории десяти лет» утверждал, что А. Тьер тогда определенно выступил за интервенцию Франции в соседнюю страну[471]. Представляется, что именно боязнь заговоров, постоянно плетущихся в Швейцарии против французского короля и режима Июльской монархии[472], предопределила решимость Тьера осуществить интервенцию в Швейцарию в случае, если швейцарские власти самостоятельно не вышлют из страны опасных заговорщиков.

Несмотря на настойчивые демарши Л.-Н. де Монтебелло и относительную поддержку, оказанную Франции британским послом[473], швейцарский сейм (собрание выборных — Diète. — Примеч. И.И.) был намерен оставить за кантонами право самим решать, высылать ли им политических эмигрантов или нет[474]. Поэтому французский посол попросил у Тьера разрешение сделать строгое предупреждение швейцарскому правительству, что если к 1 сентября 1836 года эмигранты не будут высланы, то «державы сами свершат правосудие», то есть осуществят вооруженную интервенцию в Швейцарию[475]. Тьер дал на это согласие — швейцарскому правительству была вручена нота от 18 июля 1836 года, в которой требовалось незамедлительно выслать эмигрантов и содержалась угроза военного вмешательства Франции в швейцарские дела.

Французская либеральная пресса по-разному отреагировала на заявление премьер-министра. Если газета доктринеров «Журналь де Деба» одобряла позицию Тьера и Монтебелло[476], то вся леволиберальная пресса осудила ноту Монтебелло к Швейцарии[477]. Газета Левой династической «Сьёкль» даже обвинила правительство Тьера в том, что оно являлось «жандармом Священного Союза»[478].

Подводя итоги, важно отметить, что в конце концов именно определенная нестабильность внутри страны — неудачное покушение Алибо и неспокойная обстановка во Франции и за ее пределами, вызванная подготовкой республиканцами и международными революционерами терактов, — послужила основной причиной падения министерства Тьера. Поэтому трудно согласиться с утверждениями некоторых ученых, что основной накал борьбы между непримиримой оппозицией и правительством Июльской монархии завершился к моменту прихода к власти правительства Тьера. Как видно, оппозиция, перешедшая на путь индивидуальных терактов и глубоко законспирированных тайных организаций, угрожала режиму Июльской монархии ничуть не меньше, чем действия оппозиции в предыдущие годы. Можно утверждать, что деятельность Министерства внутренних дел Франции по раскрытию заговоров в середине 30-х годов XIX века была довольно успешной, и во многом благодаря работе французской полиции Франции удалось избежать новых серьезных потрясений. Тактика покушений на короля представляла не меньшую опасность для стабильности всего режима, чем крупные апрельские восстания 1834 года или покушение Фиески в 1835 году. Это значит, что короткий период пребывания у власти Адольфа Тьера в 1836 году занимает важное место в ряду непрекращающегося противостояния правительства и несистемной оппозиции, избравшей путь насилия и террора в качестве основного инструмента для прихода к власти во Франции в 30-е годы XIX века.

§ 4. Неудавшийся спаситель, или Гробовщик французской либеральной монархии (40-е годы XIX века)

В 40-е годы XIX века происходила определенная эволюция взглядов А. Тьера. В парламентской речи от 25 февраля 1841 года он впервые осторожно высказался в пользу небольших изменений юридического характера в формулировках «сентябрьских законов»[479], главным защитником которых выступал ранее[480]. Однако в этой же речи Тьер отметил, что ни он, ни его политические сторонники не требуют проведения избирательной реформы[481]. По его мнению, «политика сопротивления», проводимая К. Перье в начале 1830-х годов, уже была неактуальна в политических условиях 1840-х, поскольку после 1836 года общественный порядок был установлен[482]. Поэтому Тьер считал, что министерству Сульта — Гизо необходимо сменить политическую тональность, дискурс правительства Июльской монархии должен быть более мягким, склонным к компромиссам с оппозицией, а не безапелляционным.

В 1840-е годы режим Июльской монархии все больше вступал в полосу кризисов. Распространилась практика подкупов должностных лиц. В правительственных кругах процветали коррупция и взяточничество. Российский историк Н. И. Кареев отмечал, что «подкупались избиратели, подкупались и депутаты. Правительство раздавало места, пенсии, концессии, подряды и т. д. <..> Все это делалось открыто, и Гизо даже утверждал, что «злоупотребление влиянием», — как он предлагал называть случаи, у других слывшие за подкупы, — “присуще некоторым образом всем свободным странам”»[483]. Система подкупов распространилась и на печать, которая должна была поддерживать власть[484].

Масла в огонь подливали многочисленные скандалы, в которые были вовлечены даже бывшие министры и люди из высшего общества[485]. Эти скандалы постоянно сотрясали французское общество на протяжении второй половины 40-х годов XIX века. Независимая пресса незамедлительно откликалась на все скандалы и доставляла правительству неприятности, показывая власть в невыгодном для нее свете. Поэтому оно пользовалось любым удобным случаем, когда предоставлялась возможность, привлекать оппозиционные газеты к суду. Однако чем больше возбуждалось судебных процессов против оппозиционной прессы, тем чаще присяжные выносили оправдательные приговоры подсудимым. Неудачными преследованиями оппозиционной печати министерство только дискредитировало себя, а журналисты становились только смелее в своей критике правительства и требовали проведения политических реформ в стране.

С середины 30-х годов XIX века нарастало движение в поддержку избирательной реформы. В 1837 году французские республиканцы попытались объединить сторонников этой реформы в парламенте. Но лидер Левой династической Одилон Барро отказался тогда к ним присоединиться. В 40-е годы XIX века проведение избирательной (вопрос о расширении состава избирателей и снижения избирательного ценза) и парламентской (проблема совмещения парламентского мандата с должностью чиновника) реформ стало постоянным требованием почти всей французской леволиберальной оппозиции. Глава Левой династической (парламентской фракции) О. Барро даже выдвинул лозунг: «Реформа во избежание революции»[486].

Скорейшего проведения требовала и парламентская реформа, потому что практика совмещения должности депутата и чиновника стала к тому времени одной из отличительных черт Июльской монархии. Исполнительная власть стремилась заполнить палату депутатов чиновниками, работавшими в различных министерствах и судебных инстанциях и получавших жалованье от правительства. При этом каждый раз во время выборов министерство Сульта — Гизо осуществляло различные манипуляции и махинации, чтобы как можно больше чиновников заняли депутатские кресла. Оппозиция не стремилась воспрепятствовать чиновникам заполучить депутатское кресло, но она хотела ограничить число этих депутатов-чиновников. Таким путем можно было добиться независимости законодательной власти — считали французские либеральные оппозиционеры, формировавшиеся в 1840-е годы вокруг Левой династической О. Барро. С 1830 по 1847 год парламентская реформа вносилась на рассмотрение французского парламента 18 раз, но каждый раз законопроекты большинством голосов отклонялись в палате депутатов.

Франсуа Гизо, находясь у власти в 1840-е годы, горячо защищал все положения Хартии 1830 года (ценз в 200 франков и фиксированное число «талантов») и отказался от внесения любых изменений в этот документ. Гизо был одним из очень немногих, кто сопротивлялся политическим реформам, считая, что существует огромный разрыв между «способностями» (capacité) и «умом» (intelligence)[487]. Это означало, что тот, кто наделен «способностями», может быть скуден «умом», а значит, не должен иметь права голосовать. Поэтому Гизо считал, что эти реформы могут быть реализованы только в очень отдаленном будущем.

Оценивая политическую ситуацию в стране, Тьер писал своему близкому другу, знаменитому историку Ф. Минье в письме от 22 августа 1846 года следующее: «…неспособность нашего правительства к управлению выходит за все рамки…»[488]. Чтобы стабилизировать положение в стране, по мнению Тьера, необходимо было «…не толкая страну к войне, обязать ее не тратить впустую деньги, организовать войска, предохранить ее, в частности, от развращенного коррумпированного правосудия и воспрепятствовать администрации заниматься избирательными махинациями…»[489].

Таким образом, коррупция в законодательной, исполнительной и судебной ветвях власти привела Тьера к мысли о необходимости проведения в стране политических реформ, прежде всего, избирательной и парламентской. Эти реформы были призваны обеспечить развитие представительного правления во Франции.

Внутриполитические взгляды Адольфа Тьера постепенно эволюционировали. Коррупция, которая расцвела во французском обществе и во властных структурах как раз в 40-е годы XIX века, заставила его по иному посмотреть на проблему политического реформизма. Если в период своего министерства в 1840 году Тьер отказался от проведения избирательной реформы, заметив, что время для этой реформы еще не настало[490], то в январе 1844 года он произнес речь, в которой высказался за то, что время от времени нужно проводить реформы в стране. Поводом для выступления Тьера послужила речь депутата от департамента Сарт Гюстава де Бомона, в которой он указал на постоянную деградацию политических институтов во Франции и в частности на ослабление роли парламента в политической жизни Июльской монархии.

Адольф Тьер хотел, чтобы во Франции появилось «независимое и решительное министерство», способное прислушиваться к умеренным требованиям парламентской оппозиции[491]. Он говорил о двух противоположных тенденциях, двух точках зрения в политической сфере. Одни, «сторонники порядка», как их называл Тьер, «озабочены идеями порядка, стабильности. Они не хотят реформ. Они говорят, что дух инноваций хорош для отсталых стран, во Франции нужно лишь развивать и консолидировать имеющиеся институты <…> Эти люди требуют поддерживать правительство, а во внешней политике придерживаются духа умиротворения, боясь спровоцировать другие страны в период постоянных революций». Другую точку зрения отражали республиканцы. Они — «сторонники прогресса и реформ, они хотят проведения активной внешней политики», — так определял Тьер их приоритеты. «Главная задача представительного правления, считают они, это постепенный прогресс», — отмечал он в своем выступлении, но при этом предупреждал парламентариев: «Если правительство желает управлять, прислушиваясь только к одному из двух мнений, то в таком деле не преуспеть в течение длительного времени»[492]. Поэтому вывод Тьера таков: каждой из двух партий периодически надо делать уступки друг другу, поскольку правы те, кто придерживается золотой середины.

Идти на уступки оппозиции — в этом и состоит искусство управления, заявил Тьер[493]. Тьер признался, что он — не сторонник реформ, но даже он понимает, что иногда необходимо провести некоторые изменения, потому что они безотлагательны, и это нужно сделать как можно скорее, чтобы упрочить режим Июльской монархии[494]. Однако он не уточнил, какие именно реформы следовало провести и в каком объеме.

Другая важная проблема, которую затронул Тьер в своей речи — это состояние представительного правления во Франции. По его мнению, «органы представительного правления должны иметь свободу действия и свободу мысли» (la liberté d’esprit et la liberté d’action), то есть быть независимым от воли короля. Но министерство Сульта — Гизо, считал Тьер, таковым не является, и эта зависимость министерства от королевской воли настораживала его.

Следующей речью о внутренней политике, в которой Тьер развил тему политического реформизма и подробнее остановился на состоянии политических институтов Июльской монархии, стало его выступление в марте 1846 года. Поводом послужило то, что парламентская комиссия отклонила законопроект, внесенный на рассмотрение палаты депутатов Шарлем де Ремюза, о недопустимости совмещения работы в исполнительных органах власти с мандатом депутата. Тьер взял слово и выступил в защиту законопроекта Ремюза.

Тьер подчеркнул, что требование проведения парламентской реформы (а предложение Ремюза как раз и представляло собой один из вариантов этой реформы) было глубоко осознанным шагом, а не обычным элементом политической борьбы. «В целом я не являюсь сторонником изменений <…> Если я высказываюсь за реформу, то это означает, что я верю в ее абсолютную необходимость; что касается меня, то чем больше я изучаю состояние страны, состояние парламента, состояние администрации, тем в большей степени я становлюсь сторонником предлагаемой ныне реформы (инициатором которой выступил Ремюза. — Примеч. И.И.). Состояние администрации в особенности выглядит ужасающим»[495].

По мнению Тьера, парламентская реформа способна оздоровить политическую систему Франции. Эта реформа не представляет угрозы для всей системы правления, она лишь призвана улучшить состояние дел в сфере управления: «Мы нападаем на отдельных чиновников, заседающих в палате, но мы тем самым защищаем 40 тысяч человек в этой стране (являющихся избирателями. — Примеч. И.И.), 40 тысяч, которые каждый день отдают себя в жертву несправедливому режиму (régime du passe-droit) <…> Я защищаю эту реформу как полезную, срочную, которую необходимо провести как можно скорее. И необходимо понимать, что я не поступаю необдуманно, опрометчиво, выступая с такой инициативой в качестве главы оппозиции, ибо мне придется дезавуировать затем эту реформу уже в качестве главы правительства. Нет, я не совершу такую ошибку»[496].

Необходимость проведения парламентской реформы была вызвана усилившейся коррупцией в органах государственной власти. Тьер заключил, что во Франции нужно эффективнее бороться со злоупотреблениями, как это делается в Англии. «Мне скажут, что английский опыт не обязательно применим во Франции, но он убедителен»[497], — подчеркнул он.

Тьер считал, что ограничение числа депутатов-чиновников, чего требовала парламентская оппозиция, не является нарушением политических свобод, на чем настаивали его оппоненты в парламенте. Отчасти Тьер соглашался с теми депутатами, которые указывали на то, что если избиратели выбирают депутатов-чиновников, значит, избиратели им доверяют. Таким образом, как считали сторонники правительства Сульта — Гизо, была обеспечена свобода выборов. Но Тьер был склонен объяснять такие поступки избирателей скорее выражением одобрения действий правительства. В то же время он полемизировал. Он указывал на существование ценза, ограничений по возрасту, отсутствие всеобщих выборов. Тьер пришел к выводу, что свободы выборов на самом деле не существовало во Франции и поэтому не следует обманывать избирателей. «Вы руководствуетесь принципом любви граждан к порядку, но не все призваны участвовать в делах страны. Вам нужны гарантии порядка? Этими гарантиями является цензовая система. Но если существуют гарантии порядка, то почему нет гарантии независимости?» — задался вопросом Тьер[498].

По его мнению, государственная поддержка депутатов-чиновников приведет к тому, что «администрация» (то есть государственные служащие, работники министерств) возненавидит представительный режим, потому что будет считать, что ее принесли в жертву этому режиму: «Вы без конца говорите нам о необходимости смешения палаты с государственными служащими для того, чтобы существовал союз между администрацией и национальным представительством (имеется в виду парламент. — Примеч. И.И.); в действительности вместо сближения произойдет взаимное отдаление, если вы продолжите, ибо администрация чувствует себя зависимой от амбиций депутатов»[499].

В своем парламентском выступлении Тьер проследил динамику роста числа депутатов-чиновников в годы Июльской монархии. В 1832 году их было 142 человека, в 1842 году — 167, а в 1846 году уже было 184 депутата-чиновника. Вместе с тем, по подсчетам Тьера, в 1832 году было 64 депутата-чиновника, выступавших на стороне оппозиции, и 78 депутатов-чиновников, поддерживавших министерство, в 1846 году, когда порядок во Франции был установлен, — 40 оппозиционеров на 144 депутата-чиновника, поддерживавших существовавшее министерство.

Таким образом, Тьер считал, что все эти депутаты-чиновники не являются опорой государства, потому что они не способствовали утверждению порядка во Франции в 1830-е годы: «Где они были, когда совершалась Июльская революция, обеспечивался порядок в первые годы Июльской монархии?»[500]. По его мнению, депутаты-чиновники решили поддерживать любые министерства Июльской монархии, когда стало ясно, что режим прочно утвердился, и с того времени думали только о своем личном благополучии. Для чиновников главное — должности, получение благ, считал Тьер. Эти депутаты не были идейными, а значит, они могут предать режим в случае опасности, не бороться за него до конца — таков смысл его речи. «Те, кто в 1832–1833 годах выступал против жесткого подавления беспорядков, кто не боялся ослабить власть, и без того слабую, и кто в одно мгновение вдруг стал сторонником парламентского большинства, преданным всем министерствам, как их следует называть в таком случае?..»[501] — спрашивал парламентариев Тьер.

Напротив, он считал, что депутаты должны активнее поддерживать парламентскую оппозицию, потому что только так они могут быть полезны власти, давая ценные советы министерству. По мысли Тьера, оппозиция — это «не те опасные друзья, кто всегда придерживается одинакового мнения с правительством, кто не осмеливается ему перечить». Настоящие друзья — это те, кто не боится указывать правительству на его ошибки: «Я глубоко убежден, что говорю здесь правду своей стране, то, о чем я говорю, будет признано всеми позднее, и наше право в том, чтобы спасти правительство, ибо если бы никогда не хотели прислушиваться к оппозиции, даже когда она права, правительство проигрывало бы. Но оно узнает об этом от нас, от своих настоящих друзей»[502].

Тьер сетовал на то, что власть не способна прислушаться к оппозиции, желавшей режиму Июльской монархии процветания и стабильности: «Правительство постоянно совершает ошибки, но оно не верит оппозиции, когда оппозиция достойна того, чтобы ей доверять. Когда оппозиция говорит вам о коррупции, вы не верите ей; когда она говорит вам о вашей беспомощности, вы не верите ей. Почему?»[503].

Оценивая период с 1789 по 1840-е годы, Тьер отмечал, что оппозицию никто никогда не слушал, даже когда она была права (как, например, в годы Реставрации, когда король хотел нарушить Хартию, а оппозиции никто не верил). «Говорят, что общественное мнение — лучший способ сопротивляться злоупотреблениям. Нет <…> Сегодня мнение бессильно. Правительство стало как никогда самоуверенным, самонадеянным, а общественное мнение как никогда слабым и к которому никто не прислушивается»[504]. По его мысли, в ситуации 1840-х годов не было никакой гарантии от злоупотреблений, потому что общественное мнение не могло спасти ситуацию.

Тьер отмечал, что каждое «правление» во Франции могло привнести что-то новое. Так, например, Революция конца XVIII века должна была принести глубокие социальные изменения, эпоха правления Наполеона — «порядок и победу», а режим Реставрации — «стабильность». Однако в итоге этого не произошло. Французская революция 1789 года «начала со свободы, но закончила анархией», Империя «от духа завоеваний пришла к безумию», а режим Реставрации — «от принципа легитимности пришел к статье 14 (право короля отменять законы и приостанавливать их действия. — Примеч. И.И.)»[505]. По мнению Тьера, предназначение Июльской монархии заключалось в «осторожности и удовлетворении общих интересов», но, как он отмечал, обращаясь к депутатам, «вы низвели осторожность до состояния слабости, а удовлетворение интересов вы довели до их обожествления»[506]. Политик пришел к выводу, что все правления во Франции терпели крах, потому что власть не прислушивалась к оппозиции[507].

Тьер обвинил депутатов-чиновников в том, что они мешают развитию представительной монархии, так как очевидна их зависимость от властей. Он указывал на то, что из 459 депутатов депутаты-чиновники составляют 184 человека. Из этих 184 депутатов-чиновников оппозиционеров только 40 человек. Остальные 144 депутата неизменно поддерживают правительство. Если исходить из цифры 400 депутатов, добавлял Тьер, то для того чтобы получить парламентское большинство в 50 голосов, нужно 175 голосов «против» (это депутаты от оппозиции) и 225 голосов «за» (это проправительственные депутаты). Среди этих 225 голосов «за» чиновники составляют 130 человек. То есть парламентское большинство формируется за счет чиновников — таков был логический вывод Тьера[508].

Политик задался вопросом: что будут делать чиновники при смене министерства, поскольку формирование нового правительства, по его мнению, должно означать кардинальную смену политического курса, существенные отличия с предыдущей политикой? Поддержат ли они эту смену правительства или перейдут в оппозицию? Если они поддержат смену правительства, считал Тьер, то это будет «развалом всей иерархии», «административной революцией»[509].

Что предлагает в этой ситуации Тьер? По его собственным словам, он не просил ограничения числа чиновников. Предложение некоторых депутатов о том, чтобы установить ограничение — если чиновников избрано больше зафиксированного числа (квоты), то «лишние» депутаты-чиновники должны быть исключены из палаты депутатов — не устраивало Тьера. По его мнению, такой законопроект будет иметь опасные последствия для всего политического режима, так как эта инициатива «унижает» палату депутатов[510].

Тьер предложил ввести «принцип несоответствий», «исключений» (incompatibilité). По существовавшим законам не могли быть избраны префекты и бухгалтеры (comptable). Поэтому его вывод был таков: из палаты депутатов надо исключить чиновников центральных аппаратов, то есть работников министерств, так как если этого не сделать, то они будут проводить общую политику своего правительства[511]. Тьер выступил против того, чтобы чиновники совмещали свое место с депутатским мандатом. Для реализации этой идеи он предложил расширить уже существующий «принцип исключений» (incompatibilité), включив в этот список как можно больше категорий госслужащих. Политик постоянно подчеркивал, что «каждый должен находиться на своем месте»[512].

Он указывал на то, что правительству Сульта — Гизо было выгодно существование депутатов-чиновников, которые формировали в парламенте искусственно созданное ими парламентское большинство. Если бы были честные выборы, а чиновники были лишены возможности становиться депутатами, продолжая исправно получать жалованье от правительства, то в таком случае парламент стал бы играть более важную роль в политической жизни Франции. По мнению Тьера, палата депутатов перестала быть подлинно дискуссионным клубом, выражать волю нации, олицетворять национальный суверенитет. Если бы депутаты были независимы от исполнительной власти, то они не боялись бы высказывать смелые мысли, в палате депутатов были бы постоянные дебаты и обсуждения. Это означало бы, что Франция идет по пути прогресса, развития, считал Тьер.

В 40-е годы XIX века Адольф Тьер считал, что во Франции так и не сложилось по-настоящему представительного правления, прежде всего потому, что не было независимого парламентского большинства. По его мнению, существовали только внешние формы представительного правления.

Тьер поставил под сомнение сам смысл революции 1830 года. «Я не вижу (несмотря на то, что говорят), что существуют такие различия между Англией и Францией, которые предопределяют тот факт, что у одних есть лишь фикция представительного правления, а у других оно есть, в самом деле. Но, если это так, господа, если истинное представительное правление невозможно во Франции, ну тогда надо было нам это сказать в июле 1830 года. Но, господа, если настоящее представительное правление во всей его полноте невозможно во Франции <…> лучше было бы тогда не совершать революцию»[513], — отметил он 17 марта 1846 года.

Поэтому для утверждения во Франции настоящего представительного правления, по мысли Тьера, нужна парламентская реформа, законопроект которой вынес на обсуждение Ш. де Ремюза: «Наша мысль ясна как свет. Мы хотим настоящей представительной монархии»[514].

В этой речи от 17 марта 1846 года Тьер практически приравнял правление Луи-Филиппа к правлению Карла X. В глазах Тьера Луи-Филипп подменил представительное правление личным правлением. Исполнительная власть (король и его министры) возвысилась над остальными ветвями власти (законодательной и судебной), министерской ответственности перед парламентом не существовало. Тьер заявил, что при таких обстоятельствах режим Реставрации был даже лучше, потому что, по его мнению, при Карле X во Франции была внутриполитическая стабильность и прочное положение на международной арене[515].

Король назначает, но палата управляет страной через выдвигаемое ею министерство — такова была логика рассуждений Тьера, начиная с 30-х годов XIX века. Своей политической теории политик придерживался и в 40-е годы XIX века. В своей речи от 17 марта 1846 года он это подтвердил[516]. В представлениях Тьера министерская ответственность — ключевой принцип представительной монархии. Но для этого должен существовать парламент, действительно независимый от министерства, с тем чтобы контролировать деятельность этого министерства, а не молчаливо одобрять любые его действия. Поэтому когда в 1840-е годы стала активно использоваться практика заполнения палаты депутатов чиновниками разных уровней в результате подкупов избирателей и самих депутатов, Тьер окончательно понял, что король хотел править самостоятельно. Этим умозаключениям Тьера способствовало то обстоятельство, что, в отличие от него, Франсуа Гизо утверждал, что король имеет право назначать министров, лишь считаясь с мнением палат, но не подчиняясь воле большинства. Напротив, для Тьера позиция Гизо по вопросу о роли монарха в представительной системе правления означала подмену, ложное истолкование институтов, за которые он боролся в 1830 году. Эта оценка Тьера отчетливо проявилась во время его речи в парламенте 17 марта 1846 года.

Кроме того, А. Тьер воспринимал свою отставку с поста премьер-министра в 1840 году как прямое нарушение принципов представительной монархии, которые были изложены им в книге «Монархия 1830 года», потому что действия Луи-Филиппа не были подкреплены соответствующим решением палаты депутатов. В период своего министерства в 1840 году Тьер, как и в 1836-м, стремился управлять самостоятельно, потому что, как он считал, «король правит, но не управляет», управляет же премьер-министр короля. Однако опыт двух премьерств Тьера показал, что его известный принцип в действительности не работал. По всей видимости, поэтому он пересмотрел свое отношение к Хартии 1830 года, которую стал рассматривать скорее как отправную точку в развитии политической системы Июльской монархии. По его мнению, Хартию следовало «улучшать», чтобы ограничить волю короля и утвердить во Франции режим парламентской монархии по английскому образцу.

Представляется важным рассмотреть, во-первых, насколько представления Тьера о том, какой в идеале должна быть политическая система Франции, соответствовали реальной ситуации 30– 40-х годов XIX века. Существовала ли «парламентская» традиция в годы Июльской монархии или «сильный парламент» был плодом его фантазий?

В таком случае, почему Тьер долгие годы верил в то, что представительная монархия парламентского типа существовала во Франции, и не высказывал критические замечания по поводу функционирования этой политической системы раньше? Во-вторых, насколько принципы представительной монархии, изложенные Тьером в начале 1830-х годов, соответствовали политической практике министерств, которые он возглавлял? Для ответа на эти вопросы необходимо обратиться к реальной политической практике, сложившейся в годы Июльской монархии, и прежде всего к функционированию министерств во Франции в тот период.

В целом в годы Июльской монархии можно обнаружить некоторые элементы негласной борьбы между Луи-Филиппом и парламентом по вопросу о функционировании министерств. Необходимо отметить, что в отличие от режима Реставрации при Июльской монархии все министры были членами французского парламента (в годы Реставрации из 54 министров только 15 представляли парламент)[517]. Эти данные говорят об усилении роли представительного собрания в политической системе Франции.

Если рассматривать роль парламента и королевской власти в падении правительств, то из 17 министерств Июльской монархии несколько первых правительств пали из-за внутренних разногласий (министерство Дюпон де Л’Ёра в 1830 году, Лаффита в 1831-м, Перье в 1832-м и Сульта в 1834-м, Жерара в 1834 году). Парламентское большинство не имело никакого отношения к их падению. По настоянию короля появилось «министерство трех дней» под председательством герцога и пэра Франции Бассано, у которого не было никакой поддержки в парламенте, не было сильных политиков в его составе. Это эфемерное министерство герцога Бассано появилось потому, что Луи-Филипп не хотел видеть Бройля во главе правительства. Но министерство Бассано очень быстро сошло со сцены, потому что подавляющее большинство депутатов высказалось против этого министерства. На смену ему пришло министерство Мортье, в котором главную роль играли Бройль, Гизо и Тьер.

Министерство Бройля (сменившее министерство Мортье), оказавшись в меньшинстве во время голосования по одному из законопроектов (194 голоса «против» и 192 голоса «за»), ушло в отставку в феврале 1836 года. Падение его министерства — это бесспорная победа парламента[518]. Отставка Тьера 25 августа 1836 года была результатом его разногласий с королем. Причина падения министерства Моле — Гизо в 1837 году была состояла в противоречии двух лидеров внутри самого правительства; отставка правительства Моле в 1839 году была вызвана тем, что он посчитал оказанную ему поддержку в парламенте недостаточной (на 13 голосов «за» было подано больше). По мнению французского историка Ш. Путаса, это свидетельствует, пусть и косвенно, о победе «парламентского принципа». Падение Кабинета Сульта 20 февраля 1840 года было вызвано негативным голосованием палаты депутатов по внесенному его правительством законопроекту (было подано 226 голосов «против» и 220 «за») и означало победу парламента. Отставка второго министерства Тьера, как и в первом случае, была вызвана его разногласиями с королем.

Таким образом, три министерства были отправлены в отставку благодаря действиям парламента (министерство «трех дней» герцога Бассано в 1834 году, министерства Бройля в 1836-м и Сульта в 1840 году)[519]. Разногласия короля с премьер-министром привели к двум отставкам (оба раза премьером был Тьер). Все остальные отставки были вызваны преимущественно противоречиями внутри самого Кабинета министров. Четырнадцать из 17 отставок внешне не связаны с действиями парламента.

Если рассматривать роль короля и парламента при формировании министерств, то в 1830–1832 годы был период неопределенности, не существовало никаких правил при формировании Кабинетов, все решали обстоятельства. Так продолжалось до министерства 11 октября 1832 года, которое является важной датой в соперничестве короля и парламента. Можно согласиться с мнением Ш. Путаса, писавшего о «войне между министерством доктринеров и королем». Эта «война» началась 11 октября 1832 года (когда было сформировано министерство, куда вошли Бройль, Гизо и Тьер) и закончилась временной победой доктринеров, длившейся до февраля 1836 года. В то же время период с 1832 по 1833 год характеризуется постоянными внутренними разногласиями в правительстве, которые приводили к частым сменам министерств. Период с 1834 по 1837 год наиболее ярок с точки зрения противоборства короля и парламента. Министерство Бассано являлось неудавшейся попыткой короля одержать победу, низведя до минимума влияние парламента, а правительство маршала Мортье (куда вошли Бройль, Тьер и Гизо) и сменившее его в 1835 году министерство Бройля следует рассматривать как реванш парламентариев.

Приход Тьера к власти в феврале 1836 года знаменует определенный перелом в противоборстве короля и парламента в пользу Луи-Филиппа. Это была бесспорная победа короля. Тем не менее стоит заметить, что палата депутатов, свалившая правительство Бройля, сама дала шанс королю выиграть. Убедив Тьера возглавить правительство, французский король сумел развалить коалицию доктринеров, единую до того времени. В 1836 году Тьер принял власть из рук французского короля, а не от парламента, и таким же образом ее потерял. Парламентское большинство не поддерживало Тьера, он не имел там прочной поддержки. В Кабинете министров не было никакого единства. Согласившись возглавить правительство в 1836 году, Тьер нарушил сформулированный им же принцип «король правит, но не управляет».

Правительство Моле — Гизо 1836–1837 годов явилось компромиссом между королевской властью (кандидатура Моле) и парламентским влиянием (кандидатура Гизо). Однако оно продержалось недолго. Второе и третье правительства Моле, появившиеся в 1837 году и просуществовавшие до 1839 года, в которых Гизо уже не был членом правительства, были в пользу «личного правления» Луи-Филиппа и ознаменовали его победу над парламентом[520]. Воспользовавшись разобщенностью парламентских фракций, король сформировал второе министерство Сульта сразу после восстания Барбеса — Бланки 12 мая 1839 года. Однако вскоре парламентарии взяли оглушительный реванш. Его итогом стало создание второго министерства Тьера в марте 1840 года.

Тьеру удалось добиться поддержки своей кандидатуры у группировки Одилона Барро, а Виктор де Бройль убедил доктринеров обеспечить поддержку кандидатуре Тьера. Таким образом, парламент перечеркнул планы короля назначить Моле главой правительства, им стал Тьер. Тьеру в 1840 году удалось привлечь на свою сторону парламентское большинство, которое было нужно ему как противовес королевской власти и подтверждение того, что он придерживался своей парламентской теории. Но это удалось сделать за счет лавирования между интересами группировок и уходом от ответов на злободневные вопросы. Однако Тьер, опиравшийся на парламент, был отправлен в отставку королем без волеизъявления палаты. Таким образом, король быстро ликвидировал успех парламентариев, сформировав министерство Сульта — Гизо в 1840 году.

Можно утверждать, что с 1831 по 1836 год министерства Июльской монархии отличались политической однородностью. В министерство под председательством К. Перье вошли разные политические деятели, но все они проводили политику «сопротивления». Эта линия была продолжена и после смерти Перье в марте 1832 года. Костяк нового министерства составляли люди с одинаковыми политическими взглядами, а само правительство основывалось на единстве трех крупных политиков: В. де Бройля, Ф. Гизо и А. Тьера. Образование министерства Тьера в 1836 году определенно разорвало это единство. С 1836 года политические расхождения между министрами одного правительства стали правилом при формировании министерств. Так, например, в правительстве Тьера оказались три министра из прежнего министерства доктринеров (правых либералов), трое представителей центристской «третьей партии» и еще один министр, отражавший позицию Луи-Филиппа. Важно отметить, что только один раз в истории Июльской монархии премьер-министр смог самостоятельно полностью сформировать весь состав Кабинета министров. Этим премьером стал Л.-М. Моле в 1837 году.

Луи-Филипп поощрял ведение личных переговоров между влиятельными французскими политиками, чтобы они сами между собой распределяли министерские портфели. В таких обстоятельствах парламентское большинство по большому счету ничего особо не решало, не влияло каким-либо образом на распределение портфелей, оставаясь по большей части молчаливым сторонним наблюдателем.

Такая практика личных переговоров сильно отличалась от английской политической традиции, но была на руку Луи-Филиппу, который не хотел иметь сильное и независимое от него правительство. За это его критиковал глава «третьей партии» Андре Дюпэн. Он хотел, чтобы премьер сам подбирал себе команду, а Луи-Филипп, напротив, поощрял практику, когда кандидаты в министры договаривались между собой по принципу личных симпатий и антипатий. Поэтому Дюпэн критиковал короля за то, что тот старался подобрать в правительство таких министров, чтобы управлять самому. Дюпэна в его критике короля поддерживал Тьер[521].

В годы Июльской монархии только трем премьер-министрам удалось в полной мере руководить своим министерством и быть менее зависимыми от королевской воли. Ими были Казимир Перье в 1831–1832 годы, Виктор де Бройль в 1835–1836 годы и Адольф Тьер в 1840 году. К их числу можно отнести и Франсуа Гизо, но его точка зрения в основном совпадала с позицией Луи-Филиппа, поэтому в данном случае сложно говорить о степени независимости премьер-министра от королевской власти.

Казимир Перье первым в годы Июльской монархии ввел практику проведения «внутренних советов министерства», когда министры обсуждали все вопросы в своем кругу, а премьер уже докладывал королю общую позицию всего правительства. Бройль восстановил эту практику, утерянную со смерти Перье. Бройль пытался опираться на английский опыт парламентаризма в своей политической практике. Он не передавал королю дипломатических депеш до тех пор, пока сам их не изучит, и не позволял королю сноситься с послами других держав — общение Луи-Филиппа с послами могло проходить только через него. Бройль выступал за единство Кабинета министров, солидарность министров и ответственность премьера за все действия его подчиненных. Поэтому Бройль также представлял в палате депутатов сентябрьские законы, как это делал его министр Тьер. Бройль считал, что в министерстве не может быть двух премьеров — одного номинального, другого — действительного. В таком случае никто никому не подчиняется, об этом он писал в письме к Гизо[522].

С приходом к власти в марте 1840 года Адольф Тьер восстановил практику проведения «внутренних советов министерства», от которой отказались при министерствах Моле и Сульта в 1836–1840 годы. В 1840 году Тьер обладал реальной полнотой власти. Он действительно был подлинным главой Кабинета министров, но это достигалось во многом благодаря тому, что его коллеги-министры не имели никакого политического веса в парламенте (как и в период первого министерства Тьера в 1836 году). Письма, которые получал Гизо, находясь в Лондоне в качестве посла, полны разоблачений и обвинений в тиранической власти Тьера, неспособности министров действовать самим и по своей воле[523]. Например, герцог Орлеанский, занимавшийся военными вопросами, так обращался к Тьеру: «Я пришел поговорить с вами, потому что вы сами и есть все министерство»[524].

При Франсуа Гизо в 40-е годы XIX века «внутренние советы министерства» исчезли[525]. В отсутствие таких «внутренних советов министерства» король мог оказывать большое влияние на работу министерств во время совместных заседаний, поскольку к тому времени позиция правительства еще не была выработана.

Вместе с тем Гизо, не являясь премьер-министром в 1840-е годы, сформировал Кабинет министров на основе общей политической программы. Все министры всегда были солидарны по крупным вопросам и неукоснительно следовали своей «партийной» программе. Но в начале 40-х годов XIX века Гизо не имел прочной поддержки в палате депутатов, поэтому главным для него было объединить вокруг себя консервативно настроенную группу депутатов и затем по каждому вопросу формировать парламентское большинство. Следует отметить, что даже после успешных для Гизо выборов в палату депутатов в 1842 году это парламентское большинство всегда оставалось коалиционным (то есть его составляли различные парламентские фракции, а не одни только доктринеры). Только после парламентских выборов в 1846 году Гизо стал располагать уверенным большинством в палате депутатов. В 1847 году он официально стал главой правительства и одновременно главой парламентского большинства, тем самым его министерство стало соответствовать принципам представительной монархии, предъявляемым Тьером.

Таким образом, зависимость министерств Июльской монархии от королевской воли была вызвана разобщенностью самих министров и их неспособностью договориться между собой. Франция не смогла соответствовать английской политической системе по двум причинам. Во-первых, из-за разрозненности парламентских фракций, в которых отсутствовала как партийная дисциплина, так и какая-либо политическая программа. Эти парламентские группировки представляли собой, как правило, группки людей, образовывавшиеся как клиентелы (вокруг Моле или Тьера, например), или не имели четких границ, самоидентификации (как «третья партия»). Они объединялись в силу обстоятельств и расходились по причинам личной неприязни. В палате депутатов обычно формировалось только «случайное» большинство, то есть это большинство формировалось различными группами по разным вопросам, от случая к случаю. Единственной группировкой, имевшей очерченные рамки, была та, которую возглавлял Ф. Гизо, но она не всегда была многочисленной.

Второй причиной зависимости министерств от короля были действия самого Луи-Филиппа. Он постоянно вел свою игру, ссоря лидеров фракций и играя на их личных амбициях. Парламентарии сами вызывались ему помогать (как, например, Тьер в 1836 году, расколовший блок консервативно настроенных либералов из-за личных амбиций). В то же время наблюдался неоспоримый прогресс в развитии парламентаризма во Франции. Правило парламентского большинства всегда соблюдалось. В последние годы Июльской монархии был слаженный Кабинет министров во главе с признанным руководителем и уверенное большинство в парламенте. По замечанию Ш. Путаса, «Февральская революция 1848 года скорее была осуждением королевских действий, а не развития парламентаризма»[526].

Опыт двух министерств Тьера показывает, что в 1836 году он своими действиями противоречил собственной теории о представительном правлении, но в 1840 году полностью следовал принципам представительной монархии, сформулированным им же. При этом, хотя его теория в полной мере не была воплощена в жизнь, в том числе и по вине самого Тьера (его согласие возглавить правительство в 1836 году), можно утверждать, что парламентская традиция в определенной степени установилась во Франции. Доказательством служит тот факт, что парламенту, объединив усилия, удавалось свалить то или иное правительство, навязанное Луи-Филиппом. Также министерская ответственность, выражавшаяся в большей независимости министерства от королевской воли, имела место при Казимире Перье и Викторе де Бройле, которые в основном опирались на парламент как противовес королевской власти. Тьер попытался продолжить эту традицию в 1840 году, но ему в конечном итоге не удалось этого сделать.

Проблема заключалась в том, что парламентского большинства в годы Июльской монархии как постоянной величины почти никогда не существовало. Палата депутатов всегда была разрозненной; когда же она действительно объединялась, то королю приходилось идти на уступки парламенту. Парламентское большинство оказалось неспособно выдвигать своих представителей на пост премьер-министра и тем самым самостоятельно формировать правительство, чего хотел Тьер. Кроме того, министерской ответственности перед парламентом также не существовало в годы Июльской монархии по причине разобщенности парламентских группировок. Это означало слабость парламента, из-за чего министры оказывались полностью зависимыми от королевской воли, за исключением Казимира Перье и Виктора де Бройля. Только этим политикам в полной мере удалось объединить вокруг себя и своей политической программы французский парламент и быть независимыми от короля (чему во многом способствовали обстоятельства — сложная внутриполитическая ситуация, с которой король не мог справиться самостоятельно без помощи этих руководителей). Вероятно, министерства Перье и де Бройля повлияли на Тьера настолько, что он долгое время считал, что принцип парламентского большинства и принцип министерской ответственности перед парламентом соблюдаются. Однако опыт двух премьерств Тьера, когда он попытался в 1840 году придерживаться своих принципов, но при благоприятных внутриполитических условиях (и неблагоприятных внешнеполитических условиях, которые он во многом создал сам), показал ему, что в действительности принципы представительного правления, отстаиваимые им, не были воплощены в жизнь. Понимание Тьером несоответствия его теории с реальной политической ситуацией произошло только в 1840-е годы.

В тот период Адольф Тьер пришел к выводу, что следует расширить социальную базу режима Июльской монархии. По избирательному закону от 1831 года многие адвокаты, естествоиспытатели, образованные люди — французская интеллигенция, представители среднего класса — не имели возможности голосовать. Одилон Барро в те годы также не раз выступал с инициативами в парламенте, чтобы «таланты» (capacité) имели право избирать депутатов. В августе 1846 года Тьер писал своему другу историку Ф. Минье, что «избирательная реформа неизбежна»[527].

Таким образом, со второй половины 1840-х годов Тьер стал склоняться к необходимости проведения избирательной и парламентской реформ. В декабре 1845 года между ним и О. Барро была достигнута договоренность о совместных политических действиях и об объединении усилий «левого центра» — парламентской группировки, возглавляемой Тьером, с Левой династической Одилона Барро. Тогда политики условились, что в случае если им удастся сформировать парламентское большинство в результате парламентских выборов, намеченных на июль 1846 года, они предложат на рассмотрение палат парламентскую и избирательную реформы и, обладая большинством в палате депутатов, проголосуют за принятие этого законопроекта. После успешного голосования они смогут настоятельно просить короля утвердить этот законопроект, так как, обладая парламентским большинством, они будут выступать от имени всей французской нации.

Тьер и Барро планировали в два раза увеличить число выборщиков и установить ценз в 100 франков. Тьер также предлагал, чтобы в парламенте было представлено большее число депутатов от крупных городов[528]. Политики хотели провести необходимые реформы через парламент, однако эта совместная инициатива не прошла в парламенте. Группировка Тьера — Барро проиграла парламентские выборы в июле 1846 года, победу на них одержали сторонники Ф. Гизо. Когда левые либералы поняли, что через парламент реформы провести невозможно, парламентская оппозиция решила действовать, как это обычно практиковалось в Англии — а именно организовывать политические банкеты и выступать с петициями. Также публиковались статьи в газетах и выпускались брошюры в пользу проведения реформ. Таким образом, оппозиция решила обратиться к французам напрямую, минуя парламент.

Инициатива проведения банкетов принадлежала О. Барро. Первый банкет был проведен в Шато-Руж, в Париже 9 июля 1847 года. Тогда Дювержье де Оран и Барро выступали с тостами, в которых они нападали на правительство и его политику. Критикуя власть, они даже ставили под сомнение необходимость монархического устройства во Франции.

Проведение банкетов раскололо оппозицию. Далеко не все хотели участвовать в них. Так, отказались Тьер, Ремюза и Дюфор[529]. Чем это было вызвано? Одилон Барро считал, что Тьер не хотел участвовать в банкетах, потому что был «слишком близок к власти»[530]. Напротив, Алексис де Токвиль недоумевал: «…почему, окруженный своими близкими друзьями, он (Тьер. — Примеч. И.И.) оставался немым и неподвижным, тогда как уже три месяца Барро путешествовал по всей стране, выступая с речами?»[531]. Действительно, отношение Тьера к банкетной кампании 1847 года было довольно двусмысленное. С одной стороны, он выступал за проведение банкетов, но в то же время всегда отказывался в них участвовать. Как отметил российский историк Н. И. Кареев, «ему (Тьеру. — Примеч. И.И.) желательны были результаты всего этого похода на правительство, но он не хотел ни рисковать, ни брать на себя ответственность. В общем, большинство оппозиции, начиная агитацию за реформу, вовсе не думало, чтобы дело могло кончиться революцией»[532].

Очень интересным в этой связи выглядит мнение самого Тьера, высказанное им в письме к госпоже Досн, своей теще, от 14 июля 1847 года, о первом банкете, на котором он не присутствовал: «Банкет реформаторов беспокоит многих умных людей, и это очень неразумное, неполитичное действие со стороны наших друзей, которые находятся в оппозиции»[533]. Вероятно, уже тогда Тьер боялся, что банкеты взбудоражат французское общество, нарушат общественное спокойствие. По всей видимости, он хотел влиять на правительство Гизо, используя только полномочия парламента, не прибегая к уличной демократии. Кроме того, когда Тьер понял, что многие банкеты организовывались республиканцами для агитации в пользу установления республики и на них оскорбляли короля[534], он, очевидно, не захотел в них участвовать.

Позднее, когда Тьер писал воспоминания о революции 1848 года, он объяснил свою позицию по поводу банкетной кампании следующим образом: «В конце сессии 1847 года избирательный комитет Парижа задумал на банкетах потребовать реформ, предложенных господами Дювержье де Ораном и де Ремюза. Эти банкеты приветствовались всеми, кто входил в левую оппозицию, но они внушали мне очень мало энтузиазма и очень много тревог. Мне не нравились довольно грубые компании, которые там, как правило, собирались, и я боялся, что агитации, вдохновляемые этими собраниями, были не совсем мирными. Более того, я знал, что мне придется слушать речи, которые не совпадали с моим прошлым и моими воззрениями. По этим причинам я отказывался посещать их, и поэтому у меня есть причина поздравить самого себя, поскольку в течение короткого времени они настолько возбудили общественное мнение, что для тех, кто старался все делать мирно, наступило состояние большой тревоги. Я верил, что новые выборы дадут оппозиции парламентское большинство, не прибегая к возбуждению общественных чувств»[535].

Оппозиция надеялась убедить Гизо пойти на уступки. Но когда открылась очередная сессия палаты в декабре 1847 года, стало понятно, что Луи-Филипп и Гизо не собираются уступать требованиям оппозиции. В своей тронной речи Луи-Филипп ясно дал понять, что реформы не будут проведены. Кроме того, в королевском послании парламенту резкой критике подвергались реформаторы, которые были названы людьми, движимыми «слепыми и враждебными страстями». Вместо умиротворения это послание вызвало бурю негодования. С 20-х чисел января на сторонников министерства Сульта — Гизо обрушился непрекращающийся шквал критики сплотившейся оппозиции.

После поражения в стенах парламента либеральная оппозиция решила возобновить банкетную кампанию против правительства Гизо. Новый большой банкет сторонников избирательной реформы в Париже был назначен на 22 февраля 1848 года. Он должен был сопровождаться мирной уличной демонстрацией в защиту свободы собраний.

Оппозиция разделилась во мнении о проведении этого банкета. Барро, Дювержье де Оран и некоторые другие депутаты решили принять участие в банкете[536]. Некоторые умеренные политики желали договориться с Гизо. Так, Тьер поддержал инициативу Франсуа-Адольфа Шамболя, депутата и известного либерального журналиста, который предложил своим коллегам собрать подписи в пользу роспуска парламента и проведения новых выборов. Тьер, вероятно, считал, что новые парламентские выборы окажутся наименьшим злом в создавшейся ситуации.

Утверждение П. Дювержье де Орана о том, что банкет в любом случае состоится, казалось Тьеру опасным. Поэтому Тьер говорил своим друзьям 10 февраля 1848 года: «Правительство будет сопротивляться; оно не может поступить иначе. Если вы попытаетесь бросить вызов этому сопротивлению, это мероприятие будет кровавым. Если в этой стычке оппозиция будет побеждена, она будет проклята в глазах страны, в общественном мнении. Вся ответственность за пролитую кровь ляжет на нее. Если оппозиция победит, какой будет эта победа? Возможно, крушение монархии. Я не желаю вам ни победы, ни поражения. Следовательно, я отказываюсь от боя. Я отказываюсь участвовать в банкете, и чтобы избежать и того и другого, я готов предпочесть план отставки, не важно, каким плохим он может быть во многих случаях»[537]. Тьер попытался отговорить Барро и Дювержье де Орана — наиболее видных левых либералов в 40-е годы XIX века — участвовать в банкете, но ему не удалось[538].

Тем временем парламентская оппозиция отказалась от идеи немедленного проведения новых парламентских выборов. На одном из собраний оппозиционеров депутат Шамболь упрекал Тьера в бездействии и постоянном молчании и попросил его наконец-то открыто высказать свою позицию. Полученный ответ Тьера еще более запутал ситуацию. «Они (имеется в виду Гизо и члены Кабинета министров. — Примеч. И.И.) попросили меня не участвовать в дебатах сегодня, и я дал слово этого не делать», — такие слова произнес Тьер на собрании[539]. Недоумение Шамболя позднее было рассеяно, когда ему сообщили, что все это время Ш. де Ремюза вел секретные переговоры с правительством. Тьер еще надеялся на их удачное завершение и даже верил в возможность перестановок в составе министров[540]. Он считал, что со сменой министров кризис будет преодолен. По этой причине Тьер все время хранил молчание. Он (как и многие другие политики) знал о громадном возбуждении, которое стремительно нарастало в Париже, и опасался революционного взрыва. Однако переговоры Ремюза с правительством провалились.

Правительство Июльской монархии запретило проведение банкета и уличной демонстрации 22 февраля 1848 года. В то время как Одилон Барро и Дювержье де Оран настаивали на проведении банкета, Тьер занял более осторожную позицию. На одном из собраний оппозиции он заявил: «Господа, я ощущаю красный колпак под банкетным столом. Что до сражения, о котором вы говорите и, как вам кажется, вы предвидите, я не желаю его. А знаете почему? Потому что я не хочу быть проигравшим, но еще меньше я хочу быть победителем»[541]. Тьер высказался за отмену банкета. Он попытался отговорить лидеров леволиберальной оппозиции участвовать в этом банкете. Тьер, как он сам позже вспоминал, увещевал Барро: «Мой друг, это один из тех случаев, когда ты должен знать, какое решение следует принять. Твоя партия не посмеет отступить (отказаться от ранее занятой позиции). Воспользуйся ее замешательством. Поднимись на трибуну и скажи, что в связи с недавними непредвиденными решениями правительства задуманная демонстрация станет лишь поводом для кровопролития и что ты не желаешь пойти на такую крайнюю меру для защиты права, независимо от того, насколько оно обосновано. Скажи, что ты продолжишь требовать это право другими методами и что впоследствии ты призовешь всех мудрых горожан оставаться дома. Вся палата поддержит тебя. Ты предотвратишь завтра приход толпы; ты спасешь порядок и ты обяжешь парламентское большинство к ответной услуге. Очень немногие из твоих друзей будут протестовать. Я готов разделить ответственность вместе с тобой, и я обещаю сказать все, чтобы ты не пожелал»[542]. По воспоминаниям Тьера, Барро ответил очень уклончиво и неопределенно[543].

Накануне революции 1848 года Адольф Тьер обнаружил у себя дома длинное письмо, посланное ему неизвестным адресатом, в котором Тьер подвергался критике за свое бездействие, за то, что не воспринимал всерьез создавшуюся ситуацию. «Мы близки к демократическому кризису», — писал неизвестный. Аноним обвинял Тьера в том, что тот ограничил себя только разговорами с Ремюза[544].

Действительно, Тьер не отличался большой политической активностью в преддверии Февральской революции 1848 года. Его единение с Барро оказалось временным явлением. Тьер был согласен объединить усилия с Барро и попытаться через парламент провести парламентскую и избирательную реформы, но группировки Тьера и Барро в парламенте не обладали парламентским большинством, а остальные депутаты не поддерживали их законопроекты и инициативы. Стало ясно, что провести политические реформы через парламент не получится. Одилон Барро был готов идти дальше и обратиться к гражданам Франции напрямую, минуя парламентские процедуры. Напротив, Тьер оказался не готов к такому развитию событий. Он боялся любых проявлений уличной демократии и всегда считал, что все политические дискуссии должны вестись только в стенах парламента и в прессе. Вскрылась существенная разница в подходах Барро и Тьера. К тому же следует отметить, что Тьер в своих речах критиковал Гизо только за проводимую им внешнюю политику, а о внутренней политике в своих парламентских выступлениях он говорил мало. Тьер лично не выдвигал ни одного законопроекта, касавшегося внутриполитических вопросов, и не занимался разработкой политических реформ. Он мог только согласиться на предложения Барро, но при этом действовать строго в рамках парламентских процедур. Тьер проявлял осторожность и подчас некоторую нерешительность в отстаивании необходимости реформ.

На очередном заседании палаты депутатов Тьер настаивал на отмене этого банкета, чтобы не разжигать страсти. Большинство депутатов поддержали эту инициативу. Но офицеры Национальной гвардии, сочувствовавшие республиканцам, были недовольны тем, что депутаты отказались от банкета.

Чтобы как-то их успокоить, группа Дювержье — Барро решила выразить недоверие правительству Гизо и отправить его в отставку[545]. На следующий день группа составила и одобрила петицию в пользу отставки правительства[546].

Тьер, напротив, полагал, что подобный шаг только раззадорит радикальную оппозицию. Поэтому, придя в дом Барро, он стал спорить с лидером Левой династической по поводу принятого им решения о составлении петиции, к неудовольствию многих собравшихся[547]. Расхождения между Тьером и Барро проявились в методах достижения цели — осуществления политических реформ во Франции.

И Тьер, и Барро выступали за проведение парламентской и избирательной реформ. Но когда стало ясно, что через парламент провести эти реформы не удастся, Тьер, по всей видимости, отступил и уже не настаивал на необходимости принятия этих реформ. Главным для него стало сохранение политической стабильности во Франции. Барро, напротив, был готов идти до конца и обратиться ко всем гражданам Франции напрямую, минуя парламент. Проведение реформ для Барро было принципиальным, и он был готов добиваться их принятия любыми ненасильственными действиями. После провала законопроектов о реформах в парламенте позиция Тьера оказалась ближе скорее к Гизо, чем к Барро. Тьер не хотел ставить под угрозу политическую стабильность режима Июльской монархии и не был готов к тому, чтобы выносить проблему политического реформизма за пределы парламента и тем самым возбуждать, радикализировать общество.

22 февраля 1848 года появились первые баррикады — революция началась. Неспособность правительства Гизо справиться с уличными волнениями заставила короля принять отставку этого политика и просить Моле сформировать новое министерство[548].

Адольф Тьер предполагал, что Луи-Филипп, расставшись с Гизо, обратится к нему только в случае «крайней опасности»[549]. Так и произошло. Моле провел традиционные консультации, растянувшиеся на девять часов и потраченные без пользы. Л.-М. Моле предложил Тьеру войти в состав правительства[550]. Однако Тьер отказался — он был готов пойти на этот шаг только в том случае, если бы сам возглавил правительство и если бы в состав министерства вошли Барро и другие левые либералы[551]. Кроме того, Тьер также отмечал, что Барро и его единомышленники обязательно потребуют роспуска палаты депутатов[552].

Луи-Филипп с большой неохотой согласился на формирование министерства Тьера — Барро, призвав Тьера как можно быстрее сформировать министерство. При этом Луи-Филипп наотрез отказался распускать парламент[553]. В новый состав правительства должны были войти помимо Тьера и Барро также Проспер Дювержье де Оран, Шарль де Ремюза, Виктор Кузан и генерал Кристоф Луи Ламорисьер. Тьером и Барро был заявлен курс будущего правительства на реформирование политической системы Июльской монархии. Это автоматически означало роспуск парламента и новые выборы. Утром 22 февраля Тьеру удалось убедить Луи-Филиппа согласиться на новые парламентские выборы.

Ситуация в Париже развивалась стремительно, воинские части, ранее верные Луи-Филиппу, стали брататься с восставшими. Стало ясно, что Революция победила. Луи-Филипп был вынужден отречься от престола в пользу своего десятилетнего внука, графа Парижского. 24 февраля в Ратуше была провозглашена Республика.

Говорят, что, когда Луи-Филиппу предложили отречься, у Тьера просили совета, но он отказался что-либо говорить, и когда монарх подписывал отречение, королева набросилась на Тьера, обвиняя его в том, что он разрушил политический режим. Некоторые современники соглашались с ней, например доктор Л. Верон, впоследствии разорвавший всякие связи с Тьером[554]. Такое же мнение высказывали многие биографы Тьера. Например, Ш. Помарэ писал, что невольно Тьер стал одним из «наиболее несомненных, неоспоримых творцов и виновников неожиданной революции»[555]. Герцог Рене де Кастри заявил, что Тьер был одним из «постоянных, упорных творцов» падения режима[556]. Французский историк-марксист Жан Брюа писал, что некоторые из оппозиционеров, «как Тьер», были простыми интриганами, они руководствовались личными амбициями и искали возможности сбросить Гизо, чтобы занять его место[557].

Действия Адольфа Тьера в 1846–1848 годы вызвали резкую критику многих его биографов. Они упрекали этого политического деятеля в «безрассудности» и «воинственности», указывая на излишнюю враждебность его парламентских речей по внешнеполитической тематике[558]. Биографы Тьера указывали на то, что в то время в Европе повсюду чувствовалось напряжение, а в самом Париже банкетная кампания сильно возбуждала общественное недовольство. Они отмечали, что речи Тьера, в которых он подвергал резкой критике внешнюю политику Ф. Гизо, привели к ослаблению позиций Гизо и отразились на популярности Луи-Филиппа (потому что король играл большую роль в определении внешней политики, о чем все прекрасно знали).

С другой стороны, некоторые биографы Тьера, напротив, укоряли его в нерешительности, излишней осторожности и желании повсеместно следовать парламентским процедурам. Если бы он раньше смелее высказался в пользу реформ и решительно поддержал банкетную кампанию, то, согласно аргументам этих авторов, он вернул бы в свою орбиту многих парижан и завоевал бы народную популярность прежде всего в рядах Национальной гвардии[559]. Это позволило бы ему спасти монархию в критическое утро 24 февраля. Недостаток храбрости вменялся в вину Тьеру в одном анонимном письме, адресованном ему 20 февраля. В этом любопытном письме неизвестный автор писал Тьеру о его бездеятельности в период последних двух и даже трех лет. Это, по мнению анонима, дискредитировало Тьера в глазах его сторонников и лишило их надежды. Его недавние пылкие речи были хороши, «но мы всегда помнили <…> “У Вас будет столько речей от господина Тьера, сколько Вы захотите, но никогда не будет действия”»[560]. Многие критики утверждали, что революция не произошла бы, если бы 22 февраля 1848 года А. Тьер не уговорил Луи-Филиппа сменить главнокомандующего — вместо крайне непопулярного в народе маршала Бюжо назначить генерала Ламорисьера. По мнению критиков, Бюжо, имея свободу действий, мог бы подавить эту революцию. Так, например, считал один из наиболее враждебно настроенных авторов Жан Люка-Дюбретон. Этот биограф обвинял Тьера в том, что он нанес монархии «последний сокрушительный удар», отказавшись от жестокого подавления восстания во французской столице[561]. Однако нет никаких оснований полагать, что решение о кровавом подавлении Февральской революции 1848 года могло бы стабилизировать режим Июльской монархии.

В связи с этим представляются важными вопросы: мог ли Адольф Тьер в принципе отсрочить или предотвратить падение монархии в 1848 году? Была ли у него какая-либо политическая программа, способная вывести Францию из глубокого социально-политического кризиса, во многом вызванного, как представляется, нерешенностью социальных проблем французского общества?

Все свои выступления в парламенте А. Тьер строил на критике политики Гизо, причем почти всегда внешней политики. Но мог ли Тьер предложить свой собственный внешне— и внутриполитический курс, отличный от курса Гизо? Если бы Тьер пришел к власти в 1840-е годы, то произошел бы отход от политики Гизо и в чем бы он проявился? На наш взгляд, в области внутренней политики Тьер был гораздо ближе к Гизо, чем к Барро, с которым он согласовал общую политическую программу. Нерешительные действия Тьера в конце 1840-х годов, его постоянные колебания хорошо показывают, что он не был готов пойти на разрыв с внутренней политикой Гизо. Тьер мог согласиться лишь на сглаживание каких-то наиболее неприглядных сторон этой политики, на «косметический ремонт» внутриполитического курса Гизо.

Договоренность Тьера и Барро об общей политической программе скорее можно рассматривать как шаг в политической борьбе, особенно остро развернувшейся во Франции в 40-е годы XIX века и оказывавшей существенное влияние на политические выступления Тьера в те годы. Эта программа Тьера — Барро была в большей степени декларацией о намерениях, а не четким программным документом, в котором были бы детально прописаны конкретные законопроекты по улучшению внутриполитической жизни во Франции. К тому же неизвестно, какую часть этой программы удалось бы реализовать на практике, приди Тьер к власти до 1848 года.

Что касается внешней политики, на которой Тьер сосредоточил все свое внимание, то этот политик мог предложить французам лишь абстрактную идею величия Франции, которую на практике было крайне сложно реализовать без постоянной конфронтации с Англией. Но как достичь величия Франции, каким путем добиться этого величия? Говорить с великими державами на равных?

Быть может, только в этом и могло заключаться величие Франции? Иначе как можно было обеспечить Франции именно величие? Путем интервенций в соседние страны, бряцанием оружия, шантажом?

Адольф Тьер в период своих министерств 1836 и 1840 годов проводимой им внешнеполитической деятельностью так и не сумел ответить на эти вопросы. Он также не сформулировал, в чем могло проявиться величие Франции. Ясно, что французский король не дал бы Тьеру возможности проводить активную внешнюю политику, если бы тот пришел к власти в 40-е годы XIX века. Идея величия Франции, если понимать ее как экспансионизм, захват новых территорий и ведение дипломатии с позиции силы, не соответствовала ни времени, ни возможностям французской дипломатии.

В первой половине 1840-х годов Адольф Тьер впервые задумался о самой возможности проведения минимальных политических реформ в стране.

По всей видимости, не последнюю роль в позиции Тьера сыграл приход к власти доктринеров, заявивших о возвращении к крайне жесткому внутриполитическому курсу, проводимому еще Казимиром Перье в начале 30-х годов XIX века. По мнению Тьера, к 1836 году общественный порядок был восстановлен, и поэтому «политика сопротивления» уже не соответствовала политической ситуации во Франции. Поэтому Тьер в период своего премьерства в 1836 и 1840 годы не стал ужесточать законодательство после покушений Алибо в 1836 году и Дармэ в 1840 году. Он считал, что с принятием сентябрьских законов в 1835 году было сделано достаточно для подавления внепарламентской оппозиции во Франции и утверждения Июльской монархии.

В 1840 году наметился определенный отход от «политики сопротивления» в воззрениях Тьера, свидетельством чего служит проведенная в 1840 году амнистия по политическим правонарушениям, чего требовали левые депутаты, и смещение неугодных ему префектов. На административные и судебные посты, оказавшиеся вакантными, Тьер назначил левых по взглядам нотаблей[562]. В то же время в 1840 году в период своего министерства он категорически отказался проводить избирательную реформу и снижать избирательный ценз.

Вероятно, Тьер ощущал некоторые кризисные явления Июльской монархии. Коррупция среди чиновников заставила его признать необходимость ограниченных политических реформ и объединиться с Барро, чтобы конституционным путем сместить правительство Гизо и провести парламентскую и избирательную реформы. Июльская монархия 40-х годов XIX века была далека от политического идеала Тьера, который он сформулировал в начале 1830-х годов. «Король правит, но не управляет» — эта знаменитая максима Тьера так и не была воплощена в жизнь в годы Июльской монархии.

Высшей ценностью для Тьера всегда была парламентская монархия. Но зачем она нужна? Быть может, для того, чтобы обеспечить прогресс общества, развитие общественных институтов? Тьер говорил, что в парламенте заключена воля нации. Но он не фокусировал свое внимание на идее прогресса, наличие парламентской монархии стало для Тьера самоцелью. Он не принимал во внимание тот факт, что депутаты сами поддавались красноречию и демагогии своих коллег. В то же время министры Июльской монархии (включая самого Тьера) не прислушивались к мнению других депутатов. Вместо дискуссионного клуба палата депутатов превратилась в «клуб убеждения», где красноречие заменило логику, а демагогия — разумные доводы. Важно было не прислушиваться к мнению другого, а убеждать того в своей правоте. По крайней мере, именно так делал Тьер в годы Июльской монархии. В таком случае остается непонятным, чем монархия парламентского типа была лучше монархии с сильной королевской властью. Тьер так и не ответил на этот вопрос. Он никогда не объяснял, зачем нужна парламентская монархия, чем она в конечном счете лучше монархии с сильной королевской властью, в чем смысл такой монархии.

В 1847–1848 годы Адольф Тьер считал, что простая смена министерства приведет к преодолению кризиса. Он не уделял никакого внимания проблемам социальной напряженности во французском обществе. Причины Февральской революции 1848 года Тьер сводил к политическим мотивам, требованиям политических реформ. Он до последнего момента не верил в возможность революции во Франции в 1848 году. Февральская революция стала для Тьера полной неожиданностью.

Глава 3

Политик

§ 1. Революционер

Кроме внутриполитических вопросов большое значение в период Июльской монархии Адольф Тьер придавал внешней политике Франции. В результате Июльской революции 1830 года международное положение Франции оказалось сложным. До революции эта страна была тесно интегрирована в систему международных отношений, созданную не без труда на Венском конгрессе. Франция тогда обязалась соблюдать условия трактатов 1814–1815 годов. Июльская революция 1830 года создала некоторую неопределенность в международных отношениях. Поэтому европейские дворы были обеспокоены создавшейся ситуацией и ожидали, каким будет новый внешнеполитический курс Франции.

Тьер боялся, что революционный дух, поднявшийся во Франции, может спровоцировать новую войну с Европой, к чему призывали некоторые радикально настроенные деятели в самой Франции. Он считал, что если начнется война, то в таком случае все завоевания Июльской революции 1830 года будут уничтожены: «Если восторжествует мир, умеренная система будет преобладать <…> Если победит война, мы переметнемся к левым экстремистам»[563]. Эта ситуация напоминала ему события 1790-х годов во Франции.

В течение зимы 1830–1831 годов Тьер все же полагал, что войны избежать не удастся — он боялся, что страны Священного союза (Австрия, Пруссия и Россия) могут напасть на Францию. Такие опасения были вполне объяснимы. В Европе полыхали революции: Бельгийская революция 1830 года практически взорвала Королевство Нидерландов, созданное как буферное государство на границе с Францией. Не способствовали стабилизации международной обстановки и революции в Польше и в Италии. В самой Франции власть и общество разделились во мнении по вопросу о вой не или мире в Европе: звучали даже призывы к войне с абсолютистскими монархиями.

Образовавшиеся группировки выдвигали совершенно противоположные внешнеполитические программы. Если правительство Июльской монархии делало все возможное, чтобы исключить возможность войны, то левые устраивали шумные кампании в парламенте и в прессе, возбуждая национальные чувства французов. Они доказывали, что война с континентальными европейскими монархиями в любом случае неизбежна и что восставшие народы Европы примут Францию как освободительницу от рабства. Ведь, по мнению французских левых, Июльская революция 1830 года должна была обязательно закончиться войной, которая уничтожила бы остатки контрреволюции внутри страны и похоронила бы абсолютистские монархии. В прессе эта кампания подогревалась острыми статьями бывшей газеты Тьера «Насьональ» и ее новым главным редактором, прежним другом Тьера, в одночасье ставшим непримиримым врагом, Арманом Каррелем.

Многим современникам тех событий в самом деле казалось, что они вновь переживают революцию 1789 года, которая должна завершиться отмщением за национальный позор 1815 года. Однако Тьер был прагматиком и реалистом. 8 апреля 1831 года он написал немецкому барону Котта: «Я боюсь <…> итогов войны для личного и общественного благосостояния <…> Я ненавижу беспорядок настолько, насколько я люблю свободу. Я надеюсь, что своими действиями иностранные державы не вызовут у нас военный психоз»[564].

Таким образом, Адольф Тьер был противником какого-либо военного вмешательства в дела соседних государств. В своей работе «Монархия 1830 года» он противопоставил первую Французскую революцию и произошедшую за ней революционную войну 1792–1793 годов Июльской революции 1830 года: «Люди, которые считали, что дух революции всецело связан с насилием и чрезвычайными мерами, связывали революцию с войной и завоеваниями. Но тут они ошиблись; к счастью, правительство не ошиблось вместе с ними. Мир был сохранен вовне, как и законность внутри страны»[565]. Тьер тем самым подчеркивал, что сохранение мира являлось заслугой революции 1830 года. На страницах своей книги он выступал как критик всех, кто безоглядно требовал новой революционной войны с европейскими монархиями, кто опрометчиво заявлял: «Франция обесчещена, ее интересы преданы, союзники ею же брошены, потеряно дело революции»[566].

Тьер отмечал, что в июле 1830 года существовала возможность сохранить мир, поскольку сами европейские державы не были заинтересованы начинать войну. «Иностранные государства, конечно, нас не любят, но, по правде сказать, мы и не вели себя с ними так, чтобы нас полюбить. Язык наших газет, выступления с парламентской трибуны не могли нас примирить. Но они (иностранные государства. — Примеч. И.И.) начали нас ценить и отдавать нам должное, когда они увидели храброе правительство, которое спасает социальный порядок», — писал он[567].

Политик считал, что европейские государства даже боялись войны с Францией: «Фатальный опыт доказал им, что революцию, если она происходит во Франции, нелегко потушить; они знают, что, развязав войну в 1792 году, они лишь создадут для себя опасную ситуацию. Убежденные сегодня в невозможности потушить революцию, они хотят, чтобы она стала предсказуемой, ровной, гуманной и социальной. К счастью, мы убедили их в этом. И это все, что надо было сделать, и это все, чего они хотели. Ибо Англия <…> желая закончить проведение реформы (речь идет об избирательной реформе 1832 года. — Примеч. И.И.), имея потребность в развитии торговли и расширении морских завоеваний, которые уже некуда расширять, не могла желать войны; ибо Пруссия, Австрия, Германская конфедерация устали и не могли добровольно воевать; а Россия измождена, и она далеко, так как сложно еще раз прошагать шестьсот лье от своих границ»[568]. Рассматривая положение каждого вероятного противника, Тьер пришел к выводу, что европейские государства по разным причинам не станут нападать — умеренный характер революции во Франции являлся для них главным гарантом спокойствия и безопасности в Европе.

Главный вопрос для Тьера заключался в другом: хочет ли Франция мира? Сам Тьер ответил на поставленный им самим вопрос положительно: «Если мы хотим, чтобы наша революция не была бы серией новых революций, чтобы, напротив, она была последней, чтобы она была концом долгой борьбы, начатой в 1789 году <…> Если мы хотим выжить, надо было предпочесть мир войне»[569]. Он считал, что новая революционная война была совсем не нужна Франции, так как война всегда усложняет, доводит до критической отметки ситуацию в стране. Это всегда обострение социальных отношений внутри государства и, как следствие, — необходимость прибегнуть к чрезвычайным мерам, а это, в свою очередь, может привести к народному недовольству, которое часто выливается в революционные действия против действующей власти. Для Тьера Июльская революция носила мирный характер и не затрагивала интересов других европейских держав[570].

Тьер выступал против повторения революционных войн. Размышляя над международным положением Франции 1830 года, он рассматривал проблему экспорта французских политических и правовых институтов в другие страны. Перенесение своих принципов на чужую почву не даст хороших всходов, полагал политик в первые годы Июльской монархии. Он приводил веские доводы: «В 1792 году мы прошли по миру ради дела свободы. В конце войны Голландия, Бельгия, Швейцария, Италия, Испания были разграблены, и у них не было свободы; а мы, которые должны были ее принести, у нас самих ее не было»[571]. Значит, «освободители» не приносят свободу покоренным народам, даже если и заявляют о своих высоких идеалах. Схожие мысли Тьер высказывал и с трибуны парламента: «Надо уметь сказать своей стране, что свобода, которую несут на штыках, это губительная свобода, которая оставляет за собой лишь кровь и руины»[572], — отметил он в одной из своих речей в декабре 1833 года.

Адольф Тьер доказывал, что свобода не привносится извне, граждане любого государства должны сами дойти до осознания необходимости свободы: «Государства более не нуждаются в том, чтобы их заставлять принимать свободу под выстрелами пушек. Свобода нуждается теперь в мире, ибо свобода есть прогресс духа, а для прогресса духа нужен мир <…> Свобода проделывает свой путь сама, и это значительно лучше, чем если бы она была привезена в обозе армии»[573]. Только духовное развитие человека и общества в целом может являться трамплином на пути к свободе. Для спокойного развития индивида необходимы внешние условия, нужен мир — это единственный путь для достижения истинной свободы, считал Тьер в 1831 году.

Напротив, он предлагал влиять на соседние страны не с помощью вооруженной силы, а своим примером. Миссия Франции, по мысли французского либерала, заключалась в том, чтобы демонстрировать преимущества своего политического режима миру. Жители других государств, в свою очередь, последовали бы примеру Франции. «Свобода нуждается в хороших примерах. Пример Франции, хорошо управляемой, спокойной, мудрой, осчастливленной революцией, — самый лучший из всех примеров», — отмечал Тьер[574].

Тьер даже развил идею об исторической миссии Франции: «…свобода, победившая во Франции, гарантировала победу свобод во всем мире, ибо все свободы, без поддержки французской свободы бессильны, не имеют будущего»[575]. Он полагал, что при сохранении мира в Европе развитие свобод было возможно, а с началом войны все свободы были бы отменены.

Бросила ли Франция своих союзников — еще один вопрос, которым задался Тьер. Необходимо отметить, что в начале 30-х годов XIX века под союзниками французское общественное мнение понимало бельгийцев, поляков и итальянцев, которые в тот период (1830–1831 годы) пытались революционным путем сбросить правительства своих стран. Таким образом, речь шла не об исторических союзниках Франции, а о симпатиях радикально настроенных французских общественных и политических деятелей к революционерам в других странах, боровшихся, как они считали, за свободу и независимость. Описывая революционные движения в Европе, Тьер заметил: «…отзвуки свободы были глубоки и всеобщи. Бельгийцы, поляки, итальянцы восстали с оружием в руках»[576]. Но он был убежден, что не стоило бросаться на помощь революционерам из других стран. Надо сказать, что его позиция разделялась большинством либералов в то время.

Одновременно Тьер утверждал, что «мы должны быть готовы ввязаться в войну только за Бельгию; все, что включено между Рейном, Альпами и Пиренеями <…> Мы должны защищать всю эту часть континента как саму Францию (курсив наш. — Примеч. И.И.)»[577]. Именно эту область он определил как сферу влияния Франции. Причем она столь важна, что ее до́лжно защищать «как саму Францию» от любых государств, которые посягнут на эти территории.

Проблема независимости Бельгии в 1831 году была острой международной проблемой. Почти сразу после Июльской революции 1830 года в августе того же года вспыхнула революция в Бельгии, имевшая целью свержение голландского правительства, которое было признано законным на Венском конгрессе 1815 года. На Лондонской конференции 1830 года великие державы признали появление нового независимого государства на карте Европы и определили границы Бельгии. «Нам кажется, что такие результаты без войны, — отмечал Тьер, — это одно из самых главных новшеств дипломатии»[578]. Поэтому неправы те, кто считал Францию бездеятельной в вопросе о помощи революции за рубежом, писал он в «Монархии 1830 года». Он считал, что Франция оказала серьезную дипломатическую поддержку Бельгии и способствовала появлению нового независимого государства в Европе.

В то же время Тьер не считал возможным присоединение Бельгии к Франции, на чем настаивали многие политики как во Франции, так и в Бельгии. Он был убежден, что у Франции еще недостаточно сил, чтобы ввязываться в такую авантюру: «Восстание в Бельгии — революция в недрах Священного Союза»[579]. События в Бельгии задели интересы всех европейских держав, поскольку грозили опасностью подорвать устои Священного Союза. Именно поэтому Тьер предлагал вести осторожную политику, не предъявляя чрезмерных претензий европейским дворам[580].

В книге «Монархия 1830 года» он довольно подробно остановился на польском вопросе. Называя поляков «благородными и героическими», Тьер вопрошал: что могла сделать Франция во время польского восстания 1831 года?[581]«Потерять Польшу для России — значит очутиться на четыре правления назад (то есть к временам правления Петра III. — Примеч. И.И.)», — отмечал Тьер[582]. Он понимал, что Россия не допустила бы потери этого важного региона. Как он образно подметил, «Россия держит Польшу как самое ценное из своих владений. России придется вернуться в пустыни, если она уступит в этой борьбе»[583]. Поэтому для Франции вмешательство в польские дела вооруженным путем могло иметь катастрофические последствия. Тьер считал, что Польша стала собственностью России[584]. «Активно вмешаться в этот вопрос значит ввязаться в войну; война за дружественный нам народ, но чужой; война в 600 лье <…> а даже сам Наполеон говорил, что нельзя воевать в 600 лье от своей границы, когда за спиной Австрия и Пруссия»[585]. Тьер руководствовался государственными интересами Франции и понимал бесполезность и опасность этой кампании для Франции, хотя он, безусловно, симпатизировал полякам.

Размышляя о том, какую пользу могла бы принести эта война самой Франции, Тьер отвечал на свой вопрос следующим образом: «Ради чего велась бы эта война? Война не принесла бы Франции ничего, кроме создания великой Польши. Великая Польша <…> этого не сделали Конвент и Наполеон. По правде говоря, все это — мечты»[586].

Политик указывал еще на одну причину, не позволяющую предпринять освободительный поход в Польшу через германские земли. «Это поссорило бы Францию с Европой»[587]— вот веский контраргумент всем сторонникам революционной войны в Европе. Стоит отметить, что Тьер часто ссылался на эту причину. В первые годы Июльской монархии он постоянно думал о том, как отреагирует Европа на те или иные действия Франции. Это характеризует Тьера как осторожного и думающего политика, который анализирует ситуацию и просчитывает возможные варианты и последствия. «То, что Франция должна была и могла — это предложить свое посредничество, то есть делать демарши, как Англия, общие по сути»[588], — так выразился Тьер о мерах, к которым Франция могла прибегнуть в деле защиты национально-освободительного восстания в Польше.

Касаясь революции в Италии, он отметил, что эти «восстания вызвали в Австрии те же чувства, что и польское восстание в России»[589]. Причина заключалась в том, что Австрия имела свои интересы в Италии: «В Италию мы не вторглись, потому что интервенция уже была бы войной. Австрия не потерпела бы нашего вмешательства, и война с Австрией была бы всемирной войной», — утверждал Тьер[590]. «Пусть в Италии развивается свобода, но без вмешательства Франции, так как это приведет к пролитию крови» — таков был его вывод[591].

Важным вопросом остается отношение А. Тьера к трактатам 1814–1815 годов. Как и любой француз того времени, он был противником этих договоренностей. Но в 1830 году ситуация, в которой оказалась Франция, выглядела угрожающей. В Париже опасались, как бы объединенная Европа не пошла войной на революционную Францию и не ликвидировала новый порядок. Поэтому в размышлениях Тьера на тот момент доминировала одна ключевая идея: осторожность.

В отличие от радикальных деятелей и ряда левых либералов, Тьер выступал против развязывания войны с европейскими монархиями, подчеркивая, что на тот момент у Франции не было союзников: «…мы приняли договоры 1815 года, так как, чтобы их разорвать, пришлось бы пролить реки крови»[592]. Он был убежден, что война приняла бы затяжной характер. Это означало, что все его усилия и усилия других либералов были бы сведены на нет неосторожной политикой: «…война, возможно, вызвала бы падение Июльского правительства»[593]. Как отметил биограф Тьера Ш. Помарэ, «сразу после потрясений и революций Тьер скорее пацифист. Он никогда не думает о войне, когда Франция не готова ее начать или победить…»[594].

Адольф Тьер не скрывал свои взгляды на трактаты 1814–1815 годов, которые он называл «отвратительными договорами», «несчастьем», а Венскую систему — «иностранным игом»[595]. Наибольшее неприятие вызывали у него новые границы Франции, установленные в 1815 году. Но Тьер был реалистом и понимал, что союзников на тот момент у Франции не было, а воевать в одиночку против всей Европы — безумная авантюра. Франции были необходимы время и союзники. Можно предположить, что Тьер понимал, что его книгу «Монархия 1830 года», в которой он изложил свои взгляды на место Франции в мировом порядке, могут прочитать не только французы, но и политики европейских держав. Поэтому европейские монархи должны были найти в этой книге заверения, что французы хотят жить в мире и не представляют угрозы соседним европейским странам.

В то же время идея реванша не была чужда Тьеру. Его призывы с трибуны парламента не начинать новую войну с Европой были лишь тактическими соображениями: «…когда пройдет много лет и мы прекратим быть диковинкой для Европы, как английское правительство <…> мы отличим наших друзей от врагов, мы пойдем с одними на других (курсив наш. — Примеч. И.И.) <…> мы добьемся еще большего успеха, когда не будем одни против всех»[596].

Проанализировав сложившуюся ситуацию, Тьер сделал важный вывод в определении тактики на ближайшую перспективу: «Самая умная вещь сейчас — принять трактаты 1814–1815 годов и, следовательно, не нарушать мир по этой причине»[597]. Он был уверен, что в той ситуации мир был необходим Франции: «Что касается процветания, мир необходим Франции; ибо не ввязываются в серьезную войну без шести-восьми кампаний, без того, чтобы потратить миллиард, убить миллион человек; вот оно, грустное обстоятельство для процветания страны»[598].

В одной из своих речей Адольф Тьер отметил, что «…в интересах нашей революции, в интересах ее мягкого и законного завершения, в интересах свободы, в интересах нашего величия, в интересах нашего материального благополучия, мы должны желать мира»[599]. Он был убежден, что в ином случае судьба мира и свободы решалась бы в сражениях, то есть «была бы в руках человеческого гения — неизвестно какого»[600].

Вместе с тем Тьер подчеркивал: «…правительство показало, что не боится вытащить шпагу в Бельгии»[601]. Это означало, что Европа должна относиться с уважением к интересам Франции. Именно так следует понимать слова политика, когда он писал, что во Франции найдутся те, кто будет сражаться за свою страну. Тьер отмечал, что даже французский король Луи-Филипп воевал, не говоря о министрах и «свидетелях побед Наполеона»[602]. Иными словами, Франция не боится пойти на конфликт, если этого потребуют ее национальные интересы. Европе не следует думать, что Франция, только совершившая свою революцию, будет молча сидеть, если затрагиваются ее интересы в мировой политике.

Таким образом, видна определенная эволюция взглядов Тьера: сразу после Июльской революции 1830 года он выступал за невмешательство Франции в дела других государств, потому что боялся интервенции во Францию[603]. Но уже в 1832 году политик заговорил о необходимости напрямую влиять на состояние дел в соседних государствах. По его мнению, если Франция имеет интересы в какой бы то ни было стране, то она может направить в эту страну свои войска для обеспечения там своих интересов. При этом Тьер одобрял интервенцию только в случае, если она полезна и возможна.

В 1832 году он поддержал (при министерстве Казимира Перье) отправку военной экспедиции в Анкону, поскольку следовало создать противовес Австрии в Италии[604]. Тьер ретроспективно одобрил вмешательство Франции в дела Греции в годы Реставрации. В 1833 году он также высказался в пользу осуществления финансового вмешательства в дела этой страны[605]. В 1834 году Тьер одобрил интервенцию в Швейцарию, чтобы усмирить некоторые недовольные кантоны[606]. Таким образом, интервенция у него выступала инструментом реализации идеи величия Франции и проведения политики престижа на практике.

Для правительств Июльской монархии главным во внешней политике было добиться более высокого статуса Франции на международной арене. Сделать это было крайне сложно ввиду существовавших договоров 1814–1815 годов. Поэтому французские дипломаты делали ставку на раскол Европы на два военно-политических блока, разделенных по идеологическому принципу: с одной стороны — блок государств, основанных на либерально-конституционных принципах (Франция, Англия, Испания и Португалия), с другой — государства, входящие в Священный Союз (Россия, Австрия и Пруссия)[607]. То есть главной составляющей французской внешней политики сразу после Июльской революции 1830 года стал поиск союза с Англией.

Тьер был убежден, что внешняя политика Франции должна быть ориентирована на достижение союза с Англией. «Для Франции необходимо, — сказал он 8 июня 1833 года, — никогда не воевать с Европой, если на ее стороне Англия, и нужно, чтобы Англия не отказалась от союза, уже согласившись на него, надо этот союз оберегать»[608]. В другой своей речи, от 1 июня 1836 года, Тьер говорил, что в Европе не будет войны, «если мы сложим вместе войска Франции и деньги Англии»[609]. По его мнению, союз с Англией должен был способствовать достижению Францией более высокого статуса в мировой политике.

В палате депутатов Тьер говорил «об этом прекрасном и благородном английском союзе, более предпочтительном для благородства Франции, нежели любой другой союз, который нам советуют»[610]. Он заключил, что Англия была единственной державой, которая подала руку Франции в самом начале — в 1831–1832 годах. Союз с этой страной казался Тьеру идеальным, во многом это было связано с одинаковым характером общественно-политического устройства двух стран. «Среди наций, которые нас окружают, легко выделить одну, чьи принципы сходны с нашими; долговременность представительного правления в Англии располагала к тому, чтобы эта страна рассматривала как великое преступление указы, посягавшие на нашу конституцию (имеются в виду указы Полиньяка. — Примеч. И.И.) <…> Таким образом, мы нашли в Англии понимание, которое должно было нам указать, что там, в Англии, при умеренности, искусности и осторожности можно приобрести полезного союзника»[611], — говорил Тьер. В этой же речи Тьер показал, что в Бельгии, на Пиренейском полуострове и на Ближнем Востоке интересы Франции и Великобритании были одинаковыми, что позволяло правительствам двух стран тесно взаимодействовать[612], поэтому все внешнеполитические усилия Министерства иностранных дел Франции должны быть направлены на достижение и поддержание союза с Великобританией.

Следует отметить, что все либеральные династические группировки во французском парламенте считали, что союз с Великобританией явился бы гарантией стабильности в Европе и даже рассматривали его как возможное утверждение англо-французского доминирования на европейском континенте. Так как Великобритания располагала самым сильным флотом в мире, а Франция, возможно, лучшей армией, как считал автор статьи во французской либеральной газете «Конститусьонель», то, значит, этот союз должен был сделать две страны непобедимыми[613]. Французские доктринеры были убеждены, что достижение союза с Великобританией полностью отвечает национальным интересам Франции. «Союз с Англией — это и есть вся наша внешняя политика», — писал орган доктринеров «Журналь де Деба»[614].

Когда А. Тьер в 1836 году возглавил правительство, став одновременно министром иностранных дел, он назвал себя убежденным сторонником внешней политики, проводимой предыдущим кабинетом герцога Виктора де Бройля. Это означало, что курс на сближение с Англией продолжится. «Я буду верен английскому союзу, поскольку сегодня этот союз — наилучшее решение»[615], — писал Тьер французскому послу в России Просперу де Баранту 29 февраля 1836 года, то есть практически сразу после своего назначения.

§ 2. Тьер и первая карлистская война в Испании (1833–1839)

Наиболее тесным франко-английское сотрудничество было в делах, касавшихся Испании. К середине 30-х годов XIX века испанский вопрос стал крупной международной проблемой. 29 сентября 1833 года умер король Испании Фердинанд VII. В борьбу за трон вступили последняя жена испанского монарха Мария Кристина вместе с их несовершеннолетней дочерью Изабеллой с одной стороны и брат короля Дон Карлос — с другой.

Ситуацию осложнял запутанный принцип наследования испанской короны. Старинное испанское право допускало женщин к трону, но этот порядок просуществовал до 1713 года, когда король Филипп V Бурбон ввел «Салический закон» (который до того времени действовал в соседней Франции), допускавший к трону только мужчин. Карл IV в 1789 году отменил «Салический закон», вернувшись к практике старинного испанского права. Закон, одобренный кортесами, не был, однако, опубликован[616]. Тем не менее специально созванные кортесы присягнули на верность трехлетней дочери короля Изабелле, а до совершеннолетия Изабеллы регентшей была объявлена ее мать Мария Кристина. Недовольный решением кортесов Дон Карлос объявил себя законным королем Испании под именем Карла V и поднял восстание. Так началась гражданская война в Испании, названная первой карлистской войной (1833–1839).

Консервативные силы в Испании поддержали Дона Карлоса, а опорой Марии Кристины были испанские либералы. Похожая ситуация возникла и в Португалии. Там Дон Мигель начал войну со своим братом Доном Педро и его дочерью Донной Марией, которая должна была наследовать португальскую корону. Как и в Испании, Донна Мария опиралась на либералов, а Дон Мигель — на консерваторов.

Разгоревшаяся борьба за престолы в Западной Европе привлекла внимание и затронула интересы европейских держав. 22 апреля 1834 года между Великобританией, Францией, Испанией и Португалией был заключен Четверной союз. Задачами союза явилась вооруженная борьба с карлистами — сторонниками Дона Карлоса в Испании и с мигелистами — сторонниками Дона Мигеля в Португалии, а также поддержка либералов в этих странах. Такие державы, как Австрия, Пруссия и Россия, напротив, поддерживали карлистов и мигелистов. Если в Португалии сторонники абсолютизма были очень быстро уничтожены, то в Испании началась кровавая борьба, серия государственных переворотов (pronunciamientos), гражданских войн и военных диктатур, продолжавшихся в течение последующих пятидесяти лет, в результате которых сталкивались сторонники конституционных и абсолютистских режимов.

В 1835 году французское правительство во главе с герцогом В. де Бройлем отправило часть своего Иностранного легиона на помощь Марии Кристине, что в военном отношении не играло большой роли. В целом можно сказать, что к 1836 году Франция вела на испанском направлении довольно вялую, пассивную политику, что объяснялось политикой невмешательства в дела соседних государств, которая была провозглашена правительством Франции.

В конце февраля 1836 года во Франции сменился Кабинет министров. Новым премьер-министром и министром иностранных дел стал Адольф Тьер. При нем французская политика в Испании получила новый импульс. Тьер считал, что Июльская монархия остро нуждается в поднятии своего престижа внутри страны. Это могло быть реализовано благодаря внешнеполитическим успехам нового режима. «В любой стране необходимо всегда поддерживать, культивировать дух величия <…> Когда нет величия от войны, надо, по крайней мере, дать стране величие мира», — заявлял Тьер еще в 1833 году. Для него важно было поддерживать дух величия во Франции, чтобы новый режим ассоциировался с триумфами во внешней политике, как это было в годы Первой империи, но без развязывания крупномасштабной войны. Так, 8 июня 1833 года он отметил: «Мы хотим величия, но возможного».

Став министром, Тьер провозгласил существование исключительных сфер влияния Франции. Испания, по его представлению, всегда была сферой интересов Франции. В своей парламентской речи, произнесенной в январе 1836 года, Тьер говорил о вечных интересах Франции на Пиренеях еще со времен политики Людовика XIV[617]. Еще раньше, в речи о внешней политике, произнесенной 8 января 1834 года, он отметил, что «в Испании также присутствуют французские интересы»[618]. Помимо Испании Швейцария также была включена Тьером в сферу французских интересов[619]. Бельгия, Швейцария и Испания — эти страны интересовали Тьера, так как они, по его мнению, являлись «естественными границами» Франции[620]. «Франция обеспечила свободу не во всем мире, но от Альп до моря, от Пиренеев до Рейна. Не все это пространство занимает Франция, но везде есть французские интересы», — утверждал политик в одной из своих парламентских речей[621].

В испанском вопросе, обострившемся в 1836 году, Тьер увидел отличный шанс, чтобы укрепить положение Франции, повысить ее международный авторитет. Главным аргументом в поддержку либералов в Испании у него выступала схожесть политических режимов двух стран. Во время одного из своих выступлений в палате пэров 6 января 1836 года Тьер заметил: «Таким образом, спрашивать нас, почему мы предпочитаем Изабеллу II восставшему Дону Карлосу, это то же самое, что спросить нас, почему мы есть те, кто мы есть, почему мы служим правительству, которому служим, почему мы настойчиво придерживаемся одной политики все время. Да, мы предпочитаем Изабеллу II Дону Карлосу по той же причине, которая заставляет нас предпочитать режим, который существует сегодня во Франции королевству эмигрантов, которых страна выбросила прочь…»[622].

Тьер считал, что Франция не может терпеть реакцию у своих дверей. Если Июльская монархия не поддержит Изабеллу, то в Испании восторжествует карлистский абсолютизм или анархия. Поэтому рано или поздно следовало вмешаться — был убежден Тьер.

Между тем 14 сентября 1835 года в Испании сменилось правительство — его возглавил либеральный банкир Хуан Альварес Мендисабаль, которому предстояло решить сразу две сложных задачи — оздоровить финансовую систему Испании и прервать серию военных неудач. Для решения первой проблемы министерство Мендисабаля в начале 1836 года приняло ряд декретов, основной целью которых была экспроприация церковной собственности[623]. Действия испанского правительства носили ярый антиклерикальный характер. Так, для привлечения дополнительных ресурсов регентша Кристина даже приказала расплавить колокола церквей, что возмутило многих католиков как в Испании, так и во Франции[624]. Однако принятие жестких и непопулярных мер испанским министерством, равно как и щедрые вливания банкирских домов и правительств Англии и Франции не улучшило состояние дел в испанской экономике[625]. Не шли дела и на военном направлении — войска Дона Карлоса перешли в наступление и добились определенных успехов.

Правительство Тьера было крайне обеспокоено складывавшейся ситуацией: «Новости из Испании удручающие. С одной стороны, карлисты завоевывают северные провинции. С другой стороны, нынешние выборы проходят самым радикальным образом, а методы, используемые революционерами для запугивания избирателей, дают основание бояться, что этот результат почти повсюду может повториться»[626], — писал Тьер французскому послу в Лондоне генералу Ф. Себастиани. Французское правительство больше всего беспокоило то обстоятельство, что в результате парламентских выборов, проведенных в марте 1836 года в Испании, к власти пришли «экзальтадос» — левые либералы, сторонники реформ, тем самым потеснив более умеренную партию «модерадос»: «…радикалы (экзальтадос), формировавшие подавляющее большинство кортесов, решительно настроены восстановить, возможно, кроме некоторых изменений, конституцию 1812 года»[627], — информировал Париж французский посол в Испании Альфонс Райневаль. Эта конституция носила подчеркнуто демократический характер и лишала почти всякой власти государя. Таким образом, перед французскими либералами открывалась неприятная картина: либо в Испании победят легитимисты, которых сами французские либералы свергли в ходе Июльской революции 1830 года во Франции, либо к власти придут радикалы, и тогда Испания погрузится в революционную анархию. Оба сценария были нежелательны для французского правительства. Вероятно, поэтому с середины марта 1836 года во французской прессе начали распространяться слухи о возможности полномасштабной французской интервенции в Испанию[628].

По запросу Великобритании вопрос об интервенции тогда действительно был изучен французским правительством. Глава английского внешнеполитического ведомства лорд Г. Пальмерстон, обеспокоенный успехами Дона Карлоса, отправил в Париж специального посланника Ч. Эллиса и сообщил, что его страна в силу договора о Четверном союзе приняла решение о морской блокаде сил Дона Карлоса. Британское правительство хотело, чтобы целью французской интервенции стала Фонтараби — малозначимая область на севере Испании[629].

На тот момент французское правительство в принципе отказалось от любого варианта интервенции. В качестве официальной причины отказа Тьер сообщил английской стороне, что правительство Х. А. Мендисабаля прохладно отнеслось к французской инициативе прямой иностранной интервенции. Тьер также указал в одной из депеш к своему послу в Лондоне, что французская интервенция, пусть и ограниченная, может спровоцировать европейскую войну[630]. Действительно, каждый раз, когда вставал вопрос о мобилизации войск во Франции для отправки их в Испанию, северные державы (Австрия, Пруссия и Россия) выказывали свою обеспокоенность[631]. Тьер доказывал своим британским коллегам, что следовало вмешаться на год раньше, в 1835 году, как того и просило прежнее испанское правительство. Именно Англия тогда выступила против французской инициативы. Наконец, по утверждению Тьера, общественное мнение и палаты во Франции не приняли бы объявления интервенции.

В депеше к французскому послу в Мадриде А. Райневалю Тьер расставил иные акценты: он объяснял отказ от интервенции невозможностью получить согласие палат, а без их согласия, соответственно, не последовало бы и одобрения со стороны короля[632]. Кроме того, он считал это предприятие опасным и рискованным, в чем откровенно признавался в личной переписке генералу Ф. Себастиани[633]. Тьер, вероятно, надеялся, что интервенция не потребуется, поскольку Дон Карлос контролировал только истощенную часть страны, плохо снабженную оружием и продовольствием. Поэтому во Франции могли, в некоторой степени, рассчитывать на поражение его войск[634].

Австрийский посол в Париже Р. Аппоньи был абсолютно уверен в том, что интервенция в Испанию была невозможна. Это умозаключение он сделал на основании одной беседы, состоявшейся между ним и сыном короля герцогом Орлеанским по этому вопросу. Аппоньи также указывал на то, что слишком многие во Франции и за ее пределами желали военного вторжения на территорию Испании. Правительство Великобритании, весь состав французского правительства во главе с Тьером, Ротшильды и другие денежные мешки — все до единого подталкивали короля к осуществлению интервенции и возврату фондов, ранее предоставленных ими взаймы регентше Кристине[635].

Известный либерал 30–40-х годов XIX века Леон Фоше в переписке с доверенным лицом иначе объяснял французский отказ от интервенции: «Вы, возможно, знаете, почему интервенция в Испанию провалилась. Лорд Пальмерстон предложил нам занять территорию, прилегающую к Бискайскому заливу, и Наварру. Английский корпус занял бы Каталонию и Балеарские острова. Казалось, что это условие все остановило. В целом английское правительство действовало очень эгоистично по отношению к нам»[636]. Британское правительство отводило Франции второстепенную роль в Испании, что осознавали уже в 1836 году многие французские общественные и политические деятели. Все главные стратегические пункты в Испании англичане оставляли за собой.

Стремление Великобритании оказывать единоличное влияние в Испании чуть позднее спровоцировало определенные трения между Парижем и Мадридом. Англия, желавшая повсюду обеспечить свое торговое превосходство и пользовавшаяся тем, что Мендисабаль был большим англофилом, инспирировала переговоры для заключения торгового соглашения с Испанией, которое предоставляло Великобритании исключительные торговые привилегии. Как отмечал французский историк Ж. Дроз, «требовалось решительное вмешательство тюильрийского Кабинета, чтобы помешать подписанию торгового договора между Пальмерстоном и Мендисабалем»[637].

Приход к власти в Испании профранцузски настроенного правительства Франсиско Истуриса, сменившего на посту премьер-министра англофила Хуана Альвареса Мендисабаля, убедил Тьера в необходимости скорейшего осуществления французской интервенции в Испанию.

В самой Испании смена министерства была воспринята партией умеренных, модерадос, с тревогой, так как они боялись непредсказуемых последствий. «Партия умеренных использовала все свое влияние на королеву, чтобы еще некоторое время сохранить Мендисабаля в качестве премьер-министра. Но королева ненавидела его <…> С другой стороны, казалось, что интриги французов повлияли на смену министерства и что советы французского посланника, господина де Райневаля, подтолкнули королеву к этому решению»[638], — записал в своем дневнике хорошо информированный австрийский посол в Париже Р. Аппоньи. Действительно, французский посол Райневаль, пользовавшийся большим доверием регентши Марии Кристины, с самого начала знал о планах по смещению Мендисабаля. На протяжении первой половины мая 1836 года Райневаль регулярно посылал в Париж донесения, в которых он более или менее точно сообщал о скором падении главы правительства Испании[639].

Генерал Ж.-И. Арисп, командующий Иностранным легионом, написал из Байонны военному министру маршалу Н. Мэзону, что в смене правительства в Испании важную роль сыграли как раз финансовые и военные неудачи. Так, Мендисабаль, несмотря на свое обещание найти деньги, смог использовать только временные уловки, не давшие продолжительного эффекта. Кроме того, по сообщению Ариспа, в Мадриде полагали, что французская интервенция в Испанию необходима, а для этого надо избавиться от Мендисабаля, который пришел к власти благодаря английскому влиянию. Однако действия Марии Кристины все же были продиктованы требованием Мендисабаля — считал генерал Арисп. Смысл этого ультиматума сводился к удовлетворению запросов левых радикалов и предводителя этой группировки Мануэля Кабальеро, в котором Мендисабаль абсолютно нуждался для сохранения парламентского большинства. Мендисабаль требовал освободить от занимаемых постов генералов Луиса Фернандеса де Кордову, Хенаро Кесаду и Рамона Сан Романа. «Тогда королеве было необходимо порвать со своим министерством или лишиться последних гарантий безопасности. Она не колебалась. Она отказалась подписать указ о замене генералов. Министры предложили уйти в отставку»[640], — сообщал в донесении генерал Арисп.

Почти никто в Испании не верил, что новый премьер сможет долго продержаться у власти. «Истурис <…> не сможет удержаться у власти. Мендисабаль как раз в силу своего низкого происхождения и подлости имел больше шансов на успех в правительстве, которому удается управлять демократической частью нации. Пока он находился во главе правительства, революционная партия, так сказать, была представлена, и, следовательно, вела себя более спокойно, чем сегодня, когда королева, выбирая Истуриса, кажется, склоняется к французской “золотой середине”…»[641], — писал австрийский посол в Париже Р. Апоньи. Действительно, первые сложности для Истуриса начались незамедлительно. Уже 16 мая 1836 года во время голосования по резолюции, неблагоприятной для Истуриса, из 157 депутатов 96 проголосовали за ее принятие и лишь 12 депутатов высказали свою поддержку новому главе правительства. Поэтому 22 мая премьер-министр Испании распустил палату депутатов.

Тьер поначалу не одобрял произошедшую смену правительства в Испании. Французский политик говорил о «печальных последствиях», оценивая недавно произошедшие события в Испании. Но все же он посчитал нужным поддержать Истуриса и попросил Райневаля побольше узнать о новом председателе совета министров Испании. Вместе с тем Тьер, верный союзу с Англией, приказал Райневалю переговорить с Джорджем Виллье, британским послом в Мадриде[642]. Одной из причин осуждения Тьером смены министерства в Испании, вероятно, была боязнь неодобрения Англией поддержки, оказанной Истурису французским правительством. Эти опасения были вполне оправданы. Так, с 23 мая 1836 года французский консул в Сан-Себастьяне барон Жак Вижан начал сигнализировать о том, что англичане «говорят о неодобрении, которое Англия проявит в отношении намерений Франции»[643].

Разногласия между Францией и Великобританией в этом деле вызвали слухи о серьезном разладе между послами двух стран. Дело дошло до того, что британский посол Дж. Виллье получил от Пальмерстона депешу, в которой ему предписывалось поддерживать наилучшие отношения с А. Райневалем. Виллье усмотрел в этом упрек в свой адрес и попросил Райневаля засвидетельствовать хорошее состояние их двусторонних отношений[644]. Быть может, Пальмерстон также косвенно упрекал своего посла в том, что он не смог помешать Райневалю (в решающую роль которого верили в данном случае) спровоцировать или способствовать падению Мендисабаля.

Тем не менее официальные отношения между французами и британцами в Испании при взаимном влиянии их правительств в целом оставались удовлетворительными. В то же время недоверие между представителями двух стран от этого не уменьшалось. В конце июня Райневаль напомнил французскому руководству, что позиция Англии выражалась во враждебном отношении к генералу Кордове и продолжала оставаться двусмысленной. «Следует задаться вопросом, — писал французский дипломат, — не стремится ли Британия обеспечить за собой морские базы?»[645]. Точно так же думал генерал Арисп. «У нас до сих пор нет никаких новостей от генерала Кордовы и не известно решение, которое он принял во время последней смены министерства. Его имя до сих пор смешивается в Мадриде с порывами ненависти, оскорблениями, брошенными в адрес нового министерства, судьба которого будет и его участью. Именно генерал Л. Эванс (главнокомандующий английским экспедиционным корпусом в Испании. — Примеч. И.И.) готов его заменить, а Ф. Мина (общевойсковой командир в Каталонии. — Примеч. И.И.)[646] должен сменить Х. Кесаду (главнокомандующий мадридским гарнизоном. — Примеч. И.И.), убитого в августе в Мадриде, если Мендисабаль вернется в правительство. Необходимо отметить, насколько “английская партия” была активна в данных обстоятельствах. Именно Виллье появился на балконе с Мендисабалем, чтобы поблагодарить тех, кто исполнил для него серенаду, и вопрос заключается как раз в том, чтобы отдать управление войсками англичанину. Эти события приближают оккупацию англичанами Сантандера, Сантоны, Бильбао и Гибралтарского пролива, остается только осмыслить эти факты»[647], — предостерегал генерал Арисп.

Недоверие и враждебность между Францией и Англией даже спровоцировали инцидент между военными моряками двух стран: командир французского судна, дрейфовавшего в Гибралтарском проливе, отказался отплыть на другое место, на чем настаивал командующий британским флотом. Англичане заявили, что французы хотели таким образом помочь карлистским войскам. Французы ответили, что они только помешали британцам овладеть исключительно для своей личной выгоды крепостью, никому не угрожавшей. Это заставило Тьера написать морскому министру адмиралу Ги Виктору Дюперре письмо. В нем глава МИД Франции напомнил своему коллеге о тесном союзе, существовавшем между французским и английским правительством в отношении Испании, и о том, что французы не должны о нем забывать[648]. Тьер хотел тем самым успокоить английское правительство, чтобы оно было уверено в благожелательности французской политики. Как раз в это время министерство Тьера сблизилось с северными державами.

Тьер хотел показать, что его внешнеполитические инициативы не означали отказа от союза с Англией, и продемонстрировать таким образом свою верность Четверному союзу. Вероятно, он хотел бы активнее поддержать испанскую регентшу Марию Кристину, поскольку война с Доном Карлосом позволяла Франции бороться также и с влиянием «английской партии» в Испании. Однако Тьеру приходилось учитывать позицию Луи-Филиппа, очень интересовавшегося испанскими делами. По многим вопросам, включая и испанский, Тьер имел личные беседы с королем, что усиливало влияние Луи-Филиппа на принятие решений по этим проблемам. Французский король боялся, что слишком активной политикой в Испании Франция может ступить на скользкий путь, опасный для сохранения мира в Европе.

Новым поворотом в испанских событиях явились несколько победоносных наступлений в Кастилии, Каталонии и в Валенсии, предпринятых карлистами в начале июля 1836 года. Группе карлистов, укрепившейся в Фонтараби, удалось отбить натиск англичан, значительно превосходивших их по численности. Военные поражения от карлистов усилили и без того серьезные противоречия между главнокомандующим испанскими войсками генералом Л. Ф. де Кордовой и командующим британским экспедиционным корпусом в Испании генералом Лесли Эвансом. Британцы более чем когда-либо желали замены Кордовы. Они обвиняли его в том, что он был неспособен, в частности, сдерживать наступление сил карлистов[649]. Как вспоминал австрийский канцлер К. фон Меттерних, Великобритания боялась любой победы Дона Карлоса в Испании. Посол Англии в Вене даже сообщил австрийскому канцлеру, что единственной задачей Великобритании в Испании было помешать Франции стать там хозяйкой. Британский посол добавил: «Наша сила находится в королеве Изабелле: не то чтобы она находилась под английским влиянием, но потому что Дон Карлос наверняка будет находиться под французским»[650]. Это высказывание английского посла следует трактовать в том духе, что во Франции легитимисты еще имели определенное влияние и были представлены во власти. Дон Карлос, очевидно, никогда не забывал о поддержке, которую ему оказывали французские легитимисты. В своей политике он был готов ориентироваться именно на Францию.

Столь значительные успехи сторонников Дона Карлоса удивили всех без исключения. На фоне успехов испанских карлистов многие во Франции стали бояться ответной реакции левых радикалов в провинциях, которые теоретически подчинялись Кристине и составляли наибольшую часть Испании.

Их сопротивление могло вызвать падение кабинета Истуриса. Испанские революционеры ненавидели этого политика с того момента, как он сменил Мендисабаля во главе испанского правительства. Некоторые даже задавались вопросом, не выразит ли испанская палата депутатов вотум недоверия главе совета министров. Они считали, что Истурису следовало вновь распустить палату.

На состоявшихся новых досрочных выборах в парламент в июле 1836 года Мендисабаль и шесть его сторонников одержали победу в Мадриде, подтвердив, что левые радикалы остаются влиятельной группировкой в Испании. Тем не менее сторонники Истуриса все же победили на этих выборах, собрав больше голосов в провинциях. Исход голосования показался Луи-Филиппу «неприятным предзнаменованием того, чем станут следующие выборы»[651]. Также думал и Тьер. Однако французский посол в Мадриде Райневаль был другого мнения. Он считал, что проведенные в Испании выборы были «гораздо более удовлетворительными, чем того можно было ожидать после неприятного хода военных событий»[652].

Осложнившаяся ситуация в Испании, связанная прежде всего с военными победами карлистов и набиравшими силу испанскими радикалами, ориентировавшимися на Англию, заставила Адольфа Тьера скорректировать французскую политику в Испании. Уже с начала июля 1836 года Тьер всерьез намеревался усилить Иностранный легион, воевавший в Испании с 1835 года, вместо осуществления полномасштабной французской интервенции. Так, считал он, можно было поддержать королеву и одновременно помешать Англии полностью захватить Испанию[653]. Вместе с тем такое военное вмешательство не воспринималось бы испанским населением как французская интервенция, носящая национальный характер. Оно не должно было ассоциироваться у испанцев с агрессией Наполеона I в 1808 году или французской интервенцией 1823 года. Поэтому Тьер написал генералу Ариспу, командовавшему Иностранным легионом, и предложил ему увеличить численность Легиона более чем на тысячу человек. Таким образом, общая численность Иностранного легиона составила бы 6 000 человек[654]. Согласие на это было получено Тьером у короля Луи-Филиппа. Стоит также отметить, что Тьер отдавал различные приказы Ариспу напрямую, минуя военного министра Мэзона и не спрашивая его мнения.

Победа Истуриса на июльских парламентских выборах очень скоро стала для него фатальной. Посол Райневаль в конце июля указывал, что «положение в Испании крайне удручающее». Он отмечал также, что «партия радикалов смирилась и отложила свои проекты. Они надеются, что серьезный успех будет им обеспечен, только если они будут располагать большинством в кортесах. Боязнь вновь не получить большинство в парламенте подталкивает их вновь прибегнуть к насилию и к мятежу, чтобы захватить власть»[655].

Действительно, испанские радикалы встали на путь насилия, отказавшись от продолжения политической борьбы в рамках существовавшего законодательства. Это привело к восстанию, вспыхнувшему в Малаге 25 июля 1836 года. Были убиты гражданский и военный правители этого крупного портового города и была провозглашена конституция 1812 года. Восстание имело несколько причин. Современники тех событий в основном полагали, что бунт был спровоцирован англичанами: в испанских портах, и прежде всего в Малаге, ввоз контрабандой английских товаров был важным источником доходов. Там могли испугаться, что возврат к французскому влиянию (считали, что Истурис поддерживал его) довольно быстро сделал бы эту контрабанду крайне затруднительной, тогда как раньше (при англофиле Мендисабале) на это просто закрывали глаза. Как раз об этом британские агенты могли поведать населению Малаги и спровоцировать тем самым народное недовольство. Отношение британского посла в Мадриде, не осудившего восстание, и роль пассивного стороннего наблюдателя, сыгранная британскими войсками Эванса, были довольно двусмысленными. Очень может быть, что посол Виллье, не докладывая Пальмерстону, спровоцировал бунт, главной целью которого являлось противодействие французскому влиянию в Испании.

Восстание в Малаге очень быстро перекинулось и на другие крупные испанские города. Большинство городов юга Испании провозгласили конституцию 1812 года. 1 августа 1836 года Сарагоса на северо-востоке страны объявила себя независимой от правительства Истуриса. Французский агент Шарль Буа ле Комт, посланный в Мадрид на помощь Райневалю, докладывал Тьеру: «Общественное мнение приписывает английской дипломатической миссии активное участие в движении, которое только что прокатилось по Испании. Такое серьезное обвинение требует прямых доказательств, а не только косвенных. Поскольку я не могу этого доказать, я замолкаю»[656].

Однако происки англичан, стремившихся подорвать французское влияние в Испании неконституционными методами, не до конца объясняют ту легкость, с которой движение в пользу конституции 1812 года так быстро распространилось по всей территории Испании. Много испанцев — противников карлизма, наблюдая за последовательными провалами премьер-министра Истуриса и главнокомандующего испанскими войсками генерала Кордовы, считали, что требовалось сильное правительство, которое дало бы новый импульс борьбе против Дона Карлоса. Возможно, некоторые даже полагали, что следовало сбросить Истуриса, потому что ему не удалось добиться французской интервенции. Чтобы спасти Истуриса, благоволившего Франции, Тьер по дипломатическим каналам обратился к Пальмерстону с просьбой добиться от Мендисабаля гарантий поддержки Истуриса. Лорд Пальмерстон формально согласился оказать содействие, но не взял на себя никаких обязательств[657].

События в Испании развивались гораздо быстрее, чем это могло предвидеть французское правительство. Министр финансов Антуан д’Аргу, уехавший 7 августа 1836 года для прохождения курса лечения на один из оздоровительных курортов в Eaux Chaudes в Пиренеях, писал из Бордо Тьеру, что ситуация в Испании в целом ужасающая: «Везде безвластие, нет способного руководства, нет денег; Иностранный легион сделал большое дело, но ввиду сражений сила его ослабевает, а он единственный, кто продемонстрировал какую-либо энергичность; англичане стали абсолютно безразличны. Эванс и его войско проявили только свою подлость, пьянство и грабительские наклонности»[658]. Французский министр финансов скептически относился к английскому военному присутствию в Испании, указывая на полную бесполезность английского экспедиционного корпуса в деле борьбы с контрреволюцией в этой стране.

Граф д’Аргу надеялся, что волнения в Испании еще можно было остановить. Он думал, что приход генерала Тома Бюжо, который должен был возглавить войска, будет иметь положительные результаты военного и психологического характера.

Это, в свою очередь, поможет испанцам, поддерживавшим центральное правительство, оправиться от постоянных военных поражений. Д’Аргу неоднократно сожалел, что Легион не был усилен двумя месяцами ранее (то есть до крупных побед кар-листов в начале июля), потому что, как он думал, с помощью Иностранного легиона центральное правительство Испании могло одержать несколько крайне необходимых для него военных побед.

В таком случае «волнения радикалов не произошли бы». Единственное, что его удовлетворяло, это то, что «позиции Дона Карлоса ослаблены уже с месяц <…> Денег абсолютно не хватает, армии не платили последние шесть месяцев. Она живет за счет истощенной страны»[659], — писал министр финансов главе правительства Тьеру в середине августа 1836 года.

Чтобы прийти на помощь Кристине, Тьер решил превратить Иностранный легион в настоящую армию. После прокатившихся по Испании восстаний, подорвавших устойчивость профранцузского правительства Истуриса, Тьер решил довести численность Иностранного легиона сразу до 10 000 воинов[660]. Для этого он стал рекрутировать солдат на Корсике и в Северной Африке. Тьер всерьез намеревался намного превзойти ранее оговоренную с Луи-Филиппом цифру в 6000 солдат[661]. Он думал предоставить командование над только что сформированными воинскими частями видному полководцу и колебался в выборе подходящей кандидатуры. Тьер надеялся, что Бертран Клозель или Тома Бюжо возглавят Иностранный легион. Однако в конечном итоге они оба отказались от командования[662].

Тем временем карлистские войска продолжали свое продвижение вглубь страны, а революционное движение охватило почти всю Испанию. Прогнозы французских легитимистов о том, что в итоге в Испании останутся только две политические силы — карлисты и революционеры[663] — начинали сбываться.

Истурис и Мария Кристина через Райневаля и Буа ле Комта запросили французское правительство, каким будет его отношение, если регентша примет конституцию 1812 года и, напротив, если она вступит в открытую борьбу с революционным движением. Мотивом для такого запроса стали постоянные заверения французских представителей, что их страна усилит Иностранный легион, но не вмешается официально[664]. Луи-Филипп формально возражал против этих инициатив испанской короны. Он, с одной стороны, боялся, что военная интервенция союзников в Испанию может развязать европейскую войну, а с другой стороны, опасался, что Франция может увязнуть в Испании, не имея возможности вовремя эвакуироваться оттуда. Тьер, напротив, хотел бы, чтобы Франция сделала все возможное для поддержки Кристины, ради борьбы против Дона Карлоса, англичан и революционеров одновременно. Поэтому, по признанию самого Тьера в одной из депеш к Райневалю, французский премьер-министр говорил об испанском вопросе с королем, постоянно угрожая ему своей отставкой[665]. Это не происходило без колкостей и язвительности в общении между королем и его главным министром[666].

Адольф Тьер, поддержанный королем Бельгии (он тогда гостил в Париже) и герцогом Орлеанским, сыном французского короля и наследником престола, которые всецело разделяли его точку зрения, столкнулся с возрастающим нежеланием Луи-Филиппа воевать в Испании. Король имел частые беседы по Испании с послами Австрии и Пруссии, Аппоньи и Вертером, которые полностью одобряли его позицию. Быть может и так, что существовала личная переписка между Луи-Филиппом и Райневалем, которая заставила Тьера послать Буа Ле Комта в помощь Райневалю и давать ему инструкции, какой линии поведения следует придерживаться.

Военного вмешательства в дела Испании на тот момент довольно настойчиво требовала большая часть французской либеральной прессы[667]. Французские либералы не хотели видеть в Европе режим, руководителями которого были бы революционеры. Они, скорее всего, боялись влияния испанских событий на политическую жизнь Франции и тем самым разделяли опасения правительства. Конечно, гражданская война не угрожала Франции, но победа левых радикалов или карлистов усилила бы во Франции республиканцев или легитимистов, которые были готовы представлять успехи их испанских друзей-единомышленников как свои собственные победы. Левые во Франции, напротив, боялись, что их правительство, стремясь нивелировать неудачу испанских умеренных либералов, решит отправить войска для восстановления власти регентши. Французские легитимисты также выступали против всякой идеи интервенции в Испанию. Они по-прежнему были против войны со сторонниками Дона Карлоса.

Принципиальным событием для принятия окончательного решения по вопросу об интервенции в Испанию стал бунт, организованный испанскими военными в замке Ла Гранха, рядом с Мадридом, где остановился королевский двор. Регентша Кристина оказалась узницей в собственном замке и попыталась связаться с французским послом, чтобы просить у него совета и поддержки. Сделать ей этого не удалось, и она была вынуждена принять конституцию 1812 года. Взбунтовавшаяся стража потребовала и в итоге добилась отмены чрезвычайного положения, ранее принятого в Мадриде, а также формирования нового правительства. Его возглавил левый радикал Хосе Мария Калатрава, тогда как Истурис просто сбежал. Так осуществилось пожелание французской демократической газеты «Насьональ», которая в день восстания в Ла Гранхе написала: «Карлисты победят своих противников, если защита испанской свободы не перейдет в другие руки. Революционное движение, возможно, принесет на первом этапе смуту и бедствия; но, используя силы всей нации, оно изменит шансы на успех в войне»[668].

Французские левые обрадовались, узнав, что королева уступила давлению взбунтовавшихся солдат и согласилась утвердить конституцию 1812 года. Республиканцы надеялись на то, что более демократический режим, наконец, установится в Мадриде[669]. Они сделали вывод, что их испанские единомышленники — радикалы в конце концов решили взять дело в свои руки. В этом испанским радикалам должна была помочь крайняя степень недовольства в народе действиями либеральных правительств Кристины. Об этом свидетельствовала легкость, с которой был совершен военный переворот в Испании.

Легитимисты во Франции увидели в этом подтверждение своего тезиса о существовании двух реальных сил в Испании — революционеров и сторонников Дона Карлоса[670]. Французские легитимисты позднее признавались, что с первыми народными выступлениями в пользу принятия конституции 1812 года им стало понятно: королева будет вынуждена принять эту конституцию[671].

Адольф Тьер и весь Кабинет министров уже были готовы подать в отставку, когда 16 августа в Париже стало известно о том, что Кристина была вынуждена принять конституцию 1812 года. Столь стремительное развитие ситуации в Испании очень удивило французское правительство, которое в течение нескольких дней не знало, какую позицию ему следовало занять. Позиция оставалась твердой только по одному вопросу — непримиримой враждебности к Дону Карлосу и его сторонникам[672].

Эта неожиданная новость изменила решение Тьера и его коллег уйти в отставку. Отныне было слишком поздно помогать королеве и бороться с либеральными бунтами. Более того, той части парламентариев, которая требовала военного вмешательства, «было совершенно ясно, что не может быть и речи в пользу интервенции. Ибо невозможно вступать в бой против Дона Карлоса, не выступая за конституцию 1812 года»[673], — писала французская либеральная газета «Пресс». А. Тьер больше не мог рассчитывать на поддержку общественного мнения и депутатов французского парламента. Но он тем не менее отказался бросить на произвол судьбы регентшу, и если отправка воинских подкреплений была отложена, их формирование все равно продолжилось[674].

Министр финансов д’Аргу писал Тьеру, что одобряет его меры. Он думал, что влияние Франции и Англии при условии, что оно будет осуществляться совместно, может без особого труда привести Испанию к политике «золотой середины»: «Ничего худшего не могло произойти, чем согласие королевы. Я до последнего момента хотел верить, что ей удастся укрыться либо в Памплоне, либо в Сан-Себастьяне, и я мог объяснить только свойством ее характера то упорство, с которым она продолжала пребывать в Сен-Ильденфонсе (место, где находится замок Ла Гранха, летняя резиденция испанских королей. — Примеч. И.И.). Однако не следует думать, что все потеряно. Эта революция не имеет никаких прочных основ в Испании. Массы тут ни при чем. Революция — это дело лишь очень маленькой кучки амбициозных, бестолковых и трусливых бунтарей. Многие из них не знают, чего хотят. Другие тянутся то к одним, то к другим. Все ощущают их слабость, они смертельно боятся успехов Дона Карлоса и вывода Легиона. Они сами декларируют абсурдность конституции 1812 года; ведя переговоры с ними и нагоняя на них страху, было бы вполне возможно извлечь из всего этого что-то более-менее сносное»[675].

«Если конституцию пересмотрят только что избранные депутаты, общее влияние Франции, Англии, королевы и «золотой середины» (все согласны, что она есть в Испании), вполне вероятно, позволит направить кортесы на правильный путь.

Мендисабаль, если только он будет министром, вполне удовлетворителен: впрочем, он должен быть напуган результатами своей работы, наглостью победителей и уверенностью в своем падении, если Испания бросит себя на произвол судьбы.

Но чтобы осуществлять благотворное влияние на кортесы, необходимо, чтобы два правительства слышали друг друга и действовали заодно. Умеренные желают, чтобы доминировала Франция, у карлистов такое же желание от избытка нищеты и усталости. Радикалы хотят опереться на Англию.

Кажется, что от имени Виллье подстрекают к восстанию. Возможно, это и клевета, но, однако, нет дыма без огня. Король и совет министров поступили очень мудро, приказав, чтобы организация новых подкреплений была бы продолжена, но чтобы их отправка в Испанию временно была бы приостановлена»[676], — писал в доверительном письме Тьеру министр финансов Франции.

Как только ситуация в Испании стала понемногу проясняться, Адольф Тьер вернулся к своим прежним замыслам об отправке военного контингента в Испанию на помощь испанским умеренным либералам. Французский премьер был убежден, что если Франция хочет по мере возможного контролировать ход испанских событий, то в таком случае интервенция необходима и как можно скорее. Тьер и д’Аргу боялись, что отказ от всякой интервенции являлся бы в то же самое время отказом от союза с Англией, зафиксированного в статьях договора о Четверном союзе. Это грозило полной дипломатической изоляцией Франции. Члены Кабинета министров также думали, что присутствие французской армии на Пиренейском полуострове — это единственный способ защитить испанское правительство от карлистов, потому что самостоятельно испанские либералы не справились бы со сложившейся ситуацией. Абсолютная пассивность официальных властей Испании, считали в правительстве Франции, может привести эту страну к «преобладанию всего самого воровского и кровожадного, что есть в рядах либералов». Это означало бы «удвоить шансы Дона Карлоса и обеспечить ему определенный успех в дальнейшем»[677].

Адольф Тьер был также всерьез обеспокоен позицией Великобритании. Англия не отказалась от стремления добиться заключения торгового договора с Испанией, чему несколько месяцев назад помешала Франция. Это стоило Франции немалых трудов. Англия, судя по донесениям французских дипломатов и военных в Испании, также с радостью захватила бы Кадис и Сан-Себастьян, сохранила бы за собой исключительное право на торговлю с испанскими колониями и чувствовала бы себя хозяйкой испанской политики. Ш. Буа ле Комт в одной из депеш к Тьеру охарактеризовал ситуацию следующим образом: «У Англии другие взгляды, другие интересы. Она хочет отстранить регентшу, контроль которой мешает Англии и французский дух которой Англию стесняет. Англия присматривает за молодой королевой, которая своим присутствием признала бы законными уступки или постановления, продиктованные совету регентов британским Кабинетом министров…»[678].

По этой причине британский Кабинет выразил подлинное недовольство французскими проектами интервенции, направленными одновременно против карлистов и «радикальных либералов» — экзальтадос, которые де-факто ориентировались на Англию. Судя по разговорам, которые вел в Мадриде посол Дж. Виллье и другие британские агенты и которые затем повторил Ш. Буа ле Комт в своих донесениях, английское правительство, по-видимому, даже решило противодействовать французской интервенции[679]. Зато руководство Великобритании не увидело бы никаких препятствий для отправки Францией войск на север Испании, чтобы сражаться там с карлистами. Главным и единственным условием британской дипломатии был отказ Франции от стремления повлиять на работу испанского правительства, составленного из радикалов. В таком случае французская интервенция только поощрялась бы британцами.

Французский король менее чем когда-либо разделял точку зрения Тьера. Поэтому, когда генерал Жан-Луи Лебо опубликовал в Памплоне коммюнике, в котором объявлялось о скором приходе значительных подкреплений для Иностранного легиона[680], Луи-Филипп немедленно и без консультации со своими министрами поместил опровержение в официальном правительственном издании — газете «Монитор». Это в действительности было равнозначно официальному отказу от любой идеи интервенции.

Луи-Филипп был убежден, что официальная интервенция Франции в Испанию имела бы опасные последствия. Совершенно очевидно, заявлял Луи-Филипп, что французская армия потеряет свой престиж в Испании, поддерживая королеву, которая не имеет никакой опоры в народе. Луи-Филипп также боялся английской реакции на французскую политику, слишком националистичную в Испании, а особенно его беспокоила реакция северных держав, в частности России и Австрии, которые не согласились бы на разгром Францией войск Дона Карлоса. Послы Австрии и Пруссии, которые часто говорили с Луи-Филиппом об Испании, несомненно, одобряли и поддерживали его позицию по данному вопросу. Поэтому король Франции проявлял постоянно возраставшую нерешительность в отношении проектов, предложенных Тьером. Дошло даже до того, что король затребовал распустить вспомогательные корпуса, собранные в По (области на юго-западе Франции) еще с той поры, как правительство приняло решение отложить их отправку в Испанию. Тьер отказался их распускать и воспринял действия короля как «начало тотального ухода из Испании»[681]. 26 августа 836 года он снова подал прошение об отставке Луи-Филиппу — отставка была принята. Правительство Луи-Матье Моле, сменившее министерство Тьера, высказалось за политику вооруженного невмешательства в дела Испании.

Первая карлистская война в Испании закончилась 31 августа 1839 года поражением Дона Карлоса. В результате народного выступления через год из Испании бежала и регентша Мария Кристина. Новым регентом стал пробритански настроенный левый радикал генерал Бальдомеро Эспартеро. Он немедленно назначил своим главным советником британского посла Виллье. Великобритания осталась единственной страной, господствовавшей на Пиренейском полуострове, поскольку Португалия все это время находилась под исключительным влиянием Англии.

Обычно мировая историография сводит вопрос об интервенции только к спору Тьера и короля. Но во Франции широкие общественные круги поддерживали Тьера: военные, банкиры, многие в окружении Луи-Филиппа (его сын и наследник престола, например), почти весь состав правительства. Архивные документы также показывают, что в начале 1836 года Тьер был в принципе против интервенции, в то время как мировая историография утверждает, что он в течение всего 1836 года выступал за военное вмешательство. Отношение Тьера к испанским делам изменилось в середине мая 1836 года в связи с приходом к власти профранцузски настроенного правительства Истуриса в Испании. Именно это явилось ключевым событием в вопросе о военном вмешательстве Франции, а не отказ Австрии от союза с Францией в конце июля 1836 года. Хотя, действительно, негативный ответ австрийского правительства развязал руки Тьеру в Испании. Необходимо подчеркнуть, что оптимальный момент для французского военного вмешательства в испанские дела — период со второй половины мая (приход к власти правительства Истуриса) до начала июля 1836 года (крупные военные поражения либерального правительства Испании от карлистов) — был безвозвратно упущен Тьером. Он выжидал, смотрел, как будут развиваться события. В период с начала июля до первых крупных выступлений левых радикалов на юге Испании, произошедших в конце июля, Тьер также не предпринял никаких активных действий.

Французский отказ от интервенции можно рассматривать как упущенный шанс французской дипломатии укрепить французские позиции в соседней стране. В исторической перспективе линия Тьера на утверждение французского влияния в Испании военным путем была верной, но в обстоятельствах августа — октября 1836 года интервенция или военное вмешательство силами Иностранного легиона были невозможны. В планах Тьера французская интервенция предусматривала борьбу одновременно с Доном Карлосом, левыми радикалами и англичанами с опорой на немногочисленных сторонников Марии Кристины. Это в конечном итоге привело бы к открытой конфронтации Франции с Англией. В то же время план англичан предусматривал военное вмешательство Франции только против войск Дона Карлоса, что обеспечило бы единоличное влияние Англии в Испании. Предложенный Англией вариант французской интервенции не отвечал французским национальным интересам. Чтобы успешно бороться с английским влиянием в Испании, французское правительство не имело иных альтернатив, кроме как поддержать Дона Карлоса. Он имел широкую социальную базу (большую, чем у королевы-регентши), его войска одерживали крупные победы, в том числе и над англичанами. Дона Карлоса поддерживали континентальные европейские державы (Австрия, Пруссия и Россия), а сам он был готов ориентироваться исключительно на Францию. Однако идеологические установки французского правительства, ошибочно видевшего в либеральном окружении Марии Кристины своего верного и надежного союзника, в действительности не соответствовали национальным интересам Франции.

Правительство французских либералов во главе с А. Тьером оказывало поддержку умеренным испанским либералам ввиду схожести либерально-конституционного политического строя двух стран. Вместе с тем остается непонятной позиция французского короля Луи-Филиппа. С одной стороны, имея колоссальное влияние на внешнюю политику Июльской монархии, Луи-Филипп согласился подписать договор о Четверном союзе, юридически обязавший Францию вместе с Великобританией помогать правительству Марии Кристины. По этому договору в 1835 году Франция уже отправила часть своего Иностранного легиона на помощь испанским либералам. С другой стороны, на Луи-Филиппа большое влияние оказывали послы Австрии и Пруссии, и французский король стремился заключить политический союз с Австрией. В таком случае почему Луи-Филипп не поддерживал Дона Карлоса, на стороне которого выступали все континентальные державы Европы? Возможно, французский король боялся негативной общественной реакции в своей стране. Но тогда почему Луи-Филипп был готов пойти на союз с Австрией, который воспринимался во французском обществе крайне отрицательно? Австрия считалась главной виновницей унизительных трактатов 1814–1815 годов, воспринимавшихся во французском общественном мнении как национальный позор Франции. Позиция Луи-Филиппа выглядит довольно неоднозначной и непоследовательной.

Французская дипломатия оказалась в тупике: Франция могла обеспечить свое влияние в Испании только путем жесткой конфронтации с Англией, которую политические круги Франции в то время рассматривали в качестве главного союзника Июльской монархии. Открытой конфронтации не произошло — Луи-Филипп отказался от интервенции, и Франция полностью потеряла свои некогда прочные позиции в Испании.

Правительство Великобритании, напротив, не боялось идти на конфликт с Францией: оно инициировало бунты, подрывало французское влияние неконституционными методами, путем диверсий. Англия проводила в Испании враждебную, неприкрытую антифранцузскую политику, что понимали многие французские политические деятели того времени, поддерживавшие Тьера. Хотя Великобритания декларировала партнерские, союзнические отношения, но на практике основной целью британской дипломатии стало вытеснение Франции из Испании любыми способами. Четверной союз 1834 года выродился из совместной защиты либерального правительства Марии Кристины в одностороннюю поддержку британцами левых радикалов, в сущности, революционеров. Более радикального, политически оформившегося движения в Испании тогда не существовало. Военный мятеж в Ла Гранхе и принятие конституции 1812 года — это государственный переворот, санкционированный и одобренный британским правительством. Левые радикалы пришли к власти нелегитимно, путем насилия, а не в результате выборов. Либеральная Англия поддержала бунтовщиков, а до этого подстрекала левых радикалов к восстаниям (восстание в Малаге тому яркое свидетельство). Заслуга Адольфа Тьера состояла в том, что он первым в годы Июльской монархии осознал коренные различия внешнеполитических интересов Франции и Англии и по мере своих возможностей старался защитить французские интересы в средиземноморском регионе, сохранить влияние Франции в Испании.

§ 3. Тьер и Средиземноморье

Важной задачей внешней политики Франции в 30-е годы XIX века продолжала оставаться колонизация Алжира. Завоевание Алжира Францией началось в самые последние месяцы режима Реставрации. 25 мая 1830 года французская эскадра отплыла из Тулона, и уже 5 июля французские войска заняли город Алжир. Турецкий пашалык Алжир был объявлен французской колонией.

На этапе, когда алжирская экспедиция только намечалась, тогда еще журналист парижской газеты «Насьональ» А. Тьер в своих статьях высмеивал и осуждал правительство Ж. Полиньяка за эту «выходку», «безумную трату людей и денег»[682]. Французские либералы боялись, что эта экспедиция вобьет клин в англо-французские отношения. В самом деле, Великобритания стремилась не допустить усиления Франции в Средиземном море и на североафриканском побережье, и поэтому английское правительство подстрекало алжирского бея к активному сопротивлению Франции. Более того, Англия добивалась от французского правительства письменного обязательства, что Франция не претендует на завоевание Алжира, и грозила отправкой своего флота к его берегам[683].

Однако с июня 1830 года тон Тьера потихоньку начал меняться. Когда корабли уже были в море, он с оговорками предположил, что благодаря «бравому адмиралу» успех может быть обеспечен. Когда экспедиция завершилась успешно, журналист быстро превратился в одного из главных «идеологов» этой затеи. На страницах газеты «Насьональ» Тьер высказал удовлетворение от морского похода, однако добавил, что правительству не следует радоваться, потому что это якобы общая победа всех французов, а не только министерства Полиньяка. Надо сказать, что позиция Тьера по вопросу о колонизации Алжира была созвучна мнению большинства французских либералов, которые сначала считали это предприятие опасным и рискованным, но очень быстро превратились в горячих сторонников колонизации Алжира.

Став министром иностранных дел в 1836 году, Тьер оставался верен курсу колонизации Алжира: «Я заявляю это от имени Кабинета министров, позиция правительства категорична; правительство продолжает рассматривать завоевание Алжира как великое дело, полезное для Франции, отказаться от которого ему было бы не только досадно, но и позорно…»[684]. Действительно, колонизация Алжира продолжала оставаться важной задачей внешней политики Франции в 30-е годы XIX века. В то же время французское правительство было вынуждено регулярно защищать идею продолжения завоевания от нападок парламентариев, часто проявлявших нерешительность по этому вопросу. Если сторонники полного и быстрого ухода из Алжира были крайне малочисленны во французском парламенте, то большое количество депутатов хотело бы остановиться на завоевании некоторых прибрежных пунктов на севере Африки и этим ограничиться. Многие депутаты, напротив, выступали за полное завоевание Алжира.

Французский социалист Луи Блан в своих воспоминаниях «История десяти лет» объяснял позицию Тьера по алжирскому вопросу стремлением обеспечить за Францией военно-политический контроль над стратегическими пунктами в Средиземном море: «Поскольку сущностью идей господина Тьера был империализм, то Алжир ему нравился как питомник для солдат <…> Концепции Тьера во всех отношениях не были достойными принципа, который отстаивала Франция во всем мире. У него не возникала идея государственной колонизации — идея, которая казалась невыполнимой в силу своей масштабности. Увеличивать военное присутствие, обеспечить Франции морские пункты базирования вдоль всего африканского побережья, откуда она могла бы контролировать коммуникации, и подчинить себе Средиземное море, свое присутствие в котором следовало защищать во время мира и в случае войны, спустить там с цепи корсаров, если понадобится, — в условиях завоеваний Тьер ничего не замечал помимо этого»[685].

Французское правительство во главе с А. Тьером в 1836 году не только не имело никакого четкого плана по колонизации Алжира, но и не выработало никаких принципов политики по отношению к местному населению. Единственной идеей Тьера, по меткому замечанию генерала Т.-Р. Бюжо, было «отправить туда только смелых рекрутов и некоторое число банкротов (несостоятельных должников), трактирщиков, хозяев кафе, модисток и торговцев съестными припасами. Но ваши неугомонные ученые (эрудиты), ваши журналисты, завсегдатаи кафе и члены тайных обществ не прибудут ни в армию, ни в Митиджу (алжирская территория. — Примеч. И.И.). Они останутся в Париже, чтобы организовать восстание или совершить убийство…»[686]. Вероятно, Тьер не предполагал заселение Алжира колонистами, но лишь удаление из Франции наиболее опасных элементов общества — эта идея сама по себе выглядела утопичной.

В целом по алжирскому вопросу Тьер придерживался политики предыдущего Кабинета министров под председательством герцога В. де Бройля, высказавшегося в пользу продолжения завоевания Алжира. Надо отметить, что все крупные французские газеты однозначно выступали за полное завоевание Алжира[687]. Либеральные журналисты напоминали о катастрофических последствиях, которые возникли бы в Алжире и во Франции при решении об ограниченной оккупации. Они считали, что завоевание Алжира, «самой красивой колониальной жемчужины» Франции[688], — это вопрос престижа для Июльской монархии, и в данном вопросе не следует обращать внимания на финансовые затраты и бюджетные расходы, связанные с колонизацией Алжира.

В колонизации Алжира Тьер видел шанс на обретение Францией величия и становление Франции как великой средиземноморской державы. Поэтому уже после своей отставки, в 40-е годы XIX века, он последовательно выступал за продолжение колонизации Алжира[689]. Как писал Луи Блан, Тьер был «единственной крупной фигурой, демонстрирующей силу воли в отношении Алжира»[690]. Такая позиция была связана с тем, что повышать престиж своей страны французские политики могли только за счет новых колоний за пределами европейского континента. Тьер отлично понимал, что ни он, ни его коллеги по Кабинету министров Июльской монархии не могли пересмотреть в одностороннем порядке ненавистные всем французам трактаты 1814–1815 годов, принятые на Венском конгрессе и определившие государственные границы в Европе, — против Тюильри единым фронтом выступали все великие державы. В условиях когда «исправить» границы в Европе в пользу Франции было невозможно, политической элите Франции оставалось только обратить пристальное внимание на «ничейные» территории Северной Африки. В этом смысле колонизация Алжира, начатая в 1830 году, дала отличный шанс на обретение величия новому политическому режиму во Франции.

К 1836 году, когда Тьер возглавил Кабинет министров и одновременно Министерство иностранных дел, алжирский вопрос уже приобрел международный характер. Не все международные игроки были заинтересованы в усилении Франции в Средиземноморье. Так британское правительство опасалось, что Франция сможет существенно расширить свои владения в Северной Африке и навязать Тунису свой протекторат[691]. Тому были основания, поскольку по мере колонизации Алжира, аппетиты некоторых крупных французских политиков, все больше возрастали. Например, Тьер после успешной военной экспедиции в Алжир в 1830 году стал мечтать о завоевании Триполи, Туниса и всего североафриканского побережья, о чем он неоднократно заявлял со страниц газеты «Насьональ» накануне Июльской революции 1830 года[692].

Хотя Тунис и Марокко формально подчинялись Османской империи, в действительности Порта была способна осуществлять лишь некий номинальный контроль этих североафриканских территорий. Вместе с тем Великобритания, имевшая в середине 1830-х годов существенное политическое влияние на турецкого султана, подстрекала Порту оказать поддержку племенам, боровшимся против французских колонистов в Африке. Внешне признавая французское завоевание Алжира, Порта на самом деле не смирилась с потерей собственного влияния в Северной Африке.

В 1836 году власти Османской империи предприняли попытку восстановить свое влияние в этом регионе путем отправки флота к берегам Северной Африки. Турецкий флот доплыл до Триполи[693]. Это вызвало серьезную обеспокоенность французского правительства[694]. К активным действиям по алжирскому вопросу подталкивал и французский король Луи-Филипп[695]. Тьер срочно отправил к Тунису эскадру в семь кораблей под командованием адмирала Югона, который получил приказ побудить тунисского бея к восстанию против Османской империи в случае, если турки все же приблизятся к берегам Туниса[696].

Кроме того, Тьер написал французскому послу в Константинополе адмиралу А. Руссену личное письмо. «Нужно, для того чтобы наши отношения с Портой значительно не ухудшились в связи с алжирскими делами, переговорить с ней категорично и определенно. Возведите в фундаментальный принцип наше желание полностью сохранить регентство над Алжиром и быть там несменяемыми государями. Только что послали из Константинополя в город Константин агента, который, не имея инвеституры, получил денежные средства, лошадей, наконец, все знаки отличия, свидетельствующие о повинности вассала по отношению к своему сюзерену. Мы не намерены больше сносить подобные вещи»[697], — в такой категоричной форме Тьер резюмировал позицию французского правительства.

В свою очередь посол Франции в Константинополе А. Руссен выразил бурный протест против военной экспедиции турок, предостерег Порту от повторения в будущем подобных акций и потребовал от правительства Османской империи не пытаться восстановить свою власть в Тунисе — территории, которая на тот момент Франции не принадлежала и на которую официально Франция не претендовала. Депеша Руссена к Тьеру во многом объясняет позицию французского правительства по тунисскому вопросу: «…появление турецкой эскадры <…> приписывают желанию Порты свергнуть тунисского бея, заменить его руководителем, менее преданным Франции, который окажется более враждебен планам французских войск пройти по территории Туниса…»[698].

Французское правительство хотело, чтобы Марокко и Тунис не были подчинены какому-либо третьему государству. В Париже резонно опасались, что в случае попадания этих стран в орбиту интересов прочих государств, не заинтересованных в расширении подвластных Франции африканских колоний, процесс завоевания Алжира может быть временно заторможен или попросту остановлен[699]. Французы полагали, что эти земли могут быть использованы противниками Франции как плацдарм для поддержки алжирских повстанцев, боровшихся с французскими военными в Африке. Правительство Июльской монархии выступало против любого присутствия Порты в Триполи, и тем более в Тунисе. Во Франции боялись, что даже простое присутствие неподалеку османских войск может воодушевить африканские племена настолько, что Триполи начнет помогать восставшим племенам в Алжире. Статус-кво в Тунисе был условием для поддержки Францией Османской империи: «Нужно убедить Порту, и это соответствует действительности, что мы тем не менее являемся ее лучшими друзьями, но при условии, что в качестве платы за нашу поддержку, она не будет создавать нам неприятностей в Африке»[700], — инструктировал Тьер адмирала Руссена.

Определенные трудности возникали между Францией и Марокко в период министерства Тьера в 1836 году. Так, правительство Франции обвинило власти Марокко в поддержке войск предводителя алжирских повстанцев Абд-эль-Кадера, а также в том, что марокканцы участвовали в сражениях 27, 28 и 29 января 1836 года против французских регулярных частей в Алжире[701]. По поручению Тьера французский представитель в Марокко А. Мешан потребовал от императора Марокко наказать тех марокканцев, которые выступили на стороне Абд-эль-Кадера. Однако ему было заявлено, что речь шла о нерегулярных частях, которыми император не руководил и не имел к ним никакого отношения[702]. На этом инцидент был исчерпан.

Важно отметить, что французское правительство рассматривало хрупкую политическую ситуацию в Северной Африке в контексте негласного англо-французского соперничества в Средиземноморье. Например, правительство Тьера специально отправило своего представителя на Гибралтар в августе 1836 года, чтобы установить достоверность активно циркулировавших слухов о том, что за волнениями в Северной Африке стоит Великобритания как держава, не заинтересованная в усилении позиций Франции в Средиземном море. По слухам, которые были известны Тьеру как главе правительства и министру иностранных дел, именно англичане подстрекали марокканцев оказать помощь войскам Абд-эль-Кадера, о чем открыто писала французская пресса того времени[703]. Французскому консулу было поручено на месте опросить местное арабское население и оценить обстановку. Итогом поездки послужила записка, адресованная Тьеру: «С тех пор как я приехал на Гибралтар, я постарался ничего не упустить из виду и стал проверять информацию. В этом городе арабские главари, которых беспокоят французские владения в Северной Африке, запасаются необходимым оружием и патронами. Информация, которую мне удалось собрать, доказывает, что эти слухи полностью лишены оснований <…> Впрочем, общеизвестно, что агенты Абд-эль-Кадера находят поддержку только в Ливорно»[704].

Действительно, 12 мая 1836 года французский консул в Ливорно сообщал, что три корабля, груженные 30–50 бочками с порохом каждый, готовы отплыть в Тунис[705]. Этот случай был далеко не единичным. Консул отмечал в своих донесениях Тьеру, что финансовая выгода от этого оружейного трафика в сторону Алжира и Туниса настолько велика, что толкает капитанов судов на новые преступления, несмотря на охоту за ними французского флота.

Хотя доказать связь британских агентов с волнениями в Северной Африке и попытками воспрепятствовать усилению французского влияния в этом регионе не удалось, было очевидно, что правительство Великобритании считало средиземноморский регион стратегически важным. В письме к генералу Ф. Себастиани Тьер высказал предположение о том, что за событиями в Тунисе могли стоять британские власти[706]. Как отметил современный британский исследователь Ч. Гамильтон, «в 1836 и 1837 годах британцы устроили демонстрации возле Тунисского побережья с целью напомнить Франции, что она не является единственной военно-морской державой Средиземноморья»[707].

Ярким доказательством стремления Лондона к господству в Средиземноморье служила позиция Великобритании по оккупации Францией с 1832 года Анконы, ранее принадлежавшей Папскому государству. Из всех великих держав только Англия хотела, чтобы Франция покинула Анкону. По этому поводу французский посол в Риме передавал в Париж: «Я был тайно проинформирован, что Пальмерстон подписал крайне секретную ноту, в которой побуждал папский Кабинет немедленно положить конец оккупации иностранными войсками наиболее важной позиции в Адриатическом море <…> Британский Кабинет не должен положиться на волю случая и подвергать опасности владение Ионийскими островами, и не должен позволить иностранной державе завладеть какой-либо позицией <…> которая может, используя союз с другими державами, навредить торговым интересам Англии…»[708].

Основной задачей Великобритании в Средиземноморье было обеспечение контроля над Османской империей, что было необходимо при прокладывании торговых путей в Индию, становившейся наиболее драгоценной колониальной жемчужиной Великобритании. До открытия Суэцкого канала в 1869 году настоящей альтернативы сложному и неудобному маршруту вокруг мыса Горн из Англии в Индию не было. Однако с появлением в 30-е годы XIX века железных дорог и кораблей с паровыми двигателями появилась возможность установить быстрое сообщение между Лондоном и Британской Индией через Средиземное море. Поэтому британское правительство стало проявлять большой интерес к Месопотамии.

В период министерства Тьера в 1836 году французский агент в Багдаде аббат Триош послал французскому послу в Константинополе адмиралу Руссену письмо, в котором сообщалось о планах англичан построить железную дорогу, устанавливающую сухопутное сообщение между городами Восточного Средиземноморья и Персидского залива, и восстановить канал между реками Тигр и Евфрат, по которому могли бы курсировать пароходы. Все эти меры были нацелены на то, чтобы обеспечить более короткий путь в Индию[709]. Только в 1837 году англичане пришли к выводу, что не стоит полагаться на железнодорожное сообщение через Месопотамию, учитывая, в том числе и нестабильную политическую ситуацию в ближневосточном регионе. Прежний проект был заменен на новый: к 1836 году уже существовало регулярное пароходное сообщение между Мальтой и Саутгемптоном. К тому же проводились пробные рейсы между Суэцем и Индией. Необходимо было, с одной стороны, организовать рейсы между Мальтой и Египтом, а с другой — надежное наземное сообщение между побережьями Средиземного и Красного морей. Эти маршруты были жизненно важны для поддержания мощи и величия Британской империи. Обладая Гибралтаром, Мальтой и Ионическими островами как опорными базами в Средиземноморье, Великобритания не могла допустить конкуренцию в средиземноморском регионе. Поэтому завоевание французами Алжира рассматривалось в Лондоне как явная угроза британским интересам.

Беспокойств добавляла и сложная международная обстановка, сложившаяся на Ближнем Востоке в 30-е годы XIX века. В основе этого конфликта лежало противостояние паши Египта, формально находившегося в составе Османской империи, и турецкого султана. Начало конфликта относится к 1832 году, когда египетский паша Мухаммед Али, не желавший больше подчиняться Порте, начал военные действия против османского султана. Турецкая армия была быстро разгромлена египтянами и возникла угроза распада Османской империи. Порта обратилась за помощью к европейским державам, но эта просьба осталась безответной в кабинетах Франции и Англии. Правительства этих государств были озабочены внутриполитической ситуацией в собственных странах: в Англии в 1832 году все внимание было приковано к проведению парламентской реформы, а во Франции члены Кабинета министров вели острую борьбу с политическими силами, недовольными результатами Июльской революции 1830 года. В итоге Россия, единственная из великих держав, сумела извлечь выгоду из этого международного кризиса, привязав к себе турецкое правительство.

Поэтому когда Тьер возглавил правительство и одновременно МИД Франции, он продолжил проводить прежний политический курс, заключавшийся в том, чтобы совместно с Англией ослабить позиции России на Ближнем Востоке. При Тьере французское правительство последовательно добивалось эвакуации русских войск из Силистрии. В соответствии с Адрианопольским договором 1829 года русские войска временно заняли эту область до тех пор, пока Порта не заплатит долги по условиям Адрианопольского договора. Когда суммы были выплачены, Россия в 1836 году покинула Силистрию. Французский посол в Константинополе адмирал Руссен с удовлетворением писал Тьеру: «Спешу сообщить Вам, что Реис Эффенди (министр иностранных дел Османской империи. — Примеч. И.И.) только что конфиденциально проинформировал меня об окончательном завершении переговоров об уплате турецкого долга и уходе русских из Силистрии…»[710].

Инцидент, произошедший в 1836 году, едва не помешал планам Англии и Франции ослабить позиции России в Восточном Средиземноморье. Суть происшествия состояла в том, что коммерсант и одновременно корреспондент двух влиятельных английских газет британский подданный Черчилль во время охоты ранил одного турка, не соблюдая при этом действовавших в Турции охотничьих правил. Вскоре Черчилль был арестован, избит и посажен в тюрьму, а чуть позже его отправили на каторжные работы. При этом правительство Османской империи не обратило никакого внимания на ранее подписанные конвенции, предусматривавшие принцип экстерриториальности. Согласно положениям этих конвенций суд над находящимися на территории Османской империи иностранцами должен был проходить в соответствии с законами страны, откуда прибыл иностранный гражданин, и судебной системой этой страны и никак иначе. Таким образом, дурное обращение с Черчиллем полностью противоречило договорам, подписанным ранее Портой.

Послы Великобритании и Франции в Константинополе согласовано выразили официальный протест турецкому правительству[711]. Однако английский посол лорд Понсонби не удовлетворился официальными извинениями Порты. Он потребовал ни много ни мало отставки министра иностранных дел Османской империи, угрожая этому государству объявлением войны, если Порта откажется пойти на этот шаг. Неожиданное развитие ситуации обеспокоило Тьера и все правительство Июльской монархии. Так, Тьер писал французскому послу в Лондоне генералу Себастиани: «Вот новое дело, которое вызвано вспыльчивостью лорда Понсонби в Константинополе <…> Меня беспокоит сам предмет разговора. Возможно, правильно сделали, что протестовали против ужасного обращения, допущенного в Константинополе в отношении англичанина Черчилля, а адмирал Руссен сам сделался выразителем этих справедливых требований, тем самым выражая наши истинные намерения. Но мера нужна во всем. Требовать отстранения Реиса Эфенди, заявлять о готовности объявить войну, о разделе Османской империи, если не примут условий, это, в самом деле, уже слишком. Никогда мы не согласимся отстранить своего министра по приказу зарубежного правительства. Хотя Порта жестоко обращалась с торговцем Черчиллем, мы не должны применять к ней политику талиона и таким же образом грубо обходиться с ней. Мы стараемся отдалить ее от России, мы начали преуспевать в этом, долгое время мы организовывали различные политические комбинации, но всего за один день мы сделали так много, чтобы подтолкнуть ее в сторону российского протектората и военных кораблей! В самом деле, это неразумно…»[712]. Инцидент закончился тем, что 16 июня 1836 года турецкий султан отстранил от должности своего министра, доверив ему другой почетный пост. Султан меньше всего хотел, чтобы его решение выглядело как уступка перед английской угрозой, поэтому первоначально, за четыре дня до этого, 12 июня, он отклонил прошение об отставке своего министра иностранных дел, тем самым выдержав паузу.

Случай с коммерсантом Черчиллем показал, что в 1836 году главным врагом Франции на Востоке Тьер видел Россию, а не Англию, и его ближневосточный курс сводился преимущественно к поддержке инициатив Форин Оффиса. В то же время Франция пыталась в качестве инструмента влияния на Ближнем Востоке использовать свое положение как защитницы всех католиков в Османской империи. Особую роль французское правительство и лично Тьер придавали делу защиты армянской католической церкви в Османской империи. Так, например, французский посол в Османской империи адмирал Руссен сообщал Тьеру о происках латинского викария в Константинополе, «чтобы узурпировать духовную юрисдикцию патриарха армянской католической церкви»[713]. В споре Святого Престола и армянской католической церкви Тьер встал на сторону армянской церкви и даже обратился к Папе Римскому, чтобы тот согласился с предложениями «депутатов армянской нации». Причины такой позиции французского правительства были указаны Тьером в письме к адмиралу Руссену: «Нам следует поддержать независимость армянской католической церкви. Это дело очень важно для нас, так как является одним из лучших итогов нашего влияния на Востоке. За этим делом с большим интересом следит правительство короля (имеется в виду правительство Тьера 1836 года. — Примеч. И.И.)»[714].

Несмотря на то что Июльская монархия играла большую роль в защите католицизма за пределами Европы и в качестве посредника участвовала в разрешении спорных вопросов между Святым Престолом, с одной стороны, и Швейцарией, Бразилией, Португалией — с другой, а также поддерживало католических миссионеров, отправлявшихся в Латинскую Америку, но в данном случае французское правительство выступало против еще большего распространения влияния Рима на Восток. Правительство Июльской монархии было заинтересовано в том, чтобы немного потеснить Рим и замкнуть на себе группы католиков-христиан, проживавших в пределах Османской империи, чтобы использовать эти группы как агентов влияния Франции в регионе.

Уже в 1836 году наметилась тенденция, которая активно проявится в период второго Восточного кризиса 1839–1841 годов, а именно поддержка Тьером египетского паши Мухаммеда Али. Ставка на Мухаммеда Али разделялась далеко не всеми во французском дипломатическом корпусе. Так, посол Франции в Константинополе адмирал Руссен посчитал эту поддержку египетскому паше чрезмерной: «Менее чем когда-либо возможно сохранять в покое одновременно два исламских государства, так близко друг к другу расположенных. Провал будет обеспечен, если не высказаться за одно из государств. Мое мнение заключается в том, что не следует колебаться. Я не говорю, что следовало бы уничтожить египетского пашу, но показать бо́льшую, чем это делалось раньше, заинтересованность в султане и воспользоваться всеми благоприятными обстоятельствами, чтобы доставить ему территории, которые он потерял…»[715].

Однако в целом можно констатировать, что во французском обществе Мухаммед Али пользовался большой симпатией. Ему еще в начале XIX века удалось установить свою власть в Египте. Став египетским пашой в 1811 году после разгрома мамлюков, Мухаммед Али сумел провести ряд значимых реформ, создать сильную армию и флот, а затем благодаря успешным военным кампаниям значительно расширить территорию своего государства[716]. Образ политического реформатора, талантливого военачальника и поклонника Франции обеспечил Мухаммеду Али поддержку французского общественного мнения. Во Франции горячо поддерживали стремление Мухаммеда Али отделиться от Османской империи и создать крупное арабское государство, включавшее Сирию и Ливан, поскольку усиление Мухаммеда Али автоматически влекло за собой укрепление позиций Франции на Ближнем Востоке.

Именно при Мухаммеде Али в Египте усилилось влияние Франции, поскольку египетский паша был заинтересован в военно-политическом и экономическом сотрудничестве с Францией, а потому окружил себя французскими советниками. В самом деле, Франция извлекала различные экономические выгоды от сотрудничества с пашой[717]. Египет был отличным рынком сбыта французской продукции и одновременно источником сырья для развивающейся промышленности Франции[718]. Французским фабрикантам в первую очередь был необходим хлопок и шелк-сырец, импортируемый ими из Египта, Сирии, Ливана и Палестины — территорий, входящих в сферу интересов французского капитала.

В то же время Великобритания была в неменьшей степени заинтересована в контроле ближневосточных рынков, так как в течение 30–40-х годов XIX века спрос на хлопок в Англии невероятно возрос, а главным его поставщиком был как раз Египет[719]. Британские предприниматели пытались закрепиться в Египте, направляли туда своих представителей, предоставляли египетским крестьянам-феллахам ссуды для выращивания хлопка. Заключение англо-турецкого торгового договора 1838 года предоставило англичанам огромные привилегии и преимущества перед конкурентами. Однако стремление британцев монополизировать торговые отношения с Османской империей и подконтрольными ей территориями встречало жесткое сопротивление во Франции. Так, по настоянию правительства Июльской монархии в конце 1830-х годов паша Мухаммед Али выслал из Египта британских эмиссаров Дринкуотера и Росса[720] и с одобрения французского Кабинета министров отказался распространять условия англо-турецкого договора 1838 года на территорию Египта, что, возможно, предопределило решимость Англии покончить с притязаниями египетского паши на ближневосточные территории.

§ 4. Тьер и «северные дворы»

Когда Адольф Тьер стал премьер-министром и главой МИД Франции, одной из первоочередных задач для него как министра иностранных дел Франции и для французской дипломатии в целом было улучшение отношений с «северными дворами» (Австрией, Пруссией и Россией). Но сближение Франции с Россией было тогда почти немыслимо (франко-российские взаимоотношения были отмечены явной, неприкрытой враждебностью[721]), поэтому взор французского правительства был обращен к Пруссии и Австрии. Свидетельством заинтересованности правительства Тьера в сближении с этими немецкими государствами стала крайне сдержанная позиция, занятая Францией по Краковскому вопросу.

В то время Краков был вольным городом с республиканской формой правления, а главное — единственной независимой областью в Польше. Его статус был зафиксирован статьями главного Акта Венского конгресса от 28 мая (9 июня) 1815 года и в специальном Дополнительном договоре о Кракове от 21 апреля (3 мая) 1815 года, а остальная часть Польши, как известно, была поделена между Австрией, Пруссией и Россией. Вполне логично, что именно в Кракове находили убежище все поляки, подвергавшиеся преследованиям властями Австрии и Пруссии за стремление к национальному единению и независимости. Несмотря на большую осторожность Сената, управлявшего Краковской республикой, ее территория превратилась в настоящий рассадник революционеров-заговорщиков. Опасаясь возникновения беспорядков на принадлежащей ей польской территории, Австрия привлекла обе другие державы к совместной интервенции с целью изгнания оппозиционеров-поляков из Кракова.

Девятого февраля 1836 года Австрия, Пруссия и Россия потребовали от краковских властей принять меры к наведению порядка. Они настаивали, чтобы в восьмидневневный срок Сенат Кракова принял решение о выдворении польских политических эмигрантов. Поскольку реакции не последовало, 17 февраля 1836 года австрийские войска, поддержанные прусскими и русскими отрядами, вошли в Краков.

Французское правительство во главе с А. Тьером даже не осудило действия северных держав, прибегнувших к давней практике Священного союза. Такая сдержанность объяснялась прежде всего стремлением Франции наладить отношения с Австрией и Пруссией и таким образом отказаться от ориентации исключительно на союз с Англией. 15 апреля 1836 года Тьер направил письмо французскому послу в Санкт-Петербурге П. де Баранту, которое вполне можно считать его внешнеполитической программой: «Вы говорите мне о союзах <…> Я являюсь сторонником союза с Англией, но без отдаления от других стран. Не нужно помещать нас между двух лагерей, один из которых состоит из трех северных дворов, другой из двух морских держав, которые из-за вражды словесной или неприязни внешней готовят себя к большей напряженности. Сегодня в Европе единственное, что можно делать, это ждать, и пребывая в ожидании, улучшать наше внутреннее положение, усиливаться, становиться богатыми и могучими. Нужно делать то, что делал кардинал де Флери[722]. Чуть позднее мы это увидим; когда случится неожиданность, мы будем к этому готовы благодаря покою и длительному миру. В этом заключается моя позиция»[723].

Более того, Тьер признавал законность требований северных держав и таким образом оправдывал их действия. «Я Вам скажу только, что краковское дело меня удручает. Я знаю, что действия изгнанников были гнусными, я не сомневаюсь, что Венский договор (главный Акт Венского конгресса от 28 мая (9 июня) 1815 года и специальный Дополнительный договор о Кракове от 21 апреля (3 мая) 1815 года. — Примеч. И.И.), на который ссылаются, действительно предоставляет правительствам трех держав такое право, но я сожалею, что срок, предоставленный краковским властям, не продлили на несколько дней, чтобы соблюсти со своей стороны все внешние приличия…», — писал Тьер французскому послу в Вене Л. де Сент-Олеру. Надо отметить, что Франции самой приходилось бороться с европейскими революционерами в Швейцарии, призывавшими к ниспровержению Июльской монархии, и поэтому Тьер хорошо понимал те проблемы, с которыми сталкивались австрийские власти. Возможно, это также сыграло роль в его сдержанных оценках по краковскому вопросу.

Оценки французского правительства по ситуации в Кракове полностью противоречили позиции английского правительства, энергично протестовавшего против действий «северных дворов». В частности, Г. Пальмерстон настойчиво предлагал Тьеру выступить с совместной нотой протеста против действий «северных дворов».

Но А. Тьер ограничился только призывом к немедленной эвакуации из Кракова войск Австрии, Пруссии и России. Он не обвинял континентальные державы в том, что их действия нарушали нормы международного права. Соответствующее указание Тьер дал французскому послу в Лондоне генералу Ф. Себастиани: «Лорд Пальмерстон тем не менее считает, что нельзя уклониться от демарша, поскольку иначе три двора вообразят, что можно безнаказанно завладеть маленьким государством Краковом, без того чтобы Франция и Англия не взволновались. Я разделяю его мнение, и вот что я сделал <…> Представители трех дворов предприняли демарш одновременно, чтобы объявить мне и объяснить вооруженную интервенцию в Краков. Выслушав их заявления, я сказал следующее <…> Я не даю правовой оценки, потому что противоречия в текстах договоров, когда эти договоры не являются очевидными и неоспоримыми, приводят к чистому крючкотворству и злоупотреблению правом и никогда никому не идут на пользу. Я ограничиваюсь обсуждением обычаев, имеющих силу закона (usage de droit). События в Кракове, к которым привело преступное поведение беженцев, достойно не меньшего сожаления, это очень прискорбно. Кроме того, я потребовал немедленного вывода войск из Кракова <…> Теперь я согласен с ними (послами трех держав. — Примеч. И.И.) по одному пункту, который должен помочь уладить это дело. А именно принять во Франции часть беженцев (имеются в виду польские заговорщики. — Примеч. И.И.), если их не очень много…»[724].

В целом во Франции многие либералы осудили эту интервенцию северных держав. Французские доктринеры отметили, что она была «новым нарушением Венского договора в отношении польской нации и движением к исчезновению одного из независимых государств, которое составляло европейскую Конфедерацию…»[725].

Левые либералы осуждали не только саму интервенцию, но и требования, предъявленные северными державами, а также одобряли отказ краковского Сената подчиниться грубому давлению. «Что доказывает несправедливость и резкость этих экстраординарных требований, так это то, что державы не соизволили, как это обычно делается, указать на конкретных людей, против которых добиваются принятия таких суровых мер. Требовали, чтобы Сенат стал доносчиком и сам бы разыскивал изгнанников, чтобы доставить их ненавидящим преследователям. Это была такая степень унижения, с которым Сенат Кракова не мог согласиться, и никакая власть не пошла бы на это в какой-либо стране, не обесчестив себя…» — писала газета Левой династической «Курье франсэ»[726].

Эта же газета выражала разочарование пассивностью французского правительства: «Господин Тьер <…> не протестует больше против оккупации Кракова…»[727]. Потребовалось некоторое время, чтобы урегулировать польскую проблему. Три «северных двора» согласились существенно сократить число поляков, подлежащих выдворению. Поляки были высланы во Францию, откуда многие позднее перебрались в США. В апреле 1836 года из Кракова были выведены войска северных держав.

Одним из важных событий в период первого правительства Адольфа Тьера стала организация и осуществление поездки Орлеанских принцев в Австрию и Пруссию. Подготовка путешествия принцев в Берлин и в Вену являлась важным шагом на пути к сближению с континентальными европейскими дворами.

Эта инициатива Тьера отвечала чаяниям французского короля Луи-Филиппа. Его давняя мечта заключалась в том, чтобы породниться с королевскими домами континентальной Европы и тем самым быть признанным «братом» европейских государей. Еще до 1836 года вопрос о поездке Орлеанских принцев по Германии ставился несколько раз. В 1834 году по этому вопросу были начаты переговоры с Австрией, которая тогда дала согласие на приезд Орлеанских принцев в Вену. Но смерть австрийского императора Франца II заставила отказаться от этого проекта.

Предыдущий глава правительства и внешнеполитического ведомства Франции герцог В. де Бройль, в отличие от Тьера, не был сторонником франко-австрийского сближения, и поэтому считал невозможной свадьбу Фердинанда-Филиппа, герцога из Орлеанского дома, и эрцгерцогини Марии-Терезии[728]. Доктринер Виктор де Бройль не желал компрометировать свой Кабинет министров несвоевременным демаршем, не вызывавшим положительных откликов во французском обществе. Идея союза с Австрией воспринималась французским общественным мнением крайне отрицательно. Австрия считалась одной из главных виновниц унизительных трактатов 1814–1815 годов. Поэтому если Бройль позволял своему послу в Вене Л. де Сент-Олеру поддерживать в разговорах с Меттернихом саму идею поездки, чем особенно дорожила королевская семья Франции, сам он продемонстрировал свою абсолютную незаинтересованность в этом вопросе.

Такое отношение Бройля к австрийской свадьбе вызывало раздражение у Луи-Филиппа. Поэтому как только Тьер стал министром иностранных дел, проект был снова реанимирован. Корреспонденция французского посла в Пруссии Шарля-Жозефа Брессона позволяет думать, что определенные контакты по поводу возможной поездки принцев в Берлин были начаты французской стороной с королем Пруссии уже через две недели после назначения Тьера министром иностранных дел и премьер-министром Франции[729].

Адольф Тьер, как и все политические деятели, поддерживавшие режим Июльской монархии, был убежден, что следовало как можно раньше женить герцога Орлеанского, чтобы с рождением наследника обеспечить преемственность трона. Тьер, вероятно, также предполагал, что свадьба герцога Орлеанского на австрийской принцессе нанесла бы окончательный удар по легитимистской партии во Франции, поскольку показала бы французским легитимистам, что консервативные державы Европы признают легитимность Июльской монархии.

Французское правительство придавало очень большое значение сближению с Австрией путем объединения двух королевских фамилий. Сент-Олер вспоминал, что, когда он встретил принцев на австрийской границе и сообщил герцогу Орлеанскому о неопределенности позиции Меттерниха и австрийской императорской семьи по вопросу о бракосочетании, французский генерал Бодран, сопровождавший принцев в этой поездке, ответил: «Меттерниху нужно сказать, что мы развяжем войну с Австрией, если нашей просьбе в свадьбе будет отказано. Именно так всё понимают в Париже, министр (Тьер. — Примеч. И.И.) это повторил еще раз утром перед нашим отъездом»[730].

Однако бракосочетания герцога Орлеанского и эрцгерцогини Марии-Терезы не произошло. Многие члены австрийского императорского дома не считали возможным брак эрцгерцогини Терезы с сыном «короля баррикад» Луи-Филиппа[731]. К тому же в самый разгар франко-австрийских переговоров, 25 июня 1836 года, в Париже произошло очередное покушение на Луи-Филиппа. Как отмечал Сент-Олер в своем письме к Тьеру, это покушение носило катастрофический характер для всего переговорного процесса[732]. Таким образом, проект объединения королевских домов Франции и Австрии был полностью сорван.

В целом можно говорить об определенной эволюции внешнеполитических взглядов А. Тьера в 30-е годы XIX века. Если сразу после Июльской революции 1830 года Тьер выступал с позиций пацифизма и придерживался принципа невмешательства в дела других стран, о чем он писал в книге «Монархия 1830 года», то по мере утверждения Июльской монархии на международной арене и признания нового политического режима сначала правительством Великобритании, а затем и другими европейскими державами, внешнеполитические взгляды политика менялись.

С середины 1830-х годов Тьер стал говорить о возможности военного вмешательства Франции в дела других независимых государств для того, чтобы обеспечить там французское влияние и утвердить национальные интересы Франции. Он ратовал за интервенцию в Испанию в 1836 году, допускал возможность военного вмешательства в Швейцарии и оправдывал интервенцию северных держав в Краков в 1836 году. Также он выступал за продолжение колонизации Алжира, начатой еще при министерстве Ж. Полиньяка в годы Реставрации. Политика военного вмешательства Франции в дела европейских государств и колониализм отвечали идее Тьера о возвращении величия Франции.

Главным союзником Франции Тьер видел Великобританию из-за схожести политических режимов, общности либеральной идеологии. Он оставался решительным противником абсолютизма в Европе, что хорошо продемонстрировала его испанская политика. В целом Тьера можно определить как политика-англофила.

В период своего министерства в 1836 году он попытался реализовать на практике одновременно две характерные для него в тот период внешнеполитические идеи: идея союза с Англией и необходимость проведения активной внешней политики, которую Тьер неразрывно связывал с идеей величия Франции. Он, с одной стороны, пытался проводить активную политику в Испании путем вооруженной интервенции в эту страну, определяя Испанию как исключительно французскую сферу влияния, а с другой — стремился ориентироваться на Англию и тесно взаимодействовать с ней в этом регионе. Однако на практике возобладала в большей степени вторая идея — стремление действовать совместно с Англией.

Тьер получал информацию от своих послов, агентов и военных о недружественных по отношению к Франции действиях британского правительства[733], но, по-видимому, не хотел придавать этому значения. Он хотел думать, что союз с Англией возможен, более того, он слепо верил, что этот союз в действительности существовал, причем все шесть лет с момента основания Июльской монархии. Тьер был склонен рассматривать расхождения в позициях дипломатических ведомств Англии и Франции как временные, случайные явления, а не системные. На самом деле союза между Англией и Францией в годы Июльской монархии не существовало: договор о Четверном союзе 1834 года не возлагал никаких четких обязательств на Францию, французское правительство лишь присоединилось к союзническому англо-португало-испанскому договору, не обговаривая каких-либо условий со своей стороны. Этот договор не мог являться в строгом смысле союзом между Англией и Францией. Однако многим французским либералам и Тьеру в частности очень хотелось, чтобы союз между Англией и Францией существовал (в этом была заинтересована в большей степени французская сторона). Поэтому он говорил скорее о духе англо-французского союза, о том, что этот союз существует как бы негласно, чем о юридически закрепленном союзе. Иными словами, Тьер выдавал желаемое за действительное. Таким образом, он на какой-то момент подчинил французскую внешнюю политику британским интересам. Это особенно проявилось в Испании, когда он продолжал настаивать на французской интервенции в эту страну, тогда как она стала абсолютно бесполезна для самой Франции, но была необходима Великобритании. Как передавал в Париж французский посол в Лондоне генерал Ф. Себастиани, лорд Пальмерстон сожалел о падении министерства Тьера, который, выступая за интервенцию в Испанию, наконец, «приспособил французскую политику к английской»[734].

Хотя Тьер и выступал за тесный союз с Англией, для него был характерен больший прагматизм и многовекторность во внешней политике, чем для предыдущего главы МИД Франции доктринера В. де Бройля. Тьер старался диверсифицировать внешнюю политику Франции, попытавшись первым из французских политиков Июльской монархии сблизиться с Австрией и Пруссией и таким образом не ориентироваться исключительно на Англию на международной арене. «Политика разрядки» в отношениях с Австрией и Пруссией, к которой Тьер приступил почти сразу после своего назначения главой правительства, стала главной новацией во внешнеполитическом курсе Франции. Он первым из французских либеральных политиков попытался преодолеть характерное для многих французских либералов того времени мышление, заключавшееся в антагонистическом противопоставлении либеральных (Великобритания, Франция, Испания, Португалия) и абсолютистских (Россия, Австрия, Пруссия) государств Европы.

Сближение с северными державами, континентальными державами Европы, казалось тогда возможным благодаря браку между герцогом Орлеанским и австрийской принцессой, на что рассчитывал Тьер и Луи-Филипп. Оба надеялись тем самым ослабить легитимистскую партию во Франции (но в действительности она не была серьезно затронута австрийской свадьбой). Однако достичь этой цели Тьеру не удалось по не зависящим от него причинам. Австрийская сторона оказалась не готова к сближению с Францией и отказалась заключить матримониальный союз. Неудача в попытке сблизиться с Австрийской империей и серьезные разногласия с Луи-Филиппом по испанскому вопросу привели к отставке Тьера с постов премьер-министра и министра иностранных дел Франции.

§ 5. Восточный кризис 1839–1841 годов и дипломатия Тьера

После своей отставки в 1836 году и до конца 40-х годов XIX века А. Тьер сосредоточил свое внимание преимущественно на вопросах внешней политики. Прежде всего его волновало будущее франко-английских отношений. «Что вы сделали с английским союзом?» — спросил Тьер у сменившего его премьер-министра Луи-Матье Моле 16 января 1839 года. «Знаете ли вы, — продолжал Тьер, — за что я упрекаю этот Кабинет министров (имеется в виду министерство Моле. — Примеч. И.И.)? За то, что он разорвал первое звено цепи, которое нас объединяло с Англией, за то, что он отдалился от Англии в тех вопросах, по которым следовало занять общую позицию <…> за то, что Кабинет министров инициировал <…> охлаждение, а каждый знает, что вскоре после охлаждения можно прийти к разрыву…»[735].

Адольф Тьер был убежден, что англо-французский союз в действительности существовал в первой половине 30-х годов XIX века[736]. Однако правительство Л.-М. Моле высказалось за политику невмешательства в дела других стран и отказалось от отправки французских войск в Испанию. По мнению Тьера, отказ от интервенции в Испанию поставил под сомнение англо-французский союз. Охлаждение отношений между Англией и Францией, произошедшее во второй половине 1830-х годов, грозило Франции, как считал Тьер, дипломатической изоляцией. «После того как мы вовлекли Англию в испанские дела, которые были в большей степени вашими делами (в данном случае Тьер обращался к правительству. — Примеч. И.И.), чем ее <…> вы отказались следовать за Англией по пути, который сами же ей и указали <…> она охладела к вам, потому что вы создали ей трудности и отказались вместе их разрешать. С того самого дня Англия начала отдаляться от вас…»[737].

Следующим вопросом, который вызывал тревогу у Тьера, был бельгийский вопрос. В соответствии с решениями конференции, проведенной в Лондоне еще в 1830 году, и позднее закрепленными договором от 1833 года, голландскому королю отдавалась часть Лимбурга и Люксембурга, которые временно находились во владении Бельгии. Бельгия надеялась оставить за собой эти области. Протесты Бельгии, поддержанные Францией, не были услышаны в Лондоне, и Англия заняла сторону Голландии в этом споре. По сути, это означало провал французской дипломатии и углубление процесса охлаждения отношений между Англией и Францией.

Главным виновником дипломатического провала Франции по бельгийскому вопросу (территориальный спор между Бельгией и Голландией о принадлежности Лимбурга и Люксембурга) Тьер назвал именно французское руководство, а не английское правительство. Сами французы, по его мнению, были виноваты в том, что британский Кабинет министров охладел к союзу с Июльской монархией: «Говорят о лояльности <…> Но думаете ли вы, что существуют союзы, когда получают всё и взамен не дают ничего, когда одна нация делает усилия ради вас при том, что вы не чувствуете себя обязанными сделать что-то для нее? Нет, господа. Когда Англия увидела, что она не может рассчитывать на вас, на постоянство вашей политики, она не порвала связей с вами, но в свою очередь она стала решать свои дела сама <…> она искала в качестве своих союзников другие державы <…> она показала вам, что она больше не полагается на вас, что она хочет иметь более надежных друзей, более верных и смелых в минуты опасности. Говорят об эгоизме Англии, но разве была она такой эгоистичной последние шесть лет, проведенных с нами? Нет, мы нашли ее твердой, отважной, готовой рисковать своей силой ради вас. Если она стала эгоистичной, то это вы дали ей такой пример»[738].

Давая оценку внешней политике правительства Моле, Тьер отметил 16 января 1839 года: «…когда встал бельгийский вопрос, вы узнали цену своей политике, которой придерживались. И вдруг, когда все это произошло, Англия призвала вас сдержать ваши обещания, и вы сказали: “нет”, а это “нет” означало такие же ответы по другим вопросам. В самом деле, настал день, когда вам понадобилась Англия, день, когда этот бельгийский вопрос, который затрагивал вас больше, чем испанский, потому что бельгийский вопрос мог привести к всеобщей войне <…> Англия вас подвела…»[739].

В начале 1839 года на Ближнем Востоке разгорелся второй Восточный кризис. В основе конфликта на Ближнем Востоке в 30-е годы XIX века лежало противостояние паши Египта, формально находившегося в составе Османской империи, и турецкого султана. Этот турецко-египетский конфликт усугублялся борьбой европейских держав за влияние в этом регионе. Начало этого конфликта относится к 1832 году, когда египетский паша Мухаммед Али, не желавший больше подчиняться Порте, начал военные действия против османского султана. Турецкая армия была быстро разгромлена египтянами и возникла угроза распада Османской империи. Порта обратилась за помощью к европейским державам, но эта просьба по разным причинам осталась безответной в Кабинетах Франции и Англии. Россия, единственная из великих держав, оказала военную помощь турецкому султану. Еще в 1829 году в Петербурге тайно было принято решение о поддержании целостности Османской империи[740], распад которой нарушал баланс сил в «европейском концерте» и подрывал выстроенную систему международных отношений.

В Константинополь спешно был послан генерал-адъютант императора Николая I Н. Н. Муравьев для вручения ультиматума египетскому паше. Вслед за ним на Босфор прибыл 30-тысячный русский десантный корпус. Все эти меры должны были заставить Мухаммеда Али отказаться от военного похода на Константинополь[741]. Под давлением французской и английской дипломатии, оказавшихся не у дел при решении острого международного кризиса, в мае 1833 года в местечке Кютахи был подписан турецко-египетский мирный договор. По итогам Кютахийского соглашения Мухаммед Али не добился независимости Египта от Османской империи и не приобрел новых территорий, однако его войска оставались в захваченной им Сирии. Таким образом, это соглашение не удовлетворяло ни одну из сторон и создавало предпосылки для нового конфликта.

На заключительном этапе первого Восточного кризиса 1832–1833 годов, в июне 1833 года был подписан Ункиар-Искелессийский договор между правительствами России и Османской империи. По этому соглашению, ставшему крупным успехом российской дипломатии, турецкий султан брал на себя обязательство держать Босфор и Дарданеллы закрытыми для военных кораблей западноевропейских стран, а русские военные корабли получали право выхода через проливы в Средиземное море[742]. Взамен российская сторона гарантировала военную помощь Османской империи в случае возникновения нового турецко-египетского конфликта. События 1832–1833 годов привели к падению влияния Великобритании и Франции на Ближнем Востоке и усилению там позиций России.

В апреле 1839 года турецкий султан организовал военный поход против Мухаммеда Али, стремясь самостоятельно наказать недавнего сепаратиста. Этот поход закончился полным разгромом войск султана и захватом египтянами турецкого флота. На этот раз великие державы (Великобритания, Франция, Австрия, Пруссия и Россия) незамедлительно вмешались в турецко-египетский конфликт, и 27 июля 1839 года ими была подписана коллективная нота. Этой нотой европейские дипломаты срывали прямые переговоры, намечавшиеся между Египтом и Турцией. Державы Европы договорились о принципе международной защиты, предоставленной Турции, и об обеспечении Мухаммеда Али наследственным правом владения Египтом.

Вопрос о принадлежности территории Сирии, напротив, вызвал серьезные разногласия между правительствами Англии и Франции. Французский Кабинет министров под председательством Л.-М. Моле выступал за наделение египетского паши всей территорией Сирии, а не только ее южной частью, на что Пальмерстон дал свое согласие в 1839 году. В отличие от главы внешнеполитического ведомства Великобритании лорда Г. Пальмерстона, считавшего допустимым применение военных мер в отношении египетского паши (если тот откажется возвратить османский флот и строго придерживаться условий ноты 1839 года), правительство Л.-М. Моле отказалось от любых мер военного характера, направленных против египетского паши[743].

Позиция французской дипломатии при Николя Сульте — министре иностранных дел в Кабинете Л.-М. Моле, сводилась к затягиванию переговорного процесса и к стремлению как можно дольше отсрочить принятие какого-либо конкретного решения по Восточному вопросу. В Министерстве иностранных дел Франции надеялись, что египетский паша сможет напрямую договориться с турецким султаном, пока шли затяжные переговоры и споры внутри европейского лагеря.

Таким образом, французское правительство встало на сторону Мухаммеда Али. Проегипетская позиция Франции в этом турецко-египетском конфликте объяснялась не только широкими и давними торговыми интересами Франции в Египте и Леванте, но и тем, что проегипетской линии Франции в Восточном вопросе постоянно оказывало поддержку французское общественное мнение. Во Франции верили, что Мухаммед Али сможет модернизировать свою страну и со временем превратить ее в сильное государство, став полноценным партнером Франции на Ближнем Востоке.

Главной заботой А. Тьера к началу 40-х годов XIX века стал поиск возможностей для сохранения союзнических отношений между Францией и Англией. Поэтому когда в 1839 году вспыхнул второй Восточный кризис, Тьер предложил Кабинету министров Франции занять осторожную, выжидательную позицию и не порывать союзнических связей с Англией, стремившейся поддерживать свое влияние в Константинополе и не допустить ослабления Порты. Тьер в речи от 13 января 1840 года выступал как сторонник союза с Англией и боялся, что охлаждение отношений между Англией и Францией, наметившееся в 1836–1839 годы, перерастет в разрыв. За стремление любыми способами сохранить хорошие отношения с Англией Тьер даже был обвинен левыми в англофильстве[744].

В этой речи Тьер подчеркивал общность интересов Великобритании и Франции на Ближнем Востоке и то, что честная, откровенная и дружеская беседа двух государственных руководителей сможет разрешить все накопившиеся проблемы: «Два наших флага содержат один и тот же девиз: умеренная свобода и мир во всем мире»[745]. Однако предположение Тьера об общности интересов на основе общности идеологий оказалось в корне неверным, что показало дальнейшее развитие событий.

В речи от 13 января 1840 года А. Тьер одобрил то, что Франция присоединилась к Англии и выступила против России, стремившейся, по его мнению, вбить клин в англо-французский союз. Вместе с тем он подверг резкой критике коллективную ноту держав от 27 июля 1839 года, которая была подписана министром иностранных дел Франции маршалом Николя Сультом. Как утверждал Тьер, единственным результатом принятия этой ноты стало оказанное европейскими государствами противодействие проведению прямых переговоров между султаном и пашей, которые могли бы урегулировать все спорные вопросы. Тьер предложил передать Мухаммеду Али в наследственное держание все сирийские земли[746].

Эта речь премьер-министра Франции очень обрадовала египетского пашу, к которому маршал Сульт был не так благосклонен. Паша приказал перевести ее на арабский язык и распространить на подвластных ему территориях. Когда Тьер пришел к власти в марте 1840 года, Мухаммед Али стал считать эту речь политической программой нового французского правительства[747] и не ошибся. Целью Тьера на посту главы Министерства иностранных дел Франции стали молчаливый отход от ноты 27 июля 1839 года и отказ от любого решения, неприемлемого для паши.

В этой речи от 13 января 1840 года уже проявился определенный нюанс во взглядах Тьера. Так, он заявил с трибуны парламента: «Я сторонник союза с Англией <…> но как человек, которого никогда не покинет гордость за свою страну»[748]. С одной стороны, Тьер выступал за «осторожную политику» (politique de précaution), стремясь не ссориться с Англией и поддерживать с ней союзнические отношения. С другой стороны, идея величия Франции занимала во взглядах Тьера значительное место.

Примечательно, что в конце 1839 года Адольф Тьер занялся написанием «Истории Консульства и Империи», в которой прославлял Наполеона I. Именно Тьер стал главным вдохновителем перезахоронения останков императора Франции в октябре 1840 года. Свое отношение к Наполеону он выражал и с трибуны парламента: «Я восприимчив к славе этого бессмертного человека: я помню благодеяния, которыми он щедро одарил мою страну; я ему не служил, потому что мой возраст не позволял этого сделать <…> он покрыл мою страну славой и был благодетелем, ибо если Революция порвала с прошлым, то именно он создал настоящее, именно он создал этот восхитительный социальный порядок, которому завидует весь мир. Я никогда не забуду эти огромные благодеяния…»[749], — заявил Тьер в одной из своих речей.

Для Тьера Наполеон — этот тот, кто спас завоевания Французской революции 1789 года. «Я знаю, что можно упрекать Учредительное собрание, Конвент, Директорию, Империю <…> но всякий, кто принял участие в этой великой Революции, всякий, кто защищал ее, как Наполеон, ее великие результаты, те, что содержатся в Гражданском кодексе и в Хартии, достоин уважения в моих глазах <…> Что касается меня, я честно в этом признаюсь, эта Революция, я люблю ее, потому что она является возрождением моей страны <…> Если бы в 1800 году Наполеон не явился, чтобы спасти ее, она была бы потеряна; именно Наполеон дал ей 15 лет славы и могущества и сделал ее такой уважаемой <…> Позвольте мне уважать, почитать самого Наполеона. Каждый француз должен выказывать огромное уважение Наполеону…»[750], — доказывал Тьер 26 января 1841 года.

Тьер надеялся, что Июльская монархия сможет стать наследницей величия Империи Наполеона. Но строительства Триумфальной арки или появления статуи Наполеона на Вандомской колонне, по его мнению, было явно недостаточно для консолидации Июльской монархии. Он думал, что только активная внешняя политика может объединить, сплотить нацию. Любое правительство во Франции не протянет долго, если не будет проводить активную политику вовне, считал Тьер. Еще в 1836 году накануне своей отставки, вызванной разногласиями с королем Луи-Филиппом по испанскому вопросу, он написал королю крайне эмоциональное письмо: «Нигде в мире нет места для политики слабости. Избегать опасностей любой ценой — это не осторожность, а самообман <…> Безопасность завоевывается смелостью…»[751].

Надо сказать, что в 1836–1839 годы представления Тьера о войне и мире претерпели определенную эволюцию. Все больше времени прошло с момента Июльской революции 1830 года. Режим Июльской монархии, как тогда казалось, прочно утвердился во Франции. За рубежом Луи-Филиппа уже не считали узурпатором. Французская армия становилась сильнее. Поэтому Адольф Тьер подчеркивал в своей речи от 12 января 1838 года: «Если вам (обращается к правительству Моле. — Примеч. И.И.) было необходимо в течение первых семи лет убеждать весь мир, что вы не желаете войны, то остерегайтесь другой ситуации, при которой вы позволите миру думать, что вы боитесь войны. Не нужно желать войны, но не нужно ее бояться»[752].

Чтобы не бояться войны, нужно, чтобы правительство было сильным, — Тьер указал на это в своей речи от 14 января 1839 года. Он подверг критике правительство Л.-М. Моле за то, что Франция в 1839 году вывела свои войска из Анконы, находившиеся там с 1832 года. Тогда же Тьер отметил: «Вы провели эвакуацию, потому что вы — слабое правительство. Если бы вы были сильным правительством, вы попросили бы отсрочки в Риме и в Вене»[753]. По его мнению, именно слабость французского правительства вредила достижению союза с Англией.

Поэтому в Восточном кризисе 1839–1841 годов А. Тьер увидел блестящую возможность для усиления роли Франции на международной арене и поднятия престижа Июльской монархии внутри страны. Он понял, что египетская проблема может объединить всю французскую нацию. Тьер посчитал, что настал удачный момент для более масштабной внешней политики Франции.

Не последнюю роль в этой решимости на тот момент еще оппозиционного депутата Тьера сыграли письма, приходившие к нему от различных политиков. Несомненно, они отражали общественно-политические настроения, господствовавшие во французском обществе в 1840 году. Так, например, в 1839 году Алексис де Токвиль писал Тьеру, что монархия не протянет долго, «если взращивается идея, что мы, некогда сильная и великая нация, теперь никуда не вмешиваемся, и позволяем всем обходиться без нас <…> подобная идея будет куда более фатальной для нас, чем поражение в двадцати сражениях <…> и приведет к краху самой монархии…»[754]. Токвиль добавил, что нельзя быть в стороне, когда Англия и Россия решают судьбу Египта и Османской империи[755].

Подчеркивая важную роль Египта во внешней политике Франции, легитимист Пьер Антуан Берье утверждал, что «египетский вопрос — это вопрос жизни и смерти <…> для Франции»[756], а доктринер В. де Бройль называл Мухаммеда Али «нашей самой лучшей картой»[757]. Не только правые политики, такие как Берье, Монталамбер, Токвиль, симпатизировали египетскому паше Мухаммеду Али, но и умеренные левые, такие как О. Барро[758]. Они были убеждены, что Франция должна оказать поддержку Мухаммеду Али в его споре с турецким султаном за обладание Сирией. Французские политики хорошо понимали значение удачной внешней политики для стабильности политической системы Июльской монархии — иначе рано или поздно наступит революция и сметет этот режим[759]. Позиция этих политических деятелей совпадала с взглядами Тьера.

Тьер считал, что задача Франции состоит в том, чтобы совместно с Англией помешать России укрепить свое влияние на Ближнем Востоке. Для этого, по его мнению, там надо было создать сильное государство в противовес Османской империи и России, имевшей на тот момент существенное влияние на политику Порты. Поэтому он в своей январской парламентской речи предложил передать Мухаммеду Али все сирийские земли в наследственное держание, чтобы усилить позиции египетского паши[760].

Когда Тьер вновь возглавил Министерство иностранных дел Франции и одновременно правительство Июльской монархии в марте 1840 года, Мухаммед Али стал считать эту речь политической программой нового французского правительства[761]. Надо сказать, что паша не ошибся. Тьер на посту министра иностранных дел Франции стремился затягивать переговорный процесс. По его мысли, любые проволочки только играли на руку французской дипломатии. Высказываясь всегда неопределенно и туманно по Восточному вопросу, он рассчитывал привязать к французским предложениям другие стороны.

Свою задачу Тьер видел в том, чтобы все заинтересованные стороны приняли позицию Франции, по которой Мухаммеду Али доставались бы Египет и Сирия в наследственное держание. Тьер считал, что по этому вопросу невозможны какие-либо уступки. Глава французского правительства был убежден, что на условиях Великобритании и других великих держав (возвращение турецкого флота, освобождение Мухаммедом Али сирийских земель в обмен на наследственное держание Египта) вести переговоры было бессмысленно, потому что их предложения отражали только османские интересы и не учитывали египетских[762]. В данном случае стремление Тьера сохранить с Англией дружественные отношения вступило в противоречие с его желанием обеспечить Франции престиж на международной арене, проводя самостоятельную внешнюю политику.

Первые инструкции французскому послу в Лондоне Ф. Гизо, данные Тьером в двух частных письмах, сводились к тому, чтобы попросту выиграть время. Французская сторона заявила британской, что ей нужна небольшая отсрочка для изучения всех дел, оставшихся от предыдущего главы министерства иностранных дел Франции. В частном письме к Гизо от 7 марта 1840 года Тьер писал: «Я полагаю, что эта отсрочка <…> позволит нам законно выиграть время, а в таком крупном деле, как Вы знаете, время играет на нас»[763].

Уже через два дня инструкции министра иностранных дел Франции Гизо стали более содержательными и подробными: «Постоянно аргументируйте невозможность принуждения египетского паши к принятию любого невыгодного для него проекта опасностью столкновения между Востоком и Западом. Все время сопротивляйтесь, но не доводите дело до разрыва, чтобы выиграть время. Не допускайте того, чтобы кто-нибудь предположил существование какого-либо плана, чтобы никто не заподозрил, что мы хотим выиграть время. Выказывайте желание соглашаться с Англией, одновременно указывайте на затруднения и выражайте нежелание принимать невыполнимый, опасный план и так далее <…> Ваш превосходный такт укажет Вам, как следует вести себя, чтобы показаться трудным человеком, но не доводите дело до разрыва. Я полагаюсь на Вас больше, чем на любого человека на Земле»[764].

Несколькими днями позднее, 12 марта 1840 года из Парижа во французское посольство в Лондоне были посланы пространные официальные инструкции. В них Тьер выражал готовность принять любую дипломатическую комбинацию для обеспечения мира. Очевидно, эти бумаги, официально отосланные Гизо, на самом деле предназначались Пальмерстону. Новый глава Министерства иностранных дел Франции предлагал даровать Египет и Сирию египетскому паше и его наследникам и отвергал раздел Сирии как опасную затею, раскритиковав любые возможные силовые акции, направленные против паши[765]. По мнению Тьера, они были неэффективны.

К официальному письму, отправленному 12 марта 1840 года, Тьер приложил еще одно, более подробное, носившее частный характер и предназначавшееся строго для Гизо. «Mне кажется, будет довольно трудно договориться с лордом Пальмерстоном. Что касается нас, то мы не можем согласиться на сделку, которая ограбит пашу и будет реализована силовым путем, то есть согласованными действиями русских и англичан <…> С Вашими превосходными способностями, Вы, возможно, преуспеете в том, чтобы все провалить. И тогда из этого следует лучшее из всего возможного, то есть статус-кво. Этот статус-кво, может быть, приведет к соглашению между Портой и Египтом или хотя бы к четкому и простому обладанию пашой всем тем, что он захватил. У него не будет наследуемого права, что является лишь пустой формулировкой, но он будет обладать, что гораздо лучше, Аданой, Кандидом и Святыми местами. Статус-кво не сможет привести к столкновению, ибо у султана больше нет армии, а паша, оставленный в покое, не перейдет через Таврские горы. Таким образом, статус-кво станет наименее плохим финалом из всех, каких можно было ожидать <…> Нужно сделать так, чтобы взаимопонимание между Россией и Англией было невозможным <…> Надо показать, что при необходимости мы сможем выступать изолированно <…> Время на нашей стороне. Пройдет еще много времени до приезда полномочного турецкого представителя. Этим надо воспользоваться и не говорить ничего, что могло бы привести к быстрому принятию решения. Тем самым мы, возможно, сумеем выиграть два месяца»[766], — отмечал в письме Тьер.

Действия Тьера во многом напоминали поведение его предшественника маршала Сульта, стремившегося затягивать переговорный процесс. По мысли Тьера, любые проволочки играли на руку французской дипломатии. Он рассчитывал склонить к принятию французских предложений другие стороны, уже отчаявшиеся достигнуть компромисса из-за долгих и мучительных международных консультаций. Свою задачу он видел в том, чтобы все заинтересованные стороны приняли позицию Франции о двойной наследственности (названной Тьером «статус-кво»), по которой Мухаммеду Али доставались бы в наследственное держание Египет и Сирия.

Гизо, напротив, считал опасным чрезмерное затягивание переговоров, о чем и сообщал своему руководителю в частном письме от 17 марта 1840 года. «Может случиться так, что все произойдет гораздо быстрее, — предупреждал французский посол в Лондоне, — и мы будем обязаны занять чью-либо сторону <…> заключение соглашения мне кажется вероятным <…> Английское правительство намерено покончить с исключительным протекторатом России в Константинополе, и оно придает этому вопросу крайнюю важность»[767].

Тьер не обратил должного внимания на возражения посла и подтвердил свои инструкции в частном письме от 21 марта: «Мы не можем согласиться и предать пашу, как от нас этого требуют. Отныне мы не можем придерживаться иной линии поведения, кроме как бесконечно доказывать опасность задуманного. Нужно аргументировать терпеливо и настойчиво до тех пор, пока мы не окажем воздействия на английский Кабинет, доказывая ему, что мы непоколебимы»[768]. Тьер не считал возможным для Франции идти на какие-либо уступки, в пользу чего Гизо высказался еще 1 марта в официальной депеше[769]. Он был убежден, что на условиях Великобритании и других великих держав вести переговоры бессмысленно, потому что их предложения отражают только османские претензии — возвращение турецкого флота, освобождение Мухаммедом Али сирийских земель в обмен на наследственное держание Египта — и не учитывают египетских[770].

В то время как французское правительство надеялось выиграть время, Порта не собиралась медлить. 7 апреля 1840 года посол Османской империи в Париже Нури Эффенди передал ноту, в которой, ссылаясь на обязательство, данное европейскими государствами 27 июля 1839 года, турецкий султан потребовал помощи пяти великих держав и подписания конвенции, официально закреплявшей это обещание. Порта была согласна на передачу паше в наследственное держание только Египта.

Одиннадцатого апреля 1840 года Тьер в частном письме к Гизо дал первые инструкции по поводу того, какой линии следует придерживаться на переговорах. «Надо <…> учтиво вести себя со всеми, — писал он, — а официально сноситься только с лондонским кабинетом»[771]. В целом позиция Тьера была встречена Гизо благожелательно.

Тем временем в Лондоне начались консультации послов. Послы ведущих государств Европы высказали мнение, что Францию необходимо вовлечь в мирный процесс, а не удаляться от нее[772]. В частном письме к Тьеру от 28 апреля Гизо сообщал, что австрийский посол в Лондоне барон Ф. фон Нойман высказал свою солидарность с французской позицией, но просил его соображения не предавать гласности[773]. Это сообщение воодушевило французского премьер-министра, вселив в него надежду, что Австрия и Пруссия колеблются и в принципе могут отойти от блока держав, враждебных Франции в Восточном вопросе.

Пятого мая 1840 года Нойман сообщил Гизо, на какой основе Австрия готова присоединиться к Франции. Она соглашалась на раздел Сирии между султаном и пашой, но пока еще не могла ответить на вопрос, будет ли титул паши наследственным или пожизненным. Если Франция не согласится на это предложение, сказал Нойман, Австрия встанет на сторону Англии — такова позиция австрийского Кабинета[774]. Через три дня, 8 мая Пальмерстон в беседе с Гизо солидаризировался с позицией Австрии и особо подчеркнул важность мер военного характера, на которые Австрия была согласна. Гизо советовал Тьеру пока что резко не отказываться от сделанных Великобританией и Австрией предложений.

В официальных документах позиция французского правительства на англо-австрийские предложения не зафиксирована, но ее можно найти в двух частных письмах Тьера к Гизо от 11 мая. «Что касается Востока, мы будем упорно настаивать на своем, но в приемлемой форме <…> — писал он в первом письме. — Мы находим раздел Сирии неприемлемым для паши; мы убеждены, основываясь на его последних известных распоряжениях, что он на него не согласится»[775]. Во втором письме Тьер отмечал: «Если нам будет суждено оказаться в изоляции, то нужно оказаться в ней как можно позднее»[776].

В конце мая 1840 года в Лондон прибыл полномочный представитель османского правительства Шекиб Эффенди, который в ноте от 31 мая настоятельно повторил требование своего руководителя Нурри Эффенди немедленно урегулировать крайне острый Восточный вопрос. Сделать это, по мнению турецкой стороны, должны были великие державы[777]. Премьер-министр Франции не придал значения ноте Шекиба Эффенди точно так же, как до этого ноте Нурри Эффенди. Он призвал Гизо не отвергать публично позицию турок, но и не делать никаких реверансов в их сторону. Уже в начале июня Тьер готов был пойти на дипломатическую изоляцию Франции в случае отклонения ее плана решения ближневосточного конфликта. В официальном письме от 11 июня он отклонил предложение о коллективной ноте великих держав, лишив ее, по сути, всякого смысла[778].

Послы Австрии и России в Лондоне выразили и Гизо, и лорду Пальмерстону свою обеспокоенность развитием ситуации на Ближнем Востоке, требуя поскорее достичь англо-французского согласия в Восточном вопросе. После беседы с Пальмерстоном Гизо в официальном письме от 13 июня передал Тьеру это требование великих держав и настаивал на получении немедленного официального ответа[779]. Французский премьер такого ответа не дал. Хотя официальное письмо было подготовлено (оно датировано 16 июня), в Лондон его так и не отправили[780]. Через несколько дней, 19 июня в частном письме Тьер все же высказал свою позицию: он против раздела Сирии на две части и категорически против применения принудительных мер в отношении египетского паши, который не согласится на раздел Сирии[781].

Позиция главы французского правительства показалась Гизо довольно опасной. В частном письме от 24 июня он убеждал своего министра в том, что единственное возможное решение — согласие на пожизненное владение пашой Сирией. Это была серьезная уступка, которую европейские послы не без труда вырвали у Пальмерстона. Иначе, предупреждал Гизо, европейские державы договорятся без участия Франции, и нарисовал следующую картину: либо Франция соглашается на предложенные условия (наследственное право на Египет и пожизненное на Сирию для паши), либо пашу принуждают, в том числе с использованием военной силы, покинуть Сирию и, возможно, лишают даже права владеть Египтом. Гизо писал, что пока Пруссия и Австрия выступают на стороне Франции и убеждают Пальмерстона уступить паше Сирию, этот шанс надо обязательно использовать. В противном случае, не достигнув окончательной договоренности, эти страны отвернутся от Франции, и она лишится их поддержки в Восточном вопросе[782].

Тьер был непреклонен[783]. Он рассматривал уступки европейских держав Франции не как последнее предложение, а лишь как основу для переговоров. Недвусмысленные предостережения, высказанные Гизо, ничего не поменяли в представлениях Тьера. Он был категорическим противником ведения каких бы то ни было переговоров по этому вопросу, считая, что все державы должны были принять его позицию за основу и не менять в ней ровным счетом ничего.

В шесть часов утра 30 июня 1840 года в Марсель прибыла депеша из Александрии (датированная 16 июня), в которой сообщалось, что Мухаммед Али, узнав о смещении своего давнего врага, великого визиря Хозрев паши, на радостях послал первого секретаря Сами бея в Константинополь, чтобы поклясться султану в преданности и получить от него распоряжения о возвращении турецкого флота. Тьер уведомил об этом Гизо в частном письме, призвав его сохранить столь неожиданную новость втайне от английского правительства, дабы оно не предприняло каких-нибудь враждебных действий. Тьер писал Гизо, что он надеется убедить пашу согласиться на условия европейцев и с этой целью даже направил в Александрию специальную миссию под руководством Э. Перье. Выиграть порядка восьми дней для принятия выгодного политического решения — вот в чем состоял расчет французской дипломатии. За это время, считал Тьер, может быть достигнуто прямое соглашение между пашой и султаном без посредничества европейских держав. Такой вариант был на руку французскому премьеру, ибо он и раньше хотел именно прямых переговоров султана и паши и старался подтолкнуть к этому обе стороны. Тьер делал все возможное, чтобы о данной инициативе не узнали в Лондоне, о чем он и писал Гизо.

К несчастью для французов, все испортил французский король: Луи-Филипп Орлеанский не удержался и растрезвонил об этой горячей новости европейским послам и еще нескольким приближенным в Париже.

Так старательно оберегаемая Тьером новость стала общеизвестной и, явившись настоящим подарком для британского правительства, существенно повлияла на решимость Пальмерстона прийти к окончательному решению по Восточному вопросу. В Лондоне демарш Мухаммеда Али был расценен не как спонтанный акт египетского паши, а как заранее подготовленный и хорошо инсценированный спектакль, в чем убеждал Пальмерстона и первый секретарь английского посольства в Константинополе Ф. Писани, уверявший, что Мухаммед Али давно договорился с французским правительством о своих действиях[784]. Английский Кабинет посчитал эти дипломатические маневры египетского паши крахом «коллективной политики 27 июля»[785]. Вспыхнувшее в Ливане в конце мая 1840 года восстание против Ибрагима, сына Мухаммеда Али, дало англичанам отличную возможность напрямую вмешаться в ближневосточный конфликт, чем правительство Великобритании и не преминуло воспользоваться.

Таким образом, эскалация англо-французского противостояния началась уже в июле 1840 года, Гизо зорко следил за шагами Пальмерстона и в частных письмах к Тьеру сообщал о действиях главы британского внешнеполитического ведомства. Наконец, в официальном письме от 11 июля он резюмировал обстановку, сложившуюся за последний месяц. Французский посол предупреждал о реальной угрозе изоляции Франции в Восточном вопросе[786]. Судя по частной переписке Тьера и Гизо, ситуация, в которой оказывалась Франция, не очень смущала Тьера. В письме от 16 июля он признавал, что «новости серьезные», но из-за этого не следует менять весь внешнеполитический курс Франции. Тьер утверждал, что «изоляция Франции принесет европейским державам гораздо больше ужасных последствий, чем они могут себе представить». Политику держав, принявших ноту от 27 июля 1839 года, Тьер назвал «опасной ошибкой»[787]. В его письме содержались и такие слова: «Что до меня, то я не боюсь войны <…> Я ничего не боюсь; с такой страной, как наша, мы всем дадим достойный отпор»[788].

Адольф Тьер надеялся на то, что египетский паша сумеет самостоятельно договориться с турецким султаном без посредничества европейских держав, в то время как французские дипломаты будут тянуть время на переговорах. Если бы Мухаммеду Али удалось договориться с султаном, то успех французской дипломатии был бы обеспечен, поскольку Франция поддерживала египетского пашу. Но этого не произошло — глава внешнеполитического ведомства Великобритании лорд Пальмерстон был решительно настроен принять окончательное решение по Восточному вопросу[789].

Тем временем 15 июля в Лондоне четыре великие державы подписали конвенцию, согласно которой паше предлагалась в пожизненное держание уже не вся Сирия, как рассчитывали на Кэ д’Орсэ, а только ее южная часть. 17 июля Пальмерстон вызвал к себе Гизо и проинформировал его о подписании конвенции без участия Франции и заявил, что паше будет предъявлен ультиматум: если он не согласится на предложенные условия, то его принудят к ним силой. Деталей возможной операции Пальмерстон не сообщил, но заметил (о чем Гизо 17 июля написал в донесении в Париж), что англичане поддержат повстанцев в Сирии[790]. Чуть позже из следующей беседы с Пальмерстоном Гизо узнал и детали[791]. Иными словами, правительство Франции было правильно и точно проинформировано о предстоящих событиях.

Подписание Лондонской конвенции европейскими державами было воспринято французами как оскорбление и плевок в адрес их страны. Лондонское соглашение рассматривалось французами как недружественный шаг и напоминало им о трактатах 1814–1815 годов, принятых на Венском конгрессе. Префект французской полиции сообщал о «живом возмущении даже среди обычно тихих и миролюбивых людей». Возмущенные парижане били стекла в британском посольстве и устраивали бурные манифестации на бульварах столицы. Пресса, в том числе деловая и консервативная, пестрела воинственными заголовками[792]. Даже доктринерская газета «Журналь де Деба», старавшаяся до этого времени занять примирительную позицию, писала 29 июля: «Соглашение — это проявление презрения, которое Франция не потерпит <…> Для нее необходимо готовиться к войне»[793].

Пресса левого фланга — газеты Левой династической «Тан», «Сьёкль» и демократическая «Насьональ» — были как никогда воинственны. «Насьональ» прямо призывала к немедленной войне с Англией[794]. Бывший глава Министерства иностранных дел Франции маршал Сульт назвал Лондонскую конвенцию «новым Шомонским договором»[795]. Генрих Гейне ощутил повсюду в Париже тех дней «радостное воинственное воодушевление <…> За исключением легитимистов, все французы объединились под знаменами триколора, и их единодушный выкрик был: “Война коварному Альбиону!”»[796].

«Никогда после 1830 года я не видел такого явного и продолжительного энтузиазма», — отметил один видный французский политик. «Этот национальный дух проявляется без бравад <…> Вы можете быть уверены, что если бы правительство не ответило энергично на Лондонскую конвенцию, оно было бы сброшено революцией»[797], — писал известный французский либерал Леон Фоше своему британскому адресату.

Примерно в то же время, в 1840 году, разгорелся новый международный кризис — Рейнский, который существенно обострил отношения между Францией и германскими государствами, включая Пруссию[798]. Некоторые французские радикальные деятели выдвинули позабытое некогда требование к немцам передать левый берег Рейна Франции. Этот призыв был с восторгом подхвачен во Франции.

Некоторые исследователи полагают, что именно правительство Тьера выступило с подобной инициативой, которую они расценивали как «компенсацию за “дипломатическое Ватерлоо” на Востоке»[799]. Для этого, по их мнению, даже «были приняты меры по мобилизации армии и ускорено строительство укреплений»[800]. На наш взгляд, это не совсем так. Требование вернуть левый берег Рейна было традиционным для республиканских, демократических и отчасти леволиберальных кругов Франции. За передачу левого берега Рейна ратовали в том числе такие деятели, как Ж. Мишле, В. Гюго, А. Ламартин[801].

Однако для Тьера эта проблема не стала первоочередной. Он не выступал в парламенте с призывами возврата Франции левого берега Рейна, который мог быть завоеван только вооруженным путем, что, думается, он отлично понимал. В личной переписке Тьер также не касался Рейнского кризиса. Главным для него в 1840–1841 годы оставались политическая ситуация на Ближнем Востоке и англо-французский конфликт, находившийся в рамках этого Восточного кризиса. Совершенно очевидно, что к осложнениям в англо-французских отношениях Тьер не собирался добавлять еще и одновременное ухудшение франко-прусских и в целом франко-германских отношений. Но в условиях поднявшейся истерии во французском обществе ему ничего не оставалось, как подыгрывать в своих публичных выступлениях общественному мнению, требовавшему реванша за поражение в 1815 году. К тому же настроения, царившие во французском обществе, благоволили Тьеру в его стремлении перевооружить французскую армию и начать строительство фортификационных сооружений вокруг Парижа, которое, отметим, было предпринято уже после завершения международных кризисов и после его отставки с поста премьер-министра.

Французское правительство ответило незамедлительно. Уже 21 июля министр иностранных дел Франции опубликовал меморандум и направил новые инструкции своему послу в Лондоне[802]. В меморандуме французская сторона выражала сожаление в связи с принятием Лондонской конвенции, предусматривавшей применение военной силы, и снимала с Франции всю ответственность за предстоявшую операцию. Однако весь текст меморандума — это сплошная игра слов и не более того. Тьер не рассматривал действия союзников как выполнимые и конкретные, что в принципе было неверно. В целом меморандум отличала грубость по отношению к бывшим союзникам — англичанам. В нем подчеркивалось: «Отныне Франция свободна в выборе друзей и врагов <…> Европа и Англия, в частности, ничего не выиграют от изоляции Франции»[803].

По содержанию и языку последовавших официальных депеш можно сделать вывод, что правительство Франции вполне оптимистично оценивало дальнейшее развитие событий. В разрешении Восточного кризиса Тьер видел прекрасный для французской дипломатии шанс добиться огромного, небывалого успеха. В частном письме к Гизо от 31 июля он писал, что ситуация отнюдь не критическая — министр был абсолютно убежден, что до конкретных силовых действий дело не дойдет. Заканчивалось письмо такими словами: «Не будем же бояться и будем действовать согласованно. Воодушевление во Франции необыкновенное»[804]. Позиция Тьера в свете приведенного документа кажется абсурдной. Непонятно, на что надеялся глава Министерства иностранных дел Франции. Неужели он думал, что общественное мнение Франции сможет помешать проведению в жизнь уже согласованного документа, принятого в Кабинетах всех ведущих европейских держав? Между послом и министром наметилось глубокое расхождение во взглядах и оценках происходивших событий.

После подписания Лондонской конвенции правительство Франции продолжало придерживаться прежнего курса в Восточном вопросе: оно по-прежнему затягивало переговоры, чтобы не позволить державам предпринять решительные действия и дать паше время для завершения переговоров с султаном. Важно отметить, что всe французское руководство — начиная от дипломатов, военных и морских экспертов и заканчивая высшими политическими кругами во главе с королем Луи-Филиппом — было уверено, что у Мухаммеда Али достаточно сил, чтобы сдержать натиск европейской коалиции (осуществленный в виде блокады, бомбардировки побережья, наконец, десанта). В его военной мощи французы не сомневались[805].

Признавая пашу способным противостоять ограниченному контингенту европейских сил, Тьер все же отмечал его слабое место — Ливан, где было много христиан, восставших против египетского владычества. Поэтому Тьер подталкивал Мухаммеда Али к скорейшему решению этой проблемы, подавив восстание либо вооруженным путем, либо путем предоставления уступок. В качестве посредников на переговорах предлагалась французская католическая миссия на Ближнем Востоке[806]. Французская сторона призывала египетского пашу поскорее напрямую договориться с султаном, ведь в таком случае Лондонская конвенция потеряла бы всякий смысл.

Для того чтобы психологически надавить на европейских руководителей и удержать их от развязывания военных действий против Египта, французское правительство через прессу начало вести пропаганду войны, угрожать применением военной силы. 29 июля 1840 года Тьер объявил о первых мерах по перевооружению армии[807] и отправил своим послам донесения, содержавшие угрозы в адрес европейских дворов. Послы должны были предъявить их европейским правителям и их министрам. Правительство Франции предупреждало Россию, что если война все-таки случится, это будет революционная война, и тогда восстанет Польша; Пруссии и Австрии намекали на то, что война может перекинуться через Рейн и распространиться на Италию; Великобританию через Гизо предупреждали, что «паша способен, если будет существовать угроза, устроить большой пожар <…> Он перейдет Таврские горы и расстроит планы Европы»[808]. Вместе с тем французские дипломаты предупредили и Мухаммеда Али, что если он так поступит, то это будет означать только одно — его конец[809].

Глобальные размеры французского шантажа принесли свои плоды. Кабинету Тьера удалось полностью нейтрализовать, а в некоторых случаях даже перетянуть на свою сторону малые государства Западной Европы[810]. Русский посол в Париже граф П. П. Пален писал, что Швеция и Сардиния объявили о своем нейтралитете на случай европейской войны[811]. Пруссия, не выдержавшая давления, оказанного на нее Францией, заявила, что будет сохранять самый строгий нейтралитет и ограничится только моральной поддержкой тех мер, которые предпримут державы, непосредственно заинтересованные в разрешении Восточного вопроса[812]. Хотя дипломаты и посчитали такой нейтралитет пустой формальностью, сам факт его объявления был неприятен для союзных дворов. Однако главным результатом подобной политики стало то, что Австрия начала интенсивно искать пути примирения с французским правительством, явно испугавшись неожиданных размеров европейского конфликта. Австрийский канцлер К. Меттерних предложил собраться в Вене и пригласить туда Тьера для переговоров о примирении и возвращении Франции в «концерт» великих держав.

Уловка Тьера удалась: ему поверили даже в Туманном Альбионе, прежде всего в королевской резиденции — Виндзоре и в английском Кабинете министров. Некоторые влиятельные министры, такие как Дж. Кларендон, Дж. Рассел и Г. Холланд, настаивали на уступках, грозили подать прошение об отставке и тем самым доставляли немало хлопот Пальмерстону, не поверившему угрозам Тьера. Догадки Пальмерстона очень скоро подтвердил французский король, неосторожно сообщивший о своих истинных намерениях — ни в коем случае не доводить дело до войны[813].

История имела продолжение. В середине сентября 1840 года Тьер пригласил к себе британского поверенного в делах Г. Булвера, чтобы торжественно вручить ему ноту, содержавшую предупреждение о возможности войны между двумя странами. Каково же было удивление французского министра, когда англичанин показал ему черновой набросок своего донесения в Лондон, где написал, что лорду Пальмерстону не следует серьезно относиться к программе Тьера, поскольку «король примет его отставку без малейших колебаний»[814].

Пальмерстон в свою очередь просил Булвера сообщить Тьеру «в самой дружеской, насколько это возможно, форме, что, если Франция начнет войну <…> она совершенно точно потеряет свои корабли, колонии и торговлю <…> тогда ее алжирская армия больше не будет доставлять ей забот, а Мухаммед Али будет просто сброшен в Нил <…> Сделайте самые пустячные уступки <…> и французское правительство с радостью их примет»[815], — добавлял Пальмерстон.

В этой непростой для Франции ситуации она могла уповать лишь на дипломатические таланты Мухаммеда Али и достижение им консенсуса на прямых переговорах с турецким султаном. Во французских правительственных кругах верили, что паше под силу оказать эффективное сопротивление ограниченному контингенту европейских войск. Герцог В. де Бройль, например, называл его «нашей самой лучшей картой»[816]. Тьер надеялся оказать некоторое моральное давление на своих европейских партнеров, рассчитывая на то, что к весне 1841 года во Франции будет создана армия численностью в 600 тысяч человек. Планы по перевооружению французской армии давали такую возможность.

С сентября по дипломатическим каналам стала поступать тревожная информация, что Мухаммед Али на самом деле слаб в военном отношении[817]. Это известие вселило в Тьера страх и трепет, так как вся последняя стратегия французской дипломатии по выходу из изоляции и дипломатического тупика, вызванного Восточным кризисом, основывалась на концепции «сильного Мухаммеда Али». Тьер понял, что в такой ситуации единственным выходом для паши было бы полное и беспрекословное принятие ультиматума европейских держав. Однако принятие этого ультиматума пашой угрожало Франции, ставшей в каком-то смысле протектором Египта, еще большим унижением, поэтому Тьер решил убедить Мухаммеда Али в его силах, в возможности и дальше сопротивляться европейскому натиску и не принимать, таким образом, условий Лондонской конвенции. Тьер старался держать в секрете свои намерения, но, как бывало уже не раз, ему не удалось этого сделать. Лорд Пальмерстон узнал о его намерениях через политических противников французского премьера. В распространении подобных слухов немаловажную роль сыграло семейство Ротшильдов, которым кризис мешал вести международную торговлю[818].

Переговоры между Гизо и Пальмерстоном по поводу подписания новой конвенции начались еще 20 июля 1840 года. По сообщениям русского посла в Лондоне Ф. И. Бруннова, главным в высказанных Гизо соображениях было то, что Франция не считает принудительные меры против Мухаммеда Али «невозможными» и не собирается защищать его от европейской интервенции[819]. Это дало основание арабским историкам утверждать, что Франция уже летом 1840 года решила бросить Мухаммеда Али на произвол судьбы[820]. В беседах с Пальмерстоном Гизо выдвинул план компромиссного решения территориального вопроса, предложив оставить за Мухаммедом Али Египет и часть Сирии[821]. Пальмерстон наотрез отказался обсуждать эти предложения и заявил, что основой территориального урегулирования может быть только условия Лондонской конвенции[822].

Несмотря на непримиримую позицию британского руководства, французское правительство продолжило делать реверансы в сторону Англии[823]. Изменилась риторика и по отношению к Турции. Воинственная нота правительства Франции, адресованная султану, так и не ушла в Константинополь[824], а Тьер заявил, что отдал приказ адмиралу Ж. Лаланду избегать конфронтации между английской и французской эскадрами в Средиземном море[825]. В то же время по просьбе французского правительства бельгийский король Леопольд I, близкий родственник королевы Виктории, завязал переписку с британским Кабинетом. От имени французского правительства он неофициально сообщил, что Франция не возражает против того, чтобы присоединиться к союзу четырех держав на основе взаимных уступок[826]. 24 июля эту же идею Гизо развил в ноте британскому правительству, в которой было отмечено, что Франция не окажет военной помощи Мухаммеду Али[827].

В конце июля 1840 года Гизо отправился во Францию, где на побережье Ламанша в королевском замке Ё встретился с Луи-Филиппом и Тьером. Совещание продолжалось несколько дней. На нем были сформулированы основные направления дальнейшей политики Франции в Восточном вопросе. О встрече в замке Ё Гизо подробно рассказал в своих мемуарах. Прежде всего он отметил, что ни король, ни Тьер на самом деле не собирались воевать, о чем Луи-Филипп заявил прямо[828]. Кроме того, в Ё были разработаны проекты, сущность которых сводилась к подключению Франции к решению ближневосточных проблем. В обмен на это Франция шла на значительные территориальные уступки за счет Мухаммеда Али.

Гизо вернулся в Лондон с пространными инструкциями своего правительства, помеченными 14 августа и включавшими в себя два проекта. В первом Франция предлагала гарантировать совместно с другими европейскими державами статус-кво на Ближнем Востоке[829]. Это означало, что Мухаммед Али получал Египет в наследственное, а Сирию в пожизненное владение; Франция же вновь становилась участницей международного соглашения. По второму проекту Франция предлагала взять на себя роль посредника между пашой и союзными державами и вести переговоры от его имени[830].

И в первом, и во втором случае державы должны были совместно гарантировать принцип целостности и независимости Османской империи[831].

Выдвигая эти проекты, Франция рассчитывала достичь двух целей — добиться Сирии для Мухаммеда Али и выйти из политической изоляции. Однако второй французский проект носил явно утопический характер, так как Турция, поддерживаемая английским правительством, не захотела вступать в прямые переговоры с Мухаммедом Али. 5 августа 1840 года, заявив о полном согласии с решениями Лондонской конвенции, Порта направила в Александрию своего представителя Рифаат бея для вручения ультиматума египетскому паше[832]. Рифаат бей прибыл туда одновременно с французским эмиссаром графом А. Валевским.

Вопрос о миссии Валевского в Египет до сих пор остается дискуссионным в исторической науке. Одни ученые считают, что французский дипломат должен был уговорить Мухаммеда Али принять ультиматум, привезенный Рифаат беем[833]. Другие, напротив, полагают, что у Валевского имелась инструкция настойчиво советовать паше отвергнуть ультиматум[834]. Так или иначе, миссия Валевского имела особое значение. По оценке современников, окончательная позиция Мухаммеда Али зависела лишь от французского эмиссара. Египетский историк М. Сабри разыскал и опубликовал текст инструкции, данной Валевскому. Там говорилось, что «французский флот обязательно помешает английскому подвергнуть бомбардировке Александрию и воспрепятствует любому вторжению европейских государств как в Египет, так и в Сирию»[835]. Отсюда следует, что Франция обещала Египту военную поддержку против союзников. Возможно, Валевский неофициально посоветовал паше принять условия Лондонской конвенции. Подобное предположение на основе своих впечатлений от бесед с Тьером высказал в письме Пальмерстону от 18 сентября британский дипломат Булвер[836]. На наш взгляд, разумное объяснение противоречивости миссии Валевского дал В. А. Георгиев: «В том, что официальная точка зрения разошлась с личным мнением Валевского, и заключается секрет его миссии, искусственно созданный французскими историками, пытавшимися обелить предательскую политику Тьера по отношению к египетскому паше»[837].

Мухаммед Али, получив официальное заверение Франции в поддержке его борьбы за Сирию, безоговорочно отверг условия, предложенные ему Рифаат беем 16 августа[838]. Консулы союзных держав попытались согласно полученным ими инструкциям отговорить Мухаммеда Али от опасной затеи, но тщетно. Паша даже отказался принять их. В то же время он не спешил обращаться за помощью к Франции, испытывая вполне обоснованные опасения, что эта помощь будет не бескорыстной. Его сын Ибрагим паша категорически возражал против официального обращения к Парижу за военной и дипломатической поддержкой. Он считал, что такая поддержка будет угрожать независимости Египта. Так, Ибрагим паша, в частности, писал отцу: «В случае войны такая огромная держава, как Франция, сможет при помощи военных кораблей и дипломатии поставить нашу страну под свой протекторат так же, как четыре державы поставили под свой протекторат Турцию»[839]. Тем не менее 26 августа 1840 года, после того как истек 10-дневный срок ультиматума, паша был вынужден обратиться к правительству Тьера с официальным письмом, в котором просил защиты[840].

15 сентября 1840 года Турция специальной декларацией объявила о начале блокады сирийского побережья[841]. После начала военных действий в Сирии восстание в Ливане вспыхнуло с новой силой. Горцы Ливана получали британское оружие и деньги для борьбы с египтянами[842]. К сентябрю британское правительство уже было готово к военным операциям.

Однако в Великобритании не поверили серьезности намерений Тьера. Догадки британского Кабинета министров очень скоро подтвердил и сам французский король, сообщивший всем европейским правительствам о своих истинных намерениях — ни в коем случае не доводить дело до войны[843].

Тем временем Адольф Тьер заверил египетского пашу в полной поддержке его претензий на Сирию. В официальном письме французского правительства, адресованном паше, говорилось: «…французский флот обязательно помешает английскому подвергнуть бомбардировке Александрию и воспрепятствует любому вторжению европейских государств, как в Египет, так и в Сирию»[844]. Это официальное письмо убедительно показывает, что Франция обещала военную поддержку Египту против союзников. Однако в действительности никакой реальной помощи от правительства Тьера египетский паша во время конфликта с европейскими державами не получил, несмотря на свои официальные обращения к французскому правительству. Как писал русский военный наблюдатель М. М. Ливен, если бы Франция помогла тогда Мухаммеду Али продовольствием и боеприпасами, все могло бы кончиться по-другому[845]. Несмотря на заверения французского Кабинета министров во всесторонней поддержке египетскому паше в случае возникновения конфликта, Кабинет Тьера не оказал никакой реальной помощи своему союзнику на Ближнем Востоке[846].

После подписания Лондонской конвенции перед Пальмерстоном стояла задача ослабления влия ния Франции на Ближнем Востоке. Он не мог допустить, чтобы Франция, прочно закрепившаяся в Египте, завоевывавшая Алжир, укрепилась бы еще и в Сирии. «Сирию мы ни за что не отдадим Луи-Филиппу», — писал лорд Пальмерстон Булверу в июле 1840 года[847]. «Франко-египетские военно-морские силы будут безраздельно господствовать в этом районе земного шара», — отмечал Пальмерстон[848]. По его мнению, только немедленная военно-морская экспедиция Великобритании сможет этому помешать. Таким образом, вопрос о начале военных действий в Сирии был решен Пальмерстоном еще в июле 1840 года[849].

Французское правительство, как уже отмечалось, все это время уповало лишь на военную мощь египетского паши. Но этим надеждам не суждено было сбыться. При первом же столкновении с европейскими силами паша наглядно продемонстрировал военную несостоятельность своей армии. Уже в сентябре Бейрут был отвоеван у египтян[850].

В период английской агрессии в отношении Египта французское правительство, несмотря на его заверения о всесторонней поддержке египетского паши в случае возникновения конфликта, не оказало никакой реальной помощи своему союзнику на Ближнем Востоке. Правительство Июльской монархии, по всей видимости, не хотело вступать в войну. Так, Тьер писал генеральному консулу в Александрии 9 октября 1840 года: «Кровожадная партия хочет войны ради самой войны. Бейрут дал им превосходный шанс. Мудрые и патриотичные люди желают мира, но, имея мало надежды на его сохранение, все еще предпочитают войну позору <…> В действительности мы не готовы. Вскоре у нас будет 489 тысяч человек, а к следующему апрелю или маю, благодаря решительным мерам, у нас будет 639 тысяч человек <…> Наш флот превосходен, но не достаточно велик; он выиграет первое сражение и проиграет последнее <…> мы можем начинать войну только в случае абсолютной необходимости»[851].

Представляется, что политика французского Кабинета министров заключалась в том, чтобы избежать войны, но одновременно и быть готовыми к ней. Политические единомышленники премьер-министра отмечали, что Франция начала бы войну, если бы того потребовали обстоятельства[852].

Столкнувшись с готовностью европейских государств привести в исполнение все статьи Лондонской конвенции, в том числе и военным путем, французское правительство пребывало в состоянии полного смятения[853]. Вскоре после получения новостей из Бейрута члены правительства по настоянию премьер-министра проголосовали (пять голосов против четырех) за принятие ноты протеста в адрес великих держав, за созыв парламента, чтобы просить у него новые кредиты, а также за то, чтобы отправить флот в Александрию на защиту Мухаммеда Али. Луи-Филипп не согласился с таким решением[854]. Однако Тьер, проведя консультации со своими сторонниками в парламенте и в печати, решил идти до конца, посчитав, что общественное мнение требует «репарации или демонстрации», и даже предложил уйти в отставку[855].

В конце концов 7 октября 1840 года компромисс между монархом и правительством был найден. Миротворцем выступил герцог де Бройль, предложивший отправить ноту британскому правительству, созвать парламент и, самое главное, направить флот в Тулон, а не в Александрию, как планировалось раньше[856]. С одной стороны, такой шаг не оскорблял чувств простых французов, а с другой — воспринимался бы за рубежом как мирная инициатива. Король неохотно, но все же согласился на предложение герцога де Бройля.

В ноте, составление которой было поручено Тьеру, отмечалось, что Франция объявит войну всем, кто попытается лишить Мухаммеда Али его вотчины — Египта. В то же время в этом документе ничего не говорилось о Сирии. Таким образом, французское правительство пошло на уступки, о которых раньше не могло быть и речи: Мухаммед Али лишался всей Сирии, то есть терял гораздо больше, чем по Лондонской конвенции, когда ему доставалась южная часть Сирии[857].

Несмотря на сложную международную ситуацию, правительство Июльской монархии надеялось, что египетский паша продолжит оказывать сопротивление европейцам в одиночку. 9 октября Тьер писал своему агенту в Александрии: «Теперь Мухаммед Али должен сражаться в Сирии до конца, главное, чтобы он продолжил там войну. Если ему это удастся, все будет спасено; если он продержится до зимы, наше перевооружение будет завершено, мы будем вести переговоры с учетом состояния наших войск и, возможно, добьемся преимущественных прав в мирном договоре»[858].

Разворачивающиеся на Ближнем Востоке события вызвали бурю негодования во Франции. Новости о десантировании в Бейруте, равно как и разрыв переговоров между султаном и пашой, вызвали «невообразимые волнения». Вся пресса поддерживала правительство. Проправительственная леволиберальная пресса потребовала от Тьера немедленных и решительных действий: «…правительство имеет наш флот и армию в своем распоряжении <…> Дайте им выбрать место и время <…> Франция ответит на континенте, если потребуется, как и в Средиземном море», — писала 3 октября газета «Сьёкль»[859]. Ситуация была как никогда взрывоопасной: «Невозможно сказать, что случится или каким будет решение правительства»[860], — отмечал Ф. Гизо. Почти все общественное мнение Франции требовало объявления войны Англии.

Когда же французскому обществу стало понятно, что войны с Англией не будет, правительство стало объектом еще более ожесточенных нападок за то, что попусту подогрело общественный интерес и практически довело до повальной истерии все французское общество.

К осени 1840 года значительно ухудшилась внутриполитическая и экономическая ситуация во Франции. На протяжении всего лета 1840 года котировки на фондовой бирже были крайне нестабильны, и деловой мир, особенно тот, который был занят торговлей с иностранными государствами, испытывал серьезные трудности из-за неопределенности и убытков и потому был недоволен политикой Тьера. Помимо этого в Париже был высок уровень безработицы, и в течение лета произошло несколько забастовок. Националистическая и революционная риторика в левой прессе имела тревожные последствия. Луи-Наполеон Бонапарт решился на высадку в Булони 6 августа, чтобы попытаться поднять там военный мятеж. Возобновилась кампания за избирательную реформу, и в связи с этим было проведено несколько банкетов, включая довольно радикальный по составу участников и призывов, звучащих на нем, в Шатильоне 31 августа 1840 года.

Вскоре после того как во Франции стало известно о нападении на Бейрут, 15 октября последовало покушение на короля. Его автором был некий рабочий по фамилии Дармэ, который на допросе бормотал что-то бессвязное о Бейруте. Позднее стало известно, что он был участником известного банкета в Шатильоне в августе того же года[861]. По всей вероятности, покушение на Луи-Филиппа было вызвано досадой за плохо скрываемое королем нежелание начинать войну, когда многие французы ее уже ожидали. Стало очевидно: возбуждение от международного кризиса сменилось возмущением, что поставило под удар саму политическую стабильность режима. Франсуа Гизо написал своему давнему и близкому другу герцогу Виктору де Бройлю, что внутриполитическая ситуация во Франции вызывает у него гораздо больше опасений, чем международная[862].

Умеренная пресса выступала за созыв парламента, который рассматривался ею скорее как единственный умиротворитель для Франции[863]. Как полагали некоторые политические наблюдатели, Луи-Филипп планировал дождаться открытия внеочередной парламентской сессии, чтобы депутаты, обвинив в сложившейся ситуации лично Тьера, поставили вопрос о его отставке и высказали бы недоверие его Кабинету. Тем самым ответственность за падение Кабинета Тьера легла бы на парламентариев[864].

Луи-Филипп, вопреки этим ожиданиям, не стал медлить. По всей видимости, повлияло существенное обстоятельство: король не имел точных гарантий того, что парламент поддержит мирный курс и не поддастся шовинистической истерии. Кроме того, в октябре 1840 года иностранными дворами до сведения Луи-Филиппа было доведено следующее требование: или Франция прекращает наращивание вооруженных сил, или другие европейские государства под напором общественного мнения своих стран (прежде всего это касалось Австрии и Пруссии) принимают военные контрмеры[865]. По-видимому, такое заявление подействовало на Луи-Филиппа отрезвляюще, и он окончательно осознал, что первоначальная бравада может иметь непоправимые последствия как для его короны, так и для спокойствия в Европе в целом. Англо-французский конфликт начал перерастать в общеевропейский, а Франция оказывалась без союзников. Поэтому 21 октября 1840 года Луи-Филипп немедленно удовлетворил просьбу Кабинета министров об отставке, поданную накануне, не дожидаясь созыва парламента[866].

Когда палаты собрались во время очередной сессии, Тьер подвергся мощной обструкции со стороны своих коллег-парламентариев, которые поддерживали новое правоцентристское большинство либералов, образовавшееся в палате депутатов и возглавляемое Ф. Гизо. Политика Тьера, как говорили некоторые недоброжелатели премьер-министра в парламенте, чуть не привела к войне, в то время как у него самого не было никакого плана действий. Недальновидные действия главного министра окрестили, по выражению Альфонса Ламартина, «Ватерлоо французской дипломатии»[867].

Многие обвиняли Тьера в том, что из-за его недальновидных действий возникла опасность настоящей войны, бурный всплеск националистических настроений во Франции, а также рост расходов на военные приготовления[868]. Критика была очень резкой. Некоторые даже считали, что это премьерство Тьера станет финальной точкой в его политической карьере, ведь, как вспоминал Ш. де Ремюза, «за последние 30–40 лет никто не подвергался такой суровой критике». Тот же Ремюза привел слова одного анонима, которые отражали мнение части французского общества: «Я надеюсь, что люди поймут, что война, революция и Тьер — это синонимы»[869].

Позднее Адольф Тьер так объяснял мотивы своих действий в период Восточного кризиса: «Я это признаю, я совершил ошибку, только одну. Я поверил, что правительство, палаты, страна были глубоко озабочены всем тем, что происходило. Я всерьез воспринял заявления палаты, тронную речь короля, доклад комиссии. Я занялся Восточным вопросом, будучи глубоко опечаленным. Но я вернулся к этому вопросу, потому что я верил, что после трижды взятых обязательств нельзя безбоязненно пятиться назад (пасовать). Вовсе не ради Сирии или Египта я с жаром принялся за работу, но только ради чести (honneur) страны. Я подумал, что после изъявления вашей воли по бельгийскому, итальянскому и испанскому вопросам <…> вы сделаете то же самое по Восточному вопросу <…> влияние Франции было глубоко скомпрометировано. Не из-за Сирии, не из-за Египта я подвергал страну большой опасности»[870], — заявил Тьер 25 февраля 1841 года.

В результате Восточного кризиса 1839–1841 годов Мухаммед Али сохранил за собой лишь Египет и обязался платить ежегодную дань турецкому султану. Территориальные изменения были зафиксированы представителями всех великих держав (Великобритании, России, Австрии, Пруссии и Франции) и Турцией в июле 1841 года в Лондоне.

Новый министр иностранных дел Франции Франсуа Гизо, бывший посол в Лондоне, взял курс на умиротворение, и ему удалось постепенно смягчить ситуацию. Гизо вместе с британским лордом Абердином, сменившим Пальмерстона на посту главы внешнеполитического ведомства Великобритании[871], провозгласили «сердечное согласие», установившееся в отношениях двух стран.

Восточный кризис 1839–1841 годов существенно повлиял на взгляды самого Тьера и его отношение к возможности союза с Великобританией. В отличие от Гизо, в 1840–1841 годы считавшего, что союз Франции и Англии только упрочился в результате подключения Франции к Лондонской конвенции 1841 года по Восточному вопросу, Тьер, напротив, утверждал, что как раз в это время этот союз был полностью похоронен: «Поскольку у Англии был свой интерес в Средиземноморье, она оставила союз, продлившийся десять лет (имеется в виду союз с Францией. — Примеч. И.И.)»[872], — произнес он 25 февраля 1841 года. Тьер был убежден, что не существует вечных союзов. «Народы меняют союзы, следуя своим интересам»[873], — сказал он в парламенте еще 1 июня 1836 года.

Как Тьер объяснял позднее, союз с Англией был необходим, потому что не было возможностей для образования другого союза. Так, 20 января 1842 года он заявил, что «я хотел союза с Англией только из-за невозможности союза с Россией, которая всегда занимала противоположную позицию и по серьезным, и по второстепенным вопросам»[874]. Поскольку Пруссия, по мнению Тьера, ориентировалась на Россию, с ней также невозможно было организовать союз[875]. Оставалось ориентироваться на Великобританию, чтобы не оказаться в дипломатической изоляции.

Оценивая дипломатическую деятельность Тьера, прежде всего следует отметить, что он еще больше осложнил ситуацию, в которой находилась французская дипломатия к моменту его прихода к власти.

Отказавшись идти на компромисс на переговорах весной 1840 года, он не воспользовался благоприятной возможностью извлечь определенные дивиденды для Франции и ее протеже — Египта. Политика французского Кабинета министров представляла собой авантюру, основанную на вере в свое политическое превосходство над другими; в частности, не были учтены соответствующие качества Пальмерстона, оказавшегося высококлассным игроком, информированным и дальновидным политиком. Непонятно, на что рассчитывал Тьер, противопоставляя Францию практически всей Европе и России с Турцией. Даже тогда, когда ошибки французской дипломатии стали очевидными, он продолжал проводить прежний курс, проявляя завидное упрямство и бескомпромиссность, убежденный в том, что французские угрозы должны подействовать на «концерт» европейских держав. Чем это было вызвано? Политической близорукостью Тьера, его догматизмом, безграничной верой в придуманные им же истины, которые, кстати, не раз опровергала практика. Как верно подметил его политический соратник Ш. Ремюза, работавший с Тьером в министерстве 1840 года, он «не понимал того, чего не видел сам, и сопротивлялся всем идеям, которые не соответствовали его логической схеме»[876]. Искусный спорщик и превосходный оратор, Тьер оказался плохим переговорщиком.

Однако он являлся всего лишь продолжателем прежнего курса французской политики на Востоке. Его позиция практически ничем не отличалась от той, которую занимала Июльская монархия при бывшем главе Министерства иностранных дел маршале Сульте и короле Луи-Филиппе, в действительности заправлявшем всеми внешнеполитическими делами. Ближневосточный курс Франции при Сульте и Тьере базировался на затягивании переговоров, стремлении не принимать какого-либо конкретного решения по Восточному вопросу, чтобы тем самым дать возможность египетскому паше напрямую провести переговоры с турецким султаном, минуя европейских посредников. Такая стратегия, по нашему мнению, была единственно правильной для французского правительства, надеявшегося на благоприятный исход переговоров паши и султана. Ошибкой продолжателя политики Сульта было то, что он вовремя не остановился. Французское правительство, как могло, тянуло время еще с 1839 года, но египетский паша так и не извлек выгоды из французских проволочек. Следовало вовремя принять условия Лондонской конвенции, которые были согласованы всеми остальными европейскими Кабинетами. Безосновательно отвергнув эти условия, Франция оказалась в дипломатической изоляции.

Вместе с тем неправильно было бы говорить об односторонней ответственности Тьера за дипломатический провал Франции в 1840 году. Он не имел постоянной поддержки в парламенте, и своим министерским креслом был обязан только королю, а не парламенту. Соответственно, продолжительность его власти напрямую зависела от короля. Луи-Филипп, всегда живо интересовавшийся внешней политикой, имел очень большое влияние на принятие внешнеполитических решений, и поэтому ответственность за углубление Восточного кризиса лежит не только на Тьере, его Кабинете министров, но и на короле Франции. Тем более что, как уже отмечалось, сразу же после принятия Лондонской конвенции 1840 года Луи-Филипп долго совещался в замке Ё по восточной проблеме с Тьером и Гизо, специально приехавшим из Лондона. Если напористый Тьер мог дезинформировать короля относительно планов англичан (хотя Луи-Филипп свободно читал депеши французских послов за рубежом — такая практика сложилась еще в 1836 году, а с некоторыми даже вел частную переписку), то миролюбивый и не склонный к авантюрам Гизо, несомненно, мог лично сообщить Луи-Филиппу все свои соображения и повлиять на него.

Эта встреча, напомним, состоялась в августе, еще до начала — или, точнее, в самом начале — шовинистической истерии, развязанной во Франции. С августа до октября, когда Тьера отправили в отставку, прошло немало времени. Однако Луи-Филипп медлил с отставкой премьера, поскольку ему это было выгодно. Не стоит сбрасывать со счетов и то обстоятельство, что, если бы король не был так болтлив и не разглашал важные государственные тайны, касавшиеся этого дела, то кризис мог бы быть менее ощутимым для французской дипломатии.

Луи-Филипп, который полностью одобрял проводимую его правительством политику, таким образом, ответственен за эскалацию Восточного кризиса ничуть не меньше, чем его Кабинет министров. Чтобы поддерживать собственную популярность, он так же, как и Тьер, подыгрывал общественному мнению[877]. Поэтому неверно было бы считать, что французский король поддался общественным настроениям, как полагают некоторые российские исследователи[878]. Своими публичными речами Луи-Филипп постоянно подогревал эти настроения[879]. В общем позиции Луи-Филиппа и Кабинета Тьера существенно не различались. В действительности в 1840 году Тьер блефовал. Не отрицая возможности войны, он считал своей задачей оттянуть ее начало, и в этом заключался главный смысл позиции Министерства иностранных дел Франции во время Восточного кризиса 1839–1841 годов.

Не стоит забывать и о роли Пальмерстона в эскалации англо-французского противостояния в 1840 году, в период Восточного кризиса, и, как следствие, всего ближневосточного конфликта с участием европейских держав. Глава Форин Оффиса, не желая уступать Франции, проявил не меньшую неуступчивость в этом конфликте, чем Тьер.

Прежняя «успешная» координация действий между Пальмерстоном и Сультом, как охарактеризовал ее французский исследователь Ш. Путас[880], осуществлялась за счет того, что французский Кабинет, по сути, шел на односторонние уступки, плелся в хвосте британской дипломатии. Тьер отверг такой подход, позиционируя Францию как равного Великобритании партнера, а не второстепенную державу, и стал проводить более независимый от нее внешнеполитический курс. Деятельность Тьера на посту министра иностранных дел продемонстрировала иллюзорность «сердечного согласия» — тесного союза Великобритании и Франции, основанного на общности их политического строя. Резкая смена отношения французского Кабинета министров к Великобритании, готовность воевать с ней свидетельствуют о глубоком разочаровании французского премьер-министра в англо-французском союзе, нежелании ориентироваться на Великобританию.

Успех Пальмерстона был обусловлен тем, что он, в отличие от своего менее удачливого и менее предусмотрительного коллеги, сумел перетянуть на свою сторону не только Российскую империю, но также и Австрию и Пруссию. Поражение Франции и лично ее премьер-министра объясняется тем, что в 1840 году при решении Восточного вопроса Тьер брал в расчет только Великобританию, отказавшись от проведения прямых переговоров с Австрией и Пруссией. Если бы Франция с большим вниманием отнеслась к позиции Австрии и Пруссии и вела интенсивные дипломатические консультации прежде всего с ними, то эскалацию конфликта можно было бы отсрочить и тем самым дать дополнительное время Мухаммеду Али для его переговоров с султаном.

Выбор Великобритании — постоянного соперника Франции в Средиземноморье в XIX веке — в качестве главного партнера на переговорах и игнорирование других стран стоили Франции очень дорого. В ходе Восточного кризиса Великобритании удалось подорвать французское влияние и усилить свое экономическое и политическое проникновение в Сирию и Ливан. Кроме того, ее позиции значительно окрепли и в самом Египте. Сведя к минимуму власть Мухаммеда Али в Египте, Великобритания похоронила проект создания великой арабской империи под покровительством Франции.

Вместе с тем обострение международного конфликта способствовало усилению французской армии и флота, чему активно содействовал Тьер. Именно при его правительстве в 1840 году французский военный флот был доведен до девятнадцати линейных кораблей — столько же линейных кораблей насчитывалось в британской Средиземноморской эскадре. При этом следует учитывать, что корабли ВМФ Франции превосходили свои британские аналоги по мощи артиллерии. Кроме того, Тьер по-настоящему напомнил французам о позабытом величии Франции, что отразилось в том числе в переименовании в ноябре 1840 года нескольких строящихся линейных кораблей: «Бусентар» стал «Ваграмом», «Диомед» — «Тильзитом», «Эоль» — «Эйлау», «Аякс»— «Аустерлицем», а «Ахиллес» — «Бреслау»[881].

Адольф Тьер никогда не был профессиональным востоковедом, ученым-эрудитом, но он в качестве политического деятеля продолжил традиционалистский курс французской монархии в делах Востока. Как вспоминал Тьер, его политика в 30– 40-е годы продолжала традиции, заложенные Людовиком IX Святым и Людовиком XIV и продолженные при Наполеоне I, который сформировал в начале XIX века (во время египетского похода 1798–1801 годов) основы франко-египетского сотрудничества. Тьер подчеркивал в своих речах, что Египет был зоной французских интересов еще при Людовике IX Святом в XIII веке[882]. Тьер интересовался Востоком как минимум потому, что старался во всем подражать своему кумиру — Наполеону I. Неслучайно он в конце 1839 года, накануне второго Восточного кризиса 1839–1841 годов, занялся написанием «Истории Консульства и Империи», в которой прославлял деяния Наполеона I и выступал апологетом его военных завоевательных походов. Возможно, слепое стремление обеспечить Франции престиж сыграло с Тьером злую шутку — Франция в начале 40-х годов XIX века объективно не располагала возможностями для противодействия английским амбициям в ближневосточном регионе. В то же время в период кризиса Тьер привлек внимание французов к проблемам состояния французской армии и, главное, военного флота, который впоследствии стал залогом успешной колониальной политики Франции во второй половине XIX века. И это, безусловно, заслуга Тьера и его, на первый взгляд, не продуманной политики в период второго Восточного кризиса.

§ 6. Оппозиционер

После своей отставки А. Тьер был вынужден постоянно защищать политику, проводимую его министерством в 1840 году. Поэтому его основное внимание в первой половине 40-х годов XIX века было приковано к внешней политике, которую проводил Ф. Гизо, сменивший Тьера на посту главы Министерства иностранных дел Франции. 20 января 1842 года Тьер выступил с критикой Гизо по вопросу об окончательном урегулировании Восточного кризиса, утверждая, что «сегодня паша Египта больше не нуждается в Вас, он стал союзником англичан»[883]. В этой речи Тьер так раскрывал разницу между внешней политикой, проводимой его министерством в 1840 году, и внешней политикой Ф. Гизо: внешнеполитический курс Тьера, по его собственным словам, должен был вернуть «величие Франции», а политика Гизо «даст Вам мир, везде и всегда», но не придаст величия[884].

С 1841 по 1844 год министерство Сульта — Гизо продолжило «политику уступок» по отношению к Великобритании. Во многих случаях Франция шла в русле британской политики. Например, английское правительство выступало против создания франко-бельгийского таможенного союза и в итоге добилось отказа Франции его создавать.

В письме к Тьеру депутат Проспер Дювержье де Оран сетовал на «тупость нашей дипломатии». Он писал: «…если такая ситуация продолжится, с этим правлением Франция превратится во второстепенную державу, и это разрушит институты, за которые мы боролись пятнадцать лет»[885].

Критика внешней политики, проводимой Гизо, продолжилась в январе 1844 года. Единым фронтом против Гизо выступили Луи-Матье Моле, Камиль де Монталиве, Альфонс Ламартин, Александр Огюст Ледрю-Роллен и Адольф Тьер[886]. Поводом послужило так называемое дело Притчарда. Суть его заключалась в следующем: на Таити британский агент призывал местное население восстать против своих протекторов — французов. Жители острова Таити так и поступили. Французы сумели подавить волнения и арестовали англичанина Притчарда, но британцы потребовали от французского правительства денежной компенсации за недопустимое обращение с британским подданным. Франсуа Гизо согласился на требования англичан, но такое поведение главы МИД Франции возмутило и правых, и левых в самой Франции. Гизо также объявил, что адмирал Пети-Тюар, который пресек волнения в Таити и арестовал их главного зачинщика — Притчарда, превысил свои полномочия. Тьер, напротив, вступился за адмирала. Французский адмирал действовал в национальных интересах, подчеркивал Тьер в своей речи[887]. Тьер также заметил, что «дело Таити — серьезная ошибка в нашей политике, для нашей национальной гордости, для нас как морской державы»[888].

В 1844 году между Тьером и Гизо завязалась острая полемика. Тьер развил тезис депутата Адольфа Бийо, утверждавшего, что союз с Англией больше не может быть таким же эффективным, каким он был с 1830 по 1840 год. «Мы были союзниками Англии с 1830 по 1836 год. С 1836 по 1840 год этот союз постепенно распадался. Наконец, он распался. В 1844 году мы снова создаем союз»[889]. Какие преимущества французы получат от этого союза и на какие уступки придется пойти для его достижения — с этих вопросов Тьер начал свою речь[890].

Он отметил, что обстоятельства заставили пойти на союз с Англией в 1830 году. Из-за схожести политических систем Англия проявила интерес к революции во Франции. Благодаря этому стал возможен «англо-французский союз», считал Тьер в 1844 году. Когда к власти в Англии пришли тори, Франция и Англия, по его мнению, полностью разделяли общие цели и задачи в международных отношениях. Бельгия, Польша, Италия (проблема оккупации Анконы, требование либеральных реформ в итальянских государствах), Испания, Константинополь (общее неодобрение российского присутствия там) — по всем этим направлениям Англия и Франция занимали общие позиции, именно так считал Тьер[891].

Однако с приходом к власти в Англии партии вигов в 1836 году ситуация кардинальным образом поменялась. Министерство вигов было настроено более враждебно по отношению к Франции, добавлял Тьер (так думали и многие депутаты от оппозиции). Причину такого отношения вигов к Франции он видел в том, что «на фоне общей предприимчивости англичан» (неслучайно вся мировая торговля держалась на них), партия вигов была «еще более предприимчивой», и потому она «с еще большим остервенением» должна была следить за успехами французской внешней политики, указывал Тьер. В итоге возникли существенные разногласия между Англией и Францией по Испании, Италии и Бельгии. Тьер в своей речи заметил, что с 1836 по 1840 год французскую дипломатию из-за ее ориентации на союз с Англией преследовали постоянные провалы, и как финальный итог — политика Франции на Востоке. Интересы, которые объединяли две страны в течение этого периода, сменились серьезными противоречиями, подвел итог политик.

Адольф Тьер не соглашался с утверждением правительства Сульта — Гизо, что подключение Франции к Лондонской конвенции по проливам 1 июля 1841 года значительно улучшило англо-французские отношения. Также он подчеркивал, что речь должна была идти о союзе (alliance) с Англией (как это было до правительства Сульта — Гизо), а не о «сердечном согласии» (entente cordiale), на котором настаивал глава МИД Франции Ф. Гизо. «Говорят, что сердечный союз установлен в Испании, на Востоке, даже в Океании и в Китае»[892], — этими словами Тьер начал анализ состояния англо-французских отношений в 40-е годы XIX века. Перед собравшимися парламентариями он поставил три ключевых вопроса: во-первых, являлся ли союз с Англией гарантией мира, как это было в первые годы Июльской монархии? Во-вторых, мог ли этот союз быть прочным? В-третьих, на какие уступки необходимо было пойти французской стороне?

Тьер в 1844 году не считал, что англо-французский союз являлся гарантией мира для Франции. По его мнению, ситуация в мире в 1844 году существенно отличалась от той, что была в 1830 году. Пруссия и Австрия, считал Тьер, не хотели войны точно так же, как и Россия, главной проблемой которой оставалась Польша, поэтому он был убежден, что Франции не следовало бояться войны. Тьер отмечал, что в 1844 году у Франции и Англии уже не было общих интересов в Европе и на Ближнем Востоке.

Бельгийский и испанский вопросы (территориальное урегулирование в Бельгии и борьба с абсолютизмом в Испании) больше не объединяли две европейские державы. Вопрос по Бельгии был к тому времени решен — заключен соответствующий договор между Бельгией и Голландией, уладивший все спорные вопросы. Тьер резонно замечал, что в 40-е годы XIX века в этом регионе у двух стран оставались только торговые интересы. При отсутствии территориального вопроса, оставался один единственный спор — кто станет главным торговым партнером Бельгии: Германия, Англия или Франция. В данном случае расхождения интересов у Франции и Англии были очевидны[893].

В Испании французские и английские интересы также разошлись. По мнению Тьера, на Пиренеях две страны объединяла опасность испанской и португальской революций при Доне Карлосе и Доне Мигеле соответственно. На Пиренейском полуострове вопрос был решен так же, как и в Бельгии, — Дон Карлос и Дон Мигель были повержены, и опасность революций перестала существовать. Тьер считал, что в Испании оставался только вопрос о влиянии, сводящийся к проблеме «испанских браков», а торговые интересы Англии и Франции примирить было невозможно[894].

Тьер считал, что на Ближнем Востоке также шла борьба между Англией и Францией. Чтобы пойти на союз с Англией, нужно отказаться от своего влияния на Востоке, которое некогда было «уникальным» (Тьер в своем выступлении не преминул вспомнить эпоху Людовика XIV и даже Людовика IX Святого). Но в таком случае почему французы должны разделять влияние с Англией, вопрошал Тьер. Союз с Англией невыгоден Франции на Востоке. Политик сделал вывод, что к 1844 году «союз с Англией не может быть эффективен, как это было прежде»[895]. Причина проста: в Англии сменилось правительство и общих интересов уже нет. Следует отметить, что Тьер на самом деле считал, что изменение состава правительства может повлечь за собой кардинальную смену внешнеполитического курса страны. «Нет, я не противник союза с Англией, я никогда не был противником такого союза; но после 1836 года союз умер…» — заключил он[896].

Таким образом, расхождения между Тьером и Гизо по вопросу о жизнеспособности англо-французского союза были кардинальными.

Во второй половине 40-х годов XIX века крупной проблемой международных отношений стали так называемые испанские браки. Маршал Бальдомеро Эспартеро, управлявший Испанией в течение трех лет в качестве регента, был низвергнут в 1844 году, а кортесы объявили молодую королеву Изабеллу, которой только исполнилось 12 лет, совершеннолетней. Проблема выбора пары для испанской королевы и ее сестры стала ключевой для французской и британской дипломатий.

В Великобритании хотели, чтобы супругом взошедшей на испанский трон Изабеллы II стал родственник английской королевы Леопольд Саксен-Кобургский, а во Франции, напротив, выступали против этой инициативы и желали, чтобы мужем младшей сестры Изабеллы II стал герцог Монпансье — сын Луи-Филиппа. Лорд Пальмерстон, вернувшийся на пост руководителя внешнеполитического ведомства Великобритании в 1846 году, не хотел идти на компромиссы с французской стороной. В конце концов, Франсуа Гизо без каких-либо согласований с английским правительством через своего посла в Мадриде договорился о свадьбе королевы Изабеллы II с ее двоюродным братом герцогом Кадисским, а сестры Изабеллы II — с герцогом Монпансье.

Французские инициативы вызвали бурное негодование и протесты в Англии. Если кандидатуру мужа королевы французам и англичанам все-таки удалось оговорить путем взаимных уступок, то британское правительство выступало категорически против свадьбы ее сестры на французском принце. Однако свадьбы были сыграны, а отношения между Англией и Францией заметно ухудшились.

Четвертого февраля 1847 года А. Тьер вышел на трибуну, чтобы подвергнуть резкой критике политику правительства в отношении «испанских браков». В этом деле он занял сторону Г. Пальмерстона и английского правительства. Думается, что такое решение было продиктовано исключительно внутриполитической борьбой и стремлением обвинить правительство Ф. Гизо в значительном ухудшении англо-французских отношений, тогда как идея сближения с Великобританией была все еще популярна во французской политической элите. В данном случае можно провести параллель с критикой Тьером внешней политики правительства Л.-М. Моле в 1836–1839 годы, когда он, в частности, произнес: «Что вы сделали с английским союзом?».

По мнению Тьера, именно «недальновидные действия Гизо» подвергали «союз с Англией» большой опасности, потому что с момента заключения «испанских браков» подписанный еще в 1834 году договор о Четверном союзе полностью прекратил свое существование. «Отныне каждая страна поддерживала в Испании свою партию <…> Это очень опасно»[897], — резюмировал Тьер. Либерал также отмечал, что эти браки были крайне преждевременными и политически бесполезными для Франции.

В действительности Тьер был не прав, когда говорил, что «испанские браки» таили в себе опасность для англо-французского союза, потому что этого союза на самом деле никогда не существовало. Подобные его высказывания можно объяснить только политической борьбой, тем более что сам он в период с 1840 по 1846 год доказывал обратное — что союз с Англией бесперспективен и что «после 1836 года этот союз умер»[898]. Что касается Четверного союза 1834 года, то, на наш взгляд, он прекратил свое существование не в 1846 году, как утверждал Тьер, а в 1836 году, когда вместо совместной защиты умеренно либерального правительства Марии Кристины британское правительство в одностороннем порядке стало поддерживать левых радикалов в Испании. Тьер был прав, когда говорил, что «испанские браки» были абсолютно бесполезны для Франции, что и подтвердилось уже в 1847 году. Они не сыграли никакой положительной роли для укрепления франко-испанских отношений и серьезно ухудшили англо-французские отношения.

Тьер был убежден, что французская корона и правительство Сульта — Гизо подменили интересы Франции в Испании интересами Орлеанской династии. Интерес Франции в Испании, по убеждению политика, заключался в постоянном сохранении мира на Пиренеях, в том, чтобы не пришлось одновременно сражаться на два фронта — на Рейне и на Пиренеях. Признание и защита либеральной революции в Испании — еще один интерес Франции в Испании, по мнению Тьера. Но французское правительство подменило эти внешнеполитические задачи Июльской монархии принципом семейного родства между французским и испанским королевскими домами. По убеждению Тьера, принцип семейного родства был очень хрупким для сохранения международной стабильности и вызывал постоянные беспокойства в европейских Кабинетах.

На наш взгляд, А. Тьер был прав, критически оценивая проблему «испанских браков» и ее итоги для Франции. Однако сложно согласиться с его утверждением, что «испанские браки» могли спровоцировать войну с Францией, тем более франко-испанскую войну. К тому же он не прояснил, с кем могла воевать Франция на Пиренеях — с Испанией или Великобританией.

Французское и английское правительства все больше отдалялись друг от друга. Не желая оказаться в международной изоляции, Франсуа Гизо переориентировался на сближение с континентальными державами — Австрией Меттерниха и с Россией Николая I. Но этот курс был заявлен тогда, когда многие французские либералы стали выступать против союза с абсолютистскими правительствами. Такой позиции в немалой степени способствовало насильственное присоединение Кракова к Австрийской империи, с которым в 1846 году примирилось правительство Гизо. Захват вольного города Кракова был, между прочим, прямым нарушением Венского договора 1815 года.

Как и Адольф Тьер, Франсуа Гизо считал, что интересы Франции распространялись на такие страны, как Испания, Северная Италия, Швейцария и Бельгия, которые по его образному замечанию образовывали «пояс» Франции[899]. Поэтому представляется вполне логичным, что после заключения «испанских браков» и обеспечения французских интересов в Испании, министр иностранных дел Июльской монархии Ф. Гизо уделил особое внимание политическим процессам в Италии и Швейцарии — странах, граничивших с Францией. Поэтому Италия и Швейцария заняли центральное место во французской внешней политике в последние годы существования режима Июльской монархии.

В июне 1846 года умер Папа Григорий XVI — глава небольшого по размерам Папского государства, и его место занял Пий IX. По воспоминаниям Гизо, эти события «вызвали огромный энтузиазм не только в Риме, но и повсюду в Италии, во Франции, в других европейских странах»[900]. Дело в том, что Папа Григорий XVI (1765–1846) был крайним реакционером и противником любых реформ, а в 1832 году он даже опубликовал энциклику «Mirari vos», в которой осудил доктрину либерализма. Вместе с тем Папское государство остро нуждалось в проведении политических преобразований, и поэтому с приходом нового Папы в европейском обществе связывались большие надежды.

Франсуа Гизо был в числе тех европейских политиков, кто отчетливо понимал необходимость скорейшего проведения политических реформ в Папском государстве. Будучи крупным историком, политик Гизо попытался проанализировать причины исторического отставания Папского государства в вопросах общественно-политического развития. В своих мемуарах Гизо отмечал, что Папское правительство с конца XVII и на протяжении всего XVIII века находилось вне русла европейской цивилизации. Папство постоянно пыталось уклониться от назревшей проблемы, оно стало «рутинным и робким». Гизо считал, что в итальянском обществе появилась потребность в оживлении промышленности и торговли, укреплении международных связей, в большей свободе и открытости общества. Однако Папское правительство боялось всего нового и никак не уживалось с итальянским обществом. В результате, полагал Гизо, папство оказалось оторванным от общества, чуждым ему, и потеряло всякий авторитет[901].

По мнению Гизо, перед понтификом стояли поистине грандиозные задачи. Прежде всего ему необходимо было преодолеть сопротивление старого государственного аппарата и создать новую администрацию в своем государстве. Поэтому миссию французского правительства Гизо видел в поддержке понтифика в его предстоявшей реформаторской работе. Помочь Папе Гизо поручил французскому послу в Риме Пеллегрино Росси, хорошо знавшему обстановку в Италии и исполняющему обязанности посла в этой стране с 1845 года. Как отмечалось во французском либеральном издании «Ревю де дё Монд», «никто лучше Росси не сможет помочь понтифику проводить политику поистине итальянскую»[902]. Действительно, Росси был очень благожелательно настроен к Пию IX (неслучайно после крушения Июльской монархии Росси остался в Италии и в сентябре 1848 года стал первым министром Пия IX) и в то же время пользовался полным доверием Ф. Гизо. Подтверждением тому служит дипломатическая депеша Гизо к Росси, датированная июнем 1846 года: «Делайте то, что Вы считаете нужным, используйте те средства, которые Вы находите полезными. Цель нашей политики Вам хорошо известна»[903].

Принимая поздравления дипломатического корпуса после своего избрания, Папа Пий IX не только обратился с речью к французскому послу, но даже пожал ему руку. Этим он как бы выражал свою благодарность Франции за участие, с которым она отнеслась к его избранию. В ходе состоявшейся встречи с французским послом понтифик начертал план реформ в Папском государстве, который он считал необходимым осуществить в ближайшее время. Так, во-первых, он решил положить конец многочисленным злоупотреблениям в государственном аппарате, во-вторых, провести ряд мер с целью оживления финансов и торговли в стране и, в-третьих, заменить дорогостоящую швейцарскую гвардию национальной. Французский посол с одобрением и пониманием отнесся ко всем проектам понтифика.

Ф. Гизо одобрил первые шаги Папы Римского на политическом поприще и, прежде всего, объявленную им политическую амнистию. Французский министр отмечал, что этот акт произвел сильное впечатление повсюду, в том числе и во Франции.

В амнистии видели залог других прогрессивных начинаний Папы во всех областях итальянского общества[904].

Однако в дальнейшем понтифику пришлось столкнуться с жесткой борьбой старого государственного аппарата, что вызвало колебания и нерешительность Папы в продолжении проведения реформ в стране. «Промедление со стороны правительства, — сообщалось в донесениях Росси, — раздражает одних и воодушевляет других, положение Папы становится шатким»[905]. Французский посол считал, что только быстрота и последовательность могли обеспечить успех Папы в его реформаторской деятельности, а проволочки неминуемо привели бы к полной потере его популярности. Лишившись поддержки народа, понтифик не смог бы противостоять сопротивлению старого государственного аппарата. «Страна ждет, но с решительным нетерпением»[906], — писал Росси Гизо.

Последующие депеши французского посла были проникнуты еще большей озабоченностью и тревогой. Так, Росси сообщал: «В Италии увеличивается количество выпускаемых газет, проводятся собрания. Народ и его вожди действуют с решительностью и быстротой, которых так не хватает правительству понтифика. В Папском государстве организовываются две партии: либеральная (умеренная) и радикальная, в то время как правительство ничего не может организовать»[907]. Посол считал, что для успешного проведения реформ правительству понтифика необходимо было объединиться с «умеренными» и создать крепкую консервативную партию в стране.

Франсуа Гизо также был убежден в том, что только опираясь на умеренных или консерваторов Святой Престол смог бы преодолеть многочисленные трудности на пути реформирования общества. «В этот поворотный момент судьба Италии зависит от того, какая партия одержит верх: ретрограды, умеренные или радикалы (революционеры). Опасность заключается в том, что радикалы способны привести страну к катастрофе, смутам и потрясениям. И только умеренные или консерваторы, объединившись, смогут создать крепкую партию — костяк общества, способную провести необходимые реформы и отвести общество от катастрофы. Но эти здоровые силы общества еще должны объединиться, партию еще необходимо создавать»[908], — считал французский министр.

Формирование активного правительства Гизо назвал ключевой проблемой, которую предстояло решить понтифику. Для этого, по словам министра, необходимы были опыт и смелость. Как опытный министр, Гизо советовал Пию IX проводить консервативную политику. «Мы — решительные консерваторы. Именно потому, что Франция прошла через революционные потрясения, французское правительство чувствует особую ответственность за установление в обществе порядка, соблюдение законов, принципов, уважение традиций, власти — всего того, что обеспечивает стабильность общества»[909], — сообщалось в очередной депеше министра своему послу в Италии. Под консервативной политикой Гизо понимал проведение умеренных реформ в стране. Помимо того что эти реформы следовало провести как можно скорее, Гизо также рекомендовал понтифику четко определить ту грань, за которую не следовало переступать в реформировании общества, ибо в противном случае катастрофа была бы неизбежной. В этом министр видел «искусство управления» обществом.

За год пребывания у власти Пий IX добился некоторых успехов в реформировании итальянского общества. Так, была организована гражданская гвардия, определены компетенции различных департаментов, опубликован бюджет на 1846 год, учрежден Римский муниципалитет. Правительство понтифика предоставило прессе большую свободу, отменило цензуру, приняло декрет о железных дорогах, провело либерализацию таможенных тарифов. Кроме того, были созданы комиссии, рассматривавшие вопросы по исправлению злоупотреблений юридического характера, открыты больницы в крупных городах Италии. Все эти реформы получили одобрение и поддержку Гизо. В успешном проведении первых реформ в Италии французский министр не без оснований видел заслугу своего Кабинета министров[910].

В ноябре 1847 года Пий IX торжественно открыл первое заседание палаты депутатов. Однако в речи перед депутатами понтифик подчеркнул, что этому политическому органу отводится только консультативная функция, и заявил, что к нарушителям установленного порядка будут применяться репрессивные меры. Через месяц стало понятно, что вся полнота власти в итальянском государстве так и осталась в руках духовенства.

Пеллегрино Росси неоднократно высказывал мнение о необходимости привлечения светской власти к управлению государственными делами. По мнению посла, Военное министерство и Министерство финансов, например, могли возглавить светские министры, которые стали бы связующим звеном между Папой и палатой депутатов. Французский посол считал, что введение светского элемента в управление государственными делами являлось действенным средством для того, чтобы изолировать возмутителей спокойствия и лишить их всякого влияния в стране. Гизо полностью разделял позицию своего дипломата.

Существенным недостатком всех предпринятых понтификом внутренних преобразований являлась медлительность в осуществлении задуманных реформ. Яркими примерами служит затягивание с открытием сессии палаты депутатов и организация гражданской гвардии, которая произошла в результате народного восстания, а не реформаторских усилий Пия IX, который, напротив, откладывал ее создание. Гизо по этому поводу писал: «Необходимо, чтобы Папа решился, наконец, произвести все необходимые реформы, довести их до конца, и затем вернуться к отправлению своих обыденных обязанностей согласно установленным законам»[911]. В то же время Гизо считал, что в независимых итальянских государствах только правитель определяет, какие реформы и в какой мере он должен проводить. По мысли Гизо, каждый правитель должен принимать решения самостоятельно, без какого-либо давления извне. «Вот вся цель нашей политики. Только такая политика соответствует интересам Франции, является единственно хорошей и достойной ее. Я провожу эту политику изо дня в день. Я не ищу успеха у публики, не раздуваю газетной шумихи, не тешу свое тщеславие. Я прилагаю все усилия к тому, чтобы эффективно вести межправительственные переговоры, не посвящая общественность в детали с тем, чтобы не повредить делу»[912], — объяснял Гизо.

Политическая ситуация в Папском государстве обострилась в июле 1847 года: под предлогом защиты интересов Австрийской империи канцлер Меттерних приказал ввести войска численностью 25 000 человек на территорию, граничащую с государством понтифика. Небольшие города Италии были заняты австрийскими войсками. Гарнизон крепости Феррары был усилен до такой степени, что комендант заявил, что у него не было больше места для размещения дополнительных войск. Французский посол Росси не исключал того, что этот шаг австрийского правительства мог быть воспринят итальянцами как открытая интервенция[913].

В августе того же года Пий IX обратился к французскому правительству с просьбой защитить, в случае необходимости, Святой Престол силами французской эскадры, базировавшейся близ Неаполя. Пеллегрино Росси поддержал эту идею. По мнению французского посла, присутствие французской эскадры у берегов Италии сдерживало бы экстремистские партии, ободрило бы «умеренных» и явилось бы гарантией безопасности для правительства понтифика. Кроме того, по словам Росси, «это соответствовало интересам и достоинству Франции». Гизо отдал соответствующий приказ принцу де Жуанвилю, командовавшему военно-морскими силами Франции.

Решение министра иностранных дел Июльской монархии вызвало бурную реакцию во французском обществе. В адрес французского правительства вскоре посыпались обвинения в том, что дислоцировавшаяся у берегов Италии эскадра предназначалась для защиты интересов абсолютизма, а сам министр Гизо, как писала французская пресса того времени, якобы даже вел секретные переговоры с канцлером К. Меттернихом, желая породнить королевский дом французских Орлеанов с австрийскими Габсбургами. Гизо в этот период критиковали за чрезмерную пассивность и представители королевского дома Франции, например принц де Жуанвиль. Гизо пришлось оправдываться в своих действиях. Министр предоставил принцу многочисленные депеши и свою частную переписку с представителями Франции в Риме, Флоренции, Неаполе, Турине и Вене.

Гизо убеждал принца де Жуанвиля в том, что французское правительство всегда было сторонником проведения умеренных реформ в Италии. «Мы за разумный и постепенный прогресс, за либеральную политику, которая только одна и способна принести благо итальянскому народу и народам соседних государств. И пусть политика французского правительства не пользуется поддержкой в Италии. Меня это вовсе не удивляет. Итальянцы хотели бы совсем другого: они хотели бы, чтобы Франция предоставила в их распоряжение материальные и людские ресурсы, чтобы с помощью французского оружия изгнать австрийцев с итальянской земли и учредить представительное правительство»[914], — писал министр. Таким образом, он считал недопустимым, чтобы Франция участвовала в изгнании австрийцев из Италии.

Гизо, действительно, в это время вел переговоры с Меттернихом, но совершенно не для того, чтобы породнить королевские фамилии. Целью переговоров являлся отвод австрийских войск из Феррары. Гизо считал, что если бы переговоры стали достоянием гласности, это вызвало бы бурю восторга у итальянцев, но привело бы фактически к разрыву отношений между Францией и Австрией. По словам министра, он предпочел конфиденциально убедить Меттерниха в том, что пребывание австрийских войск в Италии не только не защитит интересы Австрии, а, напротив, вызовет протест у итальянского народа и приведет к революционному взрыву. «Я прилагал усилия к тому, чтобы убедить Меттерниха отозвать войска из Феррары, чтобы искра Феррары не разожгла пожар во всей Италии»[915], — писал Гизо.

Занятие австрийскими войсками Феррары Гизо считал опрометчивым шагом в политике канцлера. Меттерних вскоре сам вынужден был признать, что Италия находилась накануне революционного взрыва. Опираясь на протест Папы, Франция официально потребовала от австрийского правительства оставить Феррару. В конце декабря 1847 года австрийские войска покинули итальянский город. Это событие вполне можно было назвать победой дипломатии Гизо. В это же время в Риме собралась ассамблея делегатов из итальянских провинций. Гизо расценил эти события как двойной успех своей итальянской политики.

Гизо неоднократно подчеркивал заинтересованность Франции в сохранении порядка и спокойствия в приграничной Италии. По мнению министра, это было возможно только путем проведения постепенных реформ во всех итальянских государствах. Он считал, что радикальные методы могли подтолкнуть народ к кровопролитию. «Наша политика в Италии является единственно хорошей для итальянцев политикой, и они должны быть нам за это признательны»[916], — заявил министр. Особая роль в «обновлении» Италии отводилась Папскому государству, которое находилось в самом центре Апеннинского полуострова. Успешное проведение здесь реформ могло стать примером для других итальянских правителей. В случае же возникновения революции пожар мог перекинуться на всю Италию.

Франсуа Гизо считал, что для успешного проведения реформ правительству была необходима опора на «умеренных». В этот период французский министр с удовлетворением отмечал, что во всем прогрессивном реформаторском движении в Италии усиливалось влияние умеренных светских либералов. По мнению Гизо, итальянским либералам необходимо было сотрудничать с правительством, а не с радикалами. Он дал послу указания сделать все, чтобы не допустить превращения римского вопроса в итальянский вопрос. «Знаю всю трудность выполнения этого поручения. Однако необходимо употребить весь свой ум, упорство и настойчивость для того, чтобы дать понять умеренным, что им необходимо действовать фракциями: от Рима, Тосканы, Неаполя и т. д.»[917]. По-видимому, такая постановка вопроса была продиктована осознанием того, что партия «умеренных» только начинала формироваться, а вовсе не стремлением затормозить процесс создания единой партии «умеренных» в Италии, предпосылки для создания которой, по мысли Гизо, еще не созрели. Именно на силы «умеренных» должны были опираться итальянские государи в проведении политических реформ, считал Гизо.

Французский министр был убежден в том, что торжество частичных реформ в каждом государстве позднее должно было привести к торжеству итальянского национального дела. Но ставить перед собой такую цель Гизо не спешил — он понимал, что подобная постановка вопроса означала революцию в Италии и, как следствие, новое кровопролитие. «Пусть положение в Италии стабилизируется на основе европейского порядка, прав и независимости правительств, уважении существующих трактатов. Успешное проведение реформ в Италии сегодня — залог того, что она сможет сделать завтра. Я не знаю, что именно сделает Италия, и когда это произойдет, но не сегодня»[918], — писал Гизо Росси. Такова была позиция Гизо относительно будущего Италии.

Известный итальянский революционер Джузеппе Мадзини придерживался иной точки зрения. В январе 1848 года он опубликовал во французской газете «Насьональ» письмо, адресованное Гизо. Мадзини утверждал, что в Италии не существовало «умеренной партии», что существовало лишь несколько итальянцев, ориентировавшихся на французское правительство. Мадзини назвал их одиночками, а саму идею создания в Италии «умеренной партии» — химерой. Напротив, неотложной задачей он видел объединение Италии в единое национальное государство. Наиболее ярко идею национального единства Италии Мадзини выразил в своем письме к Пию IX: «Объедините Италию, Вашу Родину. Соберите вокруг себя лучшую часть нации. Постарайтесь завоевать доверие своего народа. Скажите нам: “Единство Италии должно стать фактом XIX века”»[919].

Французский министр был категорически не согласен с Мадзини, который ставил эти два фундаментальных для будущего Италии вопроса (единство и независимость Италии) на повестку дня в 1848 году. Для Гизо-дипломата, целью политики которого было сохранение мира, подход Мадзини был совершенно недопустим. Для Гизо-историка было очевидным то, что предпосылки для объединения Италии еще не созрели, и потому Гизо-политик находил нужным не ждать (в чем его упрекали современники), а действовать, но делать это осторожно, следуя по пути реформ.

По мнению Гизо, Италия еще не была готова к объединению. Поэтому он был противником радикальных взглядов Мадзини. Создать единую и неделимую итальянскую республику посредством революции означало, по его мнению, нарушить нормы в том числе и международного права. Гизо считал, что в тот период Папе необходимо было направить итальянское общество на путь постепенного реформирования, уводя его при этом от опасности быть ввергнутым в пучину революций[920].

Иным представлял себе будущность Италии австрийский канцлер, стремившийся как можно дольше сохранить здесь господство Австрии и не допустить революции. По мнению Меттерниха, в случае революции итальянскому народу предстояло бы решить вопрос о целостности и независимости страны. Австрийский канцлер назвал возможность создания единой и независимой Италии химерой, что является свидетельством недооценки министром ситуации, сложившейся к тому времени в Италии. Меттерних был недоволен поддержкой, оказываемой Францией правительству понтифика. «То, что происходит в Папском государстве, в большей степени связано с тем, что наблюдается во французском обществе в отношении этой страны. На страницах газет и, в первую очередь, в “Journal des Débats” постоянно говорят о реформах, об оказании помощи итальянским беженцам. Все это подготовило почву для революции, поводом которой послужил приход к власти Пия IX и объявленная им амнистия»[921], — заявил Меттерних.

По мнению Гизо, и Меттерних, и Мадзини могли привести страну к катастрофе. Французский министр был убежден в том, что с господством Австрии итальянцы не желали больше мириться. Для Гизо был совершенно очевиден в будущем уход австрийцев с территории Италии и независимость этой страны. Однако Гизо считал, что не следовало торопить события, то есть ставить вопрос о немедленном освобождении Италии от австрийского владычества. Задачу правительства Пия IX французский министр видел в том, чтобы подготовить страну к этому событию путем постепенного реформирования всех сторон итальянского общества.

Тем временем в Швейцарии с начала 40-х годов XIX века назревала гражданская война. На тот момент французское правительство придерживалось принципа невмешательства во внутренние дела этого суверенного государства. Французский король Луи-Филипп, который несколько лет прожил в Швейцарии, считал, что «швейцарским народом правит дух радикализма, он вечно вынашивает планы создания великого государства. В период кризиса швейцарцы неспособны выйти из него самостоятельно и создать свое правительство. Порядок в стране устанавливается только благодаря вмешательству иностранных держав»[922]. Луи-Филипп в беседах с Гизо советовал своему министру «не вмешиваться во внутренние дела Швейцарии, равно как и не допускать подобного вмешательства со стороны других государств»[923].

Гизо испытывал особое отношение к Швейцарии. В этой стране прошла его юность: с 1799 по 1805 год он жил с матерью и братом в Женеве, там же обучался сначала в гимназии, а затем в Женевской академии и частном пансионе пастора Дежу. Гизо называл Женеву своей интеллектуальной колыбелью. Вместе с тем на события, происходившие в Швейцарии, как, впрочем, и в любой другой стране в период своего министерства, Гизо смотрел глазами политика и историка. Прежде чем оценить современную ему ситуацию, этот политический деятель углублялся в историю страны, пытаясь в прошлом отыскать корни конфликта. С помощью такого анализа он не только принимал конкретное политическое решение, но и делал прогнозы относительно будущего развития событий. Так, он считал политической ошибкой швейцарских радикалов, «увлеченных примером Французской революции», создать в стране единую и неделимую республику. По мнению Гизо, это было совершенно чуждо географии и истории этого народа, отличавшегося по национальностям, языку, обычаям и традициям.

В силу географических особенностей Швейцарии (естественные преграды, такие как горы и озера, препятствовали созданию единого централизованного государства) Гизо считал конфедерацию идеальной формой правления для этой страны. Идею создания республики он называл «политическим плагиатом», «революционной манией», вызванной необходимостью провести необходимые реформы для того, чтобы избавиться от злоупотреблений старой администрации. По мнению французского министра, перенесение республиканской формы правления на швейцарскую землю подвергло бы серьезной опасности независимость кантонов. В обоснование своей точки зрения Гизо привел события войны 1798–1803 годов, когда «страна впала в состояние полной анархии. Прежние правительства были сметены, а новые еще не пришли к власти. Нигде учреждение нового правительства не проходило столь сложно, как в малых государствах, где бушевали страсти и местные интересы. После такой неудачной попытки создания единого государства потребовалось вмешательство иностранной державы, чтобы восстановить мир в стране»[924].

Гизо высоко оценивал деятельность Наполеона I в умиротворении швейцарского народа. В частности, примером «разумной, честной и твердой политики» Гизо назвал подписанный 20 февраля 1803 года при участии французского императора договор, учредивший Гельветическую конфедерацию и установивший независимость кантонов и кантональных правительств. По его мнению, благодаря реформаторской деятельности Наполеона, в Швейцарии наступил двенадцатилетний период порядка и процветания, продолжавшийся до 1815 года. Падение Первой империи во Франции привело к тому, что в Швейцарии возобновились внутренние распри, которые удалось остановить только при помощи иностранного вмешательства.

На Венском конгрессе правительства союзных держав гарантировали Швейцарии нейтралитет, а принятый 7 августа 1815 года Федеральный договор заменил Акт о посредничестве, изданный пожизненным консулом Бонапартом 19 февраля 1803 года. Этим документом и руководствовался Гизо в проведении своей швейцарской политики.

Он считал, что Швейцария в одностороннем порядке не имела права вносить изменения в данный документ — это было возможно лишь на общеевропейском конгрессе. Вместе с тем он признавал, что настало время внести определенные изменения в федеральный пакт. По его мнению, при сохранении конфедерации и независимости кантонов для более эффективной работы центральной власти необходимо было расширить ее компетенции.

Июльская революция 1830 года во Франции вновь пробудила в Швейцарии дух радикализма. События 30-х годов XIX века привели к засилью аристократии в стране. Обстановка в Швейцарии осложнялась присутствием большого числа политических беженцев из Италии, Польши, Бельгии и Франции. «Потерпев поражение в осуществлении своих революционных замыслов у себя на родине, они вдохновляли швейцарских радикалов на проведение смелых проектов. В то время как радикалы становились все более активными, умеренные силы, напротив, проявляли нерешительность. Агрессивность одних и колебания других могли скомпрометировать отношения Швейцарии с соседними государствами, даже с Францией»[925], — считал Гизо. В сложившейся обстановке французский министр иностранных дел был готов оказывать более активную поддержку швейцарскому правительству своими рекомендациями и советами.

Начало внутриполитического противостояния в Швейцарии было связано с событиями в кантонах Ааргау и Валлис. В 1841 году в кантоне Ааргау были внесены изменения в конституцию в пользу протестантов. Католики, недовольные результатами пересмотра конституции, попытались оказать сопротивление, но их восстание было подавлено. Большой совет Ааргау вынес постановление о закрытии всех католических монастырей кантона, а также о конфискации их имущества. В ответ на действия властей кантона Ааргау, в 1844 году в Валлисе католическая партия, захватившая власть после непродолжительной гражданской войны, пересмотрела конституцию кантона и вынесла постановление, согласно которому католическая религия объявлялась единственной религией, имевшей право на существование в данном кантоне. Протестантское богослужение на территории кантона было запрещено.

Семь католических кантонов — Люцерн, Ури, Швиц, Унтервальден, Цуг, Фрибург и Валлис — объединились в союз (нечто вроде государства в государстве) для защиты от агрессии со стороны протестантских кантонов. Это объединение было названо протестантами Зондербунд. Объединившись, католические кантоны потребовали от Федерального сейма отменить решение о конфискации имущества монастырей. Большой совет Ааргау согласился оставить на территории кантона три женских монастыря.

Гизо считал первоначальное решение Большого совета Ааргау о закрытии всех католических монастырей в кантоне и о конфискации их имущества грубым нарушением Федерального пакта 1815 года, гарантировавшего существование монастырей на территории кантона и сохранение их собственности. Упразднение религиозных учреждений и конфискация их имущества, по мнению французского министра, являлись также серьезным посягательством на права и собственность граждан. Последовавшее решение Большого совета Ааргау о сохранении на территории кантона трех женских монастырей Гизо назвал слишком слабой мерой, чтобы исправить грубое нарушение Федерального пакта. В условиях ожесточенной борьбы, которая велась между «партией порядка» (партией аристократии) и «радикальной партией» (сторонниками установления в стране унитарной республики), он продолжал придерживаться принципа невмешательства во внутренние дела суверенного государства. Французский министр старался влиять на противоборствующие стороны увещеваниями. Кроме того, он согласовывал предпринимаемые им меры с правительствами великих европейских держав.

В 1845 году Большой совет Люцерна вынес постановление о призвании иезуитов, которым решил доверить сферу образования. Гизо считал, что хотя кантон имел право на принятие такого решения, оно все-таки было несвоевременным. «Франция уважает принципы и права кантонального суверенитета. Однако наряду с этими правами у каждого кантона есть священный долг делать все для сохранения мира»[926], — высказывался по этому поводу Гизо. По его мнению, призвание иезуитов могло еще больше накалить обстановку в стране. Он считал своим долгом предупредить правительство Люцерна об опасности такого шага. Однако это не изменило решения органов власти кантона, и неутешительные прогнозы Гизо подтвердились.

В Люцерне вспыхнула гражданская война, в результате которой радикалы потерпели поражение. Победа католиков вызвала раздражение у правительств тех кантонов, где во главе стояли протестанты. В кантонах Во и Берн были сформированы многочисленные вольные отряды под командованием Ульриха Оксенбейна. Они направились в Люцерн, чтобы поддержать своих сторонников, находившихся в меньшинстве, но вскоре были обращены в бегство.

В начавшейся гражданской войне в Швейцарии Гизо встал на сторону католиков, несмотря на то что сам исповедовал протестантизм: «Правительство Люцерна одержало победу, а значит, восторжествовало дело порядка»[927]. Вместе с тем французский министр боялся, что «пожар, начавшийся в Люцерне, мог переброситься на всю территорию Швейцарии»[928]. По его мнению, именно католики представляли консервативные силы в стране, на которых впоследствии могла опереться Франция. В то же время в этот период он не предпринимал каких-либо активных действий, чтобы помочь одной из сторон либо примирить враждующие группировки. Французский министр лишь наблюдал за событиями. Инструкции Гизо послам Франции в Берлине, Вене, Лондоне и Санкт-Петербурге предусматривали отказ от вмешательства во внутренние дела Швейцарии «до тех пор, пока швейцарский народ сам не выскажется за подобную меру»[929]. В противном случае, по мнению министра, французское вмешательство, скорее всего, нанесло бы вред этой стране.

Гизо не поддержал инициативу Меттерниха, предложившего провести немедленный демарш пяти европейских держав в отношении Швейцарии. Гизо считал эту меру несвоевременной. По мнению министра Июльской монархии, подобный шаг в тот момент мог задеть национальные чувства швейцарского народа. Он полагал, что в сложившейся ситуации представителям пяти великих европейских держав необходимо было выработать общую резолюцию для представления ее швейцарскому Сейму. Происходившие в Швейцарии события, по мнению Гизо, не давали повода к вмешательству европейских держав во внутренние дела Швейцарии. Он поддержал другое предложение австрийского канцлера, высказанное в мае 1845 года, организовать конференцию пяти великих держав в Париже для обсуждения швейцарских дел[930].

Дальнейшие события в Швейцарии развивались в пользу радикалов. В январе 1846 года в результате революции протестанты пришли к власти в Берне, а в октябре того же года и в Женеве. Бурное развитие событий в Швейцарии повлекло за собой смену французского посла в этой стране. Место графа Шарля-Эдуара де Понтуа занял Эдмон Буа ле Комт.

В январе 1847 года новый посол изложил Гизо свою точку зрения на политику Франции в Швейцарии. В сложившихся обстоятельствах Буа ле Комт настаивал на необходимости посредничества Австрии и Франции в умиротворении швейцарского народа, а в случае продолжения гражданской войны допускал возможность вооруженного вмешательства. При этом посол отводил Франции доминирующую роль в урегулировании конфликта. Предложение посла шло вразрез с политической линией Луи-Филиппа — Гизо. Буа ле Комт срочно был вызван в Париж, где Гизо еще раз подтвердил, что, несмотря на изменившееся положение дел в Швейцарии, французское правительство было намерено продолжать политику невмешательства в отношении этой страны. Кроме того, французский министр иностранных дел наставал на более тесном сотрудничестве Буа ле Комта с английским послом. «Я начал вести эту работу с Эбердином (министр иностранных дел Великобритании в 1841–1846 годы. — Примеч. И.И.) и желаю продолжить ее с Пальмерстоном (новый глава Форин Оффиса, сменивший Эбердина в 1846 году. — Примеч. И.И.)»[931], — заявил французский министр.

Весной 1847 года У. Оксенбейн, глава радикальной партии в кантоне Берн, был избран президентом швейцарского Сейма, несмотря на то что его войска были ранее разбиты в битве при Люцерне. В июне того же года состоялась встреча французского посла с Оксенбейном. Президент Сейма заявил, что целью его политики был роспуск Зондербунда и изгнание иезуитов, поскольку «это было пожеланием большинства жителей Швейцарии». Лидер радикалов не исключал решения этого вопроса вооруженным путем.

В этот период Меттерних выступил с очередной внешнеполитической инициативой. Он предложил правительствам европейских держав через своих представителей в Швейцарии передать Сейму «тождественные ноты» во время обсуждения Сеймом вопроса о роспуске Зондербунда и изгнании из страны иезуитов. Меттерних считал, что подобная мера могла предотвратить эскалацию конфликта и новый виток гражданской войны в Швейцарии.

Франсуа Гизо с недоверием отнесся к этой инициативе австрийского канцлера. По мнению министра, причина настойчивости Меттерниха в проведении подобного демарша заключалась в его стремлении проводить «политику свободных рук» в Италии. «Канцлер желает переложить бремя швейцарских проблем на плечи правительств европейских держав, прежде всего, правительства Франции. В таком случае Франция, втянутая в борьбу со швейцарскими радикалами, не смогла бы оказывать никакого влияния на итальянские дела»[932], — считал Гизо.

В ноябре 1847 года Сейм вынес постановление об изгнании иезуитов со всей территории Швейцарии и о роспуске Зондербунда, допуская при этом возможность применения оружия при решении данного вопроса. С этого момента Гизо понял, что гражданская война в Швейцарии неминуема. В связи с этим он допускал вмешательство в конфликт Австрии и Франции в том случае, если бы представители Зондербунда обратились бы с подобной просьбой[933].

Французский министр считал, что в этих условиях державы, подписавшие трактат об учреждении Гельветической конфедерации, не могли больше оставаться в стороне, поскольку существованию конфедерации угрожала реальная опасность. В Швейцарии необходимо было решить религиозную и политическую проблемы. Решение первой проблемы Гизо предлагал передать с общего согласия на рассмотрение Папы Римского. По мнению министра, необходимо было выбрать город, расположенный неподалеку от театра военных действий, чтобы представители пяти европейских держав и 22 швейцарских кантонов могли собраться для обсуждения способов примирения воюющих сторон, а также внести изменения в организацию конфедерации с целью предотвращения развития кризиса в дальнейшем[934].

Правительства Австрийской империи и Пруссии сразу же присоединились к французскому проекту[935]. В том, что предложения Гизо получат поддержку петербургского двора, также не было никакого сомнения, хотя представитель России Н. Д. Киселев считал предложенную меру запоздалой. По мнению Киселева, инициатива Гизо не могла помешать обострению гражданской войны в Швейцарии[936]. Что касается Г. Пальмерстона, то он отверг проект Гизо, поскольку не желал оказаться в лагере Зондербунда и плестись в хвосте французской политики. Посол Франции в Лондоне герцог Виктор де Бройль даже пригрозил английскому министру: «У нас был бы хороший повод подписать четырехстороннее соглашение и тем самым взять реванш за подписанный Вами трактат по Восточному вопросу, но у нас нет таких намерений. Разрыв между Англией и Францией есть зло как для обеих стран, так и для всеобщего мира, и я сделаю все, чтобы предотвратить войну»[937].

В середине ноября 1847 года Пальмерстон предложил альтернативный проект «тождественной ноте» по разрешению политического кризиса в Швейцарии. Основная цель Пальмерстона заключалась в том, чтобы роль ведущего посредника на переговорах зарезервировать за британским правительством. По мысли британского министра, все остальные европейские державы должны были непременно присоединиться к его предложению. В том случае если предложение английского правительства принималось незамедлительно, предусматривалось временное прекращение военных действий между обеими сторонами вплоть до созыва конференции. Участниками этой конференции должны были стать представители пяти великих европейских держав, а также по одному представителю от Сейма и Зондербунда. Конференция должна была проходить в Лондоне.

Пальмерстон высказался против арбитража Папы в решении вопроса о иезуитах. Британский министр предложил изгнать их с территории конфедерации, возместив им убытки за потерю движимого и недвижимого имущества. Сейм должен был взять на себя обязательство отказаться от всяких враждебных действий в отношении семи католических кантонов, а представители Зондербунда должны были принять решение о роспуске своего союза. Распустив вольные отряды и Зондербунд, обе стороны, по мнению английского министра, возобновили бы мирные отношения[938]. В целом проект Пальмерстона свидетельствовал о том, что британский министр находился на стороне радикалов.

Гизо выступил против изгнания иезуитов с территории Швейцарии, считая это нарушением принципов независимости кантональных правительств, свободы образования и религиозных объединений в стране. Французское правительство предложило назначить местом проведения конференции город Невшатель в великом княжестве Баденском, которое было заинтересовано в скорейшем разрешении конфликта в силу небольшой удаленности от Швейцарии. Предложение Франции получило одобрение австрийского и прусского правительств. Гизо направил герцогу де Бройлю новый проект «тождественной ноты» с изменениями, учитывавшими позицию английского правительства, и одобренный правительствами Австрии и Пруссии с тем, чтобы представитель Великобритании в Швейцарии совместно с представителями других европейских держав незамедлительно направил бы ноту президенту Сейма и президенту военного совета Зондербунда[939].

Однако направленный проект, ранее согласованный с британским правительством, неожиданно натолкнулся на новые замечания Пальмерстона. Для Меттерниха было совершенно очевидно то, что Гизо пытался найти точки соприкосновения правительств Франции и Великобритании, а также выработать единые требования всех великих держав для предъявления их швейцарскому Сейму, в то время как Пальмерстон искал любую возможность, чтобы отвергнуть мирный проект, поскольку он «был движим жаждой мщения»[940]. Дипломатическая победа над Англией, одержанная Гизо в деле «испанских браков» в 1846 году, никак не давала покоя амбициям британского министра.

Во влиятельном французском либеральном журнале «Ревю де дё Монд» сообщалось: «Французская политика переживает серьезные затруднения. Пальмерстон стремится осложнить ситуацию, размышляя следующим образом: “Пусть во Франции строят себе иллюзии о сопротивлении Зондербунда так, как строили себе иллюзии в августе 1840 года о сопротивлении египетского паши. Победы, одержанные Сеймом над объединенными силами семи кантонов, лишь освободят Европу от обязательств, которые налагает на нее забота о безопасности собственных государств и уважение основных принципов публичного права”»[941]. Французскому послу пришлось приложить немало усилий для того, чтобы британский министр с незначительными поправками все-таки принял проект Гизо.

Однако дипломатические усилия Гизо впоследствии были сведены Пальмерстоном к нулю. Пока велись дискуссии об основах посредничества, швейцарские радикалы форсировали события. В тот момент, когда «тождественная нота» была, наконец, принята Пальмерстоном, глава Форин Оффиса приказал английскому представителю в Швейцарии предупредить об этой ноте командующего армией швейцарских радикалов генерала Гийома-Анри Дюфура, который в 1830 году был назначен швейцарским союзным собранием генерал-квартирмейстером. Пальмерстон просил его поторопить с событиями в Люцерне, чтобы по прибытии ноты пяти держав в Сейм война оказалась оконченной, а победу праздновали радикалы, опиравшиеся на Англию[942].

Тридцатого ноября 1847 года французский посол Буа ле Комт направил «тождественную ноту» Президенту Сейма в Берне и последнему представителю Зондербунда. Гизо считал, что правительства великих европейских держав должны приложить максимум усилий для того, чтобы ускорить созыв конференции в Невшателе либо в любом другом месте с целью не допустить окончательной победы радикализма в Швейцарии[943]. В конце декабря с миссией в Париж прибыли австрийский посланник граф Франц фон Коллоредо и прусский генерал Иосиф Радовиц, чтобы выработать общий план действий европейских держав в отношении Швейцарии. Правительства трех европейских держав готовились к военной интервенции в Швейцарию[944].

Лондонская газета «Таймс» (The Times), касаясь возможного ввода войск Австрии и Франции на территорию Швейцарии для поддержки Зондербунда, сообщала: «Зарубежное вмешательство давно рассматривалось правительствами некоторых иностранных держав как единственное решение этого запутанного дела. Вмешательство Австрии могло осуществиться только в случае ее поддержки со стороны Франции. После возвращения Пальмерстона к власти, решения вопроса об «испанских браках» в пользу Франции и оккупации Кракова союз Франции и Австрии стал очевиден. Швейцарское дело является подтверждением этого»[945]. «Таймс» выступила против франко-австрийского вмешательства в дела Швейцарии, поскольку «свобода и независимость, гарантированные ей великими европейскими державами, были бы поставлены под угрозу». По мнению английских журналистов, «силовое решение вопроса не примирило бы протестантов и католиков. Оно дало бы лишь временную победу меньшинства (Зондербунда. — Примеч. И.И.) над большинством, и пробудило бы национальное чувство против иностранного присутствия»[946].

В начале января 1848 года английский посол лорд Норманби передал Гизо депешу Пальмерстона, в которой содержался отказ от сделанного французским правительством предложения присоединиться к протесту четырех великих европейских держав, адресованному швейцарскому Сейму. В протесте предусматривалась возможность вооруженного вмешательства во внутренние дела Швейцарии на стороне католических кантонов[947]. Какова бы ни была позиция английского руководства, заявил тогда Гизо, проект декларации, представленный генералом Радовицем и графом Коллоредо, с некоторыми замечаниями был принят французским правительством[948]. В середине января этот документ был одобрен Веной и Берлином. Меттерних высказал пожелание, чтобы к этому проекту присоединилось и правительство Российской империи[949].

Проект декларации Франции, Австрии и Пруссии был передан швейцарскому Сейму, а австрийский и прусский представители после успешных переговоров покинули Париж. Стороны договорились вновь встретиться в Париже в конце февраля — начале марта в случае возникновения необходимости дополнительного согласования принудительных мер в отношении швейцарских радикалов[950]. Как отметил французский историк А. Дебидур, три европейских двора к тому времени уже составили план военных операций для оккупации Швейцарии. Тем не менее оставались опасения, что в последний момент Луи-Филипп может передумать и откажется от проведения заранее согласованных действий с правительствами Австрии и Пруссии[951]. Что касается позиции Гизо, то он еще в ноябре 1847 года в разговоре с Киселевым заявил, что готов подать в отставку, если король откажется выполнить обязательства, данные французским правительством своим союзникам по поводу вооруженного вмешательства во внутренние дела Швейцарии[952]. Французская интервенция в Швейцарию так и не состоялась, поскольку в 1848 году во Франции, Австрии и Германии произошли революции, а Июльская монархия уже в конце февраля 1848 года стала достоянием истории.

По мнению французского историка Ж. Дюамеля, в деле Зондербунда Пальмерстон отомстил Гизо за «нанесенное ему оскорбление в политике “испанских браков”». Французский историк привел слова лорда Мальмесбери, ярко охарактеризовавшего сложившуюся ситуацию в Швейцарии: «Пальмерстон играл с Гизо как кошка с мышкой. Швейцарские радикалы приняли либеральную и антиклерикальную программу, направленную на централизацию страны, и добились изгнания иезуитов со всей территории Швейцарии»[953]. Французский историк отмечал, что дело Зондербунда поставило Францию в очень неловкое положение перед мировым сообществом, в то время как внутренняя политика французского Кабинета министров с каждым днем теряла опору в обществе.

«Господи, если можешь, чашу сию мимо пронеси. Но если когда-нибудь нам придется испить из этой чаши (то есть вмешаться во внутренние дела Швейцарии вооруженным путем. — Примеч. И.И.), то только ради общеевропейской безопасности и в условиях крайней необходимости»[954], — писал Гизо. Таким образом, считал он, в тот момент защита интересов собственной страны требовала вооруженного вмешательства, поскольку в случае войны в соседнем государстве безопасность Франции была бы поставлена под угрозу. Спустя двадцать лет после событий в Швейцарии Гизо в мемуарах признал свою ошибку в том, что принял решение о вооруженном вмешательстве во внутренние дела в Швейцарии на стороне Зондербунда. Часть ответственности за такой шаг министр возлагал на посла Франции в Швейцарии Буа ле Комта, который был убежден в несомненной победе католической партии в стране и сумел убедить в этом французское правительство[955]. Вместе с тем Гизо подчеркивал, что он никогда не сомневался в правоте дела Зондербунда и что политика французского правительства в Швейцарии всегда основывалась на нормах федерального пакта и принципах международного права.

Британский историк Р. Баллен справедливо отмечал, что у Гизо защита интересов Франции соединялась с признанием интересов других стран: «В своем определении интересов Франции Гизо постоянно ссылался на трактаты и на произошедшие ранее прецеденты. Этим Гизо оправдывал действия французской дипломатии во время швейцарского кризиса»[956]. Сделать все для того, чтобы «консолидировать силы порядка против сил беспорядка», — это был основной мотив, которым был движим французский министр[957]. Представляется верным и то, что такой политический шаг Гизо был продиктован страхом перед назревавшей революцией. В самой Франции в то время усилилось недовольство политикой Кабинета. Французское правительство опасалось того, что радикализм из соседней Швейцарии перекинется во Францию. Поэтому в сложившихся обстоятельствах Гизо видел свою задачу в том, чтобы не допустить окончательной победы швейцарских радикалов. Но этого ему не удалось, как и не удалось предотвратить революцию во Франции.

В историографии большее внимание всегда уделялось первому этапу, когда англо-французские отношения были наиболее интенсивными. Напротив, внешняя политика Франции второй половины 40-х годов XIX века привлекала к себе меньшее внимание. Внешнеполитический курс, проводимый Франсуа Гизо накануне Февральской революции 1848 года, вызывал крайнее осуждение и непонимание прежде всего в российской историографии. Это связано во многом с тенденциозностью некоторых исследователей, пытавшихся объяснить феномен Февральской революции 1848 года во Франции непопулярной внешней политикой правительства Ф. Гизо, сменившего в 1847 году на посту премьер-министра маршала Николя Сульта. «Сблизившись с меттерниховской Австрией и с царской Россией, орлеанистская Франция все более откровенно выступала как реакционная сила и обрекла себя на новые дипломатические поражения»[958], — писал известный советский историк Ф. В. Потемкин в капитальном академическом труде «История Франции».

Внешняя политика Луи-Филиппа и Франсуа Гизо подвергалась ожесточенной критике не только в печати и на парламентской трибуне, в широких общественных кругах, но даже и в переписке Орлеанских принцев, например, за то, что Кабинет Гизо встал на сторону реакционного Зондербунда в гражданской войне швейцарских кантонов и оказывал поддержку итальянским монархам, отказывавшимся пойти на уступки оппозиции и начать конституционные преобразования в своих государствах.

Важным вопросом является то, как политическая оппозиция во Франции отзывалась о внешнеполитическом курсе Гизо, предлагала ли она какие-либо разумные альтернативы его предложениям. Признанным лидером парламентской оппозиции во Франции в 40-е годы XIX века являлся крупный политический деятель Адольф Тьер. В своих парламентских речах, произнесенных в начале 1848 года, он проявил себя сторонником политического реформизма в странах Европы[959]. А. Тьер считал, что в этом вопросе Великобритания — единственный возможный союзник Франции. В то же время Тьер признавал, что с вигами, ставшими во главе английского правительства после 1846 года, довольно сложно вести дипломатический диалог: «Я думаю, что союз с Англией хорош при тори <…> с Абердином и Пилем можно защищать великие интересы человечества, и с ними союз Франции и Англии может быть продуктивен»[960]. Тем не менее момент для разрыва с Англией, как считал Тьер, был выбран неудачно, поскольку существовала опасность падения Кракова, удушения свободы в Европе.

После своей отставки в 1836 году Адольф Тьер стал защищать внешнюю политику, проводимую его министерством. Он продолжал настаивать на том, что интервенция в Испанию была необходима. Отказ правительства Моле осуществить интервенцию, по мнению Тьера, спровоцировал ухудшение отношений с Англией и поставил под сомнение англо-французский союз, который, как полагал Тьер, существовал до того времени. Следствием такой политики французского правительства стало то, что Англия заняла сторону Голландии в бельгийско-голландском территориальном споре, тогда как Бельгию поддерживала Франция. Но Тьер, как убежденный сторонник союза с Англией, возложил ответственность за этот разлад в англо-французских отношениях исключительно на действия французского Кабинета министров под председательством Л.-М. Моле, не считая, что интересы Англии и Франции существенно различались на международной арене к тому времени. С одной стороны, такую позицию Тьера можно объяснить внутриполитической борьбой, стремлением обвинить в неудачах французской дипломатии правительство Моле, сменившее министерство Тьера в 1836 году, и доказать ошибочность внешнеполитического курса нового Кабинета министров. С другой стороны, Тьер не хотел верить в то, что внешнеполитические интересы Англии и Франции существенно различались. Он думал, что это некоторое недоразумение, создавшееся из-за неумелых действий нового министерства Июльской монархии и что все еще можно исправить и таким образом скрепить англо-французский союз.

Возглавив Министерство иностранных дел Франции и заняв пост премьер-министра в 1840 году, Тьер пытался поддерживать с Англией дружественные отношения и одновременно проводить активную внешнюю политику на Ближнем Востоке. Однако на практике это оказалось невозможным. Восточный кризис 1839–1841 годов стал важным рубежом во внешнеполитических взглядах политика. Это был крах иллюзий Тьера, на самом деле считавшего, что интересы Франции и Англии схожи, в том числе и на Ближнем Востоке, а непонимание между двумя правительствами происходит из-за некомпетентности французских политиков. Став министром, уже он сам не смог примирить линию на союз с Англией со стремлением проводить активную внешнюю политику, которой оказывало поддержку французское общественное мнение. Тьер считал, что если позиции Франции укрепятся в мире, то в таком случае она станет желанной союзницей Великобритании. Однако он не понимал, что появление опасного конкурента, сильной морской державы как раз и не было нужно Англии.

Стремление «не ссориться с Англией» и поддерживать египетского пашу в противовес турецкому султану, которому оказывала поддержку Англия, привело к тому, что англо-французские отношения при Тьере серьезно ухудшились, а Мухаммед Али не получил никакой реальной поддержки от Франции, несмотря на многочисленные заверения со стороны французского правительства. А. Тьер надеялся, что египетский паша самостоятельно добьется успеха, а премьер-министр Франции объявит, что успех паши — это успех самой Франции. Очевидно, в этом и заключалась логика Тьера.

Активная внешняя политика Франции на Ближнем Востоке оказалась лишь видимостью. Эта политика была обращена в первую очередь на жителей самой Франции. Она была необходима, чтобы консолидировать французское общество и тем самым укрепить Июльскую монархию. Следовало напомнить французам об их некогда великом прошлом, о завоевательных походах Наполеона, о величии Франции, думал Тьер. Этот французский либерал, большой почитатель талантов великого французского полководца, считал, что спасти Июльскую монархию можно только за счет широкомасштабной внешней политики, и поэтому Франция остро нуждалась во внешнеполитическом успехе. Такой шанс предоставлял Восточный кризис. На словах поддержав в турецко-египетском споре Мухаммеда Али, очень популярного во французском обществе, Тьер надеялся добиться крупного дипломатического успеха. Однако, не сделав ничего для Египта, Франция в результате Восточного кризиса 1839–1841 годов потеряла всякое влияние на Ближнем Востоке.

Подписание Лондонской конвенции в июле 1840 года Великобританией без участия Франции оказалось неожиданным ударом для Тьера. До того времени политик был убежден, что Англии и Франции под силу прийти к взаимовыгодному решению. Но Лондонская конвенция означала для Тьера крах ориентации на союз с Англией, поэтому резкая смена отношения к Англии, готовность воевать, казалось бы, с недавним союзником говорит скорее о его глубоком разочаровании в английском союзе и ориентации на Великобританию.

После своей отставки в 1840 году Тьер вновь (как это было после 1836 года) стал защищать внешнеполитический курс своего министерства. Признав, что интересы Англии и Франции различны на международной арене, Тьер последовательно отстаивал эту позицию в период с 1840 по 1846 год.

Поэтому острая критика Тьером внешней политики Гизо, направленной на поддержание «сердечного согласия» с Англией, была не элементом политической борьбы двух крупных политических деятелей Июльской монархии, а твердым убеждением Тьера в 40-е годы XIX века.

Во второй половине 1840-х годов внешнеполитические взгляды Тьера претерпевают определенную эволюцию. На первый план в представлениях Тьера выходит тема политического реформизма в странах Европы. Это объясняется эволюцией его внутриполитических взглядов в тот период, которые он экстраполировал на внешнюю политику Франции, а также острой политической борьбой во Франции в 1847–1848 годы.

Тьер считал, что в вопросе о политическом реформизме в Европе Великобритания — единственный возможный союзник Франции. По мнению политика, с Англией можно сотрудничать, если это не унижает достоинство Франции, если отношения между странами являются партнерскими и если Франция не занимает подчиненное положение в этом союзе. Если идея величия Франции не страдает от такого союза, то, по мысли Тьера, можно временно пойти на сближение с Англией по вопросам, которые важны для обоих государств.

Когда Англии и Франции следует объединиться ради победы свобод над реакцией в Европе, нельзя ставить под угрозу сближение двух стран заключением династических браков. Это несущественный, незначительный вопрос для национальных интересов Франции, который не дает Июльской монархии никаких преимуществ на международной арене, считал Тьер.

По мнению политика, разница между его внешнеполитическим курсом и политикой Гизо заключалась в том, что для Гизо главным было сохранить мир в Европе и сделать это любой ценой, а для Тьера — вернуть Франции былое величие, утерянное с подписанием трактатов 1814–1815 годов[961]. Он считал, что политика Гизо, стремившегося достичь мира в Европе, не могла придать величия Франции. В таком случае высказывание Тьера должно было означать, что величие Франции не могло быть достигнуто мирным путем, что величие неравнозначно миру. Но могла ли Франция воевать с европейскими державами в 40-е годы XIX века? Что в противном случае понималось под величием? Тьер не ответил на эти вопросы в своих выступлениях.

Разочаровавшись в перспективах союза с Англией, Ф. Гизо в 1846 году переориентировался на сближение с «северными дворами». Но в отличие от Гизо Тьер, испытав глубокое разочарование в невозможности поддержания союза с Англией (он считал, что такой союз существовал), после 1840 года не высказывался в пользу сближения с континентальными державами Европы, несмотря на то что в 1836 году он был сторонником сближения с Австрией и Пруссией. Вероятно, неудача Тьера в попытке сблизиться с Австрией заставила его пересмотреть свою позицию к перспективам франко-австрийских отношений.

Тьер верно отмечал в своих выступлениях, что «северные дворы» не хотели войны с Францией в 40-е годы XIX века, однако в итоге поняв, что интересы Франции и Англии различаются на международной арене, а общность конституционно-политического строя двух стран не способствует сближению позиций этих стран по различным проблемам мировой политики, он даже не рассматривал возможность сближения с Австрией, Пруссией и Россией в тот период. Представляется, что основной причиной такой позиции Тьера являлось различие в конституционно-политическом строе этих стран.

Таким образом, Тьер, по сути, предлагал отказаться от союзов с великими державами, добровольно согласиться на дипломатическую изоляцию. Его идея о сотрудничестве с Англией по вопросам политического реформизма в Европе в 1846–1848 годы выглядит довольно нелепой и недостижимой. Представляется, что Тьер был довольно слабым внешнеполитическим аналитиком и плохо разбирался в вопросах дипломатии. Он также плохо понимал, что в условиях ситуации 30–40-х годов XIX века Франция могла достигать внешнеполитических успехов только благодаря трудной и кропотливой работе, тщательному поиску союзников по тем или иным вопросам, а не бряцанием оружием и популистскими лозунгами. Никакой конкретной внешнеполитической программы Тьер так и не выдвинул в годы Июльской монархии, особенно это было характерно для 40-х годов XIX века.

Вместе с тем в феврале 1847 года он с трибуны французского парламента заявил о своей преданности швейцарским радикалам, восхищался Папой Римским, давшим косвенное обещание провести либеральные реформы, и аплодировал мудрости прусского короля Фридриха Вильгельма IV, осмелившегося обещать своему народу конституцию, несмотря на явное неудовольствие канцлера К. Меттерниха[962].

Адольф Тьер, как и многие его сторонники, не обратил внимания на то, что обещанная конституция не означала действительную хартию о свободах и что этот акт прусского короля был направлен лишь на усиление прусского влияния в Северной Германии и в Рейнских землях. Удивительно, но Тьер, на протяжении всей первой половины 40-х годов XIX века осуждавший Пальмерстона и всю британскую внешнюю политику, 31 января 1848 года, напротив, восхвалял и превозносил этого английского политического деятеля[963]. В 1848 году Тьер настоятельно требовал с трибуны: «Итальянцы, будьте едины! Народы, принцы — будьте едины! Пьемонтцы, тосканцы, римляне, неаполитанцы — будьте едины!»[964]. Однако его революционный энтузиазм в начале 1848 года довольно быстро сменился горьким разочарованием от состоявшейся демократической революции 1848 года во Франции. Ярким доказательством тому служит тот факт, что после Февральской революции 1848 года в период Второй республики (1848–1852) Тьер возглавил консервативную «партию порядка», выступавшую антиподом демократического движения во Франции.

Напротив, Ф. Гизо, сменивший Тьера на посту министра иностранных дел Франции в самый разгар второго Восточного кризиса в 1840 году, проводил вполне разумную и взвешенную внешнюю политику накануне революции 1848 года. Победой дипломатии Гизо стало решение Австрийской империи покинуть оккупированный ей итальянский город Феррара. В Италии Гизо подталкивал Папу Римского к проведению назревших политических реформ и искал опору среди профранцузски настроенных политиков из «партии умеренных». Он предлагал осторожно и постепенно проводить реформы, дистанцируясь от левых итальянских радикалов, резонно опасаясь, что подобная поддержка со стороны французского правительства в дальнейшем может обернуться против самой Франции. Не вина Гизо в том, что Папа Римский не прислушивался к советам французского министра, проявляя постоянную нерешительность при проведении реформ.

В своей внешней политике Гизо постоянно руководствовался нормами международного права. В предреволюционные годы политика, проводимая им, отличалась последовательностью и приверженностью принципам, таким как четкое соблюдение международного и национальных законодательств. Именно правовыми принципами руководствовался он при проведении своей швейцарской политики. Другим принципом внешней политики Гизо была его приверженность идее порядка, что было вполне объяснимо: к тому времени Франция пережила кровавую революцию 1789–1799 годов и революцию 1830 года.

До самого последнего момента Гизо выступал против военного вмешательства европейских держав в политические процессы в Швейцарии, старался примирить конфликтующие стороны, инициировать мирные переговоры. В частности, он выступил против предложения Меттерниха организовать интервенцию в Швейцарию, согласившись на нее только тогда, когда стало ясно, что все мирные средства исчерпаны. Для Гизо был важен «концерт великих держав» как единого гаранта федерального пакта, полная согласованность действий всех создателей Венской системы международных отношений. Даже после серьезного ухудшения англо-французских отношений в 1846 году Гизо стремился выработать общую с Лондоном программу действий в отношении Швейцарии. Однако Пальмерстон, поддерживавший радикалов и выступавший против усиления католического влияния в континентальной Европе, действовал не в интересах скорейшего мирного урегулирования, а исключительно в британских интересах.

Почему Гизо решил выступить на стороне Зондербунда после того, как Сейм, возглавляемый радикалом Оксенбейном, постановил изгнать иезуитов из Швейцарии и распустить католический Зондербунд, допуская возможность применения военной силы? Прежде всего, он не хотел победы радикализма в соседней с Францией Швейцарии, и поэтому согласился на интервенцию в Швейцарию ради сохранения общеевропейской безопасности и поддержки австро-прусско-французского союза, начавшего негласно оформляться после 1846 года. Кроме того, Франция как великая католическая держава стремилась расширить свое политическое влияние за рубежом, оказывая поддержку католикам по всему миру. Выступив на стороне Зондербунда, Гизо надеялся повлиять на швейцарских радикалов, чтобы те, возможно, испугавшись масштабной интервенции, не стали бы предпринимать военные действия против швейцарских католиков — политическую опору Франции в этой стране. Также важно то, что швейцарские радикалы хотели утверждения в Швейцарии унитарной республики, хотя Гизо считал наилучшей формой правления для Швейцарии конфедерацию, опасаясь, что стремление утвердить унитарную республику приведет к кровопролитию в этой стране. К тому же, считал Гизо, вопрос о форме правления в Швейцарии должен был решаться на общеевропейском конгрессе с участием великих держав — гарантов сложившейся системы международных отношений.

В конце жизни Гизо признал, что допустил ошибку, согласившись на интервенцию в Швейцарию, вследствие чего французская дипломатия испытала моральные издержки в общественном мнении европейских стран. Однако он не изменил своего мнения в отношении правильности поддержки Францией Зондербунда как с точки зрения международного права, так и с тех позиций, что Франция — католическая держава и ее историческая миссия — поддерживать католиков. В этом можно увидеть последовательность и определенную предсказуемость, в лучшем значении этого слова, внешней политики Гизо.

Заключение

Адольф Тьер — сложная и противоречивая фигура в истории Франции XIX века. Его взгляды и деятельность в годы Июльской монархии отразили многие противоречия французского либерализма, когда либералы были у власти. Взгляды Тьера в первой половине XIX века прошли определенную эволюцию. В 1820-е годы произошло становление его политических взглядов. В этот период Тьера можно охарактеризовать как монархиста-конституционалиста, отстаивавшего представительную форму правления во Франции. Идея представительного правления занимала большое место в размышлениях Тьера. По его мысли, представительная монархия — идеальная форма правления, а любое нарушение принципов представительного правления опасно для будущего Франции. Поэтому власть не должна нарушать Хартию и посягать на основы представительного правления, считал Тьер. Нарушение Хартии 1814 года в период министерства Ж. Полиньяка предопределило активное участие А. Тьера в Июльской революции 1830 года.

Главным достижением Июльской революции 1830 года Тьер считал окончательное утверждение во Франции представительной формы правления. Отличительной особенностью Тьера как либерального политика было то, что он отдавал предпочтение не просто представительному правлению, но именно парламентской монархии по английскому образцу, существенно ограничивавшей волю монарха. Таким образом, в вопросе о политической системе Июльской монархии Адольф Тьер существенно отличался от правых либералов во главе с Франсуа Гизо и тяготел к левым либералам. Эта политическая установка предопределила его некоторое сближение в парламенте с левыми либералами, выступавшими за дальнейшее развитие французской политической системы, в 40-е годы XIX века.

Политическая нестабильность и постоянные беспорядки во Франции в 30-е годы XIX века заставляли французских либералов задуматься о проблеме установления порядка и сохранения стабильности в стране. Наиболее отчетливо антиномия свободы и порядка проявилась в период деятельности политика на посту министра внутренних дел в 1832–1836 годы. Либеральный журналист Тьер оказался противоположностью политику-либералу Тьеру. Если в годы Реставрации он рассматривал политические свободы и особенно свободу прессы как высшую ценность и постоянно ратовал за расширение этих свобод, то к середине 1830-х годов был готов отчасти пожертвовать этими свободами ради установления прочного порядка.

Адольф Тьер считал, что необходимо временно ограничить свободы ради спасения самих свобод — в противном случае наступит анархия или диктатура, которая уничтожит все свободы во Франции. Кроме того, он был убежден, что свободы должны предоставляться лишь тем, кто способен ими разумно пользоваться. В годы Июльской монархии он выступал против предоставления неограниченной, абсолютной свободы. В этом смысле позиция Тьера была созвучна воззрениям правых либералов.

Таким образом, в первой половине 30-х годов XIX века под воздействием внешних факторов — непрекращающихся волнений и бунтов во Франции — произошла консервативная эволюция взглядов либерала Тьера. Ключевой датой следует считать 1831 год, когда произошли первые крупные беспорядки в Париже после Июльской революции 1830 года. Они оказали существенное влияние на эволюцию взглядов Тьера, порвавшего с левыми либералами (такими как Ж. Лаффит, Ж. Манюэль и Ш. Этьен), с которыми он был до того момента связан. В целом этот период характеризуется становлением Тьера как «человека порядка», то есть противника новых социальных и политических реформ, борца за существующий общественный порядок.

Поскольку Июльская монархия в 30-е годы XIX века представлялась Тьеру идеалом государственного устройства, то своей первоочередной задачей он видел укрепление позиций Июльской монархии внутри страны. Поэтому для утверждения этого политического режима во Франции следовало подавить все формы внепарламентской оппозиции, а уже после этого упрочить положение Июльской монархии на международной арене, считал политик. По мнению Тьера, с принятием сентябрьских законов в 1835 году было сделано все для укрепления режима Июльской монархии. Именно поэтому с 1836 года и вплоть до Февральской революции 1848 года он почти не выступал по внутриполитическим вопросам, отдавая приоритет внешнеполитической проблематике.

Во внешней политике для Тьера главным было вернуть Франции былое величие, утерянное с подписанием трактатов 1814–1815 годов. Кроме того, агрессивная внешняя политика, поборником которой он выступал, была необходима для поддержания политической стабильности режима и консолидации всего французского общества вокруг Июльской монархии. В области внешней политики отчетливо проявилась двойственность его воззрений. Декларативно позиция Тьера (преимущественно в начале 30-х годов XIX века) была созвучна взглядам многих французских либералов, отстаивавших принцип невмешательства в дела других независимых государств и выдвинувших тезис о «враждебности войне»[965]. Однако на практике он придерживался тезиса о существовании сфер влияния и признавал право вооруженного вмешательства в дела других государств. Его политический дискурс был глубоко националистичен, что особенно проявилось в период Восточного кризиса в 1840 году. Можно говорить об Адольфе Тьере как о либерале-националисте, поскольку он умело сочетал либерализм и национализм (ярким примером служит его политика в Испании в 1836 году).

В 40-е годы XIX века Тьер разочаровался в режиме Июльской монархии. Это было связано с политической практикой тех лет и его отставкой с поста главы правительства. По его мнению, отправив его в отставку без соответствующего решения палаты депутатов, французский король нарушил Хартию и поставил под угрозу всю систему представительного правления. Кроме того, Тьер считал, что Луи-Филипп подменил представительное правление личным правлением, не соблюдая известный принцип «Король правит, но не управляет». Наблюдения Тьера о французской политической системе привели его к мысли о необходимости ее реформирования и проведения в стране избирательной и парламентской реформ, которые и были призваны обеспечить развитие представительной монархии во Франции.

К 40-м годам XIX века Хартия 1830 года перестала быть для политика вершиной в политическом развитии Франции. По его мнению, ее следовало «улучшать» с целью ограничения воли короля. Такая позиция означала, что воззрения Тьера начали совпадать с взглядами левых либералов, с начала 30-х годов выступавших за проведение политических реформ в стране. Таким образом, по вопросам внутренней политики он разошелся с правыми либералами и «партией сопротивления», в рядах которой начинал свою политическую деятельность сразу после Июльской революции 1830 года. Тем не менее даже в конце 40-х годов XIX века Тьера нельзя причислить к левым либералам, поскольку в период 1847–1848 годов он далеко не всегда одобрял их действия. Признав необходимость проведения избирательной и парламентской реформ, он так и не принял участия в банкетной кампании. Февральская революция 1848 года вновь актуализировала тему порядка, и это отразилось на политических взглядах Тьера, возглавившего в годы Второй республики (1848–1852) «партию порядка».

Изучение взглядов и деятельности Адольфа Тьера в годы Июльской монархии позволяет переосмыслить оценки, дававшиеся до настоящего времени этому либеральному политику в отечественной историографии. Следуя характеристикам К. Маркса, в нашей стране и в марксистских научных кругах Франции сложился крайне негативный образ этого «карлика-чудовища», безрассудного авантюриста и оппортуниста, беспринципного и ограниченного политикана. Нам представляется, что это неверное представление о Тьере. Адольф Тьер — это искусный парламентский практик, человек действия, придерживающийся определенных политических принципов, таких как идея сильного парламента во внутренней политике и идея величия Франции во внешней политике.

В историографии принято считать, что Адольф Тьер наравне с Ф. Гизо был одним из ведущих государственных деятелей Июльской монархии. На наш взгляд, о Тьере следует скорее говорить как о видном ораторе, имевшем определенное влияние на палату депутатов. Как представляется, весомая роль этого политика в политической жизни Франции 30–40-х годов XIX века достигалась в большей степени благодаря его ярким публичным выступлениям, а не политическим инновациям. Этот человек — не реформатор, не инициатор новых политических реформ. Не был Тьер и видным идеологом либерализма. Адольф Тьер — это скорее образчик блестящей политической карьеры, наглядная иллюстрация возможностей быстрого политического роста и самовыражения в первой половине XIX века. Именно в умении достичь больших политических высот обнаруживается его талант.

∗∗ ∗

На примере рассмотрения личности Адольфа Тьера, его активной политической деятельности в годы Июльской монархии можно поставить следующие вопросы: кого считать либералом в годы Июльской монархии и что значило быть либералом в то время? Наконец, каким либералом был Тьер? Эти вопросы представляются актуальными, поскольку не все исследователи склонны считать, что политик в действительности был либералом.

Так, британские историки Джон Бюри и Роберт Томбс, авторы биографии Тьера, отмечали, что понятие «либерализм» применительно к французским реалиям относительно и довольно условно: «Как большинство политических ярлыков, понятие “либерал” было очень пространным, неопределенным. К либералам относили людей с порой противоположными взглядами и конфликтующих между собой на личностном уровне…»[966]. Поэтому английские историки сомневаются в целесообразности характеристики Тьера как либерального деятеля. Подобная позиция имеет своих сторонников как во Франции, так и в России. Так, современный французский исследователь либерализма Люсьен Жом подчеркивает, что в ту эпоху еще невозможно отделить «экономическую составляющую данной идеологии от ее морально-политических аспектов».

По его мнению, либерализм 20–50-х годов XIX века «представляет собой некое “поле”, совокупную оппозицию всему тому, что законодательно ограничивало моральную и политическую свободу», поэтому в политической практике либерализм распадался на ряд направлений, «восходящих к защите принципов и завоеваний 1789 года, но по-разному трактовавших сущность свободы и средств для ее воплощения в жизнь»[967]. Таких же взглядов придерживается и российский историк А. В. Фененко, отметивший, что «в середине XIX века сам либерализм еще не сформировался в целостную и завершенную мировоззренческую систему»[968].

Британский исследователь Сери Кросли, профессор университета в Бирмингеме, выступил еще более категорично. Он подчеркнул, что «либерализм Тьера — это определенная проблема для британцев», и добавил, что «англичане плохо понимают, как можно сочетать либерализм с централизмом власти и враждебностью к свободному обмену»[969]. Это мнение, отражающее в целом позицию англичан, было высказано во время коллоквиума, состоявшегося в Марселе 14 ноября 1997 года и приуроченного к 200-летию со дня рождения А. Тьера.

Известный французский историк Морис Агюлон признавал, что понятие «либерал» достаточно противоречиво само по себе и что существует две трактовки понятия «либерализм»: англосаксонская, когда «либерал» является антонимом «консерватора», и французская, когда «либерал» — антоним «социалиста»[970]. Но для либерала в англосаксонском понимании, подчеркивал М. Агюлон, Тьер был слишком «наполеонистичен» и являлся «слишком большим протекционистом»[971].

Чтобы разобраться в проблеме применимости понятия «либерализм» к французским орлеанистам — сторонникам Орлеанской династии и Июльской монархии, с которыми во французской историографии традиционно было связано понятие «либерализм», обратимся к французским и британским толковым словарям за соответствующими разъяснениями.

Согласно современному французскому словарю «Малый Робер» либерал (слово появилось в 1750 году, тогда как «либерализм» — в 1816 году) — это «сторонник индивидуальных свобод в политической, экономической и социальной сферах», «сторонник политических свобод и свободы совести». В экономической сфере либерал — «противник социализма», выступает против вмешательства государства в экономику, поддерживает свободное предпринимательство и конкуренцию[972]. В толковом словаре «Малый Ларусс» 2009 года указывается, что либерализм — политическая доктрина, цель которой «сократить власть государства в пользу индивидуальных свобод»[973].

Другие значения слова «либерал» можно найти в британских толковых словарях. Так, для британского словаря «Коллинс» либерал — это тот, кто «способствует прогрессу и реформам»[974]. По мнению авторов другого британского словаря, антонимами понятия «либерал» являются доктринер, консерватор, реакционер[975]. Согласно Оксфордскому словарю в политике слово «либерал» означает того, кто «хочет или предоставляет много политической, экономической свободы и поддерживает постепенное социальное, политическое и религиозное изменение»[976].

Бесспорной антитезой понятия «либерал» для британских специалистов выступает слово «консерватор». Консерватор, как считают составители британского словаря «Коллинс», — это тот, кто «благоприятствует сохранению установленных порядков, ценностей и сопротивляется нововведениям, реформам»[977]. Примерно такой же смысл вкладывают в это понятие и французские ученые. Консерватизм, по мнению авторов словаря «Малый Ларусс» 2009 года, «враждебен политическим и социальным изменениям»[978].

Согласно словарю «Малый Робер» консерватор (слово появилось в 1794 году) — это тот, кто «стремится поддерживать существующий социальный порядок», а также «защитник традиционных ценностей», «противник реформизма»[979]. Однако если британские специалисты ставят знак равенства между консерватором и реакционером, то во французских словарях можно уловить определенную разницу в значениях двух слов. Так, реакционер (слово появилось в 1796 году) — «противник социального прогресса и эволюции нравов», который «стремится восстановить предшествующие политические институты»[980]. Таким образом, разница между консерватором и реакционером заключается в том, что консерватор признает существующий политический строй, а реакционер стремится его разрушить.

Если исходить из значения слов в современных толковых словарях, то во французской традиции либерал не противоречит консерватору, то есть можно быть одновременно либералом и консерватором: выступать за индивидуальные свободы и в то же время быть противником социально-политического реформизма. Такого мнения придерживается, в частности, и российский историк А. В. Фененко, отметивший, что «новые параметры изучения творчества либералов и консерваторов предполагают <…> сочетание в работах каждого автора как либеральных, так и консервативных тенденций, поскольку сама эпоха перехода от ранних буржуазных революций к национальным государствам носила сложный и противоречивый характер. Либерал в вопросах государственного устройства мог выступать с достаточно консервативных позиций в области экономики, а сторонник “свободного рынка” мог считать своим политическим идеалом сословное аристократическое общество…»[981].

Для британских ученых подобное невозможно: либерал — это прежде всего сторонник реформ, а консерватор — противник реформизма. То есть отношение к реформам является водоразделом между либералом и консерватором в британской традиции, а во французской — такого строгого разграничения нет. Главное для французской либеральной традиции — это отношение к индивидуальным свободам.

Теперь необходимо выяснить, кого британские и французские исследователи причисляют к либералам и консерваторам применительно ко второй четверти XIX века.

В разграничении консерваторов и либералов обнаруживаются существенные расхождения между французской и англосаксонской историографиями. Если для современной французской, а вслед за ней и российской историографии все орлеанисты являются либералами[982], так как все они выступали в защиту индивидуальных свобод, то для англосаксонской исторической традиции характерно причислять всех правых либералов, доктринеров во главе с Франсуа Гизо к консерваторам. Ярким примером является книга английского историка Э. Вудворда под броским заголовком «Три пути европейского консерватизма: Меттерних, Гизо и Католическая церковь в XIX веке»[983]. Нетрудно заметить, что автор этой книги ставит знак равенства между политическим опытом Меттерниха и Гизо. По мнению английского историка, за время пребывания у власти правительства Ф. Гизо «не было принято ни одной заслуживающей внимания социальной меры. Даже робкие попытки экономических реформ обычно гасились страхом задеть права собственности»[984]. В целом представление о французских либералах преимущественно как консерваторах характерно для англо-американской историографии[985].

Если следовать мысли английских историков, определяющих правых либералов и их видного представителя Ф. Гизо как консерваторов ввиду того, что они отказались от социально-политического и экономического реформизма, то в годы Июльской монархии единственными либералами в полном смысле этого слова можно считать лишь левых либералов, «партию движения» во главе с Одилоном Барро и Жаком Лаффитом. Только немногочисленная группировка левых либералов полностью соответствует британскому пониманию либерализма, который подразумевает одобрение реформизма как обязательное условие для либеральной самоидентификации. Впрочем, к либералам в британском понимании можно причислить и французских республиканцев, социалистов и демократов, поскольку все они выступали за социальное обновление и широкие политические реформы.

Следует заметить, что в пользу такого подхода — определения либерала и консерватора на основе их отношения к реформизму — служит политический дискурс самих орлеанистов и их политических оппонентов в годы Июльской монархии. Так, Ф. Гизо писал французскому послу в Риме в 1846 году следующее: «Мы — стойкие консерваторы. Это первый и естественный долг правительств. Мы тем более стойкие консерваторы, поскольку наша страна прошла через ряд революций»[986]. Это означает, что сам Гизо определял себя как консерватора на основе своего отношения к проведению политических реформ в стране.

Кроме того, в годы Июльской монархии появляется целый ряд политических памфлетов, в которых политический курс Гизо в 1840-е годы назван «консервативной политикой», а он сам — «консерватором», как и вся «партия сопротивления» и проводимая ими политика, характерная также и для 30-х годов XIX века[987]. Это позволяет говорить о том, что такой политический дискурс был привычным для французского избирателя того времени и был понятен современникам.

Иными словами, для Франции первой половины XIX века консерватор означал противника новых политических реформ. Интересные замечания можно обнаружить в книге неизвестного автора «Полная история господина Тьера», написанной в 1878 году. В ней автор, касаясь подавления Лионского восстания 1834 года, в частности пишет: «Восставших лионцев быстро усмирили. Но необходимая суровость, которую надо было проявить, вызвала в прессе, как и в палатах, раздражение либеральной партии (курсив наш. — Примеч. И.И.)»[988]. В данном случае под либеральной партией понимались противники доктринеров и министерства 11 октября, в которое входили Тьер, де Бройль и Гизо. Следовательно, под либеральной партией в XIX веке понималась только «партия движения», выступавшая против жестокого подавления этих восстаний.

Автор этой книги также писал: «В 1835 году, таком богатом на волнения, Тьер, хотя и был связан с либеральной партией, тяготел к сторонникам порядка (курсив наш. — Примеч. И.И.)…»[989]. Эта фраза показывает, что, по мнению автора — современника Тьера, сторонники порядка, к которым относился политик в первой половине 1830-х годов, не являются членами «либеральной партии». Из этого следует, что антитезой «либеральной партии», под которой автор понимал только левых либералов, являются «сторонники порядка». Но тот, кто «стремится поддерживать существующий социальный порядок» и выступает «противником реформизма», как раз и является консерватором. Таким образом, можно сделать вывод, что для современников Тьера этот политик являлся ярким консерватором в первой половине 30-х годов, а возможно, и до начала 40-х годов, когда он впервые стал взаимодействовать с левыми либералами — в частности, с Левой династической Одилона Барро.

В таком случае возникает вопрос: кого считать французским консерватором в 30–40-е годы XIX века и как на него отвечает отечественная и зарубежная историография?

Российские историки А. А. Галкин и П. Ю. Рашхмир, авторы книги «Консерватизм в прошлом и настоящем», называют яркими представителями французского консерватизма XIX века таких известных ультрароялистов, как Жозеф де Местр, Луи де Бональд, а также Рене де Шатобриан. Однако их деятельность относится преимущественно к периоду Реставрации. В то же время в годы Июльской монархии консервативный лагерь, по мнению историков, разбивается на две группировки: крайне правых ультрароялистов и «либеральных консерваторов», главой которых был Ф. Гизо[990]. В этом их позиция созвучна взглядам французского историка Рене Ремона, также отмечавшего, что «1830 год разделил правый лагерь на более умеренную орлеанскую правую и крайне правый традиционализм»[991]. Однако, в отличие от А. А. Галкина и П. Ю. Рашхмира, Р. Ремон не определяет консерватизм как самостоятельное идейно-политическое течение XIX века. В годы Июльской монархии он выделяет две правые группировки: легитимистов и орлеанистов, причем ни одну из них он не идентифицирует полностью с либерализмом. Из этого можно сделать вывод, что орлеанизм не является исключительным носителем либеральных идей в 30–40-е годы XIX века.

Помимо орлеанизма, которому были свойственны либерализм в политической сфере и консерватизм в социальной и экономической сферах (на что указывает Ремон), легитимизм также можно считать в определенной степени носителем либеральных идей. Так, после Июльской революции 1830 года легитимизм разделился на два течения: с одной стороны, ультрароялисты, выступавшие за «старую Францию» и возвращение к дореволюционным порядкам (до 1789 года); с другой стороны, те, кто высказывался за «новую Францию», в защиту либеральных свобод. Легитимизм после 1830 года, как отметил Р. Ремон, приобретает либеральный и даже демократический характер. Легитимисты были одними из первых, кто стал интересоваться рабочим вопросом и в целом социальной тематикой, оправдывали участников Лионского восстания 1834 года, активно выступали в защиту свободы прессы в парламенте[992].

Авторы другого фундаментального исследования по истории правых сил во Франции также выделяли «либерально-парламентскую» тенденцию в легитимизме, связанную, в первую очередь, с Пьером Берье — лидером легитимистов в палате депутатов. Легитимисты после Июльской революции 1830 года, подчеркивали эти авторы, выступали за всеобщие выборы и «стремились объединить демократические свободы и монархический легитимизм»[993]. Говоря о тех, кого в российской историографии принято называть либералами, эти французские исследователи указывали на «орлеанистский консерватизм», выражавшийся прежде всего в «социальном консерватизме орлеанистов», и, по их мнению, ярким «консерватором» в этом смысле был Франсуа Гизо[994].

Таким образом, можно выделить два толкования понятия «либерализм». В первом случае под либералами понимаются все сторонники политических свобод, к числу которых можно отнести левых во Франции 30–40-х годов XIX века (применительно к Июльской монархии), как, впрочем, и многих правых, включая даже часть легитимистов. В этом смысле либералами — сторонниками политических свобод были многие: легитимисты, республиканцы, а не только орлеанисты, поскольку все они выступали в защиту свободы прессы, свободы собраний. Но в этом случае орлеанисты — не единственные носители либеральных идей во Франции середины XIX века, а само понятие «либерализм» является универсальной категорией, не обладающей строгими ситуационными признаками. В таком случае, если сравнивать легитимистов и орлеанистов в годы Июльской монархии, то все они были и либералами, и консерваторами одновременно. Разница заключалась в большей степени в предпочтениях той или иной династии и в принципах наследования королевской власти.

Есть и второе толкование либерализма, которое заключается в том, что либералами следует называть только «реформистов», «прогрессистов», несмотря на политическую обстановку, в которой действуют либералы. Им активно противостоят консерваторы — противники реформ. Так считают почти все современные английские и американские историки, так думали сами французы в XIX веке. На этом основании некоторые английские историки (такие как С. Кросли, Дж. Бюри, Р. Томбс, Э. Вуд ворд) сомневаются в том, что Тьер, равно как и все доктринеры, был либералом, а то и вовсе отрицают это.

Однако даже если следовать английской традиции, согласно которой либерализм равнозначен прогрессу, постоянному развитию и переменам, то Тьера все же следует причислить к либеральным деятелям. В 20-е годы он, бесспорно, представляется либералом, выступавшим за развитие политической системы и за расширение политических свобод. Можно согласиться с тем, что в 30-е годы, прежде всего, в их первой половине, Тьер — яркий либеральный консерватор, но в 40-е годы он — вновь либеральный политик, выступавший за изменения в политической системе Июльской монархии. Приверженность Тьера к таким идеям, как сильная центральная власть в ущерб местному самоуправлению и протекционизм в экономической сфере, можно объяснить национальными особенностями французской политической системы.

Российская историография под либералами в годы Июльской монархии понимает только орлеанистов, отказывая в праве называться либералами легитимистам и республиканцам. В этом смысле возникает ряд вопросов. Первый: что следует брать за образец либеральной модели? Британские исследователи при оценке либеральных систем других стран за основу берут ценности своей британской либеральной модели. Но справедлив ли такой подход при оценке французской либеральной модели, имеющей свои национальные особенности? Может ли вообще существовать единый образец либерализма? Можно ли выработать единые для всех четкие критерии либерализма? Представляется, что это трудная задача, решение которой не предполагает данное исследование.

Другой вопрос: либерализм — это политическая или идеологическая категория? На наш взгляд, орлеанизм, так же как и легитимизм или республиканизм, — это политическое течение, а либерализм, равно как и консерватизм, — это идеологический термин. Но эти понятия не обязательно должны совпадать. То есть орлеанизм не обязательно равен либерализму, как принято считать в российской историографии. Орлеанизм — это обозначение политической группировки, которая захватила власть во Франции в результате Июльской революции 1830 года и потеряла ее после Февральской революции 1848 года. Но либералами могли быть не только орлеанисты. Как представляется, понятие «либерализм» гораздо шире термина «орлеанизм» и по праву может включать в себя представителей других политических лагерей в годы Июльской монархии. В этом наша позиция совпадает с мнениями таких французских историков, как Рене Ремон и Жан-Франсуа Сиринелли.

Несмотря на расхождения в подходах англосаксонских и французских историков в оценках французской либеральной модели, можно заключить, что Адольф Тьер — это либеральный деятель, выступавший в защиту индивидуальных политических свобод и поддерживавший идею развития и политического реформизма на протяжении почти всей первой половины XIX века.

Список источников и литературы

Источники

Архивы

Archives du Ministère des Affaires étrangères (AAE, Paris)

Correspondance politique. 1836. Angleterre. Vol. 647, 648.

Correspondance politique. 1840. Angleterre. Vol. 654, 655, 656.

Correspondance politique. 1836. Autriche. Vol. 423.

Correspondance politique. 1836. Bade. Vol. 28.

Correspondance politique. 1836. Bavière. Vol. 211.

Correspondance politique. 1836. Espagne. Vol. 771–774.

Correspondance politique. 1836. Grèce. Vol. 21, 22.

Correspondance politique. 1836. Portugal. Vol. 155, 156.

Correspondance politique. 1836. Prusse. Vol. 287.

Correspondance politique. 1836. Rome. Vol. 977, 978.

Correspondance politique. 1836. Sardaigne. Vol. 307, 308.

Correspondance politique. 1836. Suisse. Vol. 531–533.

Correspondance politique. 1836. Turquie. Vol. 272, 273.

Correspondance politique. 1836. Wurtemberg. Vol. 65.

Correspondance des consuls:

Correspondance politique. Alexandrie. Vol. 26.

Analyse de la presse de février à mai 1836. France et divers Etats. Vol. 729.

Circulaires politiques. 1836. France et divers Etats. Vol. 737.

Archives Nationales de France (AN, Paris)

BB 18. Ministère de Justice. Division criminelle: correspondance générale. Dossiers 1210, 1240, 1350, 1352, 1364.

CC 554. Dossier «Minute de rapport du commissaire central de police sur le commencement de l’insurrection Place Saint Jean, 9 avril 1834». Dossier 8.

F/1c/I/33. Esprit public. Objets généraux 1831–1834. Comptes rendus des préfets. Dossier 1220.

F/7. Ministère de l’Intérieur. Police Générale. 1822–1823. Lettres des Préfets au Ministre de l’Intérieur. Dossier 6934.

Bibliothèque Nationale de France. Département des manuscrits (BNF)

Nouvelles Acquisitions Françaises (NAF). № 20061, 20062, 20063, 20064, 20065, 20066, 20067: Correspondance et papiers d’Adolphe Thiers, ministre de Louis-Philippe et président de la République française (1830–1877).

Bibliothèque Thiers (BT)

Fonds Thiers. Première série. Dossier 24. Lettres de M. Thiers adressées à divers (1824 à 1877).

Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ)

Ф. Канцелярия. 1840. Д. 44, 52, 97, 98, 100, 138.

Ф. Отчеты МИД. 1840. Д. 9.

Ф. Посольство в Париже. 1840. Д. 62.

Официальные издания государственных актов и программных документов

British Parliamentary Papers: Correspondence relative to the affairs of the Levant (Accounts and papers 1841). Session 1841. L., 1841. Vol. 29.

Cahen L., Mathiez A. Les lois françaises de 1815 à 1914, accompagnées des documents politiques les plus importants. P., 1933.

Correspondence relative to the affairs of the Levant. L., 1842. Vol. 1–3.

Correspondance. L’Egypte et l’Europe, la crise de 1839–1841 / éd. par E. Driault. Cairo, 1933–1934. T. 1–5.

Duguit L., Monnier H. Les constitutions et les principales lois politiques de la France depuis 1789. P., 1915.

Testa I. Recueil des traités de la Porte Ottomane avec les puissances étrangères. P., 1872. T. 2–3.

Парламентские дебаты и публикации речей А. Тьера

Archives parlementaires de 1787 à 1860. Recueils complets des débats législatifs et politiques des chambres françaises. Fondé par J. Mavidal et E. Laurent. P., 1862–1913. Deuxième série. Vol. 99–106.

Royer-Сollard P. De la liberté de la presse. Discours. P., s. d. Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. P., 1879–1889. Vol. 1–16.

Частная переписка

Correspondance. M. Thiers à Mme Thiers et à Mme Dosne. Mme Dosne à M. Thiers. (publiée par Félicie Dosne). P., 1904.

Fagan L. The life of Sir Anthony Panizzi, K.C.B. L., 1880. Vol. 1.

Faucher L. Biographie et correspondance. P., 1875. Vol. 1.

Halévy D. Le Courrier de M. Thiers (d’après les documents conservés au département des manuscrits de la Bibliothèque Nationale). P., 1921.

Lettres de J.A.M. Thomas, préfet des Bouches-du-Rhône, à Adolphe Thiers (1831–1836), éd. par Jean Vidalenc. Aix-en-Provence, 1953.

Marquant R. Thiers et le baron Cotta. Etude sur la collaboration de Thiers à la Gazette d’Augsbourg. P., 1959.

Мемуары, дневники

Революция 1848 года (февраль — июнь) в воспоминаниях участников и современников. М.; Л., 1934.

Стерн Д. История революции 1848 года. Т. 1–2. СПб., 1907.

Токвиль А. де. Воспоминания. М., 1893.

Шатобриан Ф. де. Замогильные записки. М., 1995.

Apponyi R. Vingt-cinq ans a Paris, 1826–1850. Journal du comte Rodolphe Apponyi. P., 1913–1926. Vol. 1–4.

Barante baron de A. Souvenirs de baron de Barante, de l’Académie française, 1782–1866. P., 1890–1901. Vol. 1–8.

Barrot O. Mémoires posthumes de Odilon Barrot. P., 1875–1876. Vol. 1–4.

Blanc L. Histoire de dix ans. 1830–1840. P., 1843–1844. Vol. 1–5.

Broglie duc de A. Mémoires. P., 1938. Vol. 1–2.

Broglie duc de V. Souvenirs, 1795–1870. Vol. 3–4. P., 1885–1886.

Bulwer H. L. The life of John Henry Temple, Viscount Palmerston, with selection from his Diaries and Correspondence. L., 1870. Vol. 1–2.

Chambolle A. Retours sur la vie. P., 1912.

Crémieux A. La Révolution de février: étude critique sur les journées des 21, 22, 23 et 24 février 1848. P., 1912.

Dino duchesse de D. Chronique de 1831 à 1862. (duchesse de Talleyrand). P., 1909–1910. Vol. 1–4.

Dosne E. Mémoires de Madame Dosne, l’égérie de M. Thiers. P., 1928. Vol. 1–2.

Dupin A. Mémoires de Dupin aîné. Carrière politique, souvenirs parlementaires. P., 1855–1861. Vol. 1–4.

Duvergier de Hauranne P. L. Histoire du gouvernement parlementaire en France, 1814–1848. P., 1857–1871. Vol. 1–10.

Falloux comte de A. Mémoires d’un royaliste. P., 1888. Vol. 1–2.

Gisquet H.-J. Mémoires de M. Gisquet, ancien préfet de police, écrit par lui-même. P., 1840. Vol. 1–6.

Guizot F. Mémoires pour servir à l’histoire de mon temps. P., 1858–1867. Vol. 1–8.

Laffitte J. Mémoires de Laffitte. (1767–1844). Bruxelles, 1844.

Metternich de C. Mémoires et documents divers laissés par le prince de Metternich. P., 1881.

Rémusat de Ch. Mémoires de ma vie. P., 1951–1967. Vol. 2–4. s. a. Histoire complète de m. A. Thiers. Sa jeunesse, ses oeuvres, ses discours, sa vie politique, sa mort. P., 1878.

Senior Nassau W. Conversations with Monsieur Thiers, Guizot and other distinguished persons during the Second Empire. L., 1878. Vol. 1–2. Thiers A. Notes et Souvenirs de M. Thiers. 1848. Révolution du 24 février. P., 1902.

Памфлеты, полемические статьи и произведения А. Тьера и его современников

Классический французский либерализм. Сборник. М., 2000.

Carné de L. Du pouvoir en France depuis 1830 // Revue des deux mondes, P., 1837. Vol. XII.

Chambellan A. Aux électeurs à propos du nouveau ministère. P., 1832.

Chicoisneau R. Catilinaire conte les pritchardins ou déclaration de guerre au système de la paix et à tous les forts. P., 1845.

Duvergier de Hauranne P. L. De l’état actuel des partis en France et de la nécessite d’une transaction // Revue des Deux Mondes. 1841. Vol. 28. s. a. La politique des conservateurs et les élections de 1842. P., 1842.

Sainte-Beuve C. A. Historiens modernes de la France // Revue des Deux Mondes. 1845. Vol. 9.

Ségoffin F. Du système conservateur. Examen de la politique de m. Guizot et du ministère du 29 octobre 1840 par un homme d’Etat. P., 1843. Thiers A. Histoire de la Révolution française. 10 vols. P., 1823–1827. Thiers A. La monarchie de 1830. P., 1831. Thiers A. Les Pyrénées et le Midi de la France pendant les mois de novembre et décembre 1822. P., 1823.

Периодические издания

Le Constitutionnel, 1832–1836.

Le Courrier français, 1836.

La France, 1836.

La Gazette de France, 1836.

Le Journal des Débats, 1832–1836.

Le Moniteur universel, 1832–1836.

Le National, 1830–1836.

La Presse, 1836.

La Quotidienne, 1836.

Le Siècle, 1836.

Le Temps, 1832–1836.

Литература

Монографии

Айзенштат М. П. Британский парламент и общество в 30–40-е гг. XIX в. М., 1997.

Антюхина-Московченко В. И. Третья республика во Франции. М., 1986.

Бриггс Э., Клэвин П. Европа нового и новейшего времени. С 1789 года и до наших дней / пер. с англ. М., 2006.

Брюа Ж. История рабочего движения во Франции. М., 1953. Т. 1.

Вейль Ж. История республиканской партии во Франции с 1814 по 1870 г. М., 1906.

Галкин А. А., Рахшмир П. Ю. Консерватизм в прошлом и настоящем: о социальных корнях консервативной волны. М., 1987.

Георгиев В. А. Внешняя политика России на Ближнем Востоке в конце 30-х — начале 40-х годов XIX в. М., 1975.

Грегуар Л. История Франции в XIX веке. М., 1894. Т. 1–2.

Далин В. М. Историки Франции XIX–XX веков. М., 1981.

Дебидур А. Дипломатическая история Европы. От Венского до Берлинского конгресса (1814–1878 гг.) / пер. с фр. Т. 1. Ростов н/Д., 1995.

Дегоев В. В. Внешняя политика России и международные системы: 1700–1918 гг. М., 2004.

Желубовская Э. А. Крушение Второй империи и возникновение Третьей республики во Франции. М., 1956.

Застенкер Н. Е. Революция 1848 года во Франции. М., 1948.

Зэлдин Т. Франция. 1848–1945: Честолюбие, любовь и политика / пер. с англ. Екатеринбург, 2004.

История Франции: в 3 т. / под ред. А. З. Манфреда. М., 1973. Т. 2.

История Франции / Арзаканян М. Ц., Ревякин А. В., Уваров П. Ю. М., 2005.

Калитина Н. Н. Политическая карикатура во Франции 30-х годов XIX века. М., 1955.

Кареев Н. И. Историки французской революции. Л., 1924. Т. 1. Французские историки первой половины XIX века.

Кареев Н. И. История Западной Европы в новое время. СПб., 1903. Т. 5.

Кареев Н. И. Политическая история Франции в XIX веке. СПб., 1902.

Кожокин Е. М. История бедного капитализма. М., 2005.

Кожокин Е. М. Французские рабочие от Французской революции 1789 года до революции 1848 года. М., 1986.

Кракауэр З. Жак Оффенбах и Париж его времени. М., 2000

Лависс Э., Рамбо А. История XIX века. М., 1938–1939. Т. 1–8.

Малинова О. Ю. Либеральный национализм середины XIX — начала XX века. М., 2000.

Манфред А. З. Образование русско-французского союза. М., 1975.

Маркс К. Гражданская война во Франции // Сочинения. М., 1960. Т. 17.

Мартен-Фюжье А. Элегантная жизнь или как возник «Весь Париж». 1815–1848. М., 1998.

Машкин М. Н. Французские социалисты и демократы и колониальный вопрос 1830–1871. М., 1981.

Медяков А. С. История международных отношений в новое время. М., 2007.

Мильчина В. А. Россия и Франция. Дипломаты. Литераторы. Шпионы. М., 2004.

Мильчина В. А. Париж в 1814–1848 годах: повседневная жизнь. М., 2013.

Молчанов Н. Н. Огюст Бланки. М., 1986.

Намазова А. С. Бельгийская революция 1830 г. М., 1979.

Национальная идея в Западной Европе в новое время. Очерки истории / отв. ред. В. С. Бондарчук. М., 2005.

Потемкин Ф. В. Лионские восстания 1831 и 1834 гг. М., 1937.

Ревякин А. В. История международных отношений в новое время. М., 2004.

Ревякин А. В. Социализм и либерализм во Франции в середине XIX века. М., 1999.

Рогинская А. Е. Очерки по истории Франции XVIIXIX вв. М., 1958.

Сеньобос Ш. Политическая история современной Европы. 1814–1896. СПб., 1898. Т. 1–2.

Смирнов А. Ю. Империя Наполеона III. М., 2003.

Смирнов В. П., Посконин В. С. Традиции Великой французской революции в идейно-политической жизни Франции. М., 1991.

Таньшина Н. П. Княгиня Ливен. Любовь, политика, дипломатия. М., 2009.

Таньшина Н. П. Политическая борьба во Франции по вопросам внешней политики в годы Июльской монархии. М., 2005.

Таньшина Н. П. Франсуа Гизо — теория и практика французского умеренного либерализма. М., 2000.

Уварова М. А. Коронованная демократия. Франция и реформы Наполеона III в 1860-е гг. М., 2014

Хобсбаум Э. Век революций. 1789–1848. Ростов н/Д., 1999.

Хобсбаум Э. Нации и национализм после 1780 года. СПб., 1998.

Черкасов П. П. Лафайет. Политическая биография. М., 1991.

Черкасов П. П. Русский агент во Франции. Яков Николаевич Толстой (1791–1867 гг.). М., 2008.

Aguet J. P. Les grèves sous la monarchie de juillet (1830–1847). Genève, 1954.

Albrecht-Carrié R. Adolphe Thiers or the triumph of the bourgeoisie. N.Y., 1977.

Allison M. S.J. Monsieur Thiers. N.Y., 1932.

Allison M. S.J. Thiers and the French monarchy. Boston, 1926.

Antonetti G. Louis Philippe. P., 1994.

Aubert J. De quoi vivait Thiers. P., 1952.

Bakouche I. La monarchie parlementaire 1815–1848. De Louis XVIII à Louis Philippe. P., 2000.

Barjot D., Chaline J.-P., Encrené A. La France au XIXe siècle, 1814–1914. P., 1998.

Bastid P. Les institutions politiques de la monarchie parlementaire. P., 1954.

Beik P. Louis Philippe and the July monarchy. Princeton, 1965.

Bellanger C., Godechot J., Guiral P., Terrou F. Histoire générale de la presse française. P., 1972. Vol. 2.

Bertier de Sauvigny G. Au soir de la Monarchie. Histoire de la Restauration. P., 1983.

Bertier de Sauvigny G. La Révolution de 1830 en France. P., 1970.

Bory J.-L. 29 juillet 1830. La révolution de juillet. P., 1972.

Bourne K. Palmerston: the early years, 1784–1841. L., 1982.

Braud Ph., Burdeau F. Histoire des idées politiques depuis la révolution. P., 1983.

Broglie G. de. Guizot. P., 1990.

Broglie G. de. L’orléanisme. La ressource libérale de la France. P., 1981.

Bruhat J. Les journées de février 1848. P., 1948.

Bury J. P. T. (ed.). New Cambridge Modern History. Vol. X. Cambridge, 1964.

Bury J. P. T. France. 1814–1940. L.; N.Y., 2003.

Bury J. P. T., Tombs R. P. Thiers, 1797–1877. A political life. L., 1986.

Caron J.-C. La France de 1815 à 1848. P., 2000.

Castries duc de R. Monsieur Thiers. P., 1983.

Cattaui R., Cattaui G. Mohamed Ali et l’Europe. P., 1950.

Charles-Roux F. Thiers et Mehemet-Ali. P., 1951.

Charlety S. La monarchie de juillet. (1830–1848). Histoire de France contemporaine. Ed. par E. Lavisse. P., 1921. Vol. 5.

Chastenet J. Une époque de contestation: la monarchie bourgeoise. 1830–1848. P., 1976.

Châtelet F., Duhamel O., Pisier-Kouchner E. Histoire des idées politiques. P., 1982.

Chevalier J.J., Conac G. Histoire des institutions et des régimes politiques de la France de 1789 à nos jours. P., 1991.

Chevallier L. Classes laborieuses et classes dangereuses à Paris pendant la première moitié du XIX siècle. P., 1958.

Christophe R. Le siècle de monsieur Thiers. P., 1966.

Cobban A. A history of modern France. 1799–1871. L.; N.Y., 1965. Vol. 2.

Collingham H. A.C., Alexander R. S. The July monarchy. A political history of France. 1830–1848. N.Y., 1988.

Collins I. Government and society in France, 1814–1848. L., 1970.

Collins I. The government and the newspaper press in France, 1814–1881. L., 1959.

Condado E. M. La intervención francesa en Espaňa. 1835–1839. Madrid, 2002.

Daumard A. La bourgeoisie parisienne de 1815 à 1848. P., 1963.

Demier F. La France du XIXe siècle 1814–1914, P., 2000.

Deslandres M. Histoire constitutionnelle de la France. Vol. 2: De la chute de l’Empire à l’avènement de la troisième république (1815–1870). P., 1932.

Driault E. La question d’Orient depuis les origines jusqu’ à nos jours. P., 1912.

Droz J. De la Restauration à la Révolution. 1815–1848. P., 1970.

Droz J. Histoire diplomatique de 1648 à 1919. P., 1948.

Duby G. (dir.). Histoire de la France. Vol. 2. P., 1971.

El Gammal J. Histoire politique de la France de 1814 à 1870. P., 1999.

Flamant M. Histoire du libéralisme. P., 1988.

Furet F. La révolution 1770–1880. De Turgot à Jules Ferry. P., 1988. Vol. 2.

Garrigues J., Lacombrade Ph. La France au XIXe siècle. 1814–1914. P., 2001.

Girard L. Naissance et mort. La Deuxième République (1848–1851). P., 1968.

Girard L. La Garde Nationale. P., 1964.

Girard L. Les libéraux français. 1814–1875. P., 1985.

Grondeux J. Histoire des idées politiques en France au XIX-ème siècle. P., 1998.

Guiral P. Adolphe Thiers ou de la nécessité en politique. P., 1986.

Hartmann P. C. Geschichte Frankreichs. München, 1999.

Hearder H. Europe in the nineteenth century. 1830–1880. L.; N.Y., 1992.

Heffer J., Serman W. Le XIXe siècle. 1815–1914. P., 1992.

Histoire des droites en France / sous la dir. de J.-F. Sirinelli. P., 1992. Vol. 1. Politique.

Holmes S. Benjamin Constant and the making of modern liberalism. New Haven, 1984.

Howarth T. E.B. Citizen King: the life of Louis-Philippe, king of the French. L., 1961.

Huard R. Naissance du parti politique en France. P., 1996.

Jardin A. Alexis de Tocqueville. P., 1987.

Jardin A. Histoire du libéralisme politique de la crise de l’absolutisme à la constitution de 1875. P., 1987.

Jardin A., Tudesq A.J. La France des notables. 1815–1848. P., 1973. Vol. 1. L’évolution générale. 1815–1848.

Jaume L. Alexis de Tocqueville. P., 2008.

Jaume L. L’individu effacé ou le paradoxe du libéralisme. P., 1997.

Johnson D. Guizot: Aspects of french history, 1787–1874. L., 1963.

Julien-Laferrière F. Les députés fonctionnaires sous la monarchie de Juillet. P., 1970.

Knibiehler Y. Naissance des sciences humaines. Mignet et histoire philosophique au XIX siècle. P., 1973.

Laya A. Etudes historiques sur la vie privée, politique et littéraire de M. A. Thiers: histoire de quinze ans: 1830–1846. Vol. 1. P., 1846.

Lecomte G. Thiers. P., 1933.

Ledrè Ch. La presse à l’assaut de la monarchie, 1815–1848. P., 1960.

Lee J. S. Aspects of European history, 1789–1980. L.; N.Y., 1982.

Legrand R. Guizot et son temps. Abbeville, 2002.

Leveque P. Histoire des forces politiques. 1789–1880. P., 1992. Vol. 1.

Leys M. D. Between two Empires: a history of French politicians and people between 1814 and 1848. L.; Toronto, 1965.

Lhomme J. La grande bourgeoisie au pouvoir (1830–1880). P., 1960.

Lucas-Dubreton J. Aspects de Monsieur Thiers. P., 1948.

Magraw R. France, 1800–1914. A social history. L., 2002.

Malo H. Thiers. P., 1932.

Manent P. Histoire intellectuelle du libéralisme. P., 1987.

Martel F. La philosophie du droit et la philosophie politique de M. Thiers. P., 1998.

Mastellone S. La politica estera di Guizot. Firenze, 1957.

Mazade Ch. M. Thiers. P., 1884.

McCord W., Purdue B. British history, 1815–1914. Oxford, 2007.

Melchior-Bonnet B. Restauration et révolutions. 1815–1851. P., 1984.

Mirecourt E. Thiers. P., 1854.

Monsieur Thiers d’une république à l’autre. Colloque tenu à l’Académie des Sciences, Lettres et Arts de Marseille, le 14 novembre 1997. P., 1998.

Néant H. La politique en France au XIX-ème et XX-ème siècles. P., 1991.

Nicolet C. L’idée républicaine, 1789–1924. P., 1994.

Ory P. (dir.). Nouvelle histoire des idées politiques. P., 1987.

Owsinska A. La politique de la France envers l’Allemagne a l’époque de la monarchie de Juillet. 1830–1848. Warszawa, 1974.

Pilbeam P. M. The Constitutional monarchy in France, 1814–1848. L., 2000.

Pinkney D. H. The revolution of 1830 in France. L., 1972.

Poidevin R., Bariety J. Les relations franco-allemandes, 1815–1975. P., 1977.

Polisson M. Les orateurs politiques de la France de 1830 à nos jours. P., 1918.

Pomaret Ch. Monsieur Thiers et son temps. P., 1948.

Ponteil F. La monarchie parlementaire. 1815–1848. P., 1948.

Ponteil F. L’opposition politique à Strasbourg sous la Monarchie de Juillet. P., 1932.

Pozzi R. Tocqueville e i dilemmi della democrazia. Pisa, 2006.

Prelot M. Histoire des idées politiques. P., 1959.

Price M. The perilous crown: France between revolutions, 1814–1848. L., 2007.

Procacci G. Gouverner la misère. La question sociale 1789–1848. P., 1998.

Reclus M. Monsieur Thiers. P., 1929.

Rémond R. La vie politique en France depuis 1799. P., 1969. Vol. 1. 1789–1848.

Rémond R. Les droites en France. P., 1982.

Rémusat de P. Thiers. P., 1889.

Renouvin P. Histoire des relations internationales. P., 1994. Vol. 2.

Revolutionary France. 1788–1880 / ed. by M. Crook. Oxford, 2002.

Robert H. La monarchie de Juillet. P., 1994.

Robert H. L’orléanisme. P., 1992.

Rosanvallon P. L’État en France de 1789 à nos jours. P., 1993.

Rosanvallon P. La monarchie impossible. Les chartes de 1814 et de 1830. P., 1994.

Rosanvallon P. Le modèle politique française. P., 2001.

Rosanvallon P. Le moment Guizot. P., 1985.

Rosanvallon P. Le peuple introuvable. Histoire de la représentation démocratique en France. P., 1998.

Rosanvallon P. Le sacre du citoyen. Histoire du suffrage universel. P., 1990.

Roux G. Thiers: histoire vivante. P., 1948.

Rudé F. Les révoltes des canuts (1831–1834). P., 1982.

Sabry M. L’Empire égyptien sous Mоhamed Ali et la question d’Orient (1811–1849). P., 1930.

Schroeder P. W. The transformation of European politics, 1763–1848. Oxford, 1994.

Simon J. Thiers, Guizot, Remusat. P., 1885. Theis L. François Guizot. P., 2008. Themes in modern European history, 1780–1830. Edited by Pamela Pilbeam. L.; N.Y., 1990. Themes in modern European history, 1830–1890. Edited by Bruce Waller. L.; N.Y., 1990. The Oxford history of Modern Europe / ed. by T. C. W. Blanning. Oxford, 2000. Thureau-Dangin P. Histoire de la monarchie de juillet. P., 1887–1892. Vol. 1–7.

Thureau-Dangin P. Le parti libéral sous la Restauration. P., 1876.

Touchard P. Histoire des idées politiques. P., 1993. Vol. 2. Du XVIII siècle à nos jours.

Tudesq A.-J. Les grands notables en France (1840–1849): étude historique d’une psychologie sociale. P., 1964. Vol. 1–2.

Tulard J. Les révolutions 1789–1851. P., 1985.

Valance G. Thiers: bourgeois et révolutionnaire. P., 2007.

Vigier Ph. La monarchie de Juillet. P., 1965.

Webster C. The foreign policy of Palmerston, 1830–1841: Britain, the liberal movement and the Eastern question. L., 1951. Vol. 1–2.

Welch Ch. Liberty and utility. The French ideologues and the transformation of liberalism. N.Y., 1984.

Woodward E. L. Three studies in European conservatism: Metternich, Guizot and the Catholic church in the nineteenth century. L., 1929.

Writing National histories. Western Europe since 1800 / ed. by Stefan Berger, Marc Donovan and Kevin Passmore. L.; N.Y., 1999.

Zevort E. Thiers. P., 1892.

Статьи

Бовыкин Д. Ю. Идея нации во Франции в эпоху от Реставрации до Второй империи // Национальная идея в Западной Европе в новое время. Очерки истории / отв. редактор В. С. Бондарчук. М., 2005.

Гаджиев К. С. Либерализм и современность // Новая и новейшая история. 1995. № 6.

Капланов Р. М. Франсуа Гизо: у истоков либерального европеизма // Европейский альманах. История. Традиции. Культура. М., 1990.

Киселева Е. В. Либералы «конституционалисты» в эпоху Реставрации Бурбонов во Франции. 1814–1830 гг. // Европейский либерализм в новое время: теория и практика / под ред. С. П. Пожарской. М., 1995.

Мильчина В. А. Эпопея человеческого сознания // Шатобриан Ф. де. Замогильные записки. М., 1995.

Молок А. И. Ордонансы 25 июля 1830 года и их подготовка // Вопросы истории. 1946. № 7.

Молок А. И. Политическая обстановка во Франции накануне Июльской революции 1830 года // Новая и новейшая история. 1960. № 6.

Обичкина Е. О. Либерализм и демократия. У истоков Третьей республики // Французский либерализм в прошлом и настоящем. М., 2001.

Ревякин А. В. Буржуазия после Великой французской революции // Буржуазия и Великая французская революция. М., 1989.

Ревякин А. В. Франция и «Весна народов» 1848 г. // Европейские революции 1848 года. «Принцип национальности» в политике и идеологии. М., 2001.

Ревякин А. В. Международный кризис 1840 г. и позиция французских демократов в национальном вопросе // Европейские революции 1848 года. «Принцип национальности» в политике и идеологии. М., 2001.

Романова М. И. Парламентская реформа 1832 года в Англии и ее последствия // Новая и новейшая история. 2005. № 4.

Смирнов В. П. Основные этапы истории французского либерализма // Французский либерализм в прошлом и настоящем. М., 2001.

Таньшина Н. П. «Заметки о России» французского дипломата барона де Баранта // Новая и новейшая история. 2010. № 2.

Таньшина Н. П. Июльская монархия глазами российского посла во Франции К. О. Поццо ди Борго // Россия и Франция XVIII–XX вв. М., 2006.

Таньшина Н. П. Король французов Луи Филипп Орлеанский // Вопросы истории. 2009. № 9.

Таньшина Н. П. Орлеанистская Франция и «европейский концерт». 1830–1848 годы // Новая и новейшая история. 2005. № 3.

Таньшина Н. П. Русско-французские отношения в годы Июльской монархии // Россия и Франция XVIII–XX вв. М., 2002.

Таньшина Н. П. Франко-английское соперничество в Испании в годы Июльской монархии // Французский ежегодник 2008. М., 2008.

Фадеева Т. М. Трудные судьбы французского либерализма // Либерализм Запада XVII–XX вв. / под общ. ред. В. В. Согрина. М., 1995.

Федорова М. М. Классический французский либерализм первой четверти XIX века. Вступительная статья // Классический французский либерализм. М., 2000.

Федосова Е. И. Либеральная мысль в период Реставрации // Французский либерализм в прошлом и настоящем. М., 2001.

Федосова Е. И. Либералы у власти // Французский либерализм в прошлом и настоящем. М., 2001.

Федосова Е. И. Либералы у власти (Некоторые проблемы внешней политики Июльской монархии во Франции) // Европейский либерализм в новое время: теория и практика / под ред. С. П. Пожарской. М., 1995.

Федосова Е. И. Первое «сердечное согласие» (К вопросу о франко-английских отношениях в 30–40-е гг. XIX в.) // Французский ежегодник 2008. М., 2008.

Федосова Е. И. Становление внешнеполитического курса Июльской монархии во Франции // Вестник МГУ. Сер. 8. «История». 1989. № 2.

Федосова Е. И. Ф. Гизо во главе МИД Франции (1840–1847 гг.) // Вопросы истории. 1993. № 10.

Федосова Е. И. Франсуа Гизо: историк и государственный деятель // Новая и новейшая история. 1997. № 2.

Федосова Е. И., Ревякин А. В. Нация и национальность в воззрениях французских либералов и демократов первой половины XIX в. // Новая и новейшая история. 1999. № 6.

Фененко А. В. Аристократический консерватизм Алексиса де Токвиля и его влияние на политическую теорию «правых» // Commentarii de Historia. 2001. № 4. http:// www.main.vsu.ru/~cdh/Articles/04–01a.htm.

Фененко А. В. Гизо и Токвиль: полемика французских либералов и консерваторов середины XIX века по проблемам государства и теории гражданского общества // Труды молодых ученых (Воронежский государственный университет). Вып. 1. Воронеж, 2001. С. 253–262.

Черняк Е. Б. Либерализм и новое видение XIX в. // Европейский либерализм в новое время: теория и практика / под ред. С. П. Пожарской. М., 1995.

Jaume L. Aux origines du libéralisme politique en France // Esprit. 1998. № 243.

Müller N. Deutschland und Frankreich am Neujahr 1841 // Fenske H. (Hrsg.). Vormärz und Revolution: 1840–1849. Darmstadt, 1991.

Pouthas Ch. La politique de Thiers pendant la crise orientale de 1840 // Revue historique. Vol. 182. Janvier — June 1938.

Pouthas Ch. Les ministères de Louis-Philippe // Revue d’histoire moderne et contemporaine. 1954. № 1.

Schnerb R. Un “libéral” du XIX siècle // Annales. Economies, Sociétés, Civilisations. 1951. № 1.

Справочные издания, толковые словари, энциклопедии

Decker T. Dictionnaire des rois, reines et présidents de France. P., 2002.

Dictionnaire de la France du XIXe siècle / sous la dir. de N. Vivier. P.: Hachette, 2002.

Dictionnaire de l’histoire de France / sous la dir. de J.-F. Sirinelli et D. Couty. P., Armand Colin, 1999. Vol. 1–2.

Dictionnaire du Grand siècle / sous la dir. de F. Bluche. P.: Fayard, 1990.

Journal de la France et des Français. Chronologie politique, culturelle et religieuse de Clovis a 2000. P.: Gallimard, 2001.

Journal de la France et des Français. Index. Dictionnaire des noms propres, des noms de lieux, des événements. P.: Gallimard, 2001.

Larousse. Grand Dictionnaire Universel du XIX siècle. P., 1866–1890.

Larousse. Grand Dictionnaire Universel du XX siècle. P., 1923.

Le Grand Robert de la langue française. Dictionnaire alphabétique et analogique de la langue française de Paul Robert. 2-е éd. T. V. P., 1991.

Le Robert. Dictionnaire historique de la langue française. Sous la direction d’ Alain Rey. P., 1992.

Littré. Dictionnaire de la langue française. P., 1974. T. 3.

Les grands hommes d’Etat de l’histoire de France / Maurepas A. de, Robert H., Thibault P. P., 1989.

Muel L. Gouvernements, ministères et constitutions de la France de 1789 à 1895. P., 1893.

Premiers ministres et Présidents du Conseil. Histoire et dictionnaire raisonné des chefs du gouvernement en France (1815–2002) / sous la dir. de Benoît Yvert. P., 2002.

Robert A., Bourloton E., Cougny G. Dictionnaire des parlementaires français. P., 1891. Vol. 1–5.

Roberts W. J. France. A reference guide from the Renaissance to the Present. N.Y., 2004.

Примечания

1

Европейский либерализм в новое время: теория и практика / под ред. С. П. Пожарской. М., 1995; Либерализм Запада XVII–XX вв. / под общ. ред. В. В. Согрина. М., 1995.

2

Французский либерализм в прошлом и настоящем / отв. ред. В. П. Смирнов. М., 2001.

3

Allison M. S. J. Thiers and the French monarchy. Boston, 1926; Reclus M. Monsieur Thiers. P., 1929; Allison M. S.J. Monsieur Thiers. N.Y., 1932; Malo H. Thiers. P., 1932; Lecomte G. Thiers. P., 1933; Lucas-Dubreton G. Aspects de Thiers. P., 1948; Pomaret Ch. Monsieur Thiers et son temps. P., 1948; Roux G. Thiers. P., 1948; Christophe R. Le siècle de monsieur Thiers. P., 1966; Castries duc de. Monsieur Thiers. P., 1983; Bury J. P. T., Tombs R. P. Thiers, 1797–1877. A political life. L., 1986; Guiral P. Adolphe Thiers ou de la nécessité en politique. P., 1986; Valance G. Thiers: bourgeois et révolutionnaire. P., 2007.

4

Обичкина Е. О. Либерализм и демократия. У истоков Третьей республики // Французский либерализм в прошлом и настоящем. М., 2001.

5

Кареев Н. И. История Западной Европы в Новое время: в 7 т. Т. 5. СПб., 1903.

6

Кареев Н. И. Политическая история Франции в XIX веке. СПб., 1902. С. 152.

7

Антюхина-Московченко В. И. Третья республика во Франции. М., 1986; Желубовская Э. А. Крушение Второй империи и возникновение Третьей республики во Франции. М., 1956; История Франции: в 3 т. М., 1972–1973; Манфред А. З. Образование русско-французского союза. М., 1975.

8

Там же.

9

Маркс К. Гражданская война во Франции // Сочинения. М., 1960. Т. 17. С. 324–325.

10

Потемкин Ф. В. Лионские восстания 1831 и 1834 гг. М., 1937.

11

Там же. С. 52.

12

История Франции: в 3 т. / под ред. А. З. Манфреда. Т. 2. М., 1973. С. 236.

13

Рогинская А. Е. Очерки по истории Франции XVII–XIX вв. М., 1958. С. 274.

14

Брюа Ж. История рабочего движения во Франции. М., 1953. Т. 1.

15

Застенкер Н. Е. Революция 1848 года во Франции. М., 1948. С. 15.

16

Либерализм Запада XVII–XX вв. / под общ. ред. В. В. Согрина. М., 1995.

17

Европейский либерализм в новое время: теория и практика / под ред. С. П. Пожарской. М., 1995.

18

Фадеева Т. М. Трудные судьбы французского либерализма // Либерализм Запада XVII–XX вв. / под общ. ред. В. В. Согрина. М., 1995. С. 65.

19

Федорова М. М. Классический французский либерализм первой четверти XIX века // Классический французский либерализм. Сборник. М., 2000.

20

Французский либерализм в прошлом и настоящем / отв. ред. В. П. Смирнов. М., 2001.

21

Там же. С. 9.

22

Таньшина Н. П. Франсуа Гизо — теория и практика французского умеренного либерализма. М., 2000; Федосова Е. И. Ф. Гизо во главе МИД Франции (1840–1847 гг.) // Вопросы истории. 1993. № 10; Она же. Франсуа Гизо: историк и государственный деятель // Новая и новейшая история. 1997. № 2.

23

Таньшина Н. П. Орлеанистская Франция и «европейский концерт». 1830–1848 годы // Новая и новейшая история. 2005. № 3; Она же. Политическая борьба во Франции по вопросам внешней политики в годы Июльской монархии. М., 2005; Федосова Е. И. Становление внешнеполитического курса Июльской монархии во Франции // Вестник МГУ. Серия 8. История. 1989. № 2.

24

Laya A. Etudes historiques sur la vie privée, politique et littéraire de M. A. Thiers: histoire de quinze ans: 1830–1846. P., 1846. Vol. 1–2; Mazade Ch. M. Thiers. P., 1884; Rémusat de P. Thiers. P., 1889; Simon J. Thiers, Guizot, Rémusat. P., 1885.

25

Aubert J. De quoi vivait Thiers. P., 1952; Castries duc de R. Monsieur Thiers. P., 1983; Christophe R. Le siècle de monsieur Thiers. P., 1966; Lecomte G. Thiers. P., 1933; Lucas-Dubreton G. Aspects de Thiers. P., 1948; Malo H. Thiers. P., 1932; Pomaret Ch. Monsieur Thiers et son temps. P., 1948; Reclus M. Monsieur Thiers. P., 1929; Roux G. Thiers. P., 1948.

26

Guiral P. Adolphe Thiers ou de la nécessité en politique. P., 1986.

27

Valance G. Thiers: bourgeois et révolutionnaire. P., 2007.

28

Martel F. La philosophie du droit et la philosophie politique de M. Thiers. P., 1998.

29

Грегуар Л. История Франции в XIX веке. М., 1894. Т. 1–2; Дебидур А. Дипломатическая история Европы. От Венского до Берлинского конгресса (1814–1878 гг.) / пер. с. фр. Ростов н/Д., 1995. Т. 1; Сеньобос Ш. Политическая история современной Европы. 1814–1896. СПб., 1898. Т. 1–2; Charlety S. La monarchie de juillet. (1830–1848). Histoire de France contemporaine. Ed. par E. Lavisse. P., 1921. Vol. 5; Thureau-Dangin P. Histoire de la monarchie de juillet. P., 1887–1892. Vol. 1–7.

30

Jardin A., Tudesq A. J. La France des notables. 1815–1848. P., 1973. Vol. 1. L’évolution générale. 1815–1848; Rémond R. La vie politique en France depuis 1799. P., 1969. Vol. 1. 1789–1848; Vigier Ph. La monarchie de Juillet. P., 1965.

31

Jardin A., Tudesq A.J. La France des notables. 1815–1848. P., 1973. Vol. 1. L’évolution générale. 1815–1848. P. 51. (Здесь и далее перевод автора. — Примеч. ред.).

32

Bakouche I. La monarchie parlementaire 1815–1848. De Louis XVIII à Louis Philippe. P., 2000; Chevalier J.J., Conac G. Histoire des institutions et des régimes politiques de la France de 1789 à nos jours. P., 1991; Histoire des droites en France / sous la dir. de J.-F. Sirinelli. P., 1992. Vol. 1. Politique; Leveque P. Histoire des forces politiques. 1789–1880. P., 1992. Vol. 1; Rémond R. Les droites en France. P., 1982; Robert H. La monarchie de Juillet. P., 1994; Robert H. L’orléanisme. P., 1992; Rosanvallon P. Le modèle politique française. P., 2001; Rosanvallon P. Le peuple introuvable. Histoire de la représentation démocratique en France. P., 1998; Rosanvallon P. Le sacre du citoyen. Histoire du suffrage universel. P., 1990; Touchard P. Histoire des idées politiques. P., 1993. Vol. 2. Du XVIII siècle à nos jours; Tulard J. Les révolutions 1789–1851. P., 1985.

33

Girard L. Les libéraux français. 1814–1875. P., 1985; Jardin A. Histoire du libéralisme politique de la crise de l’absolutisme à la constitution de 1875. P., 1987.

34

Jaume L. L’individu effacé ou le paradoxe du libéralisme. P., 1997.

35

Broglie G. de. L’orléanisme. La ressource libérale de la France. P., 1981. P. 80.

36

Allison M. S.J. Thiers and the French monarchy. Boston, 1926; Idem. Monsieur Thiers. N.Y., 1932.

37

Beik P. Louis Philippe and the July monarchy. Princeton, 1965; Cobban A. A history of modern France. 1799–1871. L.; N.Y., 1965. Vol. 2; Collingham H. A. C., Alexander R. S. The July monarchy. A political history of France. 1830–1848. N.Y., 1988; Johnson D. Guizot: Aspects of French history, 1787–1874. L., 1963; Pilbeam P. M. The Constitutional monarchy in France, 1814–1848. L., 2000; Price M. The perilous crown: France between revolutions, 1814–1848. L., 2007; Revolutionary France. 1788–1880 / еd. by M. Crook. Oxford, 2002.

38

Albrecht-Carrié R. Adolphe Thiers or the triumph of the bourgeoisie. N.Y., 1977; Bury J. P. T., Tombs R. P. Thiers, 1797–1877. A political life. L., 1986.

39

Archives Nationales de France (далее — A. N.). BB 18. Ministère de Justice. Division criminelle: correspondance générale.

40

A. N. F/1c/I/33. Esprit public. Objets généraux 1831–1834. Comptes rendus des préfets.

41

A. N. CC 554. Minute de rapport du commissaire central de police sur le commencement de l’insurrection Place Saint Jean, 9 avril 1834.

42

A. N. Ministère de l’Intérieur. Police Générale. 1822–1823. Lettres des Préfets au Ministre de l’Intérieur.

43

Archives du Ministère des Affaires étrangères (далее — AAE). Correspondance politique. 1836. Bade, Bavière, Espagne, Grèce, Portugal, Rome, Sardaigne, Suisse, Turquie, Wurtemberg.

44

AAE. Circulaires politiques. 1836. France et divers Etats. Vol. 737.

45

AAE. Analyse de la presse de février à mai 1836. France et divers Etats. Vol. 729.

46

Testa I. Recueil des traités de la Porte Ottomane avec les puissances étrangères. P., 1872. T. 2–3.

47

Correspondance. L’Egypte et l’Europe, la crise de 1839–1841 / éd. par E. Driault. Cairo, 1933–1934. T. 1–5.

48

British Parliamentary Papers: Correspondence relative to the affairs of the Levant (Accounts and papers 1841). Session 1841. L., 1841. Vol. 29.

49

Correspondence relative to the affairs of the Levant. L., 1842. Vol. 1–3.

50

Архив внешней политики Российской империи (далее — АВПРИ). Ф. Канцелярия.

51

АВПРИ. Ф. Посольство в Париже.

52

АВПРИ. Ф. Отчеты МИД. 1840 г.

53

Bibliothèque Nationale de France. Département des manuscrits (далее — BNF). Nouvelles Acquisitions Françaises: Correspondance et papiers d’Adolphe Thiers, ministre de Louis-Philippe et président de la République française (1830–1877). (далее — NAF). № 20061–20067.

54

Halévy D. Le Courrier de M. Thiers (d’après les documents conservés au département des manuscrits de la Bibliothèque Nationale). P., 1921.

55

Bibliothèque Thiers. Fonds Thiers, 1re série. № 24. Lettres de M. Thiers adressées à divers (1824 à 1877).

56

Correspondance. M. Thiers à Mme Thiers et à Mme Dosne. Mme Dosne à M. Thiers. (Publiée par Félicie Dosne). P., 1904.

57

Marquant R. Thiers et le baron Cotta. Etude sur la collaboration de Thiers à la Gazette d’Augsbourg. P., 1959.

58

Lettres de J. A. M. Thomas, préfet des Bouches-du-Rhône, à Adolphe Thiers (1831–1836), éd. par Jean Vidalenc. Aix-en-Provence, 1953.

59

Bibliothèque Thiers, fonds Thiers, 1re série. № 24. Lettres de M. Thiers à divers (1824 à 1877).

60

Fagan L. The life of Sir Anthony Panizzi, K. C. B. L., 1880. Vol. 1.

61

Pouthas Ch. La politique de Thiers pendant la crise orientale de 1840 // Revue historique. Vol. 182. Janvier — June 1938.

62

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. P., 1879–1889. Vol. 1–16.

63

Ibid. Vol. 1. P., 1879. P. II.

64

Archives parlementaires de 1787 à 1860. Recueils complets des débats législatifs et politiques des chambres françaises. Fondé par J. Mavidal et E. Laurent. P., 1862–1913. Deuxième série. Vol. 99–106.

65

Thiers A. Notes et Souvenirs de M. Thiers. 1848. Révolution du 24 février. P., 1902.

66

s. a. Histoire complète de m. A. Thiers. Sa jeunesse, ses oeuvres, ses discours, sa vie politique, sa mort. P., 1878.

67

Dosne E. Mémoires de Madame Dosne, l’égérie de M. Thiers. P., 1928. Vol. 1–2.

68

Rémusat de Ch. Mémoires de ma vie. P., 1951–1967. Vol. 2–4.

69

Dictionnaire de l’histoire de France / Sous la dir. de J.-F. Sirinelli et D. Couty. P., Armand Colin, 1999. Vol. 2. Р. 685.

70

Guizot F. Mémoires pour servir à l’histoire de mon temps. P., 1858–1867. Vol. 1–8.

71

Broglie duc de V. Mémoires. P., 1885–1886. Vol. 1–4.

72

Premiers ministres et Présidents du Conseil. Histoire et dictionnaire raisonné des chefs du gouvernement en France (1815–2002) / Sous la dir. de Benoît Yvert. P.: Perrin, 2002. P. 112–115.

73

Broglie duc de A. Mémoires. P., 1938. Vol. 1–2.

74

Dupin A. Mémoires de Dupin aîné. Carrière politique, souvenirs parlementaires. P., 1855–1861. Vol. 1–4.

75

Robert A., Bourloton E., Cougny G. Dictionnaire des parlementaires français. P., 1891. Vol. 2. P. 490.

76

Barrot O. Mémoires posthumes de Odilon Barrot. P., 1875–1876. Vol. 1–4.

77

Dictionnaire de l’histoire de France / Sous la dir. de J.-F. Sirinelli et D. Couty. P.: Armand Colin, 1999. Vol. 1. P. 143.

78

Duvergier de Hauranne P. L. Histoire du gouvernement parlementaire en France, 1814–1848. P., 1857–1871. Vol. 1–10.

79

Robert A., Bourloton E., Cougny G. Dictionnaire des parlementaires français. P., 1891. Vol. 2. P. 546.

80

Chambolle A. Retours sur la vie. P., 1912.

81

Laffitte J. Mémoires de Laffitte. (1767–1844). Bruxelles, 1844. Vol. 1–3.

82

Blanc L. Histoire de dix ans. 1830–1840. P., 1843–1844. Vol. 1–5.

83

Dictionnaire de l’histoire de France / Sous la dir. de J.-F. Sirinelli et D. Couty. Vol. 1. P. 171.

84

Шатобриан Ф. де. Замогильные записки. М., 1995.

85

Мильчина В. А. Эпопея человеческого сознания // Шатобриан Ф. де. Замогильные записки. С. 6.

86

Цит. по: Мильчина В. А. Эпопея человеческого сознания. С. 7.

87

Falloux comte de A. Mémoires d’un royaliste. P., 1888. Vol. 1–2.

88

Apponyi R. Vingt-cinq ans a Paris, 1826–1850 // Journal du comte Rodolphe Apponyi. P., 1913–1926. Vol. 1–4.

89

Dino duchesse de D. Chronique de 1831 à 1862. (Duchesse de Talleyrand). P., 1909–1910. Vol. 1–4.

90

Senior Nassau W. Conversations with Monsieur Thiers, Guizot and other distinguished persons during the Second Empire. L., 1878. Vol. 1–2.

91

Thiers A. La monarchie de 1830. P., 1831.

92

Carné de L. Du pouvoir en France depuis 1830 // Revue des deux mondes. 1837. Vol. 12; Chambellan A. Aux électeurs à propos du nouveau ministère. P., 1832; Chicoisneau R. Catilinaire conte les pritchardins ou déclaration de guerre au système de la paix et à tous les forts. P., 1845; Duvergier de Hauranne P. L. De l’état actuel des partis en France et de la nécessite d’une transaction // Revue des Deux Mondes. 1841. Vol. 28; s. a. La politique des conservateurs et les élections de 1842. P., 1842; Ségoffin F. Du système conservateur. Examen de la politique de m. Guizot et du ministère du 29 octobre 1840 par un homme d’Etat. P., 1843.

93

Laya A. Etudes historiques sur la vie privée, politique et littéraire de M. A. Thiers: histoire de quinze ans: 1830–1846. P., 1846. Vol. 1.

94

Mirecourt E. Thiers. P., 1854.

95

Ibid. P. 9.

96

Шатобриан Ф. де. Замогильные записки. С. 558.

97

Там же.

98

Цит. по: Таньшина Н. П. Княгиня Ливен. Любовь, политика, дипломатия. М., 2009. С. 147.

99

Цит. по: Потемкин Ф. В. Указ. соч. С. 52–53.

100

Там же. С. 53.

101

Там же.

102

Simon J. Thiers, Guizot, Remusat. P., 1885.

103

Ibid. P. 133.

104

Simon J. Op. cit. P. 214–215.

105

Rémusat de P. Thiers. P., 1889.

106

Zevort E. Thiers. P., 1892.

107

Маркс К. Гражданская война во Франции // Маркс К. Сочинения. М., 1960. Т. 17. С. 324.

108

Там же.

109

Там же. С. 328.

110

Лависс Э., Рамбо А. История XIX века. М., 1938. C. 142.

111

Там же.

112

Monsieur Thiers d’une république à l’autre. P. 103.

113

Monsieur Thiers d’une république à l’autre. P. 101.

114

Ibidem.

115

Ibid. P. 105.

116

Pomaret Ch. Monsieur Thiers et son temps. P., 1948. P. 11.

117

Ibid. P. 13.

118

Roux G. Thiers. P., 1948. Р. 7.

119

Monsieur Thiers d’une république à l’autre. P. 107.

120

Ibid. P. 103.

121

Monsieur Thiers d’une république à l’autre. P. 103.

122

Ibid. P. 107.

123

Ibid. P. 109.

124

Azéma J.-P., Winock M. Les Communards. P., 1964; Rougerie J. Le Procès des Communards. P., 1964; Idem. Paris libre 1871. P., 1971.

125

Брюа Ж. История рабочего движения во Франции. Т. 1. М., 1953.

126

Guiral P. Adolphe Thiers ou de la nécessité en politique. P., 1986. couverture.

127

Monsieur Thiers d’une république à l’autre. P. 111.

128

Ibidem.

129

Ibidem.

130

Broglie G. de. L’orléanisme. La ressource libérale de la France. P., 1981; Girard L. Les libéraux français. 1814–1875. P., 1985; Jardin A. Alexis de Tocqueville. P., 1987; Idem. Histoire du libéralisme politique de la crise de l’absolutisme à la constitution de 1875. P., 1987; Jaume L. L’individu effacé ou le paradoxe du libéralisme. P., 1997; Robert H. L’orléanisme. P., 1992.

131

Зэлдин Т. Франция. 1848–1945: Честолюбие, любовь и политика / пер. с англ. Екатеринбург, 2004. С. 520.

132

Bury J. P. T., Tombs R. P. Thiers. P. 18.

133

Monsieur Thiers d’une république à l’autre. P. 132.

134

Тюлар Ж. Наполеон: миф о спасителе. М., 1996. С. 356.

135

Driault E. La question d’Orient depuis les origines jusqu’à nos jours. P., 1912.

136

Дебидур А. Дипломатическая история Европы. Ростов н/Д., 1995. Т. 1.; Renouvin P. Histoire des relations internationales. P., 1994. Vol. 2.

137

Temperley H. England and the Near East. The Crimea. L., 1936.

138

Георгиев В. А. Внешняя политика России на Ближнем Востоке в конце 30-х — начале 40-х годов XIX в. М., 1975. С. 55.

139

Федосова Е. И. Либеральная мысль в период Реставрации // Французский либерализм в прошлом и настоящем. М., 2001. С. 82.

140

Guizot F. Mémoires pour servir à l’histoire de mon temps. P., 1858. Vol. 1. P. 155–159.

141

Girard L. Les libéraux français. 1814–1875. P., 1985. P. 79.

142

Федосова Е. И. Либеральная мысль в период Реставрации. С. 90.

143

Allison M. S.J. Thiers and the French monarchy. Boston, 1926. Р. 6.

144

Ibid. Р. 8.

145

Allison M. S.J. Op. cit. Р. 12.

146

Knibiehler Y. Naissance des sciences humaines. Mignet et histoire philosophique au XIX siècle. P., 1973. P. 21.

147

Pomaret Ch. Monsieur Thiers et son temps. P., 1948. P. 104.

148

Bibliothèque Thiers. Fonds Thiers. Première série. Dossier 24. Lettres de M. Thiers adressées à divers (1824 à 1877). Fol. 54.

149

Marquant R. Thiers et le baron Cotta. Etude sur la collaboration de Thiers à la Gazette d’Augsbourg. P., 1959. P. 225, 390.

150

Ibidem.

151

Allison M. S.J. Op. cit. Р. 13.

152

Bury J. P. T., Tombs R. P. Thiers, 1797–1877. A political life. L., 1986. P. 4.

153

Allison M. S.J. Op. cit. P. 12.

154

Zevort E. Thiers. P., 1892. P. 19–21.

155

Allison M. S.J. Op. cit. P. 12.

156

Thureau-Dangin P. Le parti libéral sous la Restauration. P., 1876. P. 207.

157

Ledrè Ch. La presse à l’assaut de la monarchie, 1815–1848. P., 1960. P. 16, 242.

158

Цит. по: Guiral P. Adolphe Thiers ou de la nécessité en politique. P., 1986. P. 35.

159

Thureau-Dangin P. Le parti libéral sous la Restauration. P. 208.

160

Далин В. М. Историки Франции XIX–XX веков. М., 1981. С. 16.

161

См.: Федосова Е. И. Указ. соч. С. 86.

162

Цит. по: Pomaret Ch. Monsieur Thiers et son temps. P., 1948. Р. 162.

163

Knibiehler Y. Naissance des sciences humaines. Mignet et histoire philosophique au XIX siècle. P., 1973. P. 118.

164

Ibid. P. 129.

165

Sainte-Beuve C. A. Historiens modernes de la France // Revue des Deux Mondes. 1845. Vol. 9. P. 266–267.

166

Thiers A. Histoire de la Révolution française. P., 1824. Vol. 3. P. 366–367.

167

Ibid. P. 11.

168

Thiers A. Histoire de la Révolution française. P., 1823. Vol. 2. P. 3, 4.

169

Ibidem.

170

Ibid. Vol. 3. P. VIII–IX.

171

Thiers A. Histoire de la Révolution française. P., 1827. Vol. 8. P. 329.

172

Thiers A. Histoire de la Révolution française. P., 1824. Vol. 3. P. XI.

173

Цит. по: Bury J. P. T., Tombs R. P. Thiers. P. 144.

174

Ibidem.

175

Knibiehler Y. Op. cit. P. 174.

176

Senior Nassau W. Conversations with Monsieur Thiers, Guizot and other distinguished persons during the Second Empire. L., 1878. Vol. 1. P. 62–63.

177

Thiers A. Les Pyrénées et le Midi de la France pendant les mois de novembre et décembre 1822. P., 1823. P. 62.

178

Senior Nassau W. Op. cit. Vol. 1. P. 62–63.

179

Тьер решил воспользоваться своим поручением, чтобы отправиться в Швейцарию, которую ему хотелось посетить.

180

Thiers A. Les Pyrénées et le Midi de la France pendant les mois de novembre et décembre 1822. P. 1–3.

181

Lettre de Thiers à Rouchon, 19 décembre 1822 // Allison M. S.J. Thiers and the French monarchy. Boston, 1926. P. 36.

182

Archives Nationales. F/7/ 6934. Lettre de Préfet des Hautes-Pyrénées au Ministre de l’Intérieur, 19 décembre 1822; Préfet de l’Ariège au Ministre de l’Intérieur, 23 décembre 1822.

183

Archives Nationales. F/7/ 6934. Lettre de Préfet des Bouches-du-Rhône au Ministre de l’Intérieur, 23 janvier 1823.

184

Thiers A. Les Pyrénées et le Midi de la France pendant les mois de novembre et décembre 1822. P. 7–8.

185

Ibid. P. 12.

186

s. a. Histoire complète de m. A. Thiers. P., 1878. P. 17–18.

187

Laya A. Etudes historiques sur la vie privée, politique et littéraire de M. A. Thiers: histoire de quinze ans: 1830–1846. Vol. 1. P., 1846. P. 17.

188

Bellanger C., Godechot J., Guiral P., Terrou F. Histoire générale de la presse française. P., 1970. T. 2. P. 93–94.

189

Le National, 3.I.1830.

190

Ibidem.

191

Ibidem.

192

Ibidem.

193

Ibidem.

194

Le National, 3.I.1830.

195

Le National, 5.I.1830.

196

Цит. по: Malo H. Thiers. P. 116–117.

197

Le National, 18.I.1830.

198

Thureau-Dangin P. Le parti libéral sous la Restauration. P. 476.

199

Le National, 8.II.1830.

200

Thiers A. Discours parlementaires. Vol. 1. P. 46; Thiers A. La monarchie de 1830. P. 34.

201

Le National, 9.II.1830.

202

Le National, 4.III.1830, 31.III.1830.

203

Le National, 8.II.1830, 12.II.1830.

204

Le National, 19.II.1830.

205

Le National, 3.X.1830.

206

Цит. по: Guiral P. Adolphe Thiers. P. 62.

207

Le National, 9.II.1830.

208

Rémusat de Ch. Mémoires de ma vie. Vol. 2. P. 287.

209

Le Moniteur, 19.III.1830.

210

Marquant R. Thiers et le baron Cotta. P. 498.

211

La Gazette de France. 5.V.1830.

212

Moniteur universel, 20.IX.1829.

213

Le National, 21.IV.1830.

214

Ibidem.

215

Цит. по: Грегуар Л. История Франции в XIX веке. М., 1894. Т. 1. С. 331.

216

Там же.

217

Там же.

218

Le National, 27.VII.1830.

219

Thiers A. La monarchie de 1830. P. 14.

220

Ibid. P. 15.

221

Duvergier de Hauranne P. L. Histoire du gouvernement parlementaire. P., 1871. Vol. 10. P. 586; Rémusat Ch. Mémoires de ma vie. Vol. 2. P. 341; Bory J.-L. 29 juillet 1830. La révolution de juillet. P. 426–427; Pinkney D. The French revolution of 1830. L., 1972. P. 146.

222

Barrot O. Mémoires posthumes. P., 1875. Vol. 1. P. 108–109; Dupin A. Mémoires de Dupin aîné. Carrière politique, souvenirs parlementaires. P., 1855. Vol. 2. P. 144–146; Duvergier de Hauranne P. L. Op. cit. Vol. 10. P. 573–576; Bory J.-L. Op. cit. P. 445; Pinkney D. Op. cit. P. 139.

223

Действительно, в результате Июльской революции 27–29 июля 1830 года на баррикадах погибли в общей сложности 3000 человек (см.: Tulard J. Les révolutions 1789–1851. P., 1985. P. 328.). Однако жертв могло быть и больше, если бы Карл X решился бороться за власть до конца.

224

Сражение при Жеммапе состоялось 6 ноября 1792 года между войсками революционной Франции и европейской коалицией.

225

Цит. по: Lecomte G. Op. cit. P. 33.

226

BNF. Papiers de Thiers. NAF. № 20601. Fol. 23. Récit de la visite de M. Thiers a Neuilly.

227

Шатобриан Ф. де. Замогильные записки. М., 1995. С. 415.

228

Там же. С. 463.

229

Подробнее о расстановке политических сил накануне и в период Июльской революции 1830 года см.: Молок А. И. Ордонансы 25 июля 1830 года и их подготовка // Вопросы истории. 1946. № 7; Он же. Политическая обстановка во Франции накануне Июльской революции 1830 года // Новая и новейшая история. 1960. № 6.

230

Thiers A. La monarchie de 1830. P. 14.

231

Ibidem.

232

Thiers A. La monarchie de 1830. P. 14.

233

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 1. P. 479.

234

Ibid. Vol. 2. P. 282.

235

Thiers A. La monarchie de 1830. P. 13.

236

Ibid. P. 14.

237

Thiers A. La monarchie de 1830. P. 40.

238

Ibid. P. 41.

239

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 1. P. 284.

240

Ibid. Vol. 2. P. 398.

241

Ibidem.

242

Thiers A. La monarchie de 1830. P. 51.

243

Thiers A. La monarchie de 1830. P. 51.

244

Ibid. P. 49.

245

Хотя на баррикадах в июльские дни погибли почти 3000 человек (см.: Tulard J. Les révolutions 1789–1851. P. 328.), но Тьер умалчивал об этом в своих выступлениях и в книге «Монархия 1830 года».

246

Thiers A. La monarchie de 1830. P. 48.

247

Ibid. P. 47.

248

Ibid. P. 53.

249

Ibid. P. 50.

250

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 1. P. 56.

251

Thiers A. La monarchie de 1830. P. 35–39.

252

Thureau-Dangin P. Histoire de la monarchie de Juillet. Vol. 1. P. 28.

253

Thiers A. La monarchie de 1830. P. 35–39.

254

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 1. P. 46; Thiers A. La monarchie de 1830. P. 34.

255

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 1. P. 46.

256

Ibid. Vol. 1. P. 124.

257

Thiers A. La monarchie de 1830. P. 33.

258

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 1. P. 408.

259

Thiers A. La monarchie de 1830. P. 34.

260

Ibid. P. 41.

261

Ibid. P. 8.

262

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 1. P. 479.

263

Ibid. Vol. 1. P. 124.

264

Thiers A. La monarchie de 1830. P. 34.

265

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 1. P. 511.

266

Cahen L., Mathiez A. Les lois françaises de 1815 à 1914, accompagnées des documents politiques les plus importants. P., 1933. P. 68; Duguit L., Monnier H. Les constitutions et les principales lois politiques de la France depuis 1789. P., 1915. P. 216.

267

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 1. P. 151.

268

Ibid. Vol. 1. P. 187.

269

Ibid. P. 150.

270

Ibid. Vol. 9. P. 30.

271

Бриггс Э., Клэвин П. Европа нового и новейшего времени. С 1789 года и до наших дней. М., 2006. С. 89.

272

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 1. P. 532.

273

Thiers A. La monarchie de 1830. P. 37. Напомним, что по Хартии 1814 года депутатами могли стать лица в возрасте не моложе 40 лет и уплачивающие в виде налогов не менее 1000 франков.

274

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 2. P. 183.

275

Ibid. P. 185.

276

Ibid. P. 401.

277

Ibid. Vol. 1. P. 217.

278

Ibid. P. 174.

279

Ibid. Vol. 9. P. 30.

280

Ультрамонтанство (от лат. ultra montes — за горами, то есть за Альпами, в Риме), религиозно-политическое направление в католицизме, сторонники которого отстаивают идею неограниченной верховной власти Папы Римского и его право вмешиваться в светские дела любого государства.

281

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 2. P. 282.

282

Ibidem.

283

Ibidem.

284

Ibidem.

285

Ibidem.

286

Ibid. Vol. 1. P. 124.

287

Констан Б. Принципы политики // Классический французский либерализм. Сборник. М., 2000. С. 289.

288

Thiers A. La monarchie de 1830. P. 14.

289

La Charte de 1830 // Duguit L., Monnier H. Les constitutions et les principales lois politiques de la France depuis 1789. P., 1915. P. 213. 13 3

290

Tulard J. Les révolutions 1789–1851. P. 331.

291

Thiers A. La monarchie de 1830. P. 82.

292

Girard L. Les libéraux français. 1814–1875. P. 128.

293

Bury J. P. T., Tombs R. Thiers. P. 44.

294

Thureau-Dangin P. Histoire de la monarchie de juillet. P., 1888. Vol. 2. P. 16.

295

Ibidem.

296

Malo H. Thiers. P. 159.

297

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 2. P. 359.

298

Ibid. Vol. 1. P. 532–537.

299

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 1. P. 126.

300

Ibid. P. 179.

301

Ibid. P. 142.

302

Ibid. P. 129.

303

Ibid. Vol. 1. P. 132.

304

Bibliothèque Thiers, fonds Thiers, 1re série, Ms 1251, lettre № 126.

305

s. a. Histoire complète de m. A. Thiers. P. 26.

306

Guizot F. Mémoires pour servir à l’histoire de mon temps. P., 1860. Vol. 3. Р. 3.

307

Rémusat Ch. Mémoires de ma vie. Vol. 3. P. 29.

308

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 1. P. 520.

309

Ibidem.

310

Barrot O. Mémoires posthumes de Odilon Barrot. P., 1875. Vol. 1. P. 274.

311

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 1. P. 524.

312

Rémusat Ch. Mémoires de ma vie. Vol. 3. P. 29–31.

313

Thiers A. La monarchie de 1830. P. 95.

314

Allison M. S.J. Thiers and the French monarchy. P. 174; Laya A. Etudes historiques sur la vie privée, politique et littéraire de M. A. Thiers: histoire de quinze ans: 1830–1846. P., 1846. Vol. 1. P. 222.

315

Chambellan A. Aux électeurs à propos du nouveau ministère. P., 1832. P. 9, 15, 27, 61, 68, 81.

316

Ibid. P. 27.

317

Ibid. P. 61.

318

Le Constitutionnel, 12.X.1832, 15.X.1832; Le National, 14.X.1832, 17.X.1832, 18.X.1832.

319

Dosne E. Mémoires de Madame Dosne. P., 1928. Vol. 1. P. 28.

320

Aguet J. P. Les grèves sous la monarchie de juillet (1830–1847). Genève, 1954. P. 112.

321

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 1. P. 534.

322

Фененко А. В. Гизо и Токвиль: полемика французских либералов и консерваторов середины XIX века по проблемам государства и теории гражданского общества // Труды молодых ученых (Воронежский государственный университет). Вып. 1. Воронеж, 2001. С. 258.

323

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 1. P. 251.

324

Dosne E. Mémoires de Madame Dosne. Vol. 1. P. 47.

325

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 2. P. 267.

326

Thureau-Dangin P. Histoire de la monarchie de juillet. Vol. 2. P. 236–237; Collins I. The government and the newspaper press in France, 1814–1881. L., 1959. P. 63.

327

Halévy D. Le Courrier de M. Thiers. P., 1921. P. 60.

328

Thiers A. La monarchie de 1830. Р. 142.

329

Guiral P. Adolphe Thiers. P. 95.

330

s. a. Histoire complète de m. A. Thiers. P. 32.

331

Thureau-Dangin P. Histoire de la monarchie de juillet. Vol. 2. P. 245.

332

На улице Транснонэн был ранен один офицер. Солдаты ворвались в соседний дом, из которого, как предполагали, мог быть произведен выстрел, и перебили всех, кто там находился, включая стариков, женщин и детей.

333

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 2. P. 187.

334

Archives parlementaires de 1787 à 1860. Recueils complets des débats législatifs et politiques des chambres françaises. Fondé par J. Mavidal et E. Laurent. P., 1862–1913. Deuxième série. Vol. 96. P. 462.

335

s. a. Histoire complète de m. A. Thiers. P. 32.

336

Tulard J. Les Révolutions 1789–1851. P. 337.

337

Брюа Ж. История рабочего движения во Франции. Т. 1. С. 257.

338

A.N. CC 554. Dossier 8. Minute du rapport du commissaire central de police sur le commencement de l’insurrection Place Saint Jean, 9 avril, 1834. Fol. 12.

339

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 2. P. 350–352.

340

BNF. Papiers de Thiers. NAF. № 20601. Fol. 68. Lettre de Thiers au préfet du Rhône, 17 avril 1834; Fol. 69. Lettre de Thiers au préfet du Rhône, 19 avril 1834.

341

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 1. P. 345.

342

s. a. Histoire complète de m. A. Thiers. P. 32.

343

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 1. P. 126.

344

Грегуар Л. История Франции в XIX веке. М., 1894. Т. 2. С. 30.

345

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 2. P. 451.

346

s. a. Histoire complète de m. A. Thiers. P. 35.

347

Thiers A. La monarchie de 1830. P. 36.

348

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 1. P. 422.

349

Tulard J. Les révolutions 1789–1851. P. 329.

350

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 2. P. 589.

351

Ibidem.

352

Ibid. Vol. 2. P. 590.

353

Ibid. P. 592.

354

Aguet J. P. Les grèves sous la monarchie de juillet (1830–1847). P. 66–126.

355

Ibid. P. 110–114.

356

Chevallier L. Classes laborieuses et classes dangereuses a Paris pendant la première moitié du XIX siècle. P., 1958. P. 537; Leys M. D. Between two empires: a history of French politicians and people between 1814 and 1848. L., 1955. P. 191–200.

357

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 2. P. 293.

358

Ibid. Vol. 2. P. 369.

359

Ibid. P. 375.

360

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 2. P. 378.

361

Ibid. P. 398.

362

Ibid. P. 214.

363

Наряду с выполнением министерских обязанностей Тьер всегда оставался депутатом французского парламента.

364

Ledrè Ch. La presse à l’assaut de la monarchie, 1815–1848. P., 1960. P. 208.

365

Archives parlementaires de 1787 à 1860. Vol. LXXXII. P. 361.

366

Guizot F. Mémoires pour servir à l’histoire de mon temps. Vol. 3. P. 304.

367

Guiral P. Adolphe Thiers. P. 97.

368

Dino duchesse de D. Chronique de 1831 à 1862. P., 1909. Vol. 1. P. 354.

369

s. a. Histoire complète de m. A. Thiers. P. 38.

370

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 2. P. 400.

371

С этого времени все сторонники установления республики стали называть себя радикалами.

372

Barrot O. Mémoires posthumes. Vol. 1. P. 281; Thureau-Dangin P. Histoire de la monarchie de juillet. Vol. 2. P. 328.

373

Rémusat de Ch. Mémoires de ma vie. Vol. 3. P. 137.

374

Thureau-Dangin P. Histoire de la monarchie de juillet. P., 1888. Vol. 2. P. 41.

375

Ledrè Ch. La presse à l’assaut de la monarchie, 1815–1848. P., 1960. P. 208.

376

Ledrè Ch. Op. cit. P. 208.

377

Collins I. The government and the newspaper press in France, 1814–1881. L., 1959. P. 78.

378

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 1. P. 340.

379

Thiers A. La monarchie de 1830. P. 45.

380

s. a. Histoire complète de m. A. Thiers. P. 42.

381

См.: Royer-Сollard P. De la liberté de la presse. Discours. P., s. d.

382

Christophe R. Le siècle de monsieur Thiers. P. 115.

383

s. a. Histoire complète de m. A. Thiers. P. 43.

384

Ibidem.

385

Федосова Е. И. Либералы у власти. С. 114.

386

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 3. P. 132.

387

Ibid. P. 143.

388

Ibid. P. 144.

389

Ibid. P. 142.

390

Ibid. P. 143.

391

Ibid. P. 147.

392

Ibid. P. 171.

393

Ibid. P. 173.

394

Ibid. Vol. 2. P. 312.

395

Фененко А. В. Гизо и Токвиль: полемика французских либералов и консерваторов середины XIX века по проблемам государства и теории гражданского общества. С. 259.

396

Jaume L. Aux origines du libéralisme politique en France // Esprit. 1998. № 243. P. 38, 42–45.

397

Фененко А. В. Указ. соч. С. 259.

398

Jaume L. Op. cit. P. 43.

399

Ibid. P. 39–40.

400

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. P., 1880. Vol. 9. P. 358.

401

Rosanvallon P. Le modèle politique française. P., 2001. P. 223.

402

Следует вспомнить покушение Алибо 25 июня 1836 года в период первого министерства Тьера, покушение Монье 27 декабря 1836 года в период министерства Моле — Гизо, покушение Дармэ 15 октября 1840 года в период второго министерства Тьера, покушения Леконта 16 апреля и Жозефа Анри 29 июля 1846 года при министерстве Сульта — Гизо.

403

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 1. P. 294.

404

Le Temps, 19.II.1836.

405

Le Charivari, 9.III.1836.

406

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 7. Р. 98.

407

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 1. P. 124.

408

Valance G. Thiers: bourgeois et révolutionnaire. P. 135.

409

Rémusat de Ch. Mémoires de ma vie. Vol. 3. P. 151.

410

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 3. P. 336.

411

Ibidem.

412

Rémusat de Ch. Mémoires de ma vie. Vol. 3. P. 214.

413

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 3. P. 358.

414

BNF. Papiers de Thiers. NAF. № 20063. Fol. 209. Lettre de Thiers à Sebastiani de 6 juin 1836.

415

Guiral P. Adolphe Thiers. P., 1986. Р. 122; Jardin A., Tudesq A.J. La France des notables. 1815–1848. Vol. 1. L’évolution générale. 1815–1848. P., 1973. Р. 115; Tulard J. Op. cit. Р. 331; Vigier Ph. La monarchie de Juillet. P., 1965. Р. 39.

416

Le Temps, 6.VI.1836.

417

Weill G. Histoire du parti républicain en France de 1814 à 1870. P., 1900. P. 166.

418

Le National, 6.III.1836.

419

La Gаzette de France, 8.VII.1836.

420

Le Siècle, 17.VII.1836.

421

La France, 17.VII.1836.

422

Le National, 2.VII.1836.

423

Le Courrier français, 5.VII.1836.

424

Archives du Ministère des Affaires Etrangères. (далее — AAE.). Correspondence politique. Prusse. 1836. Vol. 287. Fol. 78. Bresson — Thiers, 5.VII.1836.

425

Ibid.

426

Guizot F. Mémoires pour servir à l’histoire de mon temps. P., 1859. V. 4. P. 145.

427

Apponyi R. Vingt-cinq ans a Paris, 1826–1850 // Journal du comte Rodolphe Apponyi. P., 1926. Vol. 3. P. 281.

428

Le Temps, 28.VII.1836.

429

Dino duchesse de D. Chronique de 1831 à 1862 (duchesse de Talleyrand). P., 1909–1910. Vol. 2. P. 74.

430

Le Constitutionnel, 25.VII.1836.

431

Le Temps, 24.VII.1836.

432

Le Constitutionnel, 25.VII.1836.

433

Le Temps, 25.VII.1836.

434

La Presse, 26.VII.1836.

435

Le Siècle, 24.VII.1836.

436

Girard L. La Garde Nationale. P., 1964. P. 254.

437

Dino duchesse de D. Chronique. Vol. 2. P. 75.

438

Le Constitutionnel, 27.VII.1836.

439

La Mode, 30.VII.1836.

440

AAE. Correspondence politique. Bade. 1836. Vol. 28. Fol. 57. 26 août 1836.

441

Ponteil F. L’opposition politique à Strasbourg sous la Monarchie de Juillet. P., 1932. P. 486.

442

На наш взгляд, бонапартисты к 1836 году еще не располагали печатным органом общенационального масштаба, который издавался бы большим тиражом.

443

Le National, 3.IV.1836.

444

Следует отметить, что к 1836 году крупных республиканских и демократических газет, издававшихся в Париже, было не так много. Основными были «Насьональ» и «Бон Санс». Для открытия газеты нужно было предоставить большую сумму в качестве залога, а у республиканцев, как правило, таких денег не было в силу их социопрофессионального состава.

445

Archives Nationales de France (далее — A.N.). BB 18. Ministère de Justice. Division criminelle: correspondance générale. Dossier 1240.

446

Le Siècle, 5.V.1836.

447

Ididem.

448

Le Siècle, 14.VIII.1836.

449

La France, 18.VII.1836.

450

Le Siècle, 22.VII.1836.

451

Le National, 3.VIII.1836.

452

Le Journal des Débats, 21.VIII.1836.

453

A.N. BB. 18. Dossier 1240.

454

Le National, 13.VIII.1836.

455

AAE. Correspondence politique. Suisse. 1836. Vol. 532. Fol. 48. Thiers — Montebello, 26.IV.1836.

456

AAE. Correspondence politique. Suisse. 1836. Vol. 532. Fol. 71. Thiers — Montebello, 7.VI.1836.

457

AAE. Correspondence politique. Suisse. 1836. Vol. 532. Fol. 57. Montebello — Thiers, 6.V.1836.

458

ААЕ. Correspondence politique. Suisse. 1836. Vol. 532. Fol. 61. Montebello — Thiers, 31.V.1836.

459

ААЕ. Correspondence politique. Suisse. 1836. Vol. 532. Fol. 83. Thiers — Montebello, 25.VI.1836.

460

ААЕ. Correspondence politique. Suisse. 1836. Vol. 532. Fol. 76. Thiers — Montebello, 7.VI.1836.

461

ААЕ. Correspondence politique. Suisse. Vol. 532. Fol. 79. Montebello — Thiers, 17.VI.1836.

462

Ibid.

463

Ibid.

464

ААЕ. Correspondence politique. Suisse. 1836. Vol. 532. Fol. 84. Montebello — Thiers, 3.VII.1836.

465

Metternich de C. Mémoires et documents divers laissés par le prince de Metternich. P., 1881. P. 151. Metternich — Apponyi, 12.VII.1836.

466

ААЕ. Correspondence politique. Sardaigne. 1836. Vol. 307. Fol. 64. Rumigny — Thiers, 30.VI.1836.

467

ААЕ. Correspondence politique. Suisse. 1836. Vol. 532. Fol. 88. Thiers — Montebello, 27.VI.1836.

468

Bibliothèque Nationale de France (далее — BNF). Papiers de Thiers. Nouvelles Acquisitions Françaises (далее — NAF). № 20063. Fol. 64. Lettre de Thiers à Montebello, 27.VI.1836.

469

ААЕ. Correspondence politique. Wurtemberg. 1836. Vol. 65. Fol. 47. 28.VI.1836; ААЕ. Correspondence politique.Bavière. 1836. Vol. 211. Fol. 39. 29.VI.1836.

470

ААЕ. Correspondence politique. Autriche. 1836. Vol. 423. Fol. 87. 15.VII.1836.

471

Blanc L. Histoire de dix ans. P., 1864. T. 4. P. 216.

472

ААЕ. Correspondance politique. 1836. Suisse. Vol. 532. Fol. 81. Montebello — Thiers, 17.VI.1836; ААЕ. Correspondance politique. 1836. Sardaigne. Vol. 307. Fol. 64. Rumigny — Thiers, 30.VI.1836; Metternich C. Mémoires et documents divers. P. 151. Metternich — Apponyi, 12.VII.1836.

473

Официальная позиция Великобритании по вопросу о швейцарских беженцах сводилась к принципу безучастности в решении этого вопроса, сильно беспокоившего континентальные монархии.

474

ААЕ. Correspondance politique. Suisse. 1836. Vol. 533. Fol. 45. Montebello — Thiers, 1.VIII.1836.

475

Ibidem.

476

Le Journal des Débats, 1.VIII.1836.

477

Le National, 28.VII.1836; Le Constitutionnel, 2.VIII.1836; Le Siècle, 12.VIII.1836; La Quotidienne, 13.VIII.1836.

478

Le Siècle, 12.VIII.1836.

479

Сентябрьские законы были приняты в 1835 году сразу после покушения Фиески на короля, и они существенно ограничивали свободу печати во Франции.

480

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 5. P. 496.

481

Ibid. Vol. 5. P. 545.

482

Ibid. Vol. 6. P. 262.

483

Кареев Н. И. Политическая история Франции в XIX веке. СПб., 1902. С. 174.

484

Там же. С. 175.

485

Наиболее резонансными делами стали факты казнокрадства в Военном и Морском министерствах, процесс двух бывших министров и пэров Франции Депан Кюбьера и Теста, убийство герцогини Шуазель де Праслен ее мужем, самоубийство графа Брессона. Все эти события произошли в 1847 году.

486

Кареев Н. И. Указ. соч. С. 178.

487

Le Moniteur, 27.III.1847.

488

Bibliothèque Thiers. Fonds Thiers. Première série. Dossier 24. Lettres de M. Thiers adressées à divers (1824 à 1877). Fol. 546–547.

489

Ibidem.

490

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 4. P. 481–482.

491

Ibid. Vol. 6. P. 258.

492

Ibid. P. 261.

493

Ibid. P. 262.

494

Ibid. P. 263–264.

495

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 7. P. 98.

496

Ibidem.

497

Ibid. P. 110.

498

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 7. P. 127.

499

Ibid. P. 129.

500

Ibid. P. 141.

501

Ibidem.

502

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 7. P. 133.

503

Ibidem.

504

Ibidem.

505

Ibid. P. 134.

506

Ibid. P. 132.

507

Ibidem.

508

Ibid. P. 117.

509

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 7. P. 132.

510

Ibid. P. 140.

511

Ibidem.

512

Ibid. P. 141.

513

Ibid. P. 145–146.

514

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 7. P. 142.

515

Ibid. Vol. 7. P. 146.

516

Ibid. P. 145.

517

Pouthas Ch. Les ministères de Louis-Philippe // Revue d’histoire moderne et contemporaine. 1954. № 1. P. 102.

518

Ibid. P. 113.

519

Hayem R. Le Conseil des Ministres sous Louis-Philippe. P., 1939. P. 117.

520

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. P. 120.

521

Dupin A. Mémoires de Dupin aîné. Carrière politique, souvenirs parlementaires. P., 1861. Vol. 3. P. 194.

522

Guizot F. Mémoires pour servir à l’histoire de mon temps. Vol. 4. P. 174.

523

Pouthas Ch. Les ministères de Louis-Philippe. P. 122.

524

Ibidem.

525

Ibid. P. 117.

526

Pouthas Ch. Les ministères de Louis-Philippe. P. 119.

527

Bibliothèque Thiers. Fonds Thiers. Première série. Dossier 24. Lettres de M. Thiers adressées à divers (1824 à 1877). Fol. 546–547.

528

BNF. Papiers de Thiers. NAF. № 20617. Fol. 37. Lettre de Duvergier de Hauranne à Thiers de 23 juillet 1847.

529

Tudesq A.-J. Les grands notables en France. Vol. 2. P. 967.

530

Barrot O. Mémoires posthumes de Odilon Barrot. Vol. 1. P. 463.

531

Токвиль А. де. Воспоминания. М., 1893. С. 19.

532

Там же. С. 179.

533

Lettre de Thiers à madame Dosne de 14 juillet 1847 // Correspondance. M. Thiers à Mme Thiers et à Mme Dosne. Mme Dosne à M. Thiers, publiée par Félicie Dosne (далее — Correspondance). P., 1904. P. 163.

534

Allison M. S.J. Thiers and the French monarchy. P. 330.

535

Thiers A. Notes et souvenirs de M. Thiers. 1848. Révolution du 24 février. P., 1902. P. 3–5.

536

Thiers A. Notes et souvenirs de M. Thiers. 1848. Révolution du 24 février. P. 9.

537

Thiers A. Notes et souvenirs. P. 12; Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 7. P. 587–595.

538

BNF. Papiers de Thiers. NAF. № 20617. Fol. 33. Lettre de Duvergier de Hauranne à Thiers de 13 février 1848.

539

Chambolle A. Retours sur la vie. P. 236.

540

Thiers A. Notes et souvenirs. P. 13; Chambolle A. Retours sur la vie. P. 237.

541

Thiers A. Notes et souvenirs. P. 18.

542

Ibid. P. 19.

543

Ibidem.

544

BNF. Papiers de Thiers. NAF. № 20617. Fol. 37. Lettre d‘un anonyme à Thiers de 20 février 1848.

545

BNF. Papiers de Thiers. NAF. № 20617. Fol. 35. Lettre de Duvergier de Hauranne à Thiers de 22 février 1848.

546

Ibid. Fol. 34. Lettre de Duvergier de Hauranne à Thiers de 19 février 1848.

547

Thiers A. Notes et souvenirs. P. 23.

548

Guizot F. Mémoires pour servir à l’histoire de mon temps. Vol. 7. P. 585.

549

Lettre de Thiers à Panizzi de 12 janvier 1847 // Fagan L. The life of Sir Anthony Panizzi, K.C.B. L., 1880. Vol. 1. P. 223.

550

BNF. Papiers de Thiers. NAF. № 20617. Fol. 61–63. Lettre de Molé à Thiers de 23 février 1848; Thiers A. Notes et souvenirs. P. 33.

551

Senior William Nassau. Conversations with Monsieur Thiers, Guizot and other distinguished persons during the Second Empire. L., 1878. Vol. 1. P. 128.

552

Thiers A. Notes et souvenirs. P. 34.

553

Ibid. P. 37; Senior William Nassau. Conversations. Vol. 1. P. 5.

554

Bury J. P. T., Tombs R. P. Thiers. P. 97.

555

Pomaret Ch. Monsieur Thiers et son temps. P. 193.

556

Castries duc de R. Monsieur Thiers. P., 1983. P. 215–216.

557

Bruhat J. Les journées de février 1848. P., 1948. P. 17.

558

Aubert J. De quoi vivait Thiers. P., 1952. P. 34; Castries duc de R. Monsieur Thiers. P. 86; Lucas-Dubreton G. Aspects de Thiers. P., 1948. P. 65; Pomaret Ch. Monsieur Thiers et son temps. P. 56; Reclus M. Monsieur Thiers. P., 1929. P. 34.

559

Christophe R. Le siècle de monsieur Thiers. P., 1966. P. 74; Lecomte G. Thiers. P., 1933. P. 46; Malo H. Thiers. P., 1932. P. 89; Roux G. Thiers. P., 1948. P. 58.

560

BNF. Papiers de Thiers. NAF. № 20617. Fol. 37. Lettre d‘un anonyme à Thiers de 20 février 1848; Halévy D. Le Courrier de M. Thiers. P. 224–226.

561

Lucas-Dubreton J. Aspects de Monsieur Thiers. P. 204.

562

Tudesq A.-J. Les grands notables en France. Vol. 1. P. 514.

563

Marquant R. Thiers et le Baron Cotta. P. 501.

564

Marquant R. Thiers et le Baron Cotta. P. 502.

565

Thiers A. La monarchie de 1830. P. 60.

566

Ibidem.

567

Thiers A. La monarchie de 1830. P. 61.

568

Ibid. P. 62.

569

Ibidem.

570

Ibidem.

571

Ibidem.

572

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 1. Р. 402.

573

Thiers A. La monarchie de 1830. P. 64.

574

Ibidem.

575

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 1. Р. 82.

576

Thiers A. La monarchie de 1830. P. 64.

577

Ibidem.

578

Thiers A. La monarchie de 1830. P. 72.

579

Ibidem.

580

Ibid. P. 73.

581

Ibid. P. 72.

582

Ibid. P. 73.

583

Ibid. P. 67.

584

Ibidem.

585

Ibidem.

586

Ibidem.

587

Ibidem.

588

Thiers A. La monarchie de 1830. P. 74.

589

Ibidem.

590

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 1. Р. 114.

591

Thiers A. La monarchie de 1830. P. 74.

592

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 1. Р. 426.

593

Ibid. Vol. 1. Р. 116.

594

Pomaret Ch. Monsieur Thiers et son temps. P. 300.

595

Thiers A. La monarchie de 1830. P. 8, 64.

596

Ibid. P. 64.

597

Thiers A. La monarchie de 1830. P. 65.

598

Ibid. P. 66.

599

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 1. Р. 116.

600

Thiers A. La monarchie de 1830. P. 69.

601

Ibid. P. 79.

602

Ibidem.

603

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 1. Р. 90.

604

Ibid. Р. 434.

605

Ibid. Vol. 2. Р. 152.

606

Ibid. Р. 197.

607

Федосова Е. И. Либералы у власти. С. 110.

608

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 1. Р. 608.

609

Ibid. Vol. 3. Р. 586.

610

Ibid. Р. 590.

611

Ibid. P. 328.

612

Ibid. P. 329.

613

Le Constitutionnel, 10.III.1836.

614

Le Journal des Débats, 29.II.1836.

615

Lettre de Thiers à de Barante, 29.II.1836 // Souvenirs du Baron de Barante. P., 1890. T. 5. P. 312.

616

Майский И. М. Испания. 1808–1917. Исторический очерк. М., 1957. С. 180.

617

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 3. Р. 181.

618

Ibid. Vol. 2. Р. 201.

619

Ibid. Р. 200.

620

Ibid. Р. 202.

621

Ibid. Vol. 1. Р. 117.

622

Ibid. Vol. 3. P. 186.

623

Temime E., Broder A., Chastagnaret G. Histoire de l’Espagne contemporaine de 1808 à nos jours. P., 1979. P. 47.

624

La Gazette de France, 18.IV.1836.

625

Apponyi R. Journal du comte Rodolphe Apponyi. P., 1914. T. 3. P. 235. 22.IV.1836.

626

AAE. Correspondance politique. Angleterre. 1836. Vol. 647. Fol. 49. Thiers — Sebastiani, 7 mars 1836.

627

AAE. Correspondance politique. Espagne. 1836. Vol. 771. Fol. 56. Rayneval — Thiers, 5 mars 1836.

628

Le National, 20.III.1836.

629

AAE. Correspondance politique. Angleterre. 1836. Vol. 647. Fol. 45. Sebastiani — Thiers, 14 mars 1836.

630

AAE. Correspondance politique. Angleterre. 1836. Vol. 647. Fol. 63. Thiers — Sebastiani, 18 mars 1836.

631

AAE. Correspondance politique. Prusse. 1836. Vol. 287. Fol. 52. Bresson — Thiers, 9 mai 1836.

632

AAE. Correspondance politique. Espagne. 1836. Vol. 772. Fol. 56. Thiers — Rayneval, 31 mars 1836.

633

BNF. Papiers de Thiers. NAF. № 20063. Fol. 203. Lettre de Thiers à Sebastiani du 18 mars 1836.

634

BNF. Papiers de Thiers. NAF. № 20063. Fol. 203. Lettre de Thiers à Rayneval du 29 avril 1836.

635

Apponyi R. Op.cit. P. 241. 4 mai 1836.

636

Faucher L. Biographie et Correspondance. P., 1888. T. 1. P. 45–46. Lettre à Henri Reeve du 29 mars 1836.

637

Droz J. Histoire diplomatique de 1646 à 1919. P., 1946. P. 327.

638

Apponyi R. Op. cit. P. 252. 22 mai 1836.

639

AAE. Correspondance politique. Espagne. 1836. Vol. 774. Rayneval — Thiers, juin — juillet 1836.

640

AAE. Correspondance politique. Espagne. 1836. Vol. 774. Fol. 76. D’Harispe — Maison, 19 mai 1836.

641

Apponyi R. Op. cit. P. 251. 22 mai 1836.

642

AAE. Correspondance politique. Espagne. 1836. Vol. 774. Fol. 83. Thiers — Rayneval, 30 mai 1836.

643

AAE. Correspondance politique. Espagne. 1836. Vol. 774. Fol. 79. 23 mai 1836.

644

AAE. Correspondance politique. Espagne. 1836. Vol. 774. Fol. 84. 22 juin 1836.

645

AAE. Correspondance politique. Espagne. 1836. Vol. 774. Fol. 87. Rayneval — Thiers, 29 juin 1836.

646

Генерал Мина вел себя в Каталонии как местный царек. Тьер жаловался на его враждебное отношение к Франции (AAE. Correspondance politique. Espagne. 1836. Vol. 772. Fol. 59. Thiers — Rayneval, 17 mars 1836). Однако мадридское правительство не имело рычагов давления на него, тем более что он пользовался большой популярностью в своих войсках.

647

AAE. Correspondance politique. Espagne. 1836. Vol. 774. Fol. 75. D’Harispe — Thiers, 24 mai 1836.

648

AAE. Correspondance politique. Espagne. 1836. Vol. 774. Fol. 80. Thiers — Duperré, 15 juin 1836.

649

AAE. Correspondance politique. Angleterre. 1836. Vol. 648. Fol. 67. 22 juillet 1836.

650

Metternich de C. Mémoires et documents divers laissés par le prince de Metternich. P., 1881. P. 154. 30 juillet 1836.

651

BNF. Papiers de Thiers. NAF. № 20064. Fol. 89. Billet de Louis-Philippe à Thiers du 20 juillet 1836.

652

AAE. Correspondance politique. Espagne. 1836. Vol. 774. Fol. 93. Rayneval — Thiers, 31 juillet 1836.

653

Dosne E. Mémoires de Mme Dosne, l’égérie de Thiers. P., 1928. T. 1. P. 89.

654

BNF. Papiers de Thiers. NAF. № 20064. Fol. 93. Lettre de Thiers à Harispe.

655

AAE. Correspondance politique. Espagne. 1836. Vol. 774. Fol. 95. Rayneval — Thiers, 31 juillet 1836.

656

AAE. Correspondance politique. Espagne. 1836. Vol. 776. Fol. 127. Bois le Comte — Thiers, 29 août 1836.

657

Lord Palmerston, sa correspondance intime. P., 1879. P. 114.

658

BNF. Papiers de Thiers. NAF. № 20064. Fol. 74. Lettre d’Argoult à Thiers du 10 août 1836.

659

BNF. Papiers de Thiers. NAF. № 20064. Fol. 77. Lettre d’Argoult à Thiers du 13 août 1836.

660

BNF. Papiers de Thiers. NAF. № 20064. Fol. 69. Lettre de Thiers à Harispe du 3 août 1836.

661

Dosne E. Mémoires de Mme Dosne. T. 1. P. 132. 11 août 1836.

662

BNF. Papiers de Thiers. NAF. № 20064. Fol. 68. Lettre de Clausel à Thiers du 1er août 1836; BNF. Papiers de Thiers. NAF. № 20064. Fols. 70–79. Lettres de Bugeaud à Thiers du 8 et du 14 août 1836.

663

La Gazette de France, 21.III.1836.

664

AAE. Correspondance politique. Espagne. 1836. Vol. 776. Fol. 116. Rayneval — Thiers, 9 août 1836; BNF. Papiers de Thiers. NAF. № 20064. Fol. 72. Lettre de Bois le Comte à Thiers du 9 août 1836.

665

BNF. Papiers de Thiers. NAF. № 20064. Fol. 73. Lettre de Thiers à Rayneval du 9 août 1836.

666

Dino duchesse de D. Chronique. P., 1909. Vol. 2. P. 165. 11 août 1836.

667

La Presse, 31.VII.1836.

668

Le National, 12.VIII.1836.

669

Le National, 19.VIII.1836.

670

La Gazette de France, 21.III.1836.

671

La Quotidienne, 12.VIII.1836.

672

AAE. Correspondance politique. Espagne. 1836. Vol. 774. Fol. 123. Thiers — Rayneval, 20 août 1836.

673

La Presse, 20.VIII.1836.

674

BNF. Papiers de Thiers. NAF. № 20064. Fol. 85. Lettre de Thiers à Harispe du 18 août 1836.

675

BNF. Papiers de Thiers. NAF. № 20064. Fol. 90. Lettre d’Argoult à Thiers du 20 août 1836.

676

BNF. Papiers de Thiers. NAF. № 20064. Fol. 90. Lettre d’Argoult à Thiers du 20 août 1836.

677

BNF. Papiers de Thiers. NAF. № 20064. Fol. 94. Lettre d’Argoult à Thiers du 22 août 1836.

678

AAE. Correspondance politique. Espagne. 1836. Vol. 774. Fol. 124. Bois le Comte — Thiers, 21 août 1836.

679

AAE. Correspondance politique. Espagne. 1836. Vol. 774. Fol. 127. Bois le Comte — Thiers, 25 août 1836.

680

Le Constitutionnel, 22.VIII.1836.

681

BNF. Papiers de Thiers. NAF. № 20064. Fol. 102. Lettre de Thiers à Bois le Comte du 29 août 1836.

682

Le National de 1830, 6.II.1830, 9.II.1830, 11.II.1830, 22.II.1830, 2.III.1830, 22. III.1830, 7.V.1830.

683

Garnier I. Charles X. P., 1967. P. 163–181.

684

Archives parlementaires de 1787 à 1860. Recueils complets des débats législatifs et politiques des chambres françaises. Fondé par J. Mavidal et E. Laurent. P., 1862. Deuxième série. Vol. 102. P. 326.

685

Blanc L. Histoire de dix ans. 1830–1840. P., 1844. Vol. 5. P. 172.

686

Le Constitutionnel, 16.IV.1836.

687

Le Journal des Débats, 6.VI.1836, 11.VI.1836.

688

Le Constitutionnel, 16.IV.1836.

689

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. P., 1880. Vol. 6. P. 84–85.

690

Blanc L. Histoire de dix ans. 1830–1840. P., 1843. Vol. 2. P. 483.

691

ААЕ. Correspondance politique. 1836. Angleterre. Vol. 647. Fol. 31. Sebastiani — Thiers, 29.VII.1836.

692

Le National de 1830, 14.VII.1830, 20.VII.1830, 22.VII.1830; Knibiehler Y. Naissance des sciences humaines. Mignet et histoire philosophique au XIX siècle. P., 1973. P. 192–195.

693

ААЕ. Correspondance politique. 1836. Turquie. Vol. 272. Fol. 35. Roussin — Thiers, 21.VII.1836.

694

ААЕ. Correspondance politique. 1836. Turquie. Vol. 272. Fol. 24. Thiers — Roussin, 15.V.1836.

695

BNF. Papiers de Thiers. NAF. № 20064. Fol. 23. Billet de Louis-Philippe du 28.V.1836.

696

ААЕ. Correspondance politique. 1836. Turquie. Vol. 272. Fol. 37. Roussin — Thiers, 21.VII.1836.

697

BNF. Papiers de Thiers. NAF. № 20064. Fol. 36. Dépêche de Thiers à Roussin, 2.VII.1836.

698

ААЕ. Correspondance politique. 1836. Turquie. Vol. 272. Fol. 37. Roussin — Thiers, 21.VII.1836.

699

ААЕ. Correspondance politique. 1836. Turquie. Vol. 272. Fol. 36. Roussin — Thiers, 21.VII.1836.

700

BNF. Papiers de Thiers. NAF. № 20064. Fol. 34. Dépêche de Thiers à Roussin, 2.VII.1836.

701

ААЕ. Correspondance politique. 1836. Maroc. Vol. 4. Fol. 18. Mechin — Thiers, 25.II.1836.

702

ААЕ. Correspondance politique. 1836. Maroc. Vol. 4. Fol. 25. Mechin — Thiers, 30.III.1836.

703

La Gazette de France, 28.V.1836.

704

ААЕ. Correspondance politique. 1836. Maroc. Vol. 4. Fol. 43. Mechin — Thiers, 30.VIII.1836.

705

AAE. Correspondance politique. 1836. Sardaigne. Vol. 307. Fol. 14. Rumigny — Thiers, 12.V.1836.

706

ААЕ. Correspondance politique. 1836. Angleterre. Vol. 647. Fol. 24. Thiers — Sebastiani, 29.VII.1836.

707

Hamilton C. I. Anglo-French Naval Rivalry, 1840–1870. Oxford, 1993. P. 12.

708

AAE. Correspondance politique. 1836. Rome. Vol. 977. Fol. 21. La Tour de Maubourg — Thiers, 31.V.1836.

709

AAE. Correspondance politique. 1836. Turquie. Vol. 272. Fol. 34. Roussin — Thiers, 2.III.1836.

710

AAE. Correspondance politique. 1836. Turquie. Vol. 272. Fol. 36. Roussin — Thiers, 23.III.1836.

711

ААЕ. Correspondance politique. 1836. Turquie. Vol. 272. Fol. 21. Roussin — Thiers, 12.III.1836.

712

BNF. Papiers de Thiers. NAF. № 20063. Fol. 17. Lettre de Thiers à Sebastiani, 23.VI.1836.

713

AAE. Correspondance politique. 1836. Turquie. Vol. 272. Fol. 34. Roussin — Thiers, 2.III.1836.

714

ААЕ. Correspondance politique. 1836. Turquie. Vol. 272. Fol. 17. Thiers — Roussin, 9.III.1836.

715

AAE. Correspondance politique. 1836. Turquie. Vol. 272. Fol. 11. Roussin — Thiers, 7.II.1836.

716

Sabrу M. L’Empire égyptien sous Mohamed Ali et la question d’Orient (1811–1849). P., 1930. P. 7–12.

717

AAE. Correspondance politique. 1836. Alexandrie. Vol. 26. Fol. 13. Cochelet — Thiers, 27.II.1836.

718

Vеrnеу N., Dambmann С. Les Puissances étrangères dans le Levant, en Syrie et en Palestine. P., 1900. P. 550.

719

Purуеаr V.-J. International Economics and Diplomacy in the Near East. N.Y., 1935. P. 23.

720

Purуеаr V.-J. Op. cit. P. 23.

721

См.: Таньшина Н. П. Д. Х. Ливен — Ф. Гизо: к истории взаимоотношений России и Франции в годы Июльской монархии // Россия и Франция XVIII–XX вв. М., 2005; Она же. Русско-французские отношения в годы Июльской монархии // Россия и Франция XVIII–XX вв. М., 2002.

722

Андрэ Эркюль Флери — кардинал и государственный деятель Франции (1653–1743 гг.).

723

Barante baron de A. Souvenirs de baron de Barante. P., 1890. Vol. 5. P. 340–341.

724

BNF. Papiers de Thiers. NAF. № 20063. Fol. 17. Lettre de Thiers à Sebastiani du 10.III.1836.

725

Le Journal des Débats, 27.II.1836.

726

Le Courrier français, 8.III.1836.

727

Ibid., 11.III.1836.

728

Мария-Терезия Габсбургская, Лотарингская и Тешинская (1816–1867), эрцгерцогиня Австрийская и дочь эрцгерцога Карла-Людовика Австрийского впоследствии стала женой Фердинанда II и королевой-консортом Королевства обеих Сицилий.

729

BNF. Papiers de Thiers. NAF. № 20063. Fol. 27. Lettre de Bresson à Thiers du 11 mars 1836.

730

Sainte Aulaire comte de L. Souvenirs. P., 1927. P. 165.

731

Journal de la Princesse Mélanie. P. 104. 9 juin 1836.

732

BNF. Papiers de Thiers. NAF. № 20063. Fol. 27. Lettre de Sainte Aulaire à Thiers du 4 juillet 1836.

733

AAE. Correspondance politique. Espagne. 1836. Vol. 774. Fol. 87. Rayneval — Thiers, 29 juin 1836; Ibid. Fol. 75. D'Harispe — Thiers, 24 mai 1836; Ibid. Fol. 124. Bois le Comte — Thiers, 21 août 1836; Ibid. Fol. 127. Bois le Comte — Thiers, 25 août 1836; Ibid. Fol. 80. Thiers — Duperré, 15 juin 1836; Ibid. Rome. Vol. 977. Fol. 23. La Tour de Maubourg — Thiers, 31 mai 1836; BNF. Papiers de Thiers. NAF. № 20064. Fol. 90. Lettre d’Argoult à Thiers du 20 août 1836.

734

AAE. Correspondance politique. 1836. Angleterre. Vol. 648. Fol. 27. Sebastiani — Soult, 30 août 1836.

735

Ibidem.

736

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 4. P. 356.

737

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 4. P. 357.

738

Ibid. Vol. 4. P. 358.

739

Ibidem.

740

Мартенс Ф. Ф. Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россией с иностранными державами. Т. IV. СПб., 1878. С. 438–439.

741

Муравьев Н. Н. Русские на Босфоре в 1833 году. М., 1869.

742

Юзефович Т. Договоры России с Востоком, политические и торговые. СПб., 1869. С. 67.

743

Pouthas Ch. La politique de Thiers pendant la crise orientale de 1840 // Revue historique. Vol. 182. Janvier — June 1938. P. 75.

744

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 4. P. 421.

745

Ibid. P. 422.

746

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 5. P. 324.

747

AAE. Correspondance politique des Consuls, 1840, Egypte. Vol. 94. Fol. 174.

748

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 4. P. 423.

749

Ibid. Vol. 2. P. 578.

750

Ibid. Vol. 5. P. 389.

751

BNF. Papiers de Thiers. NAF. № 20607. Fol. 275–279. Lettre de Thiers à général Harispe de 3 août 1836 et à comte de Rayneval de 5 août 1836.

752

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 4. P. 242.

753

Ibid. P. 360.

754

Rémusat Ch. Mémoires de ma vie. Vol. 3. P. 449.

755

Halévy D. Le Courrier de M. Thiers (d’après les documents conserves au département des manuscrits de la Bibliothèque Nationale). P. 324.

756

Thureau-Dangin P. Histoire de la monarchie de juillet. Vol. 4. P. 139; Archives parlementaires de 1787 à 1860. Vol. 105. P. 329.

757

Guizot F. Mémoires pour servir à l’histoire de mon temps. Vol. 5. P. 378.

758

Halévy D. Le Courrier de M. Thiers. P. 325.

759

Jardin A. Alexis de Tocqueville, 1805–1859. P., 1984. P. 296–297, 303.

760

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 5. P. 324.

761

AAE. Correspondance politique des consuls. 1840. Egypte. Vol. 94. Fol. 174. Cochelet — Thiers, 26 mars 1840.

762

Ibid. 1840. Angleterre. Vol. 654. Fol. 290. Thiers — Guizot, 14 avril 1840.

763

Archives du Val-Richer (далее — Val-Richer). Correspondance. Lettres et documents divers pendant l’ambassade en Angleterre (далее — Lettres). Dos. 125. Fol. 3.

764

Val-Richer. Correspondance. Lettres et documents divers pendant l’ambassade en Angleterre (далее — Lettres). Dos. 125. Fol. 3. Fol. 6.

765

АВПРИ. Ф. Канцелярия. Д. 98. Л. 436. Бруннов — Нессельроде, 19 мая 1840 г.

766

Val-Richer. Correspondance. Lettres. Dos. 125. Fol. 9.

767

Val-Richer. Correspondance. Lettres. Dos. 125. Fol. 12.

768

Ibid. Fol. 15.

769

AAE. Correspondance рolitique. 1840. Angleterre. Vol. 654. Fol. 240.

770

Ibid. Fol. 290.

771

Val-Richer. Correspondance. Lettres. Dos. 125. Fol. 21.

772

AAE. Correspondance рolitique. 1840. Angleterre. Vol. 655. Fol. 30.

773

Val-Richer. Correspondance. Lettres. Dos. 125. Fol. 27.

774

AAE. Correspondance politique. 1840. Angleterre. Vol. 655. Fol. 42.

775

Val-Richer. Correspondance. Lettres. Dos. 125. Fol. 31.

776

Ibid. Fol. 34.

777

AAE. Correspondance politique. 1840. Angleterre. Vol. 655. Fol. 85.

778

Ibid. Fol. 100.

779

Ibid. Fol. 115.

780

Ibid. Fol. 133.

781

Val-Richer. Correspondance. Lettres. Dos. 125. Fol. 42.

782

Val-Richer. Correspondance. Lettres. Dos. 125. Fol. 46.

783

Ibid. Fol. 49.

784

Pouthas Ch. Op. cit. P. 80.

785

27 июля 1839 года была подписана коллективная нота великих держав.

786

AAE. Correspondance politique. 1840. Angleterre. Vol. 655. Fol. 159.

787

Val-Richer. Correspondance. Lettres. Dos. 125. Fol. 54.

788

Ibidem.

789

Pouthas Ch. La politique de Thiers pendant la crise orientale de 1840. P. 80.

790

AAE. Correspondance politique. 1840. Angleterre. Vol. 655. Fol. 166.

791

Ibid. Fol. 176; Val-Richer. Correspondance. Lettres. Dos. 125. Fol. 57.

792

Tudesq A.-J. Les grands notables en France. Vol. 1. P. 493.

793

Le Journal des Débats, 29.VII.1840.

794

Le National, 26.VII.1840.

795

Цит. по: Driault E. La question d’Orient depuis les origines jusqu’ à nos jours. P., 1912. P. 151.

796

Thureau-Dangin P. Histoire de la monarchie de juillet. Vol. 4. P. 232–234.

797

Lettre de Léon Faucher à Henry Reeve de 2 août 1840 // Faucher L. Biographie et correspondance. P., 1875. Vol. 1. P. 93.

798

Müller N. Deutschland und Frankreich am Neujahr 1841 // Fenske H. (Hrsg.). Vormärz und Revolution: 1840–1849. Darmstadt, 1991. S. 44.

799

Медяков А. С. История международных отношений в новое время. М., 2007. С. 203.

800

Медяков А. С. Национальная идея и национальное сознание немцев // Национальная идея в Западной Европе в новое время. Очерки истории / отв. ред. В. С. Бондарчук. М., 2005. С. 44.

801

Федосова Е. И. Либералы у власти. С. 112.

802

AAE. Correspondance politique. 1840. Angleterre. Vol. 655. Fol. 174.

803

Testa I. Recueil des Traités de la Porte Ottomane avec les puissances étrangères. T. 2. Paris, 1872. P. 540.

804

Val-Richer. Correspondance. Lettres. Dos. 125. Fol. 61.

805

Thureau-Dangin P. Op. cit. Vol. 4. P. 237–240.

806

AAE. Correspondance politique. 1840. Alexandrie. V. 26. Fol. 44; Charles-Roux F. Thiers et Mehemet-Ali. Paris, 1951. P. 114–117, 157–160.

807

АВПРИ. Ф. Канцелярия. Д. 138. Л. 31–41. Пален — Нессельроде, 1 августа 1840 г.

808

Цит. по: Bury J. P. T., Tombs R. P. Thiers, 1797–1877. A Political Life. London, 1986. P. 71.

809

Charles-Roux F. Op. cit. P. 46.

810

АВПРИ. Ф. Отчеты МИД. Д. 9. Л. 55. Ответ Нессельроде царю за 1840 г.

811

Там же. Ф. Канцелярия. Д. 138. Л. 170.

812

Там же. Д. 100. Л. 92. Бюлов — Бруннову. 14 августа 1840 г.

813

Rémusat Ch. Mémoires de ma vie. Vol. 3. P., 1963. P. 474; Thureau-Dangin P. Op. cit. Vol. 4. P. 329–330.

814

Цит. по: Bury J. P. T., Tombs R. P. Thiers, 1797–1877. P. 77.

815

Bulwer H. L. The Life of John Henry Temple, Viscount Palmerston. Vol. 2. London, 1870. P. 324–329.

816

Guizot F. Mémoires pour servir à l’histoire de mon temps. Vol. 5. P., 1863. P. 378.

817

Сharles-Roux F. Op. cit. P. 183, 201.

818

Bulwer H. L. Op. cit. Vol. 2. P. 351; Bourne K. Palmerston: the Early Years, 1784–1841. L., 1982. P. 576.

819

АВПРИ. Ф. Канцелярия. Д. 100. Л. 366. Бруннов — Нессельроде, 28 июля 1840 г.

820

Ismail A. Histoire du Liban du XVII siècle à nos jours. T. 4. Beyrouth, 1958. P. 73.

821

Correspondence Relative to the Affairs of the Levant (далее — Correspondence). Vol. 2. L., 1842. P. 50.

822

Ibid. P. 22.

823

Ibidem.

824

АВПРИ. Ф. Канцелярия. Д. 138. Л. 103–104. Пален — Нессельро-де, 28 августа 1840 г.

825

Testa I. Op. cit. T. 2. P. 546.

826

The Letters of Queen Victoria: Selection from Her Majesty’s Correspondence between the Years 1837 and 1861. Ed. by A. C. Benson, lord Esher. Vol. 1. L., 1907. P. 286–287.

827

Testa I. Op. cit. T. 2. P. 543–544; Correspondence. Vol. 2. P. 28–29.

828

Guizot F. Op. cit. Vol. 5. P. 254.

829

Testa I. Op. cit. T. 2. P. 546.

830

Ibid. P. 542.

831

Testa I. Op. cit. T. 2. P. 546.

832

АВПРИ. Ф. Канцелярия. Д. 44. Л. 51.

833

Driault E. Op. cit. P. 151.

834

Webster C. The Foreign Policy of Palmerston, 1830–1841: Britain, the Liberal Movement and the Eastern Question. Vol. 2. L., 1951. P. 261.

835

Sabry M. L’Empire égyptien sous Mоhamed Ali et la question d’Orient (1811–1849). P., 1930. P. 503.

836

Correspondence. Vol. 2. P. 206.

837

Георгиев В. А. Указ. соч. C. 146.

838

Temperley H. England and the Near East. The Crimea. L., 1936. P. 119.

839

Sabry M. L’Empire égyptien sous Mоhamed Ali et la question d’Orient (1811–1849). P., 1930. P. 507.

840

Correspondence. Vol. 2. P. 194.

841

АВПРИ. Ф. Канцелярия. Д. 44. Л. 364–365.

842

Ismail A. Op. cit. P. 221.

843

Rémusat Ch. Mémoires de ma vie. Vol. 3. P. 474; Thureau-Dangin P. Histoire de la monarchie de juillet. Vol. 4. P. 329–330.

844

Sabry M. Op. cit. P. 503.

845

Георгиев В. А. Указ. соч. С. 120.

846

Rémusat Ch. Mémoires de ma vie. Vol. 3. P. 472–473.

847

Correspondence. Vol. 2. P. 49.

848

Bulwer H. Op. cit. Vol. 2. P. 350–351.

849

АВПРИ. Ф. Канцелярия. Д. 100. Л. 74. Бруннов — Нессельро-де, 11 августа 1840 г.

850

Rémusat Ch. Op. cit. V. 3. P. 472–473.

851

AAE. Correspondance politique. 1840. Alexandrie. Vol. 26. Fol. 56.

852

Rémusat Ch. Op. cit. Vol. 3. P. 485; Faucher L. Biographie et correspondance. Vol. 1. P., 1875. P. 96.

853

Rémusat Ch. Op. cit. Vol. 3. P. 474–482.

854

Dosne E. Mémoires de Madame Dosne. Vol. 1. P., 1928. P. 201.

855

BNF. Papiers de Thiers. NAF, № 20609. Fol. 101–105. Lettres de Duvergier de Hauranne à Thiers de 23 septembre 1840 et de 11 octobre 1840; Dosne E. Op. cit. Vol. 1. P. 202.

856

British Parliamentary Papers: Correspondence Relative to the Affairs of the Levant (Accounts and Papers 1841) (далее — BPP Levant). Session 1841. Vol. 29. L., 1841. Part 2. P. 267. Grenville — Palmerston, 5 octobre 1840.

857

BPP Levant. Session 1841. Vol. 29. L., 1841. Part 2. P. 274–275. Grenville’s dispatches of 8 octobre 1840 and 9 octobre 1840.

858

AAE. Correspondance politique. 1840. Alexandrie. Vol. 26. Fol. 63. Thiers — Cochelet, 9 octobre 1840.

859

Le Siècle, 3.X.1840.

860

Charles-Roux F. Thiers et Mehemet-Ali. P. 215–216.

861

Rémusat Ch. Mémoires de ma vie. Vol. 3. P. 486.

862

Thureau-Dangin P. Histoire de la monarchie de juillet. Vol. 4. P. 331.

863

Tudesq A.-J. Les grands notables en France. Vol. 1. P. 495–498, 519, 523–527.

864

Dosne E. Mémoires de Madame Dosne. Vol. 1. P. 218; Guizot F. Mémoires pour servir à l’histoire de mon temps. Vol. 5. P. 402.

865

BNF. Papiers de Thiers. NAF. № 20611. Fol. 63–71. Lettres de Louis-Philippe à Thiers de 14, 18, 19, 20 octobre 1840; BPP Levant. Part 2. P. 337. Palmerston — Grenville, 27 octobre 1840; Bourne K. Op. cit. P. 611–612.

866

Rémusat Ch. Mémoires de ma vie. Vol. 3. P. 482–484.

867

Driault E. La question d’Orient depuis les origines jusqu’ à nos jours. P. 151.

868

Tudesq A.-J. Les grands notables en France. Vol. 1. P. 510–511, 531.

869

Rémusat Ch. Mémoires de ma vie. Vol. 3. P. 484.

870

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 5. P. 502.

871

Абердин возглавлял Форин Оффис с 1841 по 1846 год, когда его сменил на этом посту лорд Пальмерстон.

872

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 5. P. 507.

873

Ibid. Vol. 3. P. 443.

874

Ibid. Vol. 6. P. 34.

875

Ibidem.

876

Rémusat Ch. Op. cit. Vol. 3. P. 484.

877

BNF. Papiers de Thiers. NAF. № 20611. Fol. 64, 67. Lettres de Louis-Philippe à Thiers de 1 août 1840 et 3 août 1840.

878

См., например: Дегоев В. В. Указ. соч. C. 240.

879

Thureau-Dangin P. Op. cit. Vol. 4. P. 242–243.

880

Pouthas Ch. Op. cit. P. 75.

881

Hamilton C. I. Anglo-French Naval Rivalry, 1840–1870. P. 24.

882

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 6. P. 320.

883

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 5. P. 544.

884

Ibidem.

885

BNF. NAF. № 20616. Fol. 16. Lettre de Duvergier de Hauranne à Thiers de 13 octobre 1843.

886

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 6. P. 285.

887

Ibid. P. 346.

888

Ibid. P. 351.

889

Ibid. P. 356.

890

Ibid. P. 283.

891

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 6. P. 288.

892

Ibid. P. 303.

893

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 6. P. 304.

894

Ibid. P. 310–311.

895

Ibid. P. 320.

896

Ibid. P. 324.

897

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 6. P. 367.

898

Ibid. Vol. 6. P. 324.

899

Guizot F. Mémoires pour servir à l’histoire de mon temps. P., 1859. Vol. 2. Р. 259.

900

Ibid. P., 1867. Vol. 8. Р. 339.

901

Guizot F. Op. cit. Vol. 8. Р. 351–352.

902

Revue des deux mondes. 1846. Т. 15. Р. 169.

903

Guizot F. Op. cit. Vol. 8. Р. 342.

904

Ibid. Р. 343, 348.

905

Ibid. Р. 348

906

Ibid. Р. 349.

907

Ibid. Р. 350.

908

Guizot F. Op. cit. Vol. 8. Р. 360.

909

Ibid. Р. 361.

910

Ibid. Р. 362–363.

911

Цит. по: Грегуар Л. История Франции в XIX веке. М., 1894. Т. 2. С. 475.

912

Ibidem.

913

Guizot F. Op. cit. Vol. 8. Р. 383.

914

Guizot F. Op. cit. Vol. 8. Р. 385.

915

Ibid. Р. 386.

916

Ibidem.

917

Guizot F. Op. cit. Vol. 8. Р. 386.

918

Ibidem.

919

Giovanni A. Ricordi di Giuseppe Mazzini. Venezia, 1848. Р. 564.

920

Guizot F. Op. cit. Vol. 8. Р. 363.

921

Metternich de C. Mémoires et documents divers laissés par le prince de Metternich. P., 1881. T. 7. Р. 339.

922

Guizot F. Op. cit. Vol. 8. Р. 416.

923

Ibid. Р. 417.

924

Guizot F. Op. cit. Vol. 8. Р. 419.

925

Guizot F. Op. cit. Vol. 8. Р. 420.

926

Ibid. Р. 421.

927

Guizot F. Op. cit. Vol. 8. Р. 430.

928

Ibid. Р. 431.

929

Ibidem.

930

АВПРИ. 1845 г. Ф. 133. Оп. 169. Д. № 124. Л. 318–320.

931

Guizot F. Op. cit. P. 467.

932

Ibid. P. 456.

933

АВПРИ. 1845 г. Ф. 133. Оп. 169. Д. № 124. Л. 170–172.

934

Guizot F. Op. cit. Р. 478–479.

935

АВПРИ. 1845 г. Ф. 133. Оп. 169. Д. № 124. Л. 222.

936

Там же. Л. 204.

937

Guizot F. Op. cit. Р. 481.

938

АВПРИ. 1845 г. Ф. 133. Оп. 169. Д. № 124. Л. 251–262.

939

Guizot F. Op. cit. Р. 485.

940

Metternich de C. Mémoires et documents divers laissés par le prince de Metternich. P., 1883. T. 7. Р. 353.

941

Revue des deux mondes. T. 20. Р. 1129.

942

Guizot F. Op. cit. Р. 506.

943

АВПРИ. 1845 г. Ф. 133. Оп. 169. Д. № 124. Л. 180.

944

Там же. Л. 379–380.

945

The Times, 27.X.1847.

946

Ibidem.

947

АВПРИ. 1848 г. Ф. 133. Оп. 169. Д. № 118. Л. 2.

948

Там же. Л. 3.

949

Там же. Л. 35.

950

Там же. Л. 47–48.

951

Дебидур А. Дипломатическая история Европы. М., 1947. Т. 1. С. 472.

952

АВПРИ. 1847 г. Ф. 133. Оп. 169. Д. № 91. Л. 224.

953

Duhamel J. Louis-Philippe et la première Entente Cordiale. P., 1951. Р. 249.

954

Guizot F. Op. cit. Р. 450–453.

955

Ibid. Р. 516.

956

Bullen R. La politique étrangère de Guizot. P., 1991. Р. 195.

957

Цит. по: Bullen R. Op. cit. Р. 187.

958

История Франции: в 3 т. / под ред. А. З. Манфреда. М., 1973. Т. 2. С. 260.

959

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. P., 1880. Vol. 7. Р. 496–498, 501, 565, 570.

960

Ibid. Vol. 6. P. 416.

961

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 5. P. 544.

962

Thiers A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. 5. P. 423–424.

963

Ibid. Р. 493.

964

Ibid. Р. 513–514.

965

Touchard P. Histoire des idées politiques. Vol. 2. Du XVIII siècle à nos jours. P. 525.

966

Bury J. P. T., Tombs R. P. Thiers. P. 18.

967

Jaume L. Aux origines du libéralisme politique en France. P. 38.

968

Фененко А. В. Аристократический консерватизм Алексиса де Токвиля и его влияние на политическую теорию «правых» // Commentarii de Historia. 2001. № 4. [Электронная версия] http://www.main.vsu.ru/~cdh/Articles/04–01a.htm.

969

Crossley C. A propos de la réception anglaise de Thiers // Monsieur Thiers d’une république à l’autre. Colloque tenu à l’Académie des Sciences, Lettres et Arts de Marseille, le 14 novembre 1997. P., 1998. P. 132.

970

Agulhon M. Adolphe Thiers. Pour introduire aux débats d´aujouŕdhui // Monsieur Thiers d’une république à l’autre. Colloque tenu à l’Académie des Sciences, Lettres et Arts de Marseille, le 14 novembre 1997. P., 1998. P. 14.

971

Ibidem.

972

Le nouveau Petit Robert de la langue française 2009. Version électronique.

973

Le Petit Larousse 2009. Version électronique.

974

Collins English Dictionary. 8th edition. First published in 2006.

975

Merriam-Websters Collegiate Thesaurus. Published in 2003.

976

Oxford Advanced Learners Dictionary. 7th edition. Published in 2005.

977

Collins English Dictionary. 8th edition. First published in 2006.

978

Le Petit Larousse 2009. Version électronique.

979

Le nouveau Petit Robert de la langue française 2009. Version électronique.

980

Ibidem.

981

Фененко А. В. Гизо и Токвиль: полемика французских либералов и консерваторов середины XIX века по проблемам государства и теории гражданского общества // Труды молодых ученых (Воронежский государственный университет). Вып. 1. Воронеж, 2001. С. 253.

982

Таньшина Н. П. Франсуа Гизо — теория и практика французского умеренного либерализма. М., 2000; Федосова Е. И. Либералы у власти // Французский либерализм в прошлом и настоящем. М., 2001; Broglie G. de. L’orléanisme. La ressource libérale de la France. P., 1981; Girard L. Les libéraux français. 1814–1875. P., 1985; Jardin A. Histoire du libéralisme politique de la crise de l’absolutisme à la constitution de 1875. P., 1987; Jaume L. L’individu effacé ou le paradoxe du libéralisme. P., 1997; Robert H. L’orléanisme. P., 1992; Rosanvallon P. Le moment Guizot. P., 1985.

983

Woodward E. L. Three studies in European conservatism: Metternich, Guizot and the Catholic church in the nineteenth century. L., 1929.

984

Ibid. P. 201.

985

См.: Бриггс Э., Клэвин П. Европа нового и новейшего времени. С 1789 года и до наших дней / пер. с англ. М., 2006.

986

Цит. по: Бриггс Э., Клэвин П. Указ. соч. С. 90.

987

См.: Chambellan A. Aux électeurs à propos du nouveau ministère. P., 1832; Chicoisneau R. Catilinaire conte les pritchardins ou déclaration de guerre au système de la paix et à tous les forts. P., 1845; s. a. La politique des conservateurs et les élections de 1842. P., 1842; Ségoffin F. Du système conservateur. Examen de la politique de m. Guizot et du ministère du 29 octobre 1840 par un homme d’Etat. P., 1843.

988

s. a. Histoire complète de m. A. Thiers. P. 33.

989

Ibid. P. 43.

990

Галкин А. А., Рахшмир П. Ю. Консерватизм в прошлом и настоящем: о социальных корнях консервативной волны. М., 1987. С. 31.

991

Rémond R. Les droites en France. P., 1982. P. 77.

992

Ibid. P. 81.

993

Histoire des droites en France / sous la dir. de J.-F. Sirinelli. Vol. 1. Politique. P., 1992. P. 132.

994

Ibid. P. 171.

Content

Игорь Владиславович Игнатченко
Адольф Тьер: судьба французского либерала первой половины XIX века

Предисловие

Адольф Тьер в отражении архивов и исторических исследований

Адольф Тьер в зеркале истории: эволюция оценок

Глава 1 Становление либерала (1814–1830)

§ 1. Политические взгляды А. Тьера в первой половине 20-х годов XIX века

§ 2. Теоретик представительного правления (вторая половина 1820-х — 1830 год)

Глава 2 Между свободой и порядком: эволюция взглядов Тьера в 30 — 40-х годах XIX века

§ 1. Начинающий политик

§ 2. «Человек порядка» (1831–1836)

§ 3. Тьер и несистемная оппозиция в 1836 году

§ 4. Неудавшийся спаситель, или Гробовщик французской либеральной монархии (40-е годы XIX века)

Глава 3 Политик

§ 1. Революционер

§ 2. Тьер и первая карлистская война в Испании (1833–1839)

§ 3. Тьер и Средиземноморье

§ 4. Тьер и «северные дворы»

§ 5. Восточный кризис 1839–1841 годов и дипломатия Тьера

§ 6. Оппозиционер

Заключение

Список источников и литературы

Примечания