Андреа Лонг Чу

Женский пол

Все люди — женского пола.

Все худшие книги написаны женским полом. Каждую кражу великого произведения искусства за последние триста лет провернула представительница женского пола, в одиночку или вместе с другими людьми женского пола. Хороших поэтов женского пола не бывает, потому что не бывает хороших поэтов. Список вещей, изобретенных женским полом, включает в себя: самолеты, телефоны, прививку от оспы, гостинг, терроризм, чернила, зависть, ром, выпускные балы, Испанию, автомобили, богов, кофе, язык, стэндап, все виды узлов, парковку вторым рядом, лак для ногтей, букву тау, число ноль, водородную бомбу, феминизм и патриархат. Секс между особями женского пола не лучше и не хуже любого другого, просто потому что любой другой невозможен. Акулы нападают исключительно на женский пол. Все космонавты были женского пола, а значит, луна — исключительно женская зона. Один процент сверхбогатых — на сто процентов женский. В Верховном суде заседает женский пол. Сенат США состоит сплошь из сенаторов женского пола. Президент, естественно, женского пола.

Женский пол доминирует в следующих профессиональных областях: зоопарки, одежда и аксессуары для мужчин, ландшафтный дизайн, инвестиционно-банковский бизнес, грузоперевозки на дальние расстояния, изготовление струнных инструментов, консалтинг, формирование кадрового резерва, деликтное право, таксидермия, строительство недвижимости, ортодонтия, управление тюрьмами и мафия. Не все особи женского пола — серийные убийцы, но все серийные убийцы — женского пола, включая некрофилов. В тюрьмах сидят одни представительницы женского пола. Все жертвы сексуального насилия — женского пола. Все насильники — женского пола. Женский пол придумал и организовал трансатлантическую работорговлю. Все мертвые люди — женского пола. И умирающие тоже. Больницы во всем мире переполнены пациентами женского пола: они лежат на койках, робко прогуливаются туда-сюда, мучаются от боли, идут на поправку, угасают. Все огнестрельное оружие в мире принадлежит женскому полу.

Я — женского пола. И вы, дорогой читатель, тоже женского пола, даже — особенно — если вы не женщина. Добро пожаловать. Уж извините.

БОНДЖИ. Я женщина, а значит, подрывной элемент[1].

Эта книга начиналась как очерк о забытой пьесе Валери Соланас под названием «Засунь себе в задницу». Соланас запомнилась в основном двумя вещами: «Манифестом ОТБРОС», который она издала за свой счет в 1967 году (мрачновато-комичной критикой государства, денежной системы, всех мужчин и большинства женщин), и тем, что в 1968 году стреляла в художника Энди Уорхола в его студии «Фабрика», которая тогда находилась на Манхэттене, на Западной Юнион-сквер. Принято считать, что пьеса могла быть мотивом для покушения. Послав ему копию рукописи в 1965 году, Валери докучала Энди требованиями поставить «Засунь себе в задницу», и по мере того как ею овладевало параноидальное подозрение, что он морочит ей голову, росло его безразличие. Как пишет Бреанн Фас в биографии Соланас, страхи Валери «были одновременно и обоснованными, и непостижимыми. Энди в самом деле потерял пьесу… с одной стороны, из-за непритворного равнодушия, с другой — из-за своей неряшливости, а также потому, что, как правило, пренебрегал в своем окружении всяким, кто слишком горячо чем-то увлекался»[2].

«Засунь себе в задницу, или От колыбели до лодки, или Великий отстой, или Из грязи в князи» — странная, захватывающая пьеса. Неопубликованная рукопись читается как очень веселый одноактный студенческий скетч — грубый, сальный, крайне нарциссический и такой нахальный и дерзкий, что порой ее тон трудно определить: «Посвящаю эту пьесу СЕБЕ, — пишет Соланас на первой странице, — неизменному источнику силы и наставничества, без чьей непоколебимой преданности, верности и веры эта пьеса никогда бы не была написана»[3]. За этим следуют еще две благодарности: «Мне — за корректорскую правку, редакторские комментарии, полезные советы, критику и рекомендации, а также утонченную работу машинистки. Мне самой — за независимое изучение мужчин, замужних женщин и прочих выродков». Это классическая Валери: невозможно серьезная, серьезно невозможная. Это одна из причин, почему я ее люблю.

Антигерой «Засунь себе в задницу», Бонджи Перес, едкая и острая на язык попрошайка в кроссовках и «яркой спортивной куртке в клетку»[4], всю пьесу свистит вслед девицам, занимается проституцией и ворчит о грядущем уничтожении мужского пола. Бонджи, в равной степени мужененавистница и шовинистская свинья, очевидно, списана с самой Соланас. В начале 1960‑х, когда она писала пьесу, Валери слонялась по Гринвич-Виллидж, нищая, часто бездомная, подрабатывала проституцией, зависала с уличными трансвеститами, ошивалась возле дешевых автоматов — «чесала языком», как она выражалась[5]. «Засунь себе в задницу» отражает этот образ жизни: это злой, грубый, упивающийся собственным остроумием, практически бессюжетный, местами порнографический бурлеск, полный сексуальных и расовых стереотипов (секретарша, жрущая дерьмо, пафосный интеллектуал, парочка мастеров пикапа, белый и черный). Читать это увлекательно, но трудно представить, как поставить такую пьесу, чтобы зрители при этом не разбежались. В первой полномасштабной постановке «Засунь себе в задницу», предпринятой экспериментальным театральным режиссером Джорджем Коутсом в 2000 году, почти все диалоги шли под поп-хиты шестидесятых, видимо, чтобы компенсировать ее недостатки. В спектакле были заняты одни женщины.

«Засунь себе в задницу», пожалуй, интереснее всего рассматривать как предшественницу «Манифеста ОТБРОС», экземпляры которого Валери Соланас начала раздавать в Гринвич-Виллидж в 1967 году. Несколько раз в пьесе Бонджи высказывает надежду на то, что мужской пол вымрет, в одном месте предлагая ликвидировать мужчин при помощи технологии выбора пола на стадии зародыша — бескровного геноцида. Идея приводит в ужас Расселла, офисного клерка, мнящего себя чрезвычайно искушенным: «Система из двух полов не может быть ошибочной, — протестует он, — она существует уже сотни тысяч лет». «Как и болезни», — парирует Бонджи[6]. Этот обмен репликами попадет в «Манифест ОТБРОС» почти без изменений. «Если мужчины, подобно заразе, всегда существовали среди нас, из этого вовсе не следует, что так и должно продолжаться, — пишет Валери в «Манифесте». — Когда появится генетический контроль — а он не за горами, — производить на свет надо будет, само собой, только цельных, завершенных существ, а не физиологические дефективные недостатки»[7].

Но Валери идет еще дальше. Если в «Засунь себе в задницу» только намекалось на грядущее вымирание мужчин, то «Манифест ОТБРОС» выдвигает тезис, что вообще-то мужчины уже являются женщинами. «Мужчина — биологическая случайность, — заявляет Соланас в начале манифеста. — (Мужской) ген Y — это недоделанный (женский) ген X… Иными словами, мужская особь — незавершенная женская, ходячий аборт, выкидыш на генной стадии»[8]. По сути дела, она утверждает, что вся история человеческой цивилизации состоит из сублимированных попыток мужчины реализовать свои подавленные желания, «стать полноценным, стать женщиной»[9]. Одно только это утверждение само по себе могло бы дать начало впечатляющей теории гендера, но Валери добавляет еще один поворот. Традиционное разделение мужских и женских черт (смелые, напористые мужчины и слабые, зависимые женщины) — чудовищное надувательство, устроенное мужчинами. На самом деле все наоборот: это женщины крутые, настойчивые, динамичные и решительные; мужчины же — тщеславные, легкомысленные, поверхностные и слабые. Мужчина «великолепно преуспел, убедив миллионы женщин, что мужчины — это женщины, а женщины — мужчины»[10].

Ирония здесь в том, что Соланас предлагает уничтожить мужской пол за то же, в чем мужчины традиционно обвиняли женщин: за тщеславие, покорность, нарциссическую тревогу и, самое главное, за сексуальную пассивность. (В конце концов, название «Засунь себе в задницу» — шутка о содомии. В пьесе учительница домоводства советует женам объединить сексуальную жизнь и домашние обязанности: взять ершики, которыми они промывают бутылочки своих младенцев, и засунуть их «прямо» мужьям в задницу[11].) Иными словами, «Манифест ОТБРОС», поменяв местами мужской и женский пол, фактически предлагает мизогинию в отношении мужчин. На самом деле Валери, так запомнившаяся своим мужененавистничеством, еще сильнее ненавидит большинство женщин. Реальный враг «Манифеста» — та, которую Соланас называет «Папочкиной Дочуркой»: женщина, которую обманом заставили принять мужские — то есть традиционно женские — черты за свои собственные, воспитав в ней любезность, поглощенность собой и неуверенность. Настоящий политический конфликт, заключает Соланас, разворачивается не между мужчинами и женщинами, а между «неуверенными, ищущими одобрения, угодливыми муженщинами» и «уверенными в себе, раскованными, авантюрными женскими женщинами»[12], такими как она. По сути дела, основная цель ОТБРОС — избранной группы «властных, спокойных, уверенных в себе, злых, агрессивных, эгоистичных, независимых, гордых, авантюрных, отвязных, самонадеянных женщин»[13] — не просто убить мужчин и свергнуть правительство, но в конечном счете полностью дефеминизировать человеческий род. Только посредством геноцида мужчин Папочкина Дочурка освободится от «мужской природы, то есть своей пассивности и тотальной сексуальности, своей женственности»[14].

Не страшно, если вы запутались. Валери тоже, как мне кажется, запуталась: не потому, что не знала, о чем говорит, но потому, что ни за что не хотела отказываться от своей амбивалентности: секс-работница, утверждавшая, что она асексуальна, лесбиянка, спавшая с мужчинами, сатирик, лишенный чувства юмора, мужененавистница, которая нередко вела себя как те самые мужчины, которых она ненавидела. Радикальная феминистка Ти-Грейс Аткинсон, ее современница, рассказывает, что у Соланас «была привычка обнажаться»[15]: на одном из собраний по «вербовке» новых членов в ОТБРОС, проводившихся в отеле «Челси» в 1967 году, она якобы расстегнула молнию на джинсах и стала гладить себе клитор. Включение «мужчин, пристающих к любой посторонней женщине, даже не очень настойчиво»[16] в один список с насильниками, копами и домовладельцами в «Манифесте ОТБРОС» никак не увязывается с тем фактом, что альтер эго Валери, бесстыдная мизогинка Бонджи Перес, в начале и в конце пьесы агрессивно пристает к женщинам на улице («Поцелуй, тогда дам пройти», — говорит Бонджи, преграждая путь девице[17]). Закономерно встает вопрос о том, а не является ли искусство Соланас, подобно искусству великих художников-мужчин, которых она презирала (и в которых иногда даже стреляла), попыткой подавить ту самую женскость, которую она, подобно биологическому оружию, надеялась обрушить на весь белый свет.

Хотя «Манифест ОТБРОС» часто фигурирует в университетских программах как феминистский текст, не совсем ясно, насколько правильна эта классификация. Валери водилась то с феминистками, то с художественной богемой из даунтауна, с секс-работниками, с дрэг-королевами — но она ни перед кем не чувствовала себя обязанной. В «Манифесте ОТБРОС» есть зачатки политической программы (уничтожение мужчин, отмена денежной системы, полная автоматизация), но Соланас нигде не называет ни себя, ни эту программу феминистской. Спустя годы она сочтет тяжким оскорблением, когда кто-то назовет ее «основательницей группы под названием ОТБРОС». «Этим меня низводят до уровня "Красных чулок", "Радикальных феминисток" и членов еще тысячи абсолютно бессмысленных, ничтожных и жалких "феминистских" группок»[18], — писала она в гневном письме, отмахиваясь от многих лет феминистской организационной работы как от жирного, налитого кровью клеща. Валери была прежде всего индивидуальностью — «неизменно эгоистичная, неизменно хладнокровная», как говорится в «Манифесте»[19]. Политика в форме протеста, забастовок и демонстраций для нее ничего не значила, высшей ценностью был Акт. «ОТБРОС устроит демонстрацию разве что шестидюймового ножа в темном переулке»[20].

На всякий случай оговорюсь: я также не уверена, что текст, который вы читаете, феминистский. Не уверена, что хочу, чтобы он таковым был.

БОНДЖИ. В конце концов выражение «женская особь» станет избыточным[21].

Тезис этой небольшой книги в том, что женскость — это универсальный пол, который определяется самоотрицанием и против которого восстает любая политика, даже феминистская. Проще говоря: все люди женского пола, и всем от этого тошно.

Здесь необходимо объясниться. Я буду условно определять как женскую любую психическую операцию, в ходе которой жертвуют самостью, чтобы освободить место для желаний другого. Эти желания могут быть реальными или воображаемыми, жгучими или смутными — сексуальные потребности бойфренда, набор культурных ожиданий, реальная беременность — но во всех случаях самость выхолащивается, превращается в инкубатор для чужеродной силы. Быть женского пола — значит позволять другим желать за тебя и за твой счет. Это означает, что женскость, хотя она лишь изредка причиняет боль, всегда вредна для вас. Предельный урон, который она может нанести, по крайней мере во всех известных случаях, — это смерть.

Конечно, это очень предвзятое определение. Оно кажется тем более притянутым за уши, если вы, как я, применяете его ко всем без разбора — в буквальном смысле, к каждому человеку в истории этой планеты. Да, так и есть: когда я говорю о женском поле, я имею в виду не биологический пол, но в то же время и не гендер. Я имею в виду то, что вполне может быть полом, как его описывают консерваторы (постоянным, неизменным и т. д.), но что имеет не биологическую, а онтологическую природу. Женскость — не анатомическая или генетическая характеристика организма, а скорее универсальное экзистенциальное состояние, единственная структура человеческого сознания. Быть — значит быть женского пола: две эти вещи неразделимы.

Отсюда следует, что, хотя все женщины женского пола, не все, кто принадлежит к женскому полу — женщины. На самом деле эмпирическое существование (прошлое и настоящее) гендеров, отличных от мужского и женского, означает, что большинство представителей женского пола — не женщины. В этом есть ирония, но не противоречие. Все люди — женского пола, но то, как каждый индивид справляется с этим — специфические защитные механизмы, которые у него сознательно или бессознательно вырабатываются как реакция на собственную женскость в рамках имеющихся исторических и социокультурных возможностей, — вот это мы обычно и называем гендером. Мужчины и женщины должны, стало быть, рассматриваться не как непримиримые противоположности или даже не как два полюса одного спектра, но как два наиболее распространенных филума Женского царства. Можно спросить: если мужчины, женщины и все остальные уже находятся в этом состоянии, то к чему обозначать его таким очевидно гендерно окрашенным термином, как женский пол? Ответ: потому что все уже это делают. Женщинам тошно быть женского пала точно так же, как и всем остальным; но, в отличие от всех остальных, мы оказываемся избранными представителями этого рода.

Это подводит меня ко второй части моего тезиса: все люди женского пола, и всем от этого тошно. Мое второе утверждение подразумевает нечто близкое к тому, что имела в виду Валери: человеческая цивилизация представляет собой череду многообразных попыток подавить и приглушить женскость, это на самом деле неявная цель всей деятельности человека, и прежде всего той, что мы называем политикой. Политическое — заклятый враг женского; политика всегда начинается с оптимистической веры в то, что другой пол возможен. Это корень всякой политической сознательности: тебя вдруг осеняет, что твои желания принадлежат не тебе, что ты стал проводником для эго другого человека, короче говоря, ты осознаешь, что ты — женского пола, но хочешь, чтобы это было не так. Политика по своей сути носит антиженский характер.

Это утверждение распространяется на целый ряд женских движений XX и XXI веков, которые можно объединить под рубрикой феминистской политики. Вообще осознанное открытие того, что женскость губительна для тебя, можно описать как сущностно феминистское открытие. Возможно, старое как мир обвинение, выдвигавшееся правыми мужчинами и женщинами против феминисток (независимо от того, требовали ли те правового равенства или антимужской революции), сводилось к тому, что феминистки добивались права попросту перестать быть женщинами. В этом есть доля истины: феминистки больше не хотели быть женщинами, по крайней мере, при данных общественных условиях; точнее, феминистки больше не хотели быть женского пола, а потому либо выступали за полную отмену гендера, либо предлагали новые категории женственности, не обремененные женским. Выступать за женщин, понятых как полноценные человеческие существа, — значит всегда выступать против женского пола. В этом смысле феминизм противостоит мизогинии ровно настолько, насколько ее выражает.

Или, быть может, я просто сужу других по себе.

РАССЕЛ. Одна из других моих интересных черт — сильная озлобленность[22].

Я впервые прочла «ОТБРОС» в университете, когда еще была мужчиной. Дело было осенью, я жила в Бруклине, изучала в магистратуре театр, будучи временно переведена туда из одного университета на Юге, старалась смотреть как можно больше живых спектаклей и брала уроки актерской игры в студии в Челси. В те месяцы я подсела, как это часто бывает у второкурсников (хотя я училась на первом), на Нью-Йоркскую школу: так иногда называют широкий круг авангардных поэтов, танцовщиков и художников, работавших на Манхэттене в 1950–1960‑е годы. Помню, как репетировала монолог из «Красного», небольшой, суховато-интеллектуальной пьесы, в которой Марк Ротко, известный своими настроенческими цветовыми полями, обсуждает различные теории искусства со своим ассистентом Кеном. (В премьерном спектакле 2009 года их роли исполняли Альфред Малина и Эдди Редмэйн.) Я выбрала кусок, в котором у Кена наконец кончается терпение. «Боже праведный, вот и работай на вас после такого! — кричит он своему работодателю. — Не могу представить ни одного другого художника в истории искусства, который бы так старался быть ЗНАЧИТЕЛЬНЫМ. Знаете, не все должно быть ВАЖНЫМ все время! Не каждая картина должна проникать в самое нутро и обнажать душу! Не все хотят видеть искусство, которое действительно РАНИТ! Иногда достаточно простого натюрморта, или чертовою пейзажа, или банки супа, комикса, на худой конец!»[23]

Меня тогда переполняла ярость: красная, мужская, злобно-интеллектуальная. Я вбила себе в голову, что раздобуду для курсового проекта в этом семестре пианино и сотворю с ним что-нибудь художественное. Я нашла одно бесплатно на Craigslist: побывавший в употреблении, но вполне работающий спинет с 88 клавишами из общественного центра в Джамейке, в Квинсе. Каким-то образом я уговорила двух своих соседей позволить мне водрузить пианино в центр нашей комнатенки в общежитии. Последующие недели я над ним всячески измывалась. Выдрала деревянную крышку над молоточками, неуклюже перетянула струны так, что пианино издавало металлические щелчки и пищало при нажатии некоторых клавиш. Я вырвала страницы из старых книг, в том числе из классики поп-психологии «Мужчины с Марса, женщины с Венеры», и налепила их, как папье-маше, на древние бока инструмента. Феминизм, думала я. Неделями мои руки и одежда были запачканы самодельным клеем, из-за чего я была похожа на закоренелого онаниста, каковым и была. Но это было Искусство, и меня было не остановить. Я только что изменила своей девушке, и меня переполняла грусть.

Клавиши фортепьяно утоплены в деснах, как зубы. Когда их выдергиваешь, за ними тянутся корни: тонкие бруски мягкого светлого дерева, часто слегка изогнутые. Я быстро выяснила, что к плоти клавиш хорошо пристают чернила — если на нее надавить. Забавы ради я решила написать на одной из клавиш цитату, а потом отверткой вырезала имя автора в слоновой кости. Я решила проделать это со всеми клавишами. У меня было несколько формальных ограничений: можно писать только черными чернилами и мелким почерком, каким я писала с самого детства, считая это признаком эрудиции, и каждая клавиша будет посвящена отдельному тексту о политике искусства. Большинство текстов были манифестами или авангардными сочинениями второй половины XX века. Одним из них был «ОТБРОС». И я тоже отброс, подумала я.

БОНДЖИ. Ошибаешься: я не наблюдатель, а женщина дела[24].

Узнав, что Валери стреляла в Энди Уорхола, ее издатель Морис Жиродиа с тревогой спросил себя, а не ошибся ли он, посчитав «ОТБРОС» замысловатым розыгрышем. «Но это же была шутка. Как же иначе! — писал он. — Не могла же она убедить себя, что сможет устроить крупнейший геноцид в истории человечества в одиночку!»[25] Это то, что всех поражает в Валери: неужели она всерьез?

Более чем, я считаю. Шутки всегда серьезны. На одном академическом мероприятии меня спросили, что я имела в виду под термином «этика», который использовала в своей статье. Немного подумав, я ответила: «Наверное, я имею в виду верность репризе». Слушатели засмеялись, но я говорила всерьез; поэтому они и засмеялись. В стендапе реприза — это комическая сценка или прием, часто предполагающий короткую приостановку реальности. Быть верным репризе — значит играть просто и невозмутимо, то есть принимать игру всерьез. Реприза может быть фантастической, но она всегда требует реальной серьезности. В сердцевине любого юмора заключено его отсутствие. Именно это делает репризу смешной: то, что для комика в ней нет ничего смешного.

Как отмечает биограф, Соланас всегда славилась тем, что она «невероятно остроумная»[26], и даже сама писала о применении юмора в студенческой газете, когда училась в Мэрилендском университете в Колледж-Парке. «Юмор — это не ряд логических высказываний, которые можно доказать или опровергнуть, но, скорее, качество, обращенное к чувству нелепого. Точно так же юмор, если он действительно хороший, нельзя победить за счет "массового образования"»[27]. Или, как писал в письме в редакцию недовольный читатель: «Кажется, что мисс Соланас выдвигает свои положения так, будто хочет кого-то или что-то ими пырнуть, как ножом»[28]. Это станет первым принципом «Манифеста ОТБРОС»: Валери будет что-то утверждать не потому, что это верно или доказуемо, но просто потому, что ей так хочется. Читатели будут иметь дело не с истиной, а с желанием, которое выглядывает из текста, как татуировка из-под рукава, — напоминание о плоти, лежащей за всякой идеей.

Этим объясняется выбор манифеста в качестве излюбленной формы выражения. Парадокс манифеста в том (и, я уверена, Валери это знала), что его призыв к действию — всего лишь призыв, а не само действие, желание, выступающее на губах текста, как брызги слюны. Он слишком серьезен, чтобы восприниматься всерьез. Чаще всего манифест — прибежище для непризнанного художника, начинающего революционера; в конце концов, успешные художники не говорят об искусстве, они его делают. «ОТБРОС — произведение законченного, безнадежного неудачника, и в этом качестве это визионерская вещь», — писала критик Вивиан Горник в своем предисловии к изданию манифеста 1970 года[29]. В бессилии всегда есть величие, и наоборот: это относится к личной жизни Валери в той же мере, что и к ее политическим фантазиям. Ее выстрел в Энди Уорхола подвел черту под периодом сильнейшей паранойи в отношении к издателю, который, как она считала, ее использует; сдавшись полиции, она представилась репортерам как писательница. «Для Валери главным были ее теории, — скажет позднее ее сестра Джудит. — Насилие было случайностью»[30].

Валери уже давно не отпускает меня своими желаниями. Сегодня она живет у меня в голове, как супер-эго, курящее сигареты одну за другой: властная, требовательная, ей невозможно угодить, но она всегда получает удовольствие от жизни. Сначала я думала по примеру Валери написать эту книгу в жанре манифеста — краткие, хлесткие тезисы, возмутительные и пророчествующие. Полагаю, это нас с ней объединяет: любовь к недоказуемым утверждениям, к тому, чтобы идти в своей амбивалентности до конца, кричать, когда нужно говорить, и смеяться, когда нужно кричать. Но меньше всего я хочу идти по пути Валери. Мне совершенно не хочется указывать кому-то, что делать, — я хочу, чтобы указывали мне. Неслучайно Валери порой звучит в «ОТБРОСЕ» как доминатрикс.

Когда я заканчивала это эссе, подруга рассказала мне о существовании порнографического видео, в котором учительница использует цитату из «ОТБРОСА», чтобы соблазнить двух студенток, обратив их в лесбиянок. Все сразу стало на свои места. Вот что Валери со мной сделала.

ИМБИРЕК. У нее зависть в пенису. Ей нужно сходить к психоаналитику[31].

Когда я говорю, что все люди — женского пола, я просто повторяю в других выражениях нечто бесспорное с точки зрения психоанализа: кастрации подвергаются обе стороны. Для Фрейда мужчины, как и женщины, представляют собой частичное, половинчатое решение для всеобщей угрозы кастрации. Оказывается, наличие или отсутствие реального пениса имеет слабое отношение к страху кастрации; важна сама его идея. По Фрейду, этот феномен во многих случаях эмпирически восходит к сексуальным теориям маленьких детей. «У нас есть все основания говорить о комплексе кастрации и у женщин, — поясняет он в 1920 году в примечании к "Трем очеркам по теории сексуальности"[32]. — Дети как женского, так и мужского пола создают теорию, что женщина также вначале имела пенис, который затем был утрачен в результате кастрации».

В последующие годы Фрейд сделает комплекс кастрации краеугольным камнем своей теории полового различия. Первоначально оба пола проходят через фаллическую стадию: мальчик с пенисом, а девочка — с клитором, находясь в блаженном неведении относительно друг друга. И более того, есть только один пол: мужской. «Приходится признать, что маленькая девочка — это как бы маленький мужчина», — пишет Фрейд в лекции о женственности 1932 года[33]. Однако с наступлением комплекса кастрации появляется различие между полами. У мальчика зрелище гениталий сестры вызывает сначала отрицание, затем неохотное принятие, а позднее невыносимую тревогу, что за любое из его нескольких сексуальных преступлений (главное среди которых — эдипальное влечение к матери) отец лишит его заветного отростка. В свою очередь, у маленькой девочки обнаружение пениса вызывает по прошествии схожего периода отрицания глубокую зависть, надолго сохраняющуюся в бессознательном после того, как она сознательно смирилась с его отсутствием. В нормальных случаях зависть к пенису заставляет девочку перенаправить первоначальное желание с матери на отца, который может заместить ее отсутствующий пенис своим, а затем на мужа, который даст ей ребенка как замену пениса. Если же эту зависть не обуздать, то она приведет к неврозу, фригидности и — в некоторых крайних случаях — к лесбийским наклонностям.

Почти с самого своего появления концепция зависти к пенису осуждалась как крайне мизогинная. Кажется, даже Фрейд это понимал. («В качестве примера мужской несправедливости возьмите утверждение, что зависть и ревность в душевной жизни женщины играют еще большую роль, чем у мужчины», — писал он[34].) Те феминистки 1960‑х и 1970‑х годов, что не довольствовались списанием Фрейда в утиль как патриархального шарлатана, иногда предлагали видеть в нем невольного теоретика мужской власти. Шуламит Файрстоун в своей книге «Диалектика пола» 1970 года писала, что зависть к пенису целесообразнее считать «метафорой» зарождающегося у девочки осознания гендерной иерархии: «Девочка не понимает, почему, когда она делает ровно то же самое, что ее брат, его поведение одобряется, а ее нет»[35].

В короткой работе 1922 года Фрейд дал знаменитую интерпретацию головы Медузы Горгоны, на месте волос у которой извиваются змеи и чье чудовищное лицо, если на него взглянуть, обращает людей в камень. Согласно ему, этот миф выражает страх кастрации, а зияющая пасть Горгоны является вагинальным отверстием. Обращающий в камень взгляд Медузы Фрейд истолковывает как символ эрекции у мальчика, стойкое напоминание о том, что «он все еще обладает пенисом»[36].

Конечно, есть гораздо более очевидная интерпретация: мальчик, которого пропасть на месте женских гениталий подводит к мысли, что его, возможно, тоже лишат пениса, втайне находит эту идею возбуждающей. «У женщин нет зависти к пенису, — писала Валери в «ОТБРОСЕ», — это мужчины завидуют влагалищу»[37]. Она, как всегда, была права. Комплекс кастрации по ошибке легко принять за страх, что тебя кастрируют; на самом деле это страх, что, когда тебя кастрируют, тебе это понравится. Таким образом, зависть к влагалищу является не взаимоисключающей противоположностью зависти к пенису, а универсальным желанием, над которым последнее надстраивается как вторичное образование: каждый изо всех сил старается желать власти, потому что по большому счету она никому не нужна.

БОНДЖИ. Адский привет, куколка![38]

Пьеса «Засунь себе в задницу» начинается с присвистываний. «Адский привет, куколка!» — так Бонджи окликает девицу на улице. Когда та игнорирует ее заигрывания, Бонджи возмущается. «Надутая сучка», — ворчит она[39]. В этом легко расслышать мизогинию самой Валери под видом сатиры. Бонджи пробует попытать счастья с еще одной проходящей мимо бабой, которая тоже игнорирует ее. Негодование Бонджи становится более красноречивым. «Боже ж ты мой, небось из аристократок? С мандой от Диора?» — говорит она. Резкий переход от общего обвинения в нарциссизме к указанию на дизайнерскую вагину показателен: еще Фрейд считал тщеславие одним из необычных эффектов зависти к пенису. Женщина, писал он в 1932 году, «тем выше будет ценить свои прелести, поскольку они выступают в качестве отсроченного возмещения изначальной сексуальной неполноценности»[40]. Он описывает особую структуру нарциссизма, укорененную в ненависти к себе: женщина любит себя только потому, что она себя ненавидит. Когда она прихорашивается — может, для своего бойфренда или мужа, а может, для посторонних людей на улице, — она делает это не из заботы о самой себе, а потому, что опустошила себя и приняла их желания как свои собственные. Мы можем назвать это нарциссизмом для другого: тщеславие как выражение чужого нарциссизма.

Спустя несколько месяцев после начала гормональной терапии я увидела в метро рекламу клиники по увеличению груди. В те дни мне ничего на свете не хотелось так, как иметь пышную грудь. Моя собственная практически отсутствовала, и я приклеивала силиконовые накладки, чтобы это компенсировать. Клейкая лента вызывала у меня отвратительную сыпь; каждый день боль искрами рассыпалась по моей груди, как статическое электричество по экрану старого телевизора. В рекламе была указана цена операции ($3 тыс.), а также другие услуги: «Все формы контурной пластики тела, включая липосакцию, подтяжку живота и бразильскую подтяжку ягодиц». Такие объявления часто попадаются в нью-йоркском метро, но эта реклама была изуродована: какие-то активисты, которым без дела не сидится, налепили поверх нее два политических стикера: «ЭТО ОСКОРБЛЯЕТ ЖЕНЩИН», — говорилось на первом, «ПОЛЮБИ СВОЕ ТЕЛО» — на втором.

Примерно в это же время мне стала попадаться реклама документального фильма под названием «Просто потрясно: Джиджи Горджес». Мы видим лежащую в бассейне прекрасную женщину, чьи длинные золотистые волосы свиваются под водой в сверкающий ореол. Посмотрев фильм, я узнала, что это был интернет-персонаж Джиджи Горджес. Джиджи начала размещать ролики с уроками макияжа и вести персональный видеоблог на YouTube в 2008 году, когда сайт только набирал популярность, и очень скоро стала зарабатывать серьезные деньги на заказных обзорах и раскрутке косметической продукции. В то время она выкладывала ролики под ником Грег Горджес, была женственным юношей-геем со светлыми растрепанными волосами и страстью к контурингу. В 2013 году, после нескольких лет переодеваний в женщину, Джиджи совершила каминг-аут как транс-женщина, задокументировав для своих многочисленных фанатов в интернете свой переход, включавший несколько хирургических операций. Сегодня Джиджи — знаменитость, она продолжает вести YouTube — канал, у которого уже более двух с половиной миллионов подписчиков, и при этом работает моделью и актрисой в Лос-Анджелесе, по своему образу жизни не отставая от сестер Кардашьян.

В детстве Грегори Лаззарато участвовал в соревнованиях по прыжкам в воду. В 2005 году он стал чемпионом Канады по прыжкам с трех метров. На фотографии с этого события Грег, которому тринадцать, стоит в черных плавках Speedo на трамплине. Он сухой — пока еще не нырял. Его светлые, аккуратно подстриженные волосы окаймляют лоб уродливой челкой. Для тринадцатилетнего подростка он мускулист: кубики пресса на его животе сцепляются друг с другом, как элементы пазла. Его взор прикован к чему-то справа от камеры, выражение лица напряженное. Скорее всего, он смотрит на воду, пытаясь прикинуть расстояние, но это невидящий взгляд. Его мысли витают где-то далеко. Есть что-то невыносимо печальное в этой фотографии. Ему как будто холодно, одиноко. Его кожа у всех на виду. Он собирается с духом перед тем, как испытать едкий поцелуй хлорки и погрузиться на самое дно, он готовится к тому, что вода засосет его, поглотит целиком.

Но Джиджи Горджес отвергает глубину. Она мягко скользит по поверхности вещей и никогда не тонет — как водомерка. С годами ее уроки макияжа превратились в видео исповедального характера и ролики, приоткрывающие закулисье ее операций по коррекции пола. При этом по степени эмоциональности, по своей интонации или сути видео принципиально не изменились. Как и прежде, главное — всегда быть gorgeous, куколкой. И она действительно кукольна, в трансцендентно-конвенциональном ключе: худая блондинка с большой грудью, редко появляющаяся на YouTube или в Instagram без полного макияжа. Количество времени, энергии и денег, которые эта женщина потратила на то, чтобы выглядеть именно так (это не просто помада, тушь и широкая линейка средств по уходу за кожей, но феминизирующая пластика лица, наращенные волосы, электроэпиляция, несколько этапов процедур по увеличению груди), просто ошеломляет. Я ей страшно завидую.

В центре творчества Джиджи, не говоря уже о ее реальном теле, лежит беспрекословное, маниакальное подчинение технике: взмаху растушевывающей кисточки, точному абрису груди. Не получилось сделать идеально, значит, нужно повторить. Дело не только в том, что общепринятые стандарты красоты требуют от Джиджи пользоваться этими техниками, чтобы в ней признали женщину, хотя это, конечно, тоже верно. Сам факт ее полного им подчинения — признак женскости. Гендерный переход, неважно в каком направлении, — это всегда процесс превращения в экран для чужих фантазий. Вы не можете быть великолепны, если не для кого быть великолепным. Чтобы этого добиться, Джиджи свела свою индивидуальность к минимуму. Она смеется над шутками, плачет, когда ей грустно, и чудесным образом не забивает себе голову серьезными вопросами. Она стала тупой блондинкой в самом техническом смысле этого слова.

МИСС КОЛЛИНЗ. С такой пошлой и, вульгарной пидараской я еще не сталкивалась[41].

С давних пор существуют феминистки, отвергающие транссексуальность из мужчины в женщину на том основании, что она выражает сугубо мужскую фантазию о женственности. Сегодня они известны как транс-эксклюзивные радикальные феминистки, сокращенно ТЭРФ. Классическим текстом здесь является книга Дженис Реймонд 1979 года «Транссексуальная империя: сотворение муженщины», в которой автор выдвигает знаменитое утверждение, что «все транссексуалы насилуют тела женщин, сводя реальную женскую форму к артефакту и присваивая эти тела себе»[42]. По словам Реймонд, вместо того чтобы полностью отринуть стереотипы половых ролей, как сделала бы любая добросовестная феминистка, транссексуалы попросту заменяют «один половой стереотип другим»[43]. Тем самым транссексуальность превращается в извращенное продолжение сексуальной объективации, становится «предельным и, можно даже сказать, логическим завершением мужского обладания женщинами в патриархальном обществе». «Мужчины в данном случае, — пишет Реймонд, — в буквальном смысле овладевают женщинами»[44].

Реймонд, конечно же, чрезвычайно нетерпима: она даже не пытается скрыть свое отвращение к транс-женщинам, и особенно к таким формам хирургического вмешательства, как операция на половых органах. (Есть бесконечная ирония в том, что ничто не вызывает у транс-эксклюзивной феминистки большего ужаса, чем перспектива того, что кому-то отрежут пенис.) Но в чем-то она права. Само собой разумеется, бессмысленно пытаться понять такую транссексуальную женщину, как Джиджи Горджес, без отсылок к стереотипам; наоборот, готовность соответствовать этим стереотипам заложена в самом ее имени. Джиджи Горджес — молодая, состоятельная, белая, голубоглазая, худая, загорелая блондинка; у нее полные, пухлые губы и большая, округлая грудь. Это означает, что Джиджи — ночной кошмар ТЭРФ: бесстыдное косметическое чудо, собранное командой пластических хирургов, эндокринологов, рекламных агентов и маркетологов, — ходячая говорящая реклама. Это мне в ней особенно нравится.

Валери иногда причисляют к трансэксклюзивным радикальным феминисткам — ярлык, от которого она, я уверена, пришла бы в ужас (в особенности от слова «феминистка»). Истина, вероятно, куда сложнее. Среди ее знакомых, несомненно, были люди, которых мы сегодня назвали бы трансгендерными. Ее биограф сообщает, что летом 1967 года Валери часто можно было встретить в парке Вашингтон-сквер с Кэнди Дарлинг, которой вскоре предстояло стать транссексуальной музой Энди Уорхола. Временами Валери восхищенно говорила о Кэнди, описывая ее как «идеальную жертву мужского подавления» их общему другу, которому она планировала предложить роль в «Засунь себе в задницу»[45]. В другое время, когда на нее накатывала паранойя, Валери якобы обвиняла Кэнди в том, что та издевается над женщинами на потеху мужчинам-геям[46]. «Манифест ОТБРОС» тоже амбивалентен в этом отношении, когда сдержанно хвалит дрэг-королев. «Самец осмеливается быть самобытным настолько, насколько приемлет свою пассивность и свое желание быть женщиной, свою голубизну»[47]. Соланас пишет это с оговоркой, что глубокая неуверенность дрэг-королев, в достаточной ли мере они женственны, ведет к тому, что они «невольно подчиняются стереотипу мужского восприятия женщины, превращаясь в набор претенциозных ужимок»[48]. Это напряжение разыграно в короткой сценке из «Засунь себе в задницу», в которой стервозные королевы гордо дефилируют перед посмеивающейся над ними Бонджи и разносят в пух и прах внешний вид друг друга. «Ой, какая проти-ивная! Мисс Хреновая Задница!» — жалуется Шахразада. «Может, оно и так, но я, по крайней мере, никогда не мажу глаза тенями с блестками, если иду на дневную тусовку», — парирует Мисс Коллинз[49].

Вопрос, была ли Валери Соланас транс-эксклюзивной феминисткой, вероятно, не имеет ответа. Гораздо интереснее то, что благодаря своей причудливой теории гендера «ОТБРОС» делает дрэг-королеву образцом для любого гендера — или, на худой конец, для Папочкиной Дочурки. «Самец должен быть уверен, что самка — «Женщина», противоположность «Мужчине», а значит, женщина должна вести себя как пидор, — пишет Соланас, — и Папочкина Дочурка, чьи женские инстинкты искорежены с малолетства, легко и послушно приспосабливается к этой роли»[50]. Представление, что трансженщины — продукт патологического усвоения мизогинных стереотипов, в данном случае служит не противоестественным исключением, а правилом, которому подчиняется любой гендер: не только все мужчины, но и любая женщина, не состоящая в ОТБРОС, — пожалуй, вообще любая женщина, кроме самой Валери.

РАССЕЛЛ. К тому же ты не так уж плохо выглядишь — точнее, выглядела бы, если бы надела юбку и стала похожей на женщину[51].

Все люди — женского пола, и всем от этого тошно. Если это так, тогда гендер — просто-напросто форма, которую принимает эта ненависть к себе в каждом конкретном случае. Всякий гендер — интериоризированная мизогиния. Представитель женского пола — тот, кто поглотил ненависть другого, подобно тому как амеба обзавелась своим ядром, захватив и переварив соседку. Или, говоря точнее: гендер — это не только мизогинные ожидания, которые женский пол интериоризирует, но сам процесс интериоризации, нежное самоубийство собственного «я» во имя чужих желаний, чужого нарциссизма.

Утверждение, что гендер конструируется социально, десятилетиями казалось пустыми словами не потому, что оно ложно, а потому, что оно крайне неполно. В самом деле, то, что множество вещей социально сконструировано — от денег и законов до литературных жанров, — прописная истина. То, что делает гендер гендером, то есть, если угодно, сама его субстанция, состоит в том, что он в каждом случае выражает желания другого. Гендер, таким образом, находится в отношениях взаимодополнения с сексуальной ориентацией. Если сексуальная ориентация — это, по сути, социальное выражение собственной сексуальности индивида, то гендер — социальное выражение сексуальности кого-то другого. В первом случае человек принимает объект, во втором он сам объект. To есть с точки зрения гендера мы все тупые блондинки.

Все это не так уж и спорно. Феминистки куда менее скандальные, чем Валери, с давних пор утверждали, что женственность выражает мужскую сексуальность. Организаторы знаменитого протеста против конкурса «Мисс Америка» 1968 года, который породил пресловутый миф о сжигании бюстгальтеров, в пресс-релизе обличали «унизительный символ пустоголовой девицы с сиськами», олицетворяемый этим мероприятием[52]. Точнее всех об этом написала феминистка и противница порнографии Кэтрин Маккиннон, которая в своей книге «Феминистская теория государства» 1989 года приводит обширный перечень примеров:

Фактически каждая составляющая женского гендерного стереотипа раскрывается как сексуальная. Уязвимость означает видимость или реальность сексуальной легкодоступности; пассивность — восприимчивость и отказ от сопротивления, навязанный специально привитой физической слабостью; мягкость — проницаемость для чего-то твердого. Некомпетентность ищет помощи, а незащищенность стремится обрести убежище, побуждая к объятьям, которые становятся вторжением, исключительный доступ обменивается на защиту… от самого этого доступа. Домашнее существование — это вскармливание потомства, доказательства мужской потенции и в идеале бездеятельное ожидание в коконе из пленки для пищевых продуктов. Инфантилизация женщины похожа на педофилию; фиксация на отделенных от тела частях (любитель груди, любитель ножек) — на фетишизм; культ пресности и бессодержательности — на некрофилию. Нарциссизм заботится о том, чтобы женщина отождествлялась с образом, который ей предлагает мужчина: «Не двигайся, мы сделаем твой портрет, и ты сразу будешь выглядеть, как он»[53].

Всю свою интеллектуальную карьеру Маккиннон построила на утверждении, что «именно сексуальность задает гендер, а не наоборот»[54]. У нее это означало, что мужчины и женщины конструируются через «эротизацию господства и подчинения»[55], главная процедура которой — неконсенсуальная сексуальная объективация. Отсюда ее знаменитая фраза: «Мужчина трахает женщину, субъект/подлежащее, глагол, объект/дополнение»[56].

Быть женщиной — значит быть объектом: в этом Маккиннон, я думаю, права. Но она заблуждается, полагая, что женскость — состояние, распространяющееся только на женщин. Гендер — это всегда процесс объективации: трансгендерные женщины вроде Джиджи Горджес, пожалуй, знают это лучше остальных. В конце концов, гендерный переход начинается с понимания следующего факта: как ты себя субъективно идентифицируешь — какой бы ценной и важной ни была эта идентификация, — само по себе не имеет никакого практического смысла. Если бы гендер исчерпывался идентичностью, для совершения перехода достаточно было бы просто о нем подумать — как если бы внезапно загоралась лампочка. Ваша гендерная идентичность существовала бы в безмолвной абстракции, никому бы не было до нее дела, и меньше всего вам самим.

Напротив, если и можно извлечь какой-то урок из гендерного перехода — от элементарных требований касательно употребления местоимений до предельно инвазивной хирургии, — он состоит в том, что гендер — это нечто, что вам даруют другие люди. Гендер существует, если он вообще существует, только в структурном великодушии посторонних людей. Когда сегодня говорят, что данная гендерная идентичность «действительна», это верно, но только в тавтологическом смысле. В лучшем случае это моральное требование возможности, но само по себе оно не обеспечивает реализацию этой возможности. Правда в том, что вы не являетесь центральной инстанцией в придании смысла самим себе и, вероятно, даже не имеете на это права. Вам не дано соглашаться на то, чтобы быть собой, пусть вы, возможно, и заслужили эту возможность.

Вам не дано соглашаться на то, чтобы быть собой, — вот определение женскости.

ИМБИРЕК. Всем известно, что мужчины больше уважают женщин, если те ловко хавают говно[57].

Когда дрэг-королевы сходят со сцены, Бонджи встречает девушку, которая ищет кусок говна. Ее имя — Вирджиния Фарнэм, но она предпочитает зваться Имбирек. «Это так метко меня характеризует — бойкая и пикантная», — простодушно объясняет она[58]. Она ищет пропавший коричневый бумажный пакет с какашкой. «Не хочу быть назойливой, но эта какашка чем-то дорога вашему сердцу?» — спрашивает озадаченная Бонджи. «Что за ересь! — возмущается Имбирек. — Это просто на ужин»[59].

В «Засунь себе в задницу» Имбирек представляет местную Папочкину Дочурку. Она боготворит своего психоаналитика, «ведущего представителя учения о том, что родовые схватки — это приятно»[60]. Ей лестно, когда ее домогаются в конторе Расселла, где она единственная женщина, и она хочет, чтобы мужчины считали ее за своего. «Я идеально приспособлена к цепкой динамике мужского ума, — выпаливает она Бонджи на одном дыхании. — Я общаюсь с мужчинами на их уровне, и у меня мужские, убедительные, изощренные интересы — я обожаю различные позы полового акта, кейнсианство и готова часами смотреть порнуху»[61]. Она с гордостью повторяет идеи мужчин; «настолько гибкая», что «одинаково легко» принимает «не только точку зрения Расселла, но и точку зрения Фила и Боба»[62]. Легко смирилась с тем, что ее обошли при повышении, когда ее босс сказал, что будет без нее «как без рук»[63]. Обожает художников-мужчин. Пишет стихи — «чистое чувство, не скованное ни единой мыслью, позицией или идеей»[64]. Что же до говна — Имбирек всего лишь хочет подать его гостям на ужин, чтобы их удивить.

В апреле 2016 года комик Джейми Лофтус начала снимать на камеру, как она поедает «Бесконечную шутку», тысячестраничный роман Дэвида Фостера Уоллеса, и выкладывать эти видео в Twitter. В интервью о проекте (смеси перформанса, буффонады и чистого троллинга), которое она дала Vice, Лофтус объяснила, что ей осточертело то, как самодовольные мужчины на вечеринках пытаются убедить ее дать шанс книге, прославившейся своей непонятностью. «По сути, они говорили, что, если я пыталась ее читать и она мне не понравилась, значит, я ее не поняла, — жаловалась она интервьюеру. — Мне доводилось есть на сцене собачьи консервы, поэтому я решила придумать похожую шутку и выложить ее потом в Twitter»[65]. Весь следующий год или около того Лофтус, работавшая в книжном магазине, снимала, как поглощает страницы книги. На видео она вкладывает страницы в сэндвичи, запивает их пивом, макает в кофе, как печенье. Она смешивает их со спагетти, тушит на плите. Когда она в дороге, она давится ими всухомятку, запихивает в рот, как пихают футболку в шкафчик. Она ест их в торговом центре, на улице, за письменным столом, в клубе. Ест на Бостонском гей-параде. «Я не лесбиянка, — говорит она в камеру своего телефона, — но я ем книгу»[66].

Лофтус рассказала Vice, что сначала предпочитала смазывать страницы. «Всухомятку я жую и глотаю страницы только на сцене, когда же я снимаю видео, то обычно добавляю что-то типа подливы или смачиваю страницу, иначе для моего тела это будет десять миль по ухабам». Переход от чтения к поеданию маркировал своеобразный эволюционный регресс от зрения к пищеварению: очевидно, что Лофтус совала книгу не в то отверстие. Тот небольшой процент полиграфии, который ее кишечник мог переработать, бездумно абсорбировался ее телом; остаток, естественно, выводился из организма с отходами. Через пару недель после начала проекта Лофтус вызвала токсикологов, чтобы проверить, не убьет ли ее «Бесконечная шутка»: «Они сказали: "Мы, конечно, не можем одобрить то, что вы делаете, но есть более щадящий способ". Мне нельзя было есть слишком часто, то есть по странице в день, как я планировала, это было просто несовместимо с жизнью»[67].

В какой-то момент Лофтус решила вводить «Бесконечную шутку» анально. Насколько я поняла, этот процесс был задокументирован, но, как и большая часть проекта, видео не сохранилось. (В феврале 2018 года twitter приостановил действие учетной записи Лофтус за ролики с пародией на фигурное катание, на которых фигуристы зимних Олимпийских игр в Пхёнчхане выступали не под музыку, а под наложенное шуточное аудио.) К счастью, интервью для Vice включает фотографию ректального введения книги. «Я смешала в блендере несколько страниц "Бесконечной шутки" с яблоками, получился такой густой соус, — рассказывает Лофтус. — Затем залила его в кухонную спринцовку, с помощью которой поливают индейку перед запеканием, ввела спринцовку себе в задницу, сделала стойку на руках и попросила знакомую выдавливать содержимое до конца»[68]. На фото Лофтус стоит вниз головой, опираясь на руки. На ней простое серое белье и, кажется, спортивный бюстгальтер. Подруга одной рукой придерживает ее за лодыжку, в другой держит спринцовку. За правым бедром Лофтус не видно, введена ли спринцовка. Ее тело напоминает куклу или манекен. Лицо в кадр не попало.

«Поглощение "культуры" — отчаянная, безумная попытка кайфовать в некайфовом мире, избежать ужаса выхолощенного, бездумного бытия», — провозглашает «Манифест ОТБРОС», автор которого никогда не испытывала к искусству, созданному мужчинами, ничего, кроме презрения. «Не веря в свою способность что-либо изменить, подчиняясь порядку вещей, они вынуждены видеть красоту в говне, ибо понимают, что ничего, кроме говна, им не светит»[69], Лофтус, тоже своего рода Папочкнна Дочурка, не то чтобы ест говно, но все решительно выглядит так, будто ест. Книга вводится ей в задницу, буквально вбивается в нее через акт интеллектуальной содомии. Точнее, антиинтеллектуальной: кажется, что в той же мере, в какой проект был критикой культа мужского гения, в итоге он выставил саму Лофтус в идиотском свете. Она не просто изображала женскую глупость, она действительно была глупой бабой. В интервью Vice она отметила, что никто из мужчин, пытавшихся ее убедить прочесть «Бесконечную шутку», не мог внятно рассказать, о чем эта книга. Они были такими же, как она: слишком тупыми, чтобы что-либо разобрать. «Не знаю, — признается она Vice. — Это всё какая-то блажь»[70].

РАССЕЛ. Ты не знаешь, что такое женская особь, бесполое чудище![71]

Как ни странно, но слово female, женская особь, этимологически не связано со словом male, мужская особь. Последнее ведет свое происхождение — через французский язык — от masculus, уменьшительной формы латинского mās, которое также означало «мужскую особь» применительно к животным. («Дальнейшая этимология неизвестна», — зловеще сообщает «Оксфордский словарь английского языка»). Первое слово, хотя оно тоже пришло через французский, происходит от уменьшительной формы латинского fēmina, «женщина», старой формы причастия, означающего что-то вроде «кормящая грудью». В индоевропейской реконструкции female оказывается дальним родственником более чем двух десятков английских слов, включая fecund (плодородный), felicity (счастье), fennel (фенхель), fetus (плод), affiliate (дочерний) и effete (изнеженный), а также fellatio от латинского fellāre, «сосать член».

Уже начиная с XIV века слово female обозначало женщин, подчеркивая их способность к деторождению, но, вероятно, специальное значение «человеческое млекопитающее женского пола» оно приобрело только с расцветом биологических наук в XIX веке. Джеймс Марион Симс, известный как отец гинекологии, создал эту дисциплину на американском Юге в период, предшествующий Гражданской войне, проводя операции на рабынях у себя на заднем дворе, часто без анестезии — и, разумеется, без их согласия. Как показал недавно Си Райли Снортон с опорой на документы, различие между биологическими женскими особями и женщинами как социальной категорией, ни в коей мере не вытекающее из нейтрального научного наблюдения, проводилось именно для того, чтобы подневольные чернокожие женщины были признаны женскими особями (что позволило бы применить результаты исследований Симса к пациенткам из благородного белого общества), не получая при этом статуса социального и юридического субъекта[72]. Иными словами, пол был произведен ровно в той ситуации, в которой гендер отрицался. В этом смысле женская особь всегда была неполноценным человеком.

В XX веке благодаря исследованиям французского эндокринолога Альфреда Жоста женскость стала пониматься не просто как пол, а как базовый пол зародыша млекопитающего. Гинеколог Марси Бауэрс, одной из первых занявшаяся корректирующими операциями при переходе из мужчины в женщину, описывая метод вагинопластики, который она многие годы оттачивала на практике, ссылается именно на этот принцип современной эмбриологии.

«Поскольку на ранних стадиях развития эмбриона у всех имеются женские гениталии, цель процедуры в том, чтобы обратить вспять нынешнюю анатомию, вернув ее к белее ранней конфигурации», — объясняется на ее сайте[73]. Идея в том, что человеческий эмбрион, как и эмбрионы большинства млекопитающих, исходно является женским, превращаясь в мужской только с появлением маскулинизирующего агента; поэтому вагина может быть создана из пениса, если хирургическим путем отмотать назад ленту ранней половой дифференциации.

Этот феномен развития, по сути дела, переворачивает библейский миф о том, что Ева была создана во вторую очередь, сотворена Творцом из ребра Адама — отсюда термин «принцип Адама», введенный в одноименной книге неоднозначным сексологом Джоном Мани. Он дает довольно причудливое определение этого принципа:

Если бы история Адама и Евы писалась в институте эмбриологических исследований XX века, Ева была бы создана первой. Потом, возможно, с небес спустился бы архангел со шприцем, наполненным тестостероном, гормоном мужественности, и тогда сочетание Евы и тестостерона произвело бы на свет Адама. Эта короткая притча — вовсе не далекий от реальности плод неуемного воображения. Она основана на научных данных современной эмбриологии, которая не оставляет никаких сомнений в том, что естественный порядок вещей — это сначала Ева, потом Адам[74].

Мани явно допустил путаницу в названиях — принцип должен был называться принципом Евы, учитывая, что в притче Ева, скажем так, принципиальна. Но почему-то мужчина получается у Мани в итоге еще более впечатляющим, чем раньше: гормональное чудо, накачанное упавшими с небес стимуляторами. В качестве доказательства принципа Адама Мани приводит свои исследования синдрома нечувствительности к андрогенам, нарушения, при котором человек от рождения не реагирует на свою Y-хромосому и выглядит, говоря словами доброго доктора, «как идеальная женская особь»[75]. Здесь Мани едва удается скрыть свой энтузиазм:

Не испытывая конкуренции со стороны мужского гормона, тестикулярный эстроген блестяще справляется с созданием женской особи. У нее может оказаться такая привлекательная внешность, что в некоторых случаях она сможет зарабатывать на жизнь моделью. Такова сила Евы, проглядывающей, несмотря на вечное заточение, даже в самом бородатом, басовитом, андрогинизированном герое-мачо![76]

Понимает ли он, о чем говорит?

МИСС КОЛЛИНЗ. Я смотрю правде в глаза, а правда в том, что мы — мужчины[77].

До того как я начала принимать блокаторы тестостерона, я имела обыкновение злиться — страшно злиться. Часто кричала. В университете я несколько раз кусала себя за руку, сильно, так что на ней оставались тонкие красные следы в форме челюсти. Может быть, это эссенциализм, но это так.

Это было одинокое время — та осень, когда я работала над своим пианино. Я трудилась по ночам при выключенном свете, если не считать уродливой люминесцентной настольной лампы: вырезала слова, которые никто никогда не прочтет, на художественном произведении, на которое всем будет наплевать. Я знала это уже тогда, но все же продолжала это делать, потому что других занятий у меня не было. Я смотрела, как крошечные неразборчивые слова змеятся по мягкой сосновой древесине. Несколько раз отвертка, которой я пользовалась, соскакивала и царапала мне ладонь. Вероятно, у меня была депрессия, но тогда этот термин не приходил мне в голову.

Среди множества текстов, которые я цитировала наряду с «Манифестом ОТБРОС», был «Манифест женщины-футуристки», эссе французской художницы и танцовщицы Валентины де Сен-Пуан, написанное в 1912 году в ответ итальянским футуристам. Это как если бы Валери была фашисткой (или еще большей фашисткой). Сен-Пуан нравились прославление футуристами промышленных машин, их жажда насилия, их неприкрытый авторитаризм; она лишь хотела, чтобы женщины получили свою долю в деле. «Феминизм — политическая ошибка», — замечает она[78]. Для Сен-Пуан все человечество до недавних времен пребывало в женственном периоде истории: сентиментальном, мирном, вялом. Но теперь нужна кровь. И мужчины, и женщины, утверждает Сен-Пуан, могут достичь цельности, только объединив в себе и мужские, и женские элементы. А больше всего в данный момент обоим полам не хватает мужественности. Парадоксальный вывод: единственный способ для женщин реализовать себя в жизни — это пройти маскулинизацию. «Каждая женщина должна обладать не только женскими добродетелями, но и мужскими качествами, — пишет Сен-Пуан, — иначе она только самка»[79]. Здесь употреблено французское слово femelle, которое применимо к скоту, но не к людям.

В тот семестр я отсмотрела много пьес, иногда с однокурсниками, иногда одна. Помню, ходила на постановку «Фрекен Юлии» в St. Ann's Warehouse в Бруклине, в которой сюжет Стриндберга о запретной любви был перенесен из Швеции конца XIX века в Южную Африку после отмены режима апартеида. Между Юлией, которая теперь стала дочкой богатого белого африканера, и Яном, чернокожим слугой в имении ее отца, создается наэлектризованная атмосфера разнузданного эротизма. В кульминационный момент пьесы Ян хватает Юлию и трахает ее прямо на столе. Помню, как актер спустил штаны, повернувшись голым задом к зрителям, — универсальный театральный язык секса. Строго говоря, это не было изнасилованием, но не-изнасилованием это тоже не было. После я шла по улице с однокурсницами и кипела от злости. Что за нелепая постановка, говорила я им: грязная, пошлая, женоненавистническая. Они не прерывали моей тирады. Они привыкли, что я себя так веду. Феминизм, думали они.

Меж тем секс был повсюду. Однажды я смотрела в Бруклинской музыкальной академии «Эйнштейна на пляже», пятичасовую минималистскую оперу Филипа Гласса об Альберте Эйнштейне: «об» здесь надо понимать в крайне абстрактном смысле. Я ходила на нее с девушкой, с которой изменила своей бывшей. В четвертом акте свет гаснет, а через мгновение появляется длинная подсвеченная белая балка, горизонтально лежащая на сцене. Под соло на органе левый конец балки начинает подниматься, как часовая стрелка, пока балка не приходит в вертикальное положение. Когда я сегодня пересматриваю эту сцену на Youtube, она идет минут десять, но в тот момент, когда я в темноте глядела на гигантскую белую эрекцию, она казалась вечной. Валери бы это зрелище дико не понравилось.

Вернувшись домой той ночью, я, скорее всего, смотрела порнуху. Я почти всегда по ночам включала порно, виновато прячась в общем туалете, как будто мои соседи по комнате ничего не замечали: жалкий, претенциозный мальчик, возмущающийся сексуальным насилием и безнадежно подсевший на порнографию. Одно подстегивало другое: чем добродетельнее я чувствовала себя на публике, тем сильнее упивалась своим позором в одиночестве. Моя злость делала меня злее, то, что заводило, — заводило еще больше.

Лишь годы спустя мне придет в голову, что я, возможно, женщина. Если бы эта мысль посетила меня тогда, я бы отмахнулась от нее, как от назойливого насекомого. Мне было тошно быть мужчиной, но я думала, что это и есть феминизм. То, что я мужчина, — наказание за то, что я мужчина. Все остальное от жадности.

БОНДЖИ. Почему цыпами называют девушек? Хвосты же только у мужиков[80].

«Для мужчины ебля — защита от желания быть женщиной», — заявляет «Манифест ОТБРОС»[81]. Парадокс мужского либидо в том, что оно не очень-то мужское. Нигде это сегодня не очевидно так, как в «мужесфере», той части интернета с чудовищным названием. куда пикаперы, борцы за права мужчин, инцелы, «Мужчины, идущие своим путем» и прочие альт-правые сообщества стекаются поплакать над своей долей, обменяться полезными советами и дать выход своей ненависти к женщинам и расизму, не опасаясь того, что их за это накажут. Основа мужесферы — убежденность в том, что мужчины, преимущественно белые, хотя и не всегда, за последние пятьдесят лет утратили свой статус, прежде всего благодаря подъему феминизма. Осознать этот факт — значит принять красную таблетку: образ из фильма «Матрица» 1999 года, в котором главный герой, хакер по имени Нео, встает перед выбором между красной и синей таблетками. Синяя вернет Нео в его симулированную повседневную жизнь, стерев память о предложенном ему выборе; красная, которую он в итоге выбирает, перенесет его из Матрицы в реальный мир, в котором человечество поработили разумные машины. В последние годы альт-правые присвоили себе эту сцену как иносказание о способности видеть правду вопреки феминистской промывке мозгов: феминизм — это болезнь, все женщины хотят, чтобы ими командовали, а хорошие парни приходят к финишу последними.

Конечно, возможна и другая интерпретация красной таблетки. Транс-женщины утверждали, что «Матрица» рисует аллегорию гендерного перехода, по меньшей мере с 2012 года[82], когда режиссер Лана Вачовски, общаясь с прессой по случаю выхода фильма «Облачный атлас», совершила каминг-аут как трансгендерная женщина. (Ее сестра и соавтор Лилли последовала ее примеру в 2016‑м.) В сюжете легко обнаружить символизм: двойная жизнь Томаса Андерсона (хакера по ночам), имя, которое он выбрал (Нео), его смутное, но невыносимое чувство, что с миром что-то не так («заноза в мозгу», как называет это лидер повстанцев Морфеус[83]). Нео испытывает дисфорию. Матрица — бинарная гендерная система. Ну вы меня поняли.

Есть, наконец, сама красная таблетка — не столько метафора гормональной терапии, сколько самый настоящий гормон. В интернете многие писали, что в 1990‑е рецептурный эстроген действительно был красным: таблетка «Премарин» 0,626 мг, полученная, в стиле «Матрицы», из мочи беременной кобылы, была темно-бордовой с шоколадным оттенком. Союзники транс-людей в Twitter сегодня радостно приводят этот факт («вообще-то, на самом деле…»), оспаривая присвоение сцены с красной таблеткой в альт-правой среде как иносказательного обозначения «пробуждения» от феминистской промывки мозгов.

Здесь есть зерно истины. Если отнестись к этому всерьез, то выходит, что недовольство краснотаблеточника из мужесферы иммигрантами, чернокожими и квирами — садистское выражение его собственной гендерной дисфории. При таком прочтении он — недоделанный мужчина, бета, застрявший в теле альфы, снедаемый желанием быть женского пола и делающий отчаянные попытки это желание подавить. Его желание усилить свою мужественность — не первичный, а вторичный защитный механизм. Окружающие считают его лидером, добытчиком, президентом; но больше всего он боится того, что они ошибаются. Он радикализуется — устраивает стрельбу в школе, возводит стену, — чтобы избежать перехода, подобно тому как некоторые закрытые транс-женщины идут в армию, чтобы из них «выбили девчонку».

Но есть еще один уровень. Даже если сестры Вачовски знали о «Премарине», они не могли предвидеть, что сегодня наиболее распространенная форма рецептурного эстрогена будет синей. Точнее, цвета аквамарина — крошечная, шероховатая таблетка эстрадиола по 2 мг производства израильской фармацевтической компании Teva, рассасывающаяся во рту. Сейчас я принимаю синюю таблетку два раза в день: одну с утра, едва проснувшись, и вторую перед сном, отправляя себя обратно в симуляцию. По этой логике тайная транс-женщина в «Матрице» — не мессианская фигура Нео, а Сайфер, гнусный предатель, согласившийся сдать Морфеуса машинам в обмен на то, чтобы его снова подключили к Матрице. «Счастье в неведении, — говорит он агентам, набив рот сочным несуществующим стейком (напомню, что cypher — старинное слово, обозначающее ноль). — Я не хочу ничего помнить. Ничего. Вы поняли?»[84]

Думаю, Валери бы одобрила гормональную терапию. В «Манифесте ОТБРОС» благосклонно говорится о футуристическом мире, в котором мужчины превращаются в женщин «посредством операции на мозге и нервной системе»[85]. Это было одним из мирных решений, предложенных ОТБРОС для тех немногих мужчин, которые выживут после революции. Другое решение, которое описано в примечании, напоминает «Матрицу»: обширная сеть виртуальной реальности, к которой мужчины будут добровольно подключаться, «чтобы пожить чужой жизнью». «У мужчины будут электронные возможности подключиться к любой конкретной женщине, какую он пожелает, и пристально за ней следить», — заявляет Валери, объясняя, что для женщин это «добрый и гуманный» способ обращаться с «бессчастными, увечными существами»[86].

Не в этом ли суть гендера — позволить кому-то другому жить за вас?

БОНДЖИ. Иди и возьми[87].

Когда я захожу на форум r/TheRedPill — один из самых одиозных бастионов мужесферы, — выясняется, что Reddit поставил его на карантин. «Вы уверены, что хотите видеть это сообщество?» — спрашивает меня страница, сообщая, что оно «содержит шокирующую или крайне оскорбительную информацию». Я все равно кликаю по ссылке. Я зашла туда ради популярного поста 2016 года под названием «ТРАХАЙСЯ КАК ПОЛЕВОЙ КОМАНДИР: 37 правил подката к девушке с модельной внешностью». Пост позиционируется как «исчерпывающее руководство по съему девяток и десяток», хотя тут же сообщается, что речь не идет о языке тела и «логистике»[88]. (Я уже умерила свои ожидания.) Его автор, некий мужчина по имени Майк Хейнс, признается, что в детстве был болезненным, хилым ребенком, которого часто травили мальчики покрупнее. Большую часть своей жизни Майк вынужден был быть девственником, инцелом, но, приняв красную таблетку, начал регулярно спать с «семерками» и «восьмерками», а его нынешняя девушка — «девятка», подрабатывавшая моделью.

Философская система Майка проста: женщин тянет к мужчинам, и точка. Проблема только в том, что в силу эволюционных причин они при этом разборчивы. Краснотаблеточники называют это явление гипергамией[89]: женщины склонны искать все более привлекательных партнеров до тех пор, пока их стандарты не оказываются слишком завышенными. Поскольку они от природы предпочитают мужчин с сильными фреймами (фрейм — специальный термин в сообществе пикаперов, означающий что-то вроде «манеры держаться» или, если угодно, «гендера»), женщины подсознательно подвергают каждого потенциального ухажера ряду проверок, призванных испытать его фрейм на прочность: «Женщины хотят тебе подчиниться. Они хотят подчиниться сильному мужчине. Но женщина не может тебе подчиниться, если твой фрейм слабее, чем у нее»[90]. Парадоксальным образом получается, что, говоря словами самого Майка, мужское соблазнение — «процесс пассивный», а не активный. У Майка нет времени на дешевые трюки или уловки: фразы для знакомства, техники манипуляции, привлекательную внешность или толстый кошелек. Главное — выдержка. «Женщины говорили мне грубые вещи — называли уродом, коротышкой, лузером и т. д., — признается Майк, — а мне было пофиг».

И здесь происходит неожиданный обмен ролями: чтобы женщина убедилась, что мужчина заслуживает того, чтобы ему покориться, она должна сначала над ним доминировать. Мужчина же должен научиться желать своего подчинения: «Женщина устроена так, что не может захотеть мужчину, пока он не преодолеет некоторое сопротивление, чтобы ее добиться, — объясняет Майк. — Поэтому испытания помогают тебе ее соблазнить. Тебе нужно, чтобы она испытала тебя. Чем больше испытаний ты выдержишь, тем быстрее она с тобой переспит»[91]. Самый законченный лузер — тот, кто больше всего подвергается унижениям, оскорблениям и страданиям, — превращается, таким образом, в главного победителя. Отчаянно желая доказать, что он не женщина, он на время ею становится. Мужчина с удовольствием «переплывет море соплей, перейдет вброд лужу блевотины глубиной по ноздри и шириной в милю, если в конце пути его ждет любезная пизда»[92], — насмешливо замечает «Манифест ОТБРОС».

Вы можете подумать, что я слишком снисходительна к Майку и его собратьям-краснотаблеточникам. Разве эти мужчины не шовинистические свиньи, уверенные, что все вокруг им должны, не начинающие насильники, не внутренние террористы? Разве они не ценят превыше всего силу, принуждение, напористость, независимость? Да, конечно. Но если «Манифест ОТБРОС» чему-то и учит, так это тому, что ни в коем случае нельзя думать, будто мужчины действительно хотят того, что они, по собственному утверждению, хотят. «Стоит отметить, что в одной сфере мужчины обладают ярчайшим преимуществом, — говорит "Манифест", — самореклама»[93]. С точки зрения Валери, самое главное надувательство во всей истории человеческой цивилизации — сама идея, что мужчины суть мужчины. Отсюда следует, что патриархальная система сексуального угнетения существовала не для выражения «мужескости» мужчины, а для сокрытия его женскости. «Свою пассивность он ненавидит и проецирует на женщин, мужчин полагает активными, а потом пытается доказывать, что он существует», — пишет Валери[94]. Она уже иллюстрировала этот феномен в «Засунь себе в задницу», когда Бонджи подзуживает Расселла, краснотаблеточника avant la lettre, на то, чтобы он переспал с ней в кустах, просто чтобы показать, что она может это сделать. Поначалу Расселл брезгует, но в итоге не может устоять перед ее предложением. «Нет, я никогда не мог бы заняться с тобой любовью, но я порядочная гнида и потому трахну тебя», — ядовито замечает он, собираясь на нее накинуться. Но тут Бонджи его осекает и командует ему: «Сперва встань на колени и скажи: "Можно мне сделать это с тобой, ну пожалуйста?"». Он повинуется. «Хороший песик», — ухмыляется она[95].

Как ни странно, в этом вся суть краснотаблеточной теории соблазнения: непрерывно клянчить. Майк признает: «тебе может показаться «несправедливым»», что приходится проходить через испытания, чтобы затащить кого-нибудь в постель. Но ему наплевать. «Если ты не в состоянии стерпеть оскорбления какой-нибудь блондинистой цыпочки в баре, — пишет Хейнс, — то как ты сможешь вышибить дух из двухметрового мужика, когда он со своей бандой нападет на твою деревню и попытается изнасиловать твою девушку?»[96] Звезда этой примитивистской метафоры, как ни странно, — тот самый полевой командир, чьей способностью добывать секс пост обещает поделиться с читателями. Но только в данном случае он — не они, а их невидимый конкурент, чья животная способность к насилию делегирована женщине, которую они перед собой видят. «Если женщины хотят с тобой переспать, они будут тебя проверять по-жесткому», — предупреждает Майк. Это напоминает ему фильм «Бойцовский клуб», потому что куда же без него:

Затащить эффектную девицу в постель — это как сцена дедовщины в «Бойцовском клубе», где новобранцы толпятся возле двери. Тайлер издевается над ними и оскорбляет. «Слишком старый, проваливай отсюда», «слишком жирный, тоже вали». Он заставляет их целыми днями выстаивать у дверей. Говорит, что им ни за что не попасть внутрь. Большинство сдаются. Но тех немногих, кто остается, в итоге приглашают в дом. Соблазнить самую сексуальную бабу — то же самое. Это ВОЙНА НА ИСТОЩЕНИЕ[97].

Как и «Матрица», «Бойцовский клуб» — популярный ориентир в мужесфере. Фильм легко описывается в категориях альт-правых: размазня-бета встречает бунтаря-альфу по имени Тайлер Дерден, и вместе они основывают бойцовский клуб для мужчин. Когда клуб начинает совершать террористические акты, бета открывает, что Тайлер — альтер эго, которое он бессознательно создал для себя, чтобы уйти от бессмысленной жизни представителя среднего класса. Поэтому тем более странно, что в аналогии Майка роль Тайлера Дердена отводится сексуальной девушке. Это девушка орет на новобранцев, как сержант-инструктор, бьет их метлой, тогда как ее соблазнитель занимает позицию убогого претендента, который хочет стать посвященным и которого Тайлер презрительно отбраковывает: «Ты слишком старый, жирдяй. Титьки висят. Вали с моего крыльца»[98]. Мужчины — не мужчины. Мужчины никогда не мужчины.

В 2018 году, когда газета Guardian спросила автора романа «Бойцовский клуб» Чака Паланика, что он думает о популярности фильма по его роману у ультраправых, он ответил, что этот феномен показывает, «насколько у мужчин мало вариантов по части метафор», которые могли бы передать их гендерный опыт. Когда его спросили, что, по его мнению, станет с альт-правыми, он ответил, что они слишком маргинальны, чтобы задержаться надолго. «Их можно сравнить с "Обществом тотального и беспощадного расчленения и отмены самцов" Валери Соланас, — сказал он в интервью. — Крайности всегда преходящи»[99].

БОНДЖИ. Так я и есть кинозвезда: звездю в фильмах для мальчишников. Но у меня есть профессиональная честь — я работаю только у лучших режиссеров[100].

Мужесфера очень сильно разделилась по вопросу о порнографии. С точки зрения многих в альт-правой среде порнография и сопутствующее ей пристрастие к мастурбации по-настоящему опасны для мужчин. Ультраправая группа «Гордые парни», попавшая в новостные заголовки в 2018 году в связи с тем, что избивала протестующих антифа в Верхнем Ист-Сайде, требует, чтобы все ее рядовые члены придерживались так называемой программы «Онанизму — нет», иногда на месяц отказываясь от мастурбации и порнографии. (В конце каждого цикла «Гордым парням» предоставляется право один раз в виде исключения прервать воздержание.) В видеоролике, записанном для крайне правого сайта The Rebel в 2015 году, основатель «Гордых парней» Гэвин Макиннес объясняет, что из-за порнографии, погружающей молодых людей в мимолетный, но крайне привязчивый гипермаскулинный делирий, они теряют способность встречаться с женщинами, жениться и размножаться: «Вы обманом заставили свой мозг думать, будто оплодотворяете "десятки", а меж тем, когда вы оказываетесь рядом с реальной женщиной, ваш мозг говорит вам: "Да что я тут делаю с одной телкой? Она даже не тянет на десятку, максимум семерка. Чего я с ней время теряю?"»[101] Хотя он и признает, что выступать против порнографии — это «тема в духе Андреа Дворкин», Макиннес заверяет своих зрителей, что они не пожалеют о потраченном времени. «Я насвистываю мелодии, когда катаюсь на велосипеде, пою в душе, — говорит он на камеру сквозь свою хипстерскую бороду, — я реально чувствую себя более живым».

Порнография — это то, что вы чувствуете, когда думаете, что имеете объект, а на самом деле объект имеет вас. Поэтому она — сущностное выражение женскости. Конечно, страхи по поводу пристрастия к порнографии характеризуют не только мужесферу, особенно сейчас, когда цифровые технологии, в частности смартфоны, подсунули под беззащитные пальцы наших соотечественников нескончаемый поток бесплатного, легкодоступного порнографического контента. Отсюда так называемое 34‑е правило интернета: если это существует, то про это уже есть порно. В результате общественное поле оказалось хорошо смазанным для того, чтобы в нем периодически вспыхивала моральная паника по поводу сексуального вырождения, якобы поразившего публичные площадки цифрового мира. Раковая опухать стрип-баров и порнокинотеатров на Таймс-сквер, продержавшаяся десятки лет, быть может, и была в конечном счете удалена скальпелем семейных ценностей компании «Уатт Дисней», но эротические мультфильмы по мотивам «Короля Льва» сегодня легко доступны для любого двенадцатилетнего подростка с выходом в интернет и должной смекалкой.

Между тем феминистки десятилетиями спорили о порнографии, поскольку эта тема стала основным вопросом так называемых сексуальных войн в 1980‑е. Таким активисткам, как Кэтрин Маккиннон и Андреа Дворкин, порнография с ее откровенным изображением унижения женщин представлялась образцовым патриархальным институтом, ключом к пониманию любого секса между мужчинами и женщинами. Другие феминистки, которых иногда объединяли под ярлыком «просекс», задавались вопросом, как сочетать свою приверженность феминизму с не лишенным удовольствия опытом господства и подчинения, не говоря уже об эротизме в целом. Конфликты между этими лагерями достигли точки кипения на знаменитой конференции «Удовольствие и опасность», проходившей в 1982 году в Барнард-колледже. За неделю до конференции феминистки из антипорнографического движения позвонили руководству учебного заведения и предупредили, что у конференции антифеминистская повестка. В ответ администрация конфисковала 1500 экземпляров подробной, местами откровенной 72-страничной программы, любовно составленной организаторами. В день конференции, пока ее участники читали и слушали доклады об «удовольствии и опасности» в женской сексуальности, члены радикальной феминистской группы «Женщины против порнографии» раздавали листовки, разоблачающие саму конференцию и обвиняющие отдельных женщин в сотрудничестве с патриархатом. На кону стоял вопрос, заданный в Барнарде Эмбер Холлибо: «Существует ли «феминистский» секс? Должен ли таковой существовать?»[102] Или, грубо говоря, могут ли женщины заниматься сексом так, чтобы их не поимели?

Ответ Валери на этот вопрос до сих пор остается лучшим: нет, но кому какая разница? «Секс — прибежище безмозглых», — говорит она в «Манифесте ОТБРОС», который не столько выступает против секса, сколько не испытывает по поводу него ни капли энтузиазма. «Секс — не элемент взаимоотношений, — пишет Валери, — напротив, это одинокое переживание, нетворческая, возмутительная трата времени»[103]. Конечно, она занималась сексом — иногда с мужчинами, иногда с женщинами, иногда за деньги, — но у нее не было времени на дешевый, квазирелигиозный морализм, который в последующие годы будут культивировать феминистки из антипорнографического движения. Если угодно, в этом отношении она была акселерационисткой: «ОТБРОС встречается повсюду… на каждом углу… она много чего повидала — повидала все что можно — и еблю, и лесбух — исходила весь этот променад, заглянула в каждый док, под каждый пирс — и хуй видела, и пизду… нужно нахаваться сексом, чтоб отвергнуть его»[104]. Ти-Грейс Аткинсон говорит, что нашла в 1968 году в вещах Валери эротический рассказ, который та сочинила для Hustler. «Типичная мужская порнография, садомазо, действительно написанная с этой позиции, — сообщила она Фас. — Думаю, она писала его, чтобы заработать денег, а когда тебе нужны деньги, выпендриваться не приходится»[105].

ЭЛВИН. Наверно, это во мне романтик взыграл[106].

Бонджи останавливает прилично одетого мужчину, решив развести его на обед в ресторане. (Валери этим сама постоянно занималась.) Его зовут Элвин, и он воображает себя любимчиком женщин. Он читает все «самые пикантные мужские журналы — "Хи-хи", "Ха-ха", "Хо-хо", "Похоть", "Слюни", "Сопли", ну и "Разврат" для полноты картины»[107]. Посреди его квартиры — огромная вращающаяся кровать, о которой он прочел в «Плейбое». «Почему ты подошла ко мне? — спрашивает он у Бонджи, заглотив наживку. — Наверно, почуяла нечто необычное». Она заученно надувает губы. «Почуяла?! Да я офигела! — восклицает она. — Любая женщина сразу смекнет, что ты — просто огонь!»[108] Она затаскивает его в ближайший дорогой ресторан и в итоге ему наскоро мастурбирует в переулке за двадцать пять баксов. Он уходит, разочарованный из-за того, что ему не дали шанса показать себя.

В 2013 году Джозеф Гордон-Левитт, начавший актерскую карьеру еще ребенком, написал и срежиссировал романтическую комедию «Страсти Дон Жуана». Он играет роль главного героя — Джона Мартелло, Дон Жуана наших дней из рабочей итало-американской семьи, живущей в Нью-Джерси. У Джона репутация человека, который может уложить в постель любую женщину, поэтому он получил у друзей прозвище «Дон Джон». Но у него есть тайна: он подсел на интернет-порнографию. В фильме его пагубная зависимость изображается через быстрый наглядный монтаж: жизнерадостный звук при запуске ноутбука, непритязательный треугольник кнопки воспроизведения порновидео, крупный план лица Джона, бодрая закадровая музыка в кульминационный момент, рука, выдергивающая бумажную салфетку из коробки, и та же самая, но на этот раз скомканная, салфетка, летящая в мусорную корзину под звук удаляемого цифрового файла. Этот мастурбационный круговорот находит зеркальное отражение в строгом распорядке его воскресного дня: Джон аккуратно застилает постель, матерится на других водителей, взбегает по ступенькам в церковь, лицо Джона за окошком исповедальни, Джон направляется в качалку, Джон поднимает штангу, бормоча «Аве Мария», Джон в майке-алкоголичке ужинает у родителей, а его мачо-отец ругается на телевизор, по которому идет футбольный матч. Посыл понятен: Джона засосала рутина.

Пристрастие Джона в итоге угрожает разрушить его намечающиеся отношения с красивой девушкой по имени Барбара (Скарлетт Йоханссон, кто ж еще), которая наконец соглашается на секс с ним, когда он поступает в вечернюю школу, чтобы уйти со своей работы в сфере обслуживания. Когда Барбара едва не застает его тихонечко выбирающимся из постели, чтобы посмотреть порно, он гордо бросает ей, что «порнуху смотрят только чертовы неудачники». Естественно, он говорит о себе. Если в сексе с женщинами он, находясь сверху, предположительно «делает всю работу», то порнография выполняет всю работу желания за него. «Мне ничего не нужно говорить, ничего не нужно делать, — объясняет его закадровый голос, — я просто растворяюсь»[109]. Взгляд Джона то фокусируется, то уходит в расфокус, рот приоткрыт, кожа поблескивает в постыдном свечении экрана. Как и все мужчины, Джон смотрит порно не затем, чтобы иметь власть, а затем, чтобы ее уступить.

Короче говоря, порнография его феминизирует. В этом пункте имплицитная теория порнографии, присутствующая в фильме, — назовем ее антипорнографическим постфеминизмом — одновременно сходится и расходится с теориями эпохи сексуальных войн. «Страсти Дон Жуана» фактически подтверждают тезис Маккиннон, что порнография структурируется через эротизацию господства и подчинения, но фильм располагает эту властную динамику не в сексе между доминирующим мужчиной и униженной женщиной на экране, а в том сексе, что разворачивается между притягательным порноизображением и, по сути, феминизированным зрителем, которым оно управляет. Узнав, что история просмотров на ноутбуке Джона забита порносайтами, Барбара упрекает его в том, что у него было «больше секса с этой штукой»[110] — его экраном, — чем с собственной девушкой. Когда она его в итоге бросает, он возвращается к своей дурной привычке и целыми днями почти не выходит из квартиры.

К счастью, Джон получает помощь и эмоциональное удовлетворение благодаря отношениям с мудрой женщиной старше себя по имени Эстер, с которой знакомится в вечерней школе (Джулианна Мур, кто ж еще). После медленного и нежного секса с Эстер у нее дома на диване Джон окончательно мужает: перестает заниматься случайным сексом, начинает петь в машине, стоя в пробке, нарушает установленный распорядок, дает отпор властному отцу и навсегда перестает смотреть порно. В финале Джон и Эстер глядят друг другу в глаза, а голос Джона за кадром описывает их новую, «двустороннюю» любовь: «Я растворяюсь в ней, — признается он. — И она, я уверен, растворяется во мне, и мы просто растворяемся друг в друге»[111]. Фильм заканчивается сценой, в которой Джон и Эстер занимаются любовью в его залитой солнцем кровати, пронзая друг друга взглядами в ускоренном чередовании планов их сияющих лиц. Нам предлагается поверить, что никто из них к женскому полу не принадлежит.

БОНДЖИ. Законченная извращенка[112].

За год до того, как я совершила переход, я почти каждую ночь дожидалась, пока моя девушка заснет, тихонько вылезала из постели и сбегала в ванную с телефоном. Я заходила на Tumblr посмотреть так называемое сисси-порно. Я набрела на него совершенно случайно, лениво прокручивая ленту, пока не оказалась в порнографической кроличьей норе. Сначала я подсела на JOI-видео, от jerk-off instruction, «инструкции по мастурбации». В типичном JOI-видео женщина подробно инструктирует предположительных зрителей-мужчин, как надо мастурбировать. Все это очень «мета», даже для порно: многие актрисы, снимающиеся в таких видео, откровенно стыдят своих зрителей за то, что те тратят время на мастурбацию, вместо того чтобы спать с реальными женщинами, такими как они. Тема унижения, таким образом, в этих видео постоянная. Очень часто оргазмы срываются или исключены принципиально, часто попадается наигранное выражение отвращения или насмешливого изумления от того, какие у зрителей маленькие члены.

Но эти видео бледнеют в сравнении с сисси-порно. Если знать, где искать, на Reddit можно обнаружить целый жанр постов о том, как сисси-порно перевернуло жизнь его потребителей. «Сисси-порно сделало меня трансом или я был трансом с самого начала?» — спрашивает обеспокоенный пользователь в посте за 2014 год:

Около трех лет назад я открыл для себя сисси-гипновидео, которые по сути дела представляют собой мелькающие картинки, приказывающие тебе носить трусики, быть как девочка, сосать член и даже принимать гормоны. Я на них плотно подсел. Ничто меня так не вставляло. Дошел до того, что стал носить трусики и воображать себя девчонкой, когда мастурбирую[113].

Автор поста, в данный момент живущая как мужчина-гей, «на 95% уверена», что она — закрытая трансгендерная женщина: в детстве предпочитала играть с девочками, страдала от страшной постпубертатной социофобии, совершенно не возбуждается во время секса с мужчинами (какими бы привлекательными они ни были) и иногда испытывает приступы суицидальной депрессии от мысли, что ей всю жизнь придется прожить мужчиной. Но опасение, вынесенное в название — что пристрастие к сисси-порно вызвало у автора желание стать женщиной, — пронизывает весь пост. Подобные посты описывают чувство стыда, тревоги, замешательства и смятения. Это страх того, что настоящие транс-женщины такими вещами не увлекаются. Одна пользовательница написала, что, хотя она никогда не чувствовала себя мужчиной и ненавидела эрекции, когда она рассказала терапевту о своем пристрастии к сисси-эротике, он увидел в этом просто фетиш. «Настоящие трансгендерные женщины этим не занимаются, — сказал он. — Никогда»[114].

Транссексуальность на самом деле очень долго считалась разновидностью парафилии. С 1980‑х годов сексолог Рей Блэнчард отстаивал деление транссексуальных женщин на два разных эротических типа. Транс-люди и правозащитники отвергают эту классификацию, во многом из-за того, что Блэнчард (поистине омерзительный человек, одним своим существованием оправдывающий включение «психиатров и клинических психологов» в расстрельный список ОТБРОС[115]) считает транс-женщин мужчинами. «Все мужчины с гендерной дисфорией, не ориентированные сексуально на мужчин, сексуально ориентированы на представление или образ себя как женщин», — писал он в статье 1989 года[116]. Эту тенденцию он на греческий лад назвал аутогинефилией, «любовью к себе как к женщине». По-видимому, эта концепция нужна была Блэнчарду для того, чтобы сместить фокус сексологов с объектов-фетишей, характерных для трансвеститов, например «физических особенностей одежды для переодевания (шелковистая фактура, кричащие цвета)»[117], на более фундаментальную эротическую нагрузку, содержащуюся в представлении о себе как о женской особи.

Работы Блэнчарда, всегда вызывавшие споры в кругах сексологов, были представлены вниманию широкой публики в 2003 году в небольшой скандальной книге «Мужчина, который хотел быть королевой», подававшейся как популярная книга о непопулярных истинах. Ее автор, психолог Дж. Майкл Бейли, главным образом опирается на теорию аутогинефилии, которую выдает за установленный научный факт. Эта теория, таким образом, стала пробным камнем для трансфобных феминисток, стремящихся выставить трансженщин мужчинами-извращенцами. «Термин "трансгендер" был придуман… чтобы придать более приемлемый вид практике, ранее известной как "парафилия", вид сексуального фетишизма», — пишет известная трансфобка Шейла Джеффрис в книге, в которой она обильно цитирует работы Блэнчарда[118]. Джеффрис, кстати, тоже пространно обсуждает сисси-порно. «Показательно использование слова sissy, "неженка", поскольку совершенно очевидно, что это оскорбительное выражение, основанное на подчиненном статусе женщины, — с отвращением отмечает она. — Эта практика не предполагает никаких положительных ассоциаций с женщинами, только оскорбительные и унизительные»[119].

Разумеется, Блэнчард пытался обозначить термином «аутогинефилия» именно то, что двадцатью годами ранее «Манифест ОТБРОС» описывал как психологическую болезнь всех мужчин. Если все люди — женского пола (а я надеюсь, что вы начинаете придерживаться этой точки зрения), тогда аутогинефилия обозначает не смутный парафилический недуг, а базовую структуру любой человеческой сексуальности. Дело не в том, что у каждого есть эротический образ себя как женщины (хотя это так), но в том, что усвоение любого эротического образа по природе носит женский характер. Быть женского пола в каждом случае значит становиться тем, кем тебя хочет видеть кто-то другой. В глубине души все люди — sissy.

АРТУР. Атмосфера пропитана Еблей. Она непреодолима увлекает за собой, букваоьно засасывает[120].

Если вы когда-либо видели сисси-порно, вы знаете, что превращение людей в особей женского пола — его основная декларируемая функция. Известное также как «принудительная феминизация», сисси-порно, судя по всему, начало циркулировать прежде всего на платформе для микроблогинга Tumblr в 2013 году или около того. Это преимущественно любительский, а не снятый в традиционной студии жанр: чаще всего его создатели берут видео, отдельные кадры и гифки из мейнстримной гетеросексуальной и шимейл-порнографии (не секрет, что в сегодняшней порноиндустрии трудно защитить интеллектуальную собственность) и модифицируют этот материал при помощи подписей, меняющих его исходный смысл. В конце 2018 года, когда Tumblr начал запрещать откровенный сексуальный контент, создатели сисси-порно, как и многие другие секс-работники, были вынуждены переместиться на другие платформы, в том числе в Twitter и Instagram.

Главная фантазия сисси-порно состоит в том, что женщины, которые в нем фигурируют (одни из них цис-, другие транс-гендерные, в основном белые, но не только) — на самом деле якобы бывшие мужчины, которые были феминизированы («сиссифи-цированы»): их заставили носить макияж, ходить в дамском белье и совершать акты сексуального подчинения. Это достигается при помощи особой формы обращения во втором лице, обычно используемой в подписях: сисси-порно напрямую обращается к своим зрителям и, как предполагается, информирует их об их собственных желаниях: например, «Тебе нравится, когда тебя трахают в зад» или «Ты хочешь сосать член». (В сисси-порно существительное «член» часто употребляется как неисчисляемое, то есть без артикля, подобно «воде» или «сахару», вероятно, потому, что членов всегда может быть больше.) Подписи также объясняют зрителям, что сам акт просмотра сисси-порно является актом сексуального унижения, из чего следует, что, хотят они того или нет, зрители неизбежно превратятся в женщин. Это делает сисси-порно своего рода метапорнографией, то есть порно о том, что с вами происходит, когда вы смотрите порно. Иными словами, сисси-порно берет имплицитно феминизирующий эффект любой порнографии (даже когда она совсем без изысков) и выводит его на уровень эксплицитного контента — часто с впечатляющими результатами.

Центральное место в сисси-порно занимает анальное отверстие, своего рода универсальная вагина, через которую всегда можно получить доступ к женскости. В самый разгар эпидемии СПИДа гей-критик Лео Берсани написал знаменитый пассаж о том, что общественный страх перед анальным сексом выдает злобную зависть к «невыносимому образу взрослого мужчины, задравшего ноги и неспособного отказать себе в суицидальном экстазе — побыть женщиной»[121]. Сисси-порно воспринимает эти слова буквально. Когда вас имеют, вы становитесь женщиной, потому что имеют всегда по определению женщин. В то же время сисси-порно совершенно наплевать, кто имеет. Мужчины, если они вообще появляются, появляются только мельком: рука, ягодицы, случайная нога. Они — реквизит, у которого чисто структурная функция. «Назвать мужчину животным — значит польстить ему, — пишет Валери в "Манифесте ОТБРОС", — он — машина, ходячий дилдо. Считается, что мужчины используют женщин. Для чего? Явно не для удовольствия»[122].

Сисси-порно часто использует объекты-фетиши — косметику, дамское белье, накладные груди, высокие каблуки и розовый цвет, — но, в отличие от классического фрейдовского фетиша, эти объекты обещают кастрацию, вместо того чтобы от нее оберегать. Для Фрейда фетиш был очевидным субститутом «отсутствующего женского фаллоса»[123]. Маленький мальчик, травмированный обнаружением того факта, что у мамы нет пениса, и боящийся, что его постигнет та же участь, ищет утешения в объекте, который мог бы заменить этот пенис — например, в высоких каблуках или в прикосновении бархата. Фетиш, таким образом, — «знак триумфа над угрозой кастрации и защита от нее»[124]. Но даже Фрейд знал, что, отрицая кастрацию, фетиш тем самым ее неявно признает; сисси-порно эксплуатирует эту слабость, превращая фетиш из заверения, что пенис будет в безопасности, в гарантию его окончательной утраты. Это означает, что в тех случаях, когда sissy — транс-женщина, даже ее собственный фетишизированный пенис становится символом кастрации. Если он не эрегирован, то над его крошечным размером издеваются и называют его «клиторком»; если эрегирован, то это доказательство того, что она наслаждается своим унижением.

Фактически быть sissy всегда означает терять рассудок. Технический термин в данном случае — «бимбофикация». Подписи часто приказывают зрителям подвергнуть себя гипнозу, промыванию и разжижению мозгов, отуплению и прочим техникам избавления от интеллекта. «Почему мне нравится идея быть бимбо? — спрашивает один пользователь. — Потому что моя голова постоянно забита мыслями. Я всегда волнуюсь, любит ли меня Господин. На достаточном ли я уровне? Правильные ли вещи я выбираю? Нравлюсь ли людям? Как я могу жить в этой стране с ее нынешним политическим климатом? Куда еще я могу уехать?» Жесты, чаще всего закольцованные в гифках, почти всегда демонстрируют безволие: поникшие лица, дрожащие ноги, закатившиеся глаза. Это передает сам формат гифки, своеобразной центрифуги, в которой женскость выпаривается до самой эссенции — полуоткрытый рот, подставленный анус, пустой взгляд.

Сисси-порно сделало меня трансгендерной. По меньшей мере оно послужило точной аллегорией моего желания быть женского пола — и, все чаще думается мне, всякого желания как такового. Слишком часто феминистки представляли бессилие как подавление желания некой внешней силой и забывали, что желание зачастую и есть эта внешняя сила. Большинство желаний существует не по согласию, большинство желаний нежелательны. Желание стать женщиной объяло меня, подобно языкам пламени, поразило, как инфекция — или душевное заболевание, если верить «Диагностическому и статистическому руководству по психическим расстройствам», где гендерную дисфорию втиснули между фригидностью и пироманией. Вывод напрашивается сам собой: никто в здравом уме не захочет быть представителем женского пола.

Которыми, напомню, все мы, собственно, и являемся.

БОНДЖИ. Пусть парни трахают друг друга в задницу и оставят женщин в покое[125].

К Бонджи, пристающей к женщинам на улице, подходят два пикапера. В авторской ремарке они обозначены как «два чела, белый и цветной»[126]. Spade, «цветной», в данном случае означает «черный», сленговое словечко, восходящее ко временам Гарлемского ренессанса. Из уст белой девушки вроде Валери оно звучит как оскорбление. Мужчины подкатывают к Бонджи, которая их посылает, а потом обращают свои взоры на женщин, к которым она только что приставала. Белый парень вежливо заигрывает с проходящей мимо эффектной девицей. «Отвали, пацан», — презрительно бросает она. Его друг считает, что может его переплюнуть. «Отойди в сторонку и смотри, как действует настоящий мужчина», — гордо заявляет он[127].

ЦВЕТНОЙ ЧЕЛ. Добрый вечер, богиня. Простите мне гиперболу, но для меня вы — настоящая богиня.

ЦЫПА. Хорошо понимаю вашу реакцию: вы уловили мою внутреннюю суть. А вон тот бойскаут — ваш друг?

ЦВЕТНОЙ ЧЕЛ. Просто знакомый, но я хорошо его знаю: он совершенно не ваш тип — приемчики у него линялые, как и его кожа.

ЦЫПА. А ваши такие же жгучие, как ваша?

ЦВЕТНОЙ ЧЕЛ. Вы проницательны[128].

Карикатурность здесь столь очевидна, что цыпа считывает это так же быстро, как и читатель. Ее это вдобавок, скажем так, не оставляет равнодушной. Они с цветным челом отправляются к нему познакомиться поближе, а белый чел, ворча, отходит в сторонку. «Можно сворачивать свой йо-йо. Все клевые цыпы — либо лесбиянки, либо гуляют с цветными. — жалуется он. — У белого мужика в наше время никаких шансов»[129]. В руках сообразительного режиссера эта сцена могла бы стать хорошей сатирой на то, что мы бы теперь назвали фантазией правых о нации рогоносцев: опущенный белый мужчина, которого с одной стороны имеют черные, а с другой лесбиянки, смиряется с жизнью, наполненной сексуальной фрустрацией. И вот так на свет появляется инцел.

12 августа 2017 года в городе Шарлотсвилл, штат Вирджиния, группа неонацистов, членов ку-клукс-клана и альт-правых активистов устроила демонстрацию, которая переросла в ожесточенные беспорядки, приведшие к гибели демонстрантки-антифашистки Хезер Хайер. Три дня спустя плодовитая создательница сисси-порно, известная как Сисси Минди, чей контент часто реагирует на инфоповоды, запостила в своем Tumblr-блоге картинку с белой женщиной, делающей минет черному мужчине. Ее голова повернута набок, глаза широко раскрыты, словно она потрясена размерами члена. «Борись с нетерпимостью и расизмом, — гласит подпись. — Соси большой черный член». Троп большого, угрожающего и обладающего невероятной потенцией пениса черного мужчины имеет давнюю историю, он служил дежурным оправданием для линчеваний и террора, развязываемого сторонниками идеи превосходства белой расы, и попадается по всему порнографическому спектру (где известен как ВВС — аббревиатура big black cock): от глянцевой мейнстримной продукции студии Blacked, где сексапильные белые девушки впервые пробуют межрасовый секс, до одного из ближайших родственников сисси-порно, куколд-порно, в котором белых бойфрендов и мужей принуждают смотреть, как черные мужчины сношают их белых жен и подружек, а те им с радостью отдаются (а порой мужьям и бойфрендам приходится и участвовать в этом процессе).

Классическое объяснение этого фетиша — теория негрофобии как смертельной зависти, сформулированная революционером Францем Фаноном: белый мужчина, проецируя на темнокожего мужчину «бесконечную мужественность»[130], которой, как ему кажется, ему самому недостает, начинает мстить за это темнокожему мужчине. Прототип любой такой мести — линчевание. Однако использование этого тропа в сисси-порно показывает, что предположение Фанона о негрофобии как о возможном признаке вытесненной гомосексуальности справедливо лишь наполовину. Парадокс белого супремасизма, естественно, в том, что на самом деле это комплекс неполноценности: белый мужчина, который с тем же успехом мог бы нафантазировать, что у черного пенис меньше (это как-никак фантазия), тем не менее воображает себя сексуальным неудачником, у которого все опускается перед лицом безграничной сексуальной потенции черного мужчины.

Иными словами, настоящая угроза, которая в посте Сисси Минди становится соблазнительным обещанием, не в том, что черный мужчина мешает белому расисту быть мужчиной, но в том, что черный мужчина напоминает белому, что тот в принципе никогда не хотел быть мужчиной. Сисси Минди фиксирует эту тревогу в хештегах своего поста: «раб BBC», «превосходство черных» и «геноцид белых». Последний хештег указывает на старую конспирологическую теорию о государственных программах по сокращению белого населения (иммиграция, низкая рождаемость, аборты и т. д.), которая с недавних пор обрела новую жизнь в качестве популярной у альт-правых темы обсуждения в соцсетях. В этой форме сисси-порно становится, так сказать, наиболее правдивой версией самого себя: пародийным выражением вытесненных сексуальных фантазий альт-правых. Лукавый вывод отсюда, по-видимому, состоит не только в том, что феминизироваться — это как бы немного умереть, но и в том, что сиссификация белых может стать своего рода эротическими репарациями за все лишения, вызванные системой рабского труда.

Конечно, это шутка, независимо от того, кажется она вам смешной или нет. Никто на самом деле не думает, что один минет в состоянии что-либо изменить. В каком-то смысле все дело именно в этом: женский пол и политика не сочетаются друг с другом. После десятилетий занудных феминистских споров об агентности ясно только одно: возможно, женщины способны к политическому действию, но женский пол — никогда. В конечном счете выражение «принудительная феминизация» — тавтология: женскость — всегда продукт силы, а сила неизменно феминизирует. Именно поэтому среды, призванные маскулинизировать своих обитателей, — в голову приходят студенческие братства и американская армия — в итоге неизбежно выражают свое основное противоречие (всякий, кого принуждают быть мужчиной, не может быть мужчиной) не только через изнасилования и сексуальные домогательства (мужчин по отношению и к мужчинам, и к женщинам), но также в ритуалах дедовщины, в которых мужчин принуждают пройти через феминизирующие сексуальные акты[131]. И именно поэтому тот же самый контингент феминисток, что пытается разоблачать транс-женщин как мужчин-самозванцев, почти всегда выстав-ляет секс-работниц феминизированными жертвами торговли людьми — в каждой из этих групп слишком много женского и слишком мало женственного. Если бы секс-работницы действительно были женщинами, они бы сумели избавить себя от сексуальной объективации, которая делает их женщинами; если бы транс-женщины были женщинами, им хватило бы ума ими не быть.

ИМБИРЕК. Душа должна легко повиснуть в вакууме[132].

Когда в конце семестра я впервые представила проект с пианино, я зачитала манифест, который подготовила в качестве сопровождения. Я написала его очень быстро, за две-три ночи, засиживаясь до тусклого рассвета. Манифест до сих пор лежит у меня в компьютере, стыдливо задвинутый в какую-то пыльную папку, как письмо от бывшей. Он называется «Апокалиптический манифест: к радиоактивному искусству». Он выполнен нарочито неряшливо: мешанина разных шрифтов, текст, перевернутый вверх ногами, коллажи из черно-белых картинок. Высокопарные заявления о художественной практике перемежаются странными сексуальными выплесками («О боже дик отдайся мне детка», — пишу я, непонятно зачем ссылаясь на художника из группы Fluxus Дика Хиггинса). Дважды фигурирует Энди Уорхол или, по крайней мере, его творчество: сначала шелкография с Мэрилин Монро, перевернутая набок и испещренная текстом, с написанными над ней словами «массовая культура» (да-да, именно так); затем обложка альбома The Velvet Underground & Nico, несколько раз продублированная, так что каждый банан криво приклеен поверх следующего — еще одна классная шутка о члене, как я, должно быть, решила. Я была страшно помешана на эссе Аллана Капроу 1986 года «Искусство, которое не может быть искусством» и привела из него большой кусок в своем манифесте:

Вместо этого я решился обратить внимание на чистку своих зубов, на слежение за движениями моей руки. Оставаясь наедине с самим собой в ванной комнате, я как бы выпадал из публичного пространства — отделял себя от внимания публики. Я оказывался вне галерейного пространства, вдали от резонирующих критиков, вне общественного интереса. Это было принципиальной установкой, исключившей «представление» обыденности из любых контекстов, кроме как из памяти искусства. Я мог, конечно, говорить себе: «Сейчас я создаю искусство!» На самом деле я не слишком задумывался об этом[133].

Такие чувства грели мне душу. В те дни я была рьяным антиинституционалистом. «Все музеи — на самом деле исторические», — острила я в примечаниях. Где-то ближе к концу я отметила, что любой манифест — апокалипсис в первоначальном смысле обоих этих слов, то есть откровение. Истинное искусство, думала я, сомкнется с жизнью. Истинное искусство станет ничем.

Когда я писала эту книгу, меня пригласили с лекцией на один кинофестиваль на Среднем Западе. Не совсем с «лекцией» — общавшийся со мной организатор фестиваля назвал это Провокацией, коротким, неоднозначным перформансом, призванным заставить аудиторию задуматься о некой трудной или странной идее. Раздумывая о том, что это может быть за идея, я начала представлять себе нечто в духе «Отреза» (Cut Piece), знаменитого перформанса, который художница Йоко Оно устроила в 1965 году в Карнеги-холле, неподалеку от отеля «Челси», где Валери дописывала «Засунь себе в задницу». Вы можете посмотреть документацию «Отреза» на Youtube. Во время перформанса Йоко Оно сидит на сцене, подогнув под себя ноги, в черной блузке с длинными рукавами и черной юбке. Волосы аккуратно собраны в короткий пучок, лицо невозмутимо. Рядом с ней на полу лежат длинные серебристые ножницы. Слышно, как публика ходит по залу, болтает, хихикает. Участники, мужчины и женщины, друг за другом подходят к ней и разрезают на ней одежду этими длинными ножницами. Одни ведут себя скромно, другие более напористо, третьи веселятся. Минут через семь от ее блузки не остается ничего, и молодой человек в пышной белой рубашке радостно берется разрезать на ней комбинацию, а затем и бюстгальтер. Когда он режет бретельки бюстгальтера, она придерживает чашечки сложенными крест-накрест на груди руками. На мгновение Йоко Оно выходит из роли, бросая ему возмущенный взгляд. Аудитория смеется, потому что это забавно и в то же время чудовищно. «Влечение к смерти» — слишком сильное выражение для описания происходящего в «Отрезе»; скорее, это дрейф в сторону смерти, вялый и бесцельный. В конце концов, Йоко не делает ничего, в этом вся суть. Это с ней что-то делают. Она не столько дала согласие, сколько отказалась от того, чтобы соглашаться или не соглашаться.

Я выступала со своим перформансом на кинофестивале шесть раз, каждый раз перед документальным фильмом о таинственном фокуснике. Сначала я объявляла, что у меня в руке небольшой пульт и мне нужен доброволец, которому я его отдам. На пульте была кнопка со стрелкой, и я предлагала добровольцу нажимать кнопку столько раз, сколько вздумается, пока не кончится перформанс. (Пять раз из шести добровольцами были женщины.) Я объясняла, что я — автор, в основном пишу о гендере и сексуальности и совсем недавно купила себе новую вагину — имея в виду, что я заплатила пластическому хирургу за то, что он слепит из моих старых частей новые. «Поэтому я подумала, — говорила я, блуждая взглядом по потолку, — а что, если выйти на сцену с вибратором в вагине и попросить добровольца взять пульт, где будет кнопка, при нажатии на которую запускался бы вибратор? И что, если прилюдно дать согласие на то, чтобы доброволец до конца моего выступления нажимал на кнопку столько раз, сколько ему захочется, а все пусть смотрят?»

К этому моменту вся аудитория смеялась — я надеялась, не только из-за подозрении, что все это правда, и вытекающей отсюда неловкости, но и потому, что оценила юмор. Я рассказала залу об «Отрезе» и о том, почему им восхищаюсь. Сказала, что мы могли бы назвать мой гипотетический перформанс Cunt Piece, как предложил кто-то из знакомых знакомых. Я намекнула аудитории, что это будет приватное шоу между мной и одним зрителем из зала. «А вы все на самом деле будете смотреть не перформанс, вы будете смотреть на то, как он проходит мимо вас, — сказала я им. — Возможно, вы будете прислушиваться, пытаясь различить звук вибратора, может, будете следить за моим лицом — не выдаст ли оно то, что вибратор включен, но в конце концов вы, скорее всего, так и не сможете увидеть добровольца, увидеть, нажимал ли он на кнопку, а если и сможете, то не поймете, работает ли пульт, и если даже работает, вы все равно не можете знать наверняка, есть ли у меня внутри вибратор, да и вообще есть ли у меня вагина или же я просто все выдумала, чтобы вас поиметь».

Собственно, вот и все. В основном я говорила правду. Я действительно недавно сделала вагинопластику. У меня действительно был вибратор, но это был маленький клиторальный, а не вставной вибратор, и его размера или мощности бы не хватило, чтобы по-настоящему меня возбудить. Хотя я была бы не против: тогда бы в этом был настоящий риск, а не его иллюзия. Но я всякий раз и впрямь чувствовала, когда добровольцы нажимали кнопку на пульте, а они чаще всего это правда делали — даже зная, что будут таким образом заниматься со мной сексом на расстоянии. Некоторые даже осмелели от такой возможности и жали на кнопку снова и снова с явным удовольствием.

Ни разу во время выступления я не упомянула Валери. Оно было слишком коротким, чтобы описать ее притягательность для меня, мою одержимость ее творчеством. Это был тот жанр сексуальных фокусов, которые Валери любила и одновременно любила ненавидеть: непроницаемый, неопределенно-враждебный, но в то же время до странности пассивный, как раз на пограничье ОТБРОС и Папочкиной Дочурки, где, собственно, и живет большинство женщин, включая Валери. Пожалуй, ко всему прочему я не хотела ни с кем делиться. В конце концов, это было приватное шоу, но его единственная зрительница умерла тридцать лет назад, судя по всему, от эмфиземы, стоя на коленях на полу своего номера в Bristol Hotel в Сан-Франциско[134]. Не молитвы ради, я полагаю.

АРТУР. Я ужасная, да?[135]

Летом 1967 года Валери часто ходила на «Фабрику», чтобы уговорить Энди Уорхола поставить и спродюсировать «Засунь себе в задницу». Однажды она взяла у него интервью, а он его записал. На записи Энди спрашивает Валери, не работает ли она на ЦРУ. Валери спрашивает Энди, что его заводит. Местами интервью звучит так, будто Валери проводит с Энди собеседование на должность начальника мужского филиала ОТБРОС.

ВАЛЕРИ. Как ОТБРОС повлиял на твою жизнь?

ЭНДИ. Заставил полюбить девочек.

ВАЛЕРИ. Почему?

ЭНДИ. До этого они были всего лишь мальчиками.

ВАЛЕРИ. А теперь кто?

ЭНДИ. Девочки… До этого девочек не существовало.

ВАЛЕРИ. Ты думал, что бывают только мальчики.

ЭНДИ. Ага.

ВАЛЕРИ. Что есть только один пол.

ЭНДИ. Верно.

ВАЛЕРИ. А теперь знаешь, что их два.

ЭНДИ. Да, теперь их два[136].

Мне странно это сейчас читать. Энди (Andy) — имя, данное мне при рождении. Теперь оно стало мне чужим, как старая фотография или нога, которая затекла во сне. Некоторые люди до сих пор меня так зовут, но я сама в этом виновата. Когда я совершила каминг-ауг, я сказала, что буду и дальше откликаться на имя Энди (Andi). На слух живое имя тождественно мертвому.

В конце «Засунь себе в задницу» Бонджи встречает женщину по имени Артур. «Это не мое имя, а имя моего мужа», — объясняет та[137]. Неясно, чего хочет Бонджи — подраться с ней или заняться сексом; очень скоро они принимаются перетирать о том о сем. Обсуждают, какой тоскливый у Артур брак, какой ненасытный сексуальный аппетит у ее мужа. Их на время прерывает сын Артур, хныкающий мальчик лет пяти-шести, который в попытке вызвать у себя эрекцию залил свою уретру клеем. Артур от него презрительно отмахивается. Она ненавидит свою жизнь. Она ходила к тому же психиатру, что и Имбирек, жрущая говно Папочкина Дочурка, но на нее это не подействовало. «Пыталась наладить связь с пустотой, но ничего не вышло: никакой реакции», — сетует она[138]. Тут Артур неожиданно начинает заигрывать с Бонджи: «Наверняка ты чумовая любовница»[139]. «Вообще-то любовница я паршивая, — признает Бонджи, — я слишком хорошая собеседница». Так и есть. Сколько бы на протяжении пьесы Бонджи ни говорила о том, что она женщина дела, в основном это просто болтовня. Поступок в итоге совершает Артур, женщина, носящая имя своего мужа. Ее сын возвращается, он причитает и ноет, чтобы она побыла с ним. Артур душит его и закапывает прямо на улице. Скрыв следы преступления, Артур присоединяется к Бонджи и начинает вместе с ней приставать к проходящей мимо девице, «вульгарной, развратной куколке»[140], как раз во вкусе Валери. Конец пьесы.

Энди Уорхол снял Валери Соланас в 1967 году, заплатив ей двадцать пять долларов за участие в фильме «Я, мужчина». Отчасти этой подработкой он извинялся за то, что потерял экземпляр «Засунь себе в задницу», врученный ему Валери. «Она сразу же пришла, и мы засняли ее в короткой сцене на лестнице, — вспоминал Энди. — Она на самом деле смешно сыграла, вот, собственно, и все»[141]. В фильме Валери носит кепку, которую я всегда вижу на ее фотографиях. Я думала, что волосы у нее короткие, но в действительности у нее был неопрятный конский хвост. Голос у нее естественный и бодрый, с сильным акцентом Нью-Джерси. Она отбивается от приставаний мужчины, которого сама же схватила за задницу в лифте. «Люблю потискать мягкие жопы, — признается она, — ну чего тебе там еще?» Мужчина не отстает, и тогда она говорит ему правду. «Инстинкт тебе подсказывает бегать за цыпами?» — спрашивает она, стоя на несколько ступенек выше на лестнице и размахивая сигаретой. «Верно!» — отвечает он. «Мой инстинкт подсказывает мне то же самое»[142]. Когда я смотрю этот фрагмент, я понимаю, что нахожу Валери необыкновенно привлекательной, а это, скорее всего, означает, что она никогда бы не согласилась со мной переспать.

Валери Соланас стреляла в Энди Уорхола 3 июня 1968 года. Пуля повредила ему желудок, печень, горло, оба легких и селезенку, которую врачи удалили ему в ходе экстренной операции[143]. Когда Энди привезли в больницу, его объявили умершим, и он находился в состоянии клинической смерти целых полторы минуты. Но смерть к нему не пристала. У Энди начался бред. «Я все думал: "Я и правда умер", — вспоминал он позднее. — Это и есть умереть, ты думаешь, что жив, но на самом деле мертв. Я просто представляю, будто лежу в больнице»[144].

Пятьдесят лет спустя Валери снова стреляла в Энди. На этот раз он действительно умер, быстро и без колебаний. До этого были только мальчики. Теперь была одна-единственная девочка, и никаких мальчиков на пятьдесят миль вокруг.

Благодарности

Отрывки из этой книги ранее были зачитаны на выступлениях в Колумбийском университете, Вассар-колледже, Урсинус-колледже, Калифорнийском университете в Беркли, Университете Южной Каролины и Новой школе. Я благодарю всех, кто сделал эти мероприятия возможными. Небольшой фрагмент был опубликован в New York Magazine.

В период между разными редакциями книги я перенесла серьезную хирургическую операцию. Реабилитация была самым тяжелым делом, которое когда-либо выпадало на мою долю, и я в неоплатном долгу перед всеми, кто потихоньку выводил мою трепетную тень из подземного мира: это Брэнди, Шарлотт, Дэйна, Эмметт, Хэррон, Джасмин, Джилл, Джули, Калани, Кейт, Марисса, Мелисса, Лив, Пэйсли, Рейчел, Сара, Смаран, Тей, Тора, Торри, Венди. Мой редактор в издательстве Verso Джесси Киндиг всегда точно знала, что мне нужно, и обеспечивала меня всем необходимым. Мой редактор по жизни Марисса Бростов заставила меня сказать то, что я в итоге сказала. Сара Маккэрри держала меня за руку. Шарлотт Шейн заносило ко мне ветром с востока. Кстати, о погоде: Салли, ты велела мне никогда тебя не благодарить, но мне всё как об стенку горох.

Примечания

1

Соланас В. Засунь себе в задницу. Тверь: KOLONNA Publications, 2016. С. 78.

2

Fahs В. Valerie Solanas: The Defiant Life of the Woman Who Wrote SCUM (and Shot Andy Warhol). New York: The Feminist Press, 2014 P. 118-119.

3

Соланас В. Указ. соч. С. 37.

4

Там же. С. 39.

5

Fahs В. Op. cit. Р. 42-44.

6

Соланас В. Указ. соч. С. 78.

7

Соланас В. ОТБРОС: манифест // Указ. соч. С. 151-152.

8

Там же. С. 112.

9

Там же. С. 115.

10

Там же.

11

Соланас В. Засунь себе в задницу. С. 90.

12

Соланас В. ОТБРОС. С. 137-138.

13

Там же. С. 153-154.

14

Там же. С. 150.

15

Fahs В. Op. cit. Р. 69-70.

16

Соланас В. ОТБРОС. С. 150.

17

Соланас В. Засунь себе в задницу. С. 40.

18

Fahs В. Op. cit. P. 300.

19

Соланас В. ОТБРОС. С. 161.

20

Там же. С. 160.

21

Соланас В. Засунь себе в задницу. С. 78.

22

Там же. С. 63.

23

Logan J. Red. London: Oberon, 2009. P. 54.

24

Соланас В. Засунь себе в задницу. С. 41.

25

Girodias M. Preface // Solanas V. SCUM Manifesto. New York: Olympia Press, 1970. P. xi.

26

Fahs В. Op. cit. P. 34.

27

Ibid. P. 35.

28

Ibid. P. 34.

29

Gornick V. Introduction // Solanas V. Op. cit. P. xv.

30

Fahs В. Op. cit. P. 153.

31

Соланас В. Засунь себе в задницу. С. 69.

32

Фрейд 3. Три очерка по теории сексуальности // Сексуальная жизнь. М.: Фирма СТД, 2006. С. 101.

33

Фрейд 3. Лекции по введению в психоанализ и Новый цикл. М.: Фирма СТД, 2003. С. 541.

34

Там же. С. 548.

35

Firestone S. The Dialectic of Sex: The Case for Feminist Revolution. New York: Quill, 1970. P. 57.

36

Фрейд 3. Голова Медузы // Russian Imago 2002. Исследования по психоанализу культуры. СПб.: Аграф, 2004. С. 102

37

Соланас В. ОТБРОС С. 116

38

Соланас В. Засунь себе в задницу. С. 39.

39

Там же.

40

Фрейд 3. Лекции по введению в психоанализ. С. 554.

41

Соланас В. Засунь себе в задницу. С. 53.

42

Raymond J. G. The Transsexual Empire: The Making of the She‑Male. New York: Teachers College Press, 1994. P. 104.

43

Ibid. P. xvii.

44

Ibid. P. 30.

45

Fahs В. Op. cit. Р. 72.

46

Ibid. P. 244.

47

Соланас В. ОТБРОС. С. 130.

48

Там же. С. 131.

49

Соланас В. Засунь себе в задницу. С. 55.

50

Соланас В. ОТБРОС. С. 131.

51

Соланас В. Засунь себе в задницу. С. 64.

52

Morgan R. No More Miss America! Ten Points of Protest // Sisterhood Is Powerful: An Anthology of Writings from the Women's liberation Movement. New York: Vintage, 1970. P. 522.

53

МacKinnon С. A. Toward a Feminist Theory of the State. Cambridge: Harvard University Press, 1989. P 110.

54

Ibid P. 111.

55

Ibid. P. 113.

56

Ibid. P. 124.

57

Соланас В. Засунь себе в задницу. С. 58.

58

Там же. С. 59.

59

Там же. С. 57.

60

Там же. С. 69.

61

Там же. С. 67.

62

Там же.

63

Там же. С. 66.

64

Там же. С. 60.

65

Цит. по: Krishnan М. We Talked tо the Woman Who Is Butt Chugging 'Infinite Jest' (www.vice.com/en_ca/anicle/3kz4ab/we-talked-to-the-woman-who-is-butt-chuggng-infinite-jest).

66

#eatinfinitejest: the first year (youtu.be/3eO2QfEGK6U).

67

Цит. по: Krishnan M. Op. cit.

68

ibid.

69

Соланас В. ОТБРОС. С. 140.

70

Цит. по: Krishnan M. Op. cit.

71

Соланас В. Засунь себе в задницу. С. 78.

72

Snorton C. R. Black on Both Sides: A Racial History of Trans Identity. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2017. P. 17-53.

73

History and Procedure, Marci L. Bowers, M. D. (marcibowers.com/transfem/gav/history-procedure/).

74

Money J. The Adam Principle: Genes, Genitals, Hormones, and Gender: Selected Readings in Sexology. Buffalo, NY: Prometheus Books, 1993. P. 56-57.

75

Ibid. P. 57.

76

Ibid.

77

Соланас В. Засунь себе в задницу. С. 55.

78

Сен-Пуан В. де. Манифест женщины-футуристки. В ответ Ф. Т. Маринетти // Манифесты итальянского футуризма. М.: Типография Русского товарищества, 1914. С. 25.

79

Там же. С. 24.

80

Соланас В. Засунь себе в задницу. С. 42.

81

Соланас В. ОТБРОС. С. 116.

82

Shephard C. L. Call Trans Opt: Transgender Themes in The Matrix // The Ontological Geek (ontologicalgeek.com/call-trans-opt-transgender-themes-in-the-matrix/).

83

Матрица, реж. Лана и Лилли Вачовски (США, Warner Bros., 1999).

84

Там же.

85

Соланас В. ОТБРОС. С. 151.

86

Там же. С. 164.

87

Соланас В. Засунь себе в задницу. С. 79.

88

HOWTO GET LAID LIKE A WARLORD: 37 Rules of Approaching Model—Tier Girls (www.reddit.com/r/TheRedPill/comments/5fihmu/how_to_get_laid_like_a_warlord_37_rules_of/).

89

Red Pill Jargon and Terminology: A resource for the new and a discussion for the old (www.reddit.com/r/TheRedPill/comments/2f841o/red_pill_jargon_and_ terminology_a_resource_for/).

90

HOW TO GET LAID LIKE A WARLORD.

91

Ibid.

92

Соланас В. ОТБРОС. С. 114.

93

Там же. С. 115.

94

Там же. С. 114-11

95

Соланас В. Засунь себе в задницу. С. 80.

96

HOW TO GET LAID LIKE A WARLORD.

97

Ibid.

98

Бойцовский клуб, реж. Давид Финчер (США: 20th Century fox, 1999).

99

Цит. по: Beaumont—Thomas B. Fight Club Author Chuck Palahniuk on His Book Becoming a Bible for the Incel Movement (www.theguardian.com/books/2018/jul/20/chuck-palahniuk-interview-adjustment-day-black-ethno-state-gay-parenting-incel-movement).

100

Соланас В. Засунь себе в задницу. С. 44.

101

Mclnnes G. #NoWanks: How Quitting Porn and Masturbation Changed My Life (www.thcrebel.media/nowanks).

102

Hollibaugh A. Desire for the Future: Radical Hope in Passion and Pleasure // Pleasure and Danger: Exploring Female Sexuality. Boston: Routledge & Kegan Paul, 1984. P. 402.

103

Соланас В. ОТБРОС. С. 142.

104

Там же. С. 144.

105

Fahs B. Op. cit. P. 189.

106

Соланас В. Засунь себе в задницу. С. 45.

107

Там же. С. 49.

108

Там же. С. 44.

109

«Страсти Дон Жуана», реж. Д. Гордон-Левитт (USA: Relativity Media, 2013).

110

Ibid.

111

Ibid.

112

Соланас В. Засунь себе в задницу. С. 55.

113

Did sissy porn make me trans or was I trans all along? (NSFW) (www.reddit.com/r/asktransgcnder/comments/2mn8au/).

114

Am I a Sissy or MTF? Confused! (Possibly NSFW) (https://www.reddit.com/r/asktransgender/commcnts/3jedmu/).

115

Соланас В. ОТБРОС. C. 158.

116

Blanchard R. The Classification and Labeling of Nonhomosexual Gender Dysphorias// Archives of Sexual Behavior 18, № 4, 1989. P. 315-115, 322-323.

117

Blanchard R. Early History of the Concept of Autogynephilia // Archives of Sexual Behavior 34. № 4, 2005. P. 439-446, 441-444.

118

Jeffreys S. Gender Hurts: A Feminist Analysis of the Politics of Transgendensm. London: Routledge, 2014. P. 14-15.

119

Ibid. P. 95.

120

Соланас В. Засунь себе в задницу. С. 98.

121

Bersani L. Is the Rectum a Grave? And Other Essays. Chicago: University of Chicago Press, 2009. P. 22.

122

Соланас В. ОТБРОС. С. 114.

123

Фрейд 3. Фетишизм // Психология бессознательного. М.: Фирма СТД, 2006. С. 411.

124

Там же.

125

Соланас В. Засунь себе в задницу. С. 95.

126

Там же. С. 41.

127

Там же. С. 42.

128

Там же. С. 42-43.

129

Там же. С. 43.

130

Fanon F. Black Skin, White Masks. New York: Grove Press, 2008. P 123.

131

Ward J. Not Gay: Sex Between Straight White Men. New York: New York University Press, 2015. P 153-190.

132

Соланас В. Засунь себе в задницу. С. 70.

133

Капроу А. Искусство, которое не может быть искусством // Художественный журнал, № 17, 1997 (moscowartmagazinc.com/issue/52/article/1034).

134

Fahs B. Op. cit. P. 329.

135

Соланас В. Засунь себе в задницу. С. 95.

136

Fahs B. Op. cit. P. 101.

137

Соланас В. Засунь себе в задницу. С. 92.

138

Там же. С. 95.

139

Там же. С. 98.

140

Там же. С. 101.

141

Fahs B. Op. cit. P. 105.

142

I A Man, Part 7 (youtu.be/sPQVtlk3g7s).

143

Fahs B. Op. cit. P. 141.

144

Ibid. P. 144-145.

Content

Андреа Лонг Чу
Женский пол

БОНДЖИ. Я женщина, а значит, подрывной элемент.

БОНДЖИ. В конце концов выражение «женская особь» станет избыточным.

РАССЕЛ. Одна из других моих интересных черт — сильная озлобленность.

ИМБИРЕК. У нее зависть в пенису. Ей нужно сходить к психоаналитику.

БОНДЖИ. Адский привет, куколка!

МИСС КОЛЛИНЗ. С такой пошлой и, вульгарной пидараской я еще не сталкивалась.

РАССЕЛЛ. К тому же ты не так уж плохо выглядишь — точнее, выглядела бы, если бы надела юбку и стала похожей на женщину.

ИМБИРЕК. Всем известно, что мужчины больше уважают женщин, если те ловко хавают говно.

РАССЕЛ. Ты не знаешь, что такое женская особь, бесполое чудище!

МИСС КОЛЛИНЗ. Я смотрю правде в глаза, а правда в том, что мы — мужчины.

БОНДЖИ. Почему цыпами называют девушек? Хвосты же только у мужиков.

БОНДЖИ. Иди и возьми.

БОНДЖИ. Так я и есть кинозвезда: звездю в фильмах для мальчишников. Но у меня есть профессиональная честь — я работаю только у лучших режиссеров.

ЭЛВИН. Наверно, это во мне романтик взыграл.

БОНДЖИ. Законченная извращенка.

АРТУР. Атмосфера пропитана Еблей. Она непреодолима увлекает за собой, букваоьно засасывает.

БОНДЖИ. Пусть парни трахают друг друга в задницу и оставят женщин в покое.

ИМБИРЕК. Душа должна легко повиснуть в вакууме.

АРТУР. Я ужасная, да?

Благодарности

Примечания