Владимир Романов

Старорежимный чиновник

(из личных воспоминаний от школы до эмиграции, 1874–1920 гг.)

© Издательство «Нестор-История», оформление, 2019

* * *

Куликов С. В. Апологет царского чиновничества. Дела и дни Владимира Романова

Многие поколения российской и зарубежной читающей публики воспринимали и воспринимают царское чиновничество сквозь призму творчества Н. В. Гоголя и особенно М. Е. Салтыкова-Щедрина, хотя, согласно элементарным законам литературного творчества, созданные ими персонажи, даже если они имеют прототипы, относятся не столько к исторической, сколько к искусственной, виртуальной реальности, сотворенной этими гениальными писателями. Между тем революция 1917 г. в высшей степени актуализировала вопрос о степени адекватности Хлестаковых и Угрюм-Бурчеевых дореволюционным реалиям. В августе 1918 г. П. Б. Струве признавался: «В настоящий момент, когда мы живем под властью советской бюрократии и под пятой Красной гвардии, мы начинаем понимать, чем были и какую культурную роль выполняли бюрократия и полиция низвергнутой монархии. То, что у Гоголя и Щедрина было шаржем, воплотилось в ужасающую действительность русской революционной демократии»[1]. Струве вторила его бывшая коллега по ЦК Конституционно-демократической партии А. В. Тыркова, которая, уже в эмиграции, писала, что в Российской империи второй половины XIX — начала XX в. «жизнь брала свое, и мало-помалу выработался новый тип чиновника, честного, преданного делу, не похожего на тех уродов дореформенной России, которых описывали Гоголь и Щедрин. Мы их оценили только тогда, когда революция разогнала и искоренила старый служилый класс»[2]. Уникальность воспоминаний В. Ф. Романова, предлагаемых вниманию читателей, объясняется тем, что в них мемуарист, отталкиваясь от тех же посылов, что и Струве с Тырковой, попытался создать повествование не только о самом себе, т. е. индивидуальную биографию, но и коллективную биографию царской бюрократии конца XIX — начала XX в., причем всех ее уровней — низшего, среднего и высшего. Воспоминания Романова — в полном смысле слова апология (от древнегреческого «ἀπολογία» — «оправдание»), т. е. произведение, нацеленное на оправдание или защиту кого- или чего-либо, в данном случае — на оправдание и защиту старорежимного чиновничества. Оно, однако, под пером Романова предстает перед нами со всеми своими достоинствами и недостатками, в виде реальных, живых людей, а не шаржей, пусть даже гениальных. Причины того, что именно Романов взялся за такую задачу, коренятся в его делах и днях…

Владимир Федорович Романов родился 4 марта в Киеве и был крещен 19 марта 1874 г. в Киево-Новостроенской Троицкой церкви. По своему сословному происхождению Романов являлся разночинцем — его отец, Федор Михайлович Романов, на момент рождения старшего сына имел чин коллежского регистратора (самый низкий чин по «Табели о рангах» — 14-го кл.) и служил в Киевском окружном интендантском управлении. Мать новорожденного — Дарья Владимировна — происходила из дворянского рода Волжиных. Восприемниками младенца, крещеного протоиереем Алексеем Колосовым, стали прапорщик 2-го полевого инженерного управления Иосиф Борисович Федоров и вдова коллежского советника Надежда Ивановна Волжина, бабушка Володи по матери[3]. Позднее В. Ф. Романов значился как «сын титулярного советника»[4] (чин 9-го кл.). Не сделав блестящей карьеры, Федор Михайлович Романов поднялся до чина лишь надворного советника (7-го кл.) и дослужился до скромной должности старшего помощника по 4-му участку в городе Бендеры надзирателя 1-го округа Бессарабского губернского акцизного управления[5]. От супруги, Дарьи Владимировны, Ф. М. Романов имел еще одного сына и дочь. Алексей Федорович Романов (1875–1924) получил известность, поскольку в 1917 г. являлся членом Президиума Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства и в эмиграции опубликовал нелицеприятный отчет о ее деятельности[6]. Огромное влияние на формирование личности В. Ф. Романова оказала его мать — она была «довольно известной малороссийской писательницей», которой «„украинцы“ очень гордились»[7]. Однако своему сыну Д. В. Романова, считавшая Украину (точнее, в терминах того времени, Малороссию) нераздельной частью России, привила любовь прежде всего к русской литературе. В результате В. Ф. Романов, который с рождения говорил исключительно по-украински, позднее, в юности, отменно знал русский язык, а украинский — только понимал. С другой стороны, имея музыкальное образование и обладая прекрасным голосом и большими артистическими способностями, Дарья Владимировна входила в Бендерский театральный кружок. Его членами были двоюродная сестра Д. В. Романовой, М. К. Хлыстова, и братья И. К., Н. К. и А. К. Тобилевичи, получившие известность как основатели украинского профессионального оперного и драматического театра под сценическими фамилиями «Заньковецкая» и «Карпенко-Карый», «Садовской» и «Саксаганский». Показательно и другое — лучшие годы детства В. Ф. Романова прошли в имении матери Гладышево Радомысльского уезда Киевской губернии, в двадцати верстах от городка Чернобыль на реке Припяти. Здесь на маленького Володю влияние в сугубо русском духе оказывала его широко образованная бабушка — Надежда Ивановна Волжина, по причине чего Володя являлся типичным маменькиным сынком, но еще более — бабушкиным внуком. Таким образом, уже в детстве В. Ф. Романов невольно оказался как бы на острие украинского вопроса, тема которого, наряду с апологизированием царского чиновничества, проходит красной нитью сквозь его воспоминания.

Необходимо сразу оговориться, что В. Ф. Романов, как и подавляющее большинство его современников из Великороссии и Малороссии конца XIX — начала XX в., видел в украинцах (или малороссах) не особый народ, а часть единого русского народа. «В настоящее время, — писал в 1933 г. в эмиграции известный адвокат и общественный деятель Г. Б. Слиозберг, — мы постоянно слышим о вопросе украинском… То, что в настоящее время составляет предмет довольно острых дискуссий, представляется, однако, явлением новым, до революции неизвестным. <…> Трудно было бы указать точно этнографические границы Украйны. Даже язык украинский не мог бы служить отличительным признаком для распределения географических или демографических частей между Россией и Украйной. Тот украинский язык или, вернее, диалект, который встречается в Киевской, Екатеринославской, Черниговской и Полтавской губерниях, причисляемых бесспорно к Украйне, является языком смешанным, даже иногда с преобладанием русского над украинским. Ни в смысле этническом, ни в смысле политическом Украина прежде не выделялась из общего состава Российской империи». «Русская политика, — подчеркивал Слиозберг, — содержала лишь один момент борьбы против возможной пропаганды Галицийской Украины или Австро-Венгрии, а именно — борьбу против распространения украинской литературы и языка». Однако «политика правительства в отношении украинского языка не вызывала развития особых националистических тенденций в населении украинских губерний. Вопроса о самостийности Украины и даже об автономии, о соединении русских частей с Закарпатской Русью не существовало. <…> Украинские провинции не составляли того, что мы ныне называем частями территории, населенными национальным меньшинством. В отношении политическом Украйна никогда и ничем не отличалась от остальной России. Этим и объясняется то, что до войны и до революции украинского вопроса, как политического, не существовало. Обострение его является последствием не нормального развития и не культурных постулатов, а политическим последствием Великой войны и революции… Но как бы то ни было, заявление некоторых украинских политиков в настоящее время о том, что Украйна была угнетена прежним режимом, решительно не соответствует действительности, ибо никакого особого режима в отношении Украйны не существовало, кроме вышеприведенного отношения к украинскому языку»[8]. В сущности, со Слиозбергом согласен современный исследователь, полагающий, что преувеличивать силу украинского национального движения начала XX в. «не стоит», поскольку вплоть до революции 1917 г. «оно так и не стало массовым» и, например, в 1903 г. все его активисты могли поместиться в двух пассажирских вагонах[9]. Неудивительно, что к деятельности «галицийских украинцев» В. Ф. Романов, будучи «русским украинцем», относился более чем отрицательно.

Получив блестящее домашнее воспитание и образование, в 1883 г. Володя был определен в Благородный пансион при 1-й Киевской классической гимназии, самой престижной гимназии из всех средних учебных заведений дореволюционного Киева. Аттестат об окончании им 1-й Киевской гимназии датирован 15 июня 1893 г. По окончании гимназии Романов представлял собой молодого интеллектуала, отличавшегося знанием нескольких языков, русской и зарубежной литературы, особенно — драматургии, и музыки, прежде всего — оперной, и умевшего, как его мать и бабушка, виртуозно музицировать на рояле. В 1893 г. Романов поступил на Юридический факультет Киевского университета, однако проучился на нем только два семестра, но не потому, что ученье не пошло ему впрок. Наоборот, в мае 1894 г. на полукурсовом экзамене он, к примеру, получил: «5» — по истории римского права и «4» — за общую часть системы римского права и по энциклопедии права. Дело в том, что Романов решил, и довольно неожиданно, стать китаистом и перевестись на Восточный факультет Петербургского университета. Прошение о переводе на Китайское отделение упомянутого факультета он подал 16 июня 1894 г., а уже 13 июля отношение ректората Университета Св. Владимира полетело в столицу. Появление Романова в стенах Восточного факультета произошло «вследствие того, что, — как писал Романов 31 августа 1894 г. в прошении на имя ректора Петербургского университета, — [я] интересуюсь литературой и историей Востока»[10]. Зачисление киевлянина на Восточный факультет последовало 1 сентября 1894 г., и он, даже чуть ли не на спор (!), успел выучить азы китайского и монгольского языков, однако 22 сентября все того же 1894-го подал прошение о переводе на 3-й семестр Юридического факультета — экстравагантный интеллектуал явно посерьезнел. Курс этого факультета Романов окончил 13 марта 1897 г. с дипломом 1-й ст., что, при поступлении на государственную службу, сразу обеспечивало ему получение чина 10-го кл. (коллежского секретаря). По состоянию здоровья (астигматизм правого глаза) Романов был освобожден от исполнения воинской повинности и зачислен в ратники ополчения 2-го разряда. Еще на студенческой скамье он решил, если не получится стать офицером, делать чиновничью карьеру в МВД.

Благодаря давнему знакомству Н. И. Волжиной с тогдашним председателем Комитета министров И. Н. Дурново, ранее занимавшим пост министра внутренних дел, у Романова появилась возможность поступления в только что созданное и потому модное Переселенческое управление МВД. Однако при представлении товарищу министра внутренних дел князю А. Д. Оболенскому чиновник-абитуриент заявил, что, стремясь работать по крестьянскому делу, не желал бы попасть в Переселенческое управление, т. к. не может расстаться с родными и друзьями. В ответ Оболенский посоветовал Романову поступить в Земский отдел МВД, и приказом по гражданскому ведомству от 19 февраля 1898 г. он был причислен к МВД и откомандирован в Земский отдел с 31 января того же года. Несмотря на свое название, этот отдел не имел ничего общего с земством, т. е. с местным самоуправлением, ведая всем обширным крестьянским делом. Управляющий Земским отделом Г. Г. Савич назначил Романова в его 3-е Делопроизводство, которое возглавлял С. В. Корвин-Круковский, однако будущим покровителем начинающего чиновника оказался не Савич или Корвин-Круковский, а помощник управляющего Земским отделом Б. Е. Иваницкий[11]. 3-е Делопроизводство ведало, помимо прочего, вопросами об ответственности около шести тысяч земских начальников, которые с 1889 г. осуществляли контроль за органами крестьянского самоуправления. В. И. Гурко, преемник Савича на посту управляющего Земским отделом, несомненно, имел в виду и Романова, когда вспоминал: «Стремлением улучшить должность земских начальников и направить их деятельность в русло строгой законности были вообще преисполнены все служащие Земского отдела»[12]. Впрочем, 8 декабря 1898 г. Романова назначили младшим помощником делопроизводителя 8-го Делопроизводства, ведавшего инородцами Азиатской России и евреями-колонистами. По поручению начальника этого делопроизводства, И. И. Крафта, Романов дни напролет проводил в Публичной библиотеке, где на основании всех имеющихся литературных источников составил 1000-страничную рукописную «справку» по истории, правовому положению и быту азиатских народов Российской империи. Очевидно, не только за выслугу лет, но и за служебное усердие 19 февраля 1901 г. чиновника-интеллектуала произвели в чин титулярного советника со старшинством с 31 января того же года. Хотя — не сумев установить нормальных отношений с излишне темпераментным Савичем, не менее темпераментный Романов ушел из Земского отдела и вообще из МВД. Что называется — хлопнул дверью!

Молодой чиновник 18 ноября 1901 г. по собственному желанию был переведен… в МПС, в Управление водяных и шоссейных сообщений и торговых портов[13] и назначен на место старшего помощника делопроизводителя Отдела водяных и шоссейных сообщений с 6 ноября. Решение Романова могло показаться неожиданным только на первый взгляд, поскольку с 1 октября 1899 г. начальником упомянутого подразделения МПС был Б. Е. Иваницкий, который и пригласил своего бывшего подчиненного по Земскому отделу в МПС. Покровительство Иваницкого Романову предопределило ускорение его чиновной карьеры в Управлении внутренних водных путей и шоссейных дорог — уже 4 февраля 1903 г. Романова назначили старшим помощником делопроизводителя Эксплуатационного отделения (с 21 января), 7 июля того же года — старшим помощником делопроизводителя Счетной части (с 20 июня), наконец, 3 ноября 1903-го — чиновником 7-го кл. для особых поручений при Управлении с откомандированием в Юридическую часть. Находясь на последней должности, Романов непосредственно участвовал в составлении, помимо прочего, Положения об эксплуатации силы падения воды, законодательного акта, который должен был устранить правовые преграды для отчуждения государством речных берегов, находившихся в частной собственности, в целях устройства между ними гидроэлектростанций. Уже тогда, в начале 1900-х, задолго до большевиков, именно в Управлении внутренних водных путей и шоссейных дорог был поставлен ребром вопрос о необходимости сооружения сети мощных гидроэлектростанций, в том числе — Днепрогэса, и начаты соответствующие подготовительные работы. В 1903–1905 гг. службу в МПС Романов сочетал с деятельностью в корпорации помощников присяжных поверенных, но не настолько, чтобы это могло помешать его дальнейшей карьере. Если 25 октября 1904 г. Романова произвели в коллежские асессоры (чин 8-го кл.) за выслугу (со старшинством с 31 января того же года), то 12 сентября 1905 г. его назначили чиновником особых поручений 6-го кл. при Управлении, а 2 апреля 1906 г. произвели в надворные советники (чин 7-го кл.) уже «за отличие» (со старшинством с 31 января).

В Земском отделе В. Ф. Романов не пришелся ко двору Г. Г. Савичу, в Управлении же внутренних водных путей и шоссейных дорог Романову самому наскучило место его службы. Сблизившись через Б. Е. Иваницкого с бывшим старшим сослуживцем по Земскому отделу МВД Г. В. Глинкой, ставшим 30 сентября 1905 г. начальником Переселенческого управления Главного управления землеустройства и земледелия (ГУЗиЗ), Романов, всегда мечтавший работать по крестьянскому делу, перешел в это ведомство. В сентябре 1906 г. Глинка писал главноуправляющему землеустройством и земледелием князю Б. А. Васильчикову: «Решился взять в Переселенческое [управление] на 3000 руб. лично мне известного Романова, служившего в Земском отделе, потом — в Управлении водных сообщений. Испрашиваю Вашего согласия, которое буду считать последовавшим в случае неполучения запрещения на этой неделе»[14]. В результате 14 октября 1906 г. Романов был переведен в ГУЗиЗ чиновником особых поручений 6-го кл., с поручением исполнять обязанности делопроизводителя центрального учреждения ГУЗиЗ с 10 октября, но с ежегодным содержанием — в 2400 руб. Романова сделали начальником 5-го Делопроизводства, ведавшего переселением на Дальний Восток (в Амурский и Приморский районы) и на Кавказ. Так волею судьбы Романов оказался-таки в том ведомстве, куда в начале своей службы он поступать не хотел. «С окончанием Японской войны, — вспоминал сослуживец Романова И. И. Тхоржевский, — подошла вплотную очередь для Сибири. Свыше полумиллиона душ стало переходить туда ежегодно, тесня старожилое население. Миллионы десятин надо было спешно „подавать“ ежегодно. Местами население Сибири удваивалось. В то время не говорили „догнать и перегнать Америку“, но масштабы и темпы колонизационной работы пришлось взять рекордно-американские. При отсутствии в Сибири земства и общей отсталости сибирской администрации Переселенческое управление занималось всем: проводило дороги, торговало молотилками, строило больницы, копало колодцы, корчевало и осушало, сооружало церкви, посылало в глушь — крестить и хоронить — разъездные причты»[15]. Еще более актуальным было ускоренное освоение (или, как тогда говорили, колонизация) Дальнего Востока.

Упрочению служебного положения В. Ф. Романова способствовало то, что 2 августа 1907 г. тогда уже сенатор Б. Е. Иваницкий был назначен товарищем (заместителем) главноуправляющего землеустройством и земледелием. Романову, вспоминал другой его сослуживец, Иваницкий «говорил „вы“, но дружески с ним подчас ссорился и бранился; вообще, отношения у них были скорее дружеские, чем чисто служебные»[16]. Появление в ГУЗиЗ Иваницкого сразу отразилось на Романове: 1 ноября 1907 г. его содержание довели до 2800 руб., 18 ноября того же года его назначили представителем ГУЗиЗ в Совещании по вопросу о содержании пароходных сообщений на Дальнем Востоке, 9 января 1908 г. — в Особый комитет по организации прибрежной обороны на Дальнем Востоке, 24 января того же года — в Особое совещание при МПС для обсуждения проектов договора с Китаем о плавании по рекам Амурского бассейна и регламента о судоходстве и судоходном надзоре, а 1 августа 1908 г. содержание Романова повысили до обещанных 3000 руб. Карьере Романова содействовало то, что 6 июня 1908 г. Николай II утвердил закон о начале постройки Амурской железной дороги, которой надлежало стать главной магистралью Дальнего Востока. Для исследования колонизационного потенциала будущей железной дороги Иваницкий, с высочайшего повеления, был командирован на Дальний Восток, Романов же 12 сентября 1908 г. назначен в его распоряжение. В октябре — ноябре Романов вел журнал заседаний совещания Иваницкого с приамурским генерал-губернатором П. Ф. Унтербергером и его подчиненными. В опубликованном виде журнал Хабаровского совещания составил более 200 страниц[17]. В награду 1 января 1909 г. Романов был произведен в коллежские советники «за выдающиеся отличия» со старшинством с 31 января 1907 г. Позднее, 2 сентября 1909 г., Иваницкий командировал Романова в Хабаровск в распоряжение Унтербергера для участия в заседаниях совещаний под председательством приамурского генерал-губернатора и для исполнения его отдельных поручений по переселенческому делу.

В. Ф. Романов, никогда не замыкавшийся в узкой специализации, всегда мыслил широкими государственными категориями, а потому мечтал о том, чтобы во главе колонизации Дальнего Востока находился бы особый высший орган, и даже разрабатывал соответствующий проект. Этот орган, своего рода — Министерство колоний, должен был, по мысли Романова, объединять руководство всеми отраслями колонизационного дела в регионе, опираясь на данные всестороннего исследования колонизационного потенциала Дальнего Востока, для чего следовало послать туда особую экспедицию. Пока Романов находился в дальневосточной командировке, его мечта сбылась — 27 октября 1909 г. Николай II учредил под председательством П. А. Столыпина Комитет по заселению Дальнего Востока и под руководством томского губернатора Н. Л. Гондатти — Амурскую экспедицию. В связи с этим Романов был отозван из дальневосточной командировки и 15 января 1910 г. возвратился в Петербург. Более того, 22 февраля того же года его назначили чиновником особых поручений 5-го кл. при ГУЗиЗ, а 9 марта, по соглашению главноуправляющего землеустройством и земледелием А. В. Кривошеина с П. А. Столыпиным, Романову поручили исполнять обязанности уполномоченного ГУЗиЗ и управляющего делами (начальника Канцелярии) Амурской экспедиции, командированной «по Высочайшему повелению». Таким образом, Романов стал правой рукой Гондатти в этом важном деле.

Амурская экспедиция, насчитывавшая более ста человек, состояла из уполномоченных заинтересованных ведомств и ученых специалистов по агрономическим, геологическим, гидротехническим, дорожным, лесным, почвенно-ботаническим и статистическим исследованиям. Современные историки Амурской экспедиции пишут о «надлежащей организации работы специалистов различных отраслей знаний» и «высокой квалификации этих специалистов»[18]. Первоначально цель Амурской экспедиции состояла в изучении колонизационного потенциала только района Амурской железной дороги и в подготовке предложений по наилучшей постановке колонизационного дела именно в данном районе, однако в ходе экспедиции ее цель была скорректирована в смысле расширения и позднее подразумевала составление плана колонизации всего русского Дальнего Востока. Амурская экспедиция работала в течение 1910–1912 гг., однако Романов время от времени возвращался в Петербург с очередными итогами деятельности экспедиции. В связи с его возвращением в столицу 7 февраля 1911 г. чиновник МВД С. Н. Палеолог вспоминал: «В Петербург вернулась с В. Ф. Романовым Амурская экспедиция, посланная Столыпиным для исследования всех сторон жизни Дальнего Востока»[19]. Заслуги Романова его начальство оценило по достоинству: 28 марта 1911 г. его произвели за выслугу в статские советники (чин 5-го кл.) со старшинством с 31 января. Для Амурской экспедиции Романов оказался незаменимым человеком, и в феврале 1911 г. Н. Л. Гондатти, теперь уже — приамурский генерал-губернатор, телеграфировал А. В. Кривошеину: «Очень прошу оставить управляющим делами экспедиции Романова, который был очень полезен»[20]. П. А. Столыпин, как председатель Комитета по заселению Дальнего Востока, согласился с Гондатти и 27 марта предложил А. В. Кривошеину продлить полномочия его подчиненного[21]. В результате 26 апреля 1911 г. Романову было поручено продолжать исполнение обязанностей начальника Канцелярии Амурской экспедиции вследствие ее продления с 1 марта. Между тем заслуженные награды сыпались на Романова почти как из рога изобилия: 30 июля 1911 г. за Амурскую экспедицию он удостоился «Высочайшего благоволения», 25 марта 1912 г. — награжден орденом Св. Анны 2-й ст. Покровительство со стороны начальства не превратило Романова в оппортуниста, свидетельством чего является его, написанное 17 октября 1911 г. в критическом духе, письмо-доклад начальнику Переселенческого управления Г. В. Глинке[22]. В составе Амурской экспедиции Романов возвратился в Петербург 1 мая 1912 г.

Современные историки дают самую высокую оценку итогам деятельности Амурской экспедиции, которой «удалось дать квалифицированные ответы на вопросы, поставленные Комитетом Дальнего Востока о колонизационной ценности района Амурской железной дороги»[23]. Более того, от экспедиции «правительство и местная власть получили не только вполне объективную оценку состояния экономики региона, но и оценку социальных и экономических последствий строительства Амурской железной дороги»[24]. Многотомные труды Амурской экспедиции стараниями В. Ф. Романова были весьма оперативно подготовлены к публикации и изданы в 1911–1913 гг.[25] Характеризуя труды экспедиции, исследователи отмечают: «В силу высокой квалификации, профессиональной и личной добросовестности авторов, входящие в эту серию работы и сегодня могут по праву считаться эталонами качества для исследований в соответствующих областях дальневосточного регионоведения»[26]. Сам Романов, совместно с Н. Л. Гондатти, составил «Общий отчет» Амурской экспедиции, в котором описаны ее цели, задачи и методы, организация работ экспедиции и их предварительные результаты[27]. Лично Романов написал на основе «Общего отчета» «Свод первоочередных мер»[28] — о ни стал планом правительственной политики на Дальнем Востоке в последующие годы. Отчет и Свод свидетельствует о том, что «мы, — подчеркивают А. Н. Демьяненко и Л. А. Дятлова, — имеем перед собой, возможно, один из первых в отечественной истории план колонизации мегарегиона. Причем речь идет о разработке того, что сейчас стало модным называть региональной стратегией»[29]. Романов также написал работу, посвященную конкретному экономическому району, а именно — Николаевскому району Приморской области[30]. По мнению А. Н. Демьяненко и Л. А. Дятлова, «исследование это может быть отнесено к одному из первых, в рамках которого широко использовались качественные методы социологического исследования». Заключавший работу Романова колонизационный план, «Свод мероприятий по колонизации Николаевского района Приморской области», те же исследователи рассматривают «как вполне логически выстроенную концепцию развития экономики региона, скажем — мезоуровня», концепцию, нацеленную «на создание общих условий, которые мы бы сейчас назвали инфраструктурным обеспечением территории»[31]. Труды Амурской экспедиции не остались втуне. «Огромные и солидные материалы этой экспедиции, — вспоминал С. Н. Палеолог, — были положены в основание ближайших намеченных реформ для оживления богатейшей окраины»[32]. Более того, по наблюдениям А. В. Ремнева, деятельность Амурской экспедиции связана «с последующим хозяйственным освоением российского Дальнего Востока», «в том числе и в Советский период»[33]. Оно и неудивительно: если царская власть и ее бюрократия, констатируют современные исследователи, «нашла в себе политическую волю, силы и средства для осуществления подобного научного проекта», то «ни советское „общенародное“, ни современное „демократическое“ и „социальное“ государства оказались на это неспособными»[34]. На примере Амурской экспедиции хорошо видно, кто же в истории России XX в. не на словах, а на деле оказался самым эффективным менеджером! Учитывая, что степень эффективности менеджмента определяется достижением наибольшего результата не любой ценой, а с наименьшими издержками…

В 1912 г. произошли события, сильно повлиявшие не только на чиновничью карьеру Романова, но и на его личную жизнь. Б. Е. Иваницкий, покровитель и старший друг Романова, 1 января 1912 г. ушел с поста товарища главноуправляющего землеустройством и земледелием, будучи назначен членом Государственного совета. А 9 сентября 1912 г. Романов в 38 лет женился в Киеве на потомственной дворянке девице Екатерине Дмитриевне Ганзен, 19 лет от роду. Впрочем, работа для Романова продолжала оставаться главным, и, насколько известно, детей от юной супруги он не имел. После ухода Иваницкого Романову оставалось надеяться на поддержку Н. Л. Гондатти, который 7 февраля 1913 г., приехав из Владивостока в Петербурге, возглавил Особое межведомственное совещание по делам Дальнего Востока. С 20 марта по 1 мая 1913 г. Романов заведовал делопроизводством этого совещания. В письме А. В. Кривошеину Гондатти сообщал о Романове, что он «блестяще, как и всегда, выполнял возлагаемые мною на него поручения, связанные с указанным совещанием», и ходатайствовал о «личной» награде[35]. Однако 31 августа 1913 г. Романов был награжден только светло-бронзовой медалью в память 300-летия Дома Романовых, орден же Св. Владимира 4-й ст. получил лишь 6 апреля 1914 г. Карьера способного и темпераментного чиновника стала замедляться: 5 июня 1913 г. Романова назначили ревизором по межеванию и поземельному устройству поселенцев, но не Дальнего Востока, а четырех сибирских губерний (с 15 мая). Да, 2 августа 1913 г. Романову поручили заведовать делопроизводством по вопросам, подведомственным Канцелярии Комитета по заселению Дальнего Востока. Соответствующий приказ Г. В. Глинки гласил: «Все проекты представлений в высшие государственные учреждения и исполнительных бумаг, заключающих в себе принципиальное разрешение по делам, касающимся землеустройства Азиатской России и дальневосточных вопросов, должны быть предварительно, до преставления их делопроизводителями к надлежащей подписи, просматриваться статским советником Романовым»[36]. Однако после гибели П. А. Столыпина Комитет по заселению Дальнего Востока почти не работал. Конечно, 30 октября 1913 г. Романову поручили заведование в Переселенческом управлении поземельно-устроительными работами и делами общего характера по дальневосточным вопросам, однако это поручение и в самом деле имело слишком общий характер.

Обиженному чиновнику оставалось довольствоваться представлением ГУЗиЗ в разного рода межведомственных совещаниях: с 18 марта 1913 г. — в Особой комиссии по рассмотрению условий предоставления графу А. Г. фон Кейзерлингу содержания рейсов между портами Тихого океана в 1914 г. и проекта кондиций содержания этих рейсов после 1 января 1915 г., с 25 июня 1913 г. — в Особом совещании под председательством управляющего Учебным отделом Министерства торговли и промышленности А. Е. Лагорио для обсуждения проекта преобразования Практической восточной академии, учрежденной Императорским Обществом востоковедения, и с 19 ноября 1913 г. — в Межведомственном совещании по делу об учреждении «Сибирско-Монгольского торгово-промышленного акционерного общества». Будучи назначенным 27 января 1914 г. чиновником особых поручений 5-го кл. при главноуправляющем землеустройством и земледелием, Романов ушел из Переселенческого управления и стал исполнять обязанности помощника начальника (вице-директора) другого подразделения ГУЗиЗ — Отдела земельных улучшений, который возглавлялся князем В. И. Масальским. Впрочем, на 1914 г. Романов хорошо зарабатывал, получая 4000 руб. в год (в том числе 1500 руб. — жалования, 1500 руб. — столовых и 1000 руб. — квартирных).

В опубликованном в 1914 г. фундаментальном ведомственном издании «Азиатская Россия» Романов подвел итог своей деятельности как одного из руководителей колонизации Дальнего Востока, написав о нем особый раздел[37]. «Для нас, — отмечал Романов, — обширные Дальневосточные области представляют первостепенное государственное значение, в особенности потому, что Россия — государство континентальное, с береговой полосой, примыкающей к морям или закрытым, или замерзающим». Всего с 1901 по 1914 г. в Приамурье были поселены 230 200 человек, т. е. в 2,5 раза больше, чем за весь период с 1861 г., когда произошло окончательное присоединение Приамурья к Российской империи, причем к 1914 г. Приамурье могло принять еще свыше 1 млн землепашцев. С 1911 по 1913 г., в результате мер, нацеленных на замену желтого труда русским на Дальнем Востоке туда переехали, на тех же и даже более льготных условиях, что и крестьяне, 150 000 русских рабочих. В результате буквально за считанные года в Амурской области возникли свыше 20 поселков городского типа, которые стали городами еще до революции 1917 г. (например — Алексеевск и Бурея) либо после нее[38]. Естественно, что советская власть все эти потрясающие успехи старорежимного чиновничества приписала исключительно себе, хотя в действительности в данном случае, как и во многих других (с тем же Днепрогэсом), она лишь побиралась крохами с барского стола старого порядка…

В июле 1914 г., с началом Первой мировой войны, карьера Романова сделала крутой поворот — и опять по вине его покровителя Б. Е. Иваницкого, который был назначен председателем Комитета Российского общества Красного Креста на Юго-Западном фронте со штаб-квартирой в Киеве. Иваницкий призвал Романова к себе на пост своего товарища (заместителя). Ю. И. Лодыженскому, начальнику Киевского лазарета Красного Креста имени великого князя Михаила Александровича, Романов, как помощник Иваницкого, запомнился в 1915 г. «чрезвычайно дельным и корректным». Это был, отмечал Лодыженский, «человек неизменно очень тактичный и сдержанный (в противоположность своему начальнику сенатору Иваницкому)». К 1917 г. Романов в глазах Лодыженского принадлежал уже к числу тех деятелей, которые характеризовались им как «выдающиеся работники Красного Креста с общепризнанным авторитетом». После Февральской революции, благодаря тому что Алексей Федорович Романов являлся членом Президиума Чрезвычайной следственном комиссии Временного правительства, Владимир Федорович имел возможность одним из первых ознакомиться с результатами расследования деятельности экс-императора Николая II и императорского правительства. Такие честные члены комиссии, как А. Ф. Романов и В. М. Руднев, должны были признать, что Николай II и представители верхушки старорежимного чиновничества каких-либо преступлений, в том числе и уголовных, не совершали[39]. Тем не менее Временное правительство продолжало держать под арестом царскую семью и некоторых сановников, утаивая от широкой общественности правду, которая могла роковым образом отразиться на легитимности нового режима.

Пребывание В. Ф. Романова на посту одного из руководителей РОКК, да еще в Киеве, стало, пожалуй, самым драматическим периодом его жизни, если принять во внимание, что в условиях революции 1917 г. и Гражданской войны с марта 1917 по июнь 1920 г., за тридцать девять месяцев, власть в городе менялась пятнадцать (!) раз[40]. Все это время, до декабря 1918 г., Романов оставался на своем красно-крестном посту, одновременно, после прихода к власти 29 апреля 1918 г. гетмана П. П. Скоропадского, занимая должность товарища державного секретаря, ведавшего делопроизводством Совета министров, а затем — сенатора Державного Сената Украинской державы.

Идя на службу к гетману, Романову не надо было кривить душой и изменять России, поскольку хотя Скоропадский и опирался на германо-австрийские войска, но сами эти войска пришли в Малороссию по приглашению не гетмана, а его предшественницы, социалистической Украинской центральной рады. «Великороссы и наши украинцы, — излагал Скоропадский собственное кредо, — создали общими усилиями русскую науку, русскую литературу, музыку и художество, и отказываться от этого своего высокого и хорошего для того, чтобы взять то убожество, которое нам, украинцам, так наивно любезно предлагают галичане, просто смешно и немыслимо. Нельзя упрекнуть Шевченко, что он не любил Украины, но пусть мне галичане или кто-нибудь из наших украинских шовинистов скажет по совести, что, если бы он был теперь жив, отказался бы от русской культуры, от Пушкина, Гоголя и тому подобных и признал бы лишь галицийскую культуру; несомненно, что он, ни минуты не задумываясь, сказал бы, что он никогда от русской культуры отказаться не может и не желает, чтобы украинцы от нее отказались. Но одновременно с этим он бы работал над развитием своей собственной, украинской, если бы условия давали бы ему возможность это делать. Насколько я считаю необходимым, чтобы дети дома и в школе говорили на том же самом языке, на котором мать их учила, знали бы подробно историю своей Украины, ее географию, насколько я полагаю необходимым, чтобы украинцы работали над созданием своей собственной культуры, настолько же я считаю бессмысленным и гибельным для Украины оторваться от России, особенно в культурном отношении. При существовании у нас и свободном развитии русской и украинской культуры мы можем расцвести, если же мы теперь откажемся от первой культуры, мы будем лишь подстилкой для других наций и никогда ничего великого создать не сумеем»[41]. Понятно, что Романов мог бы подписаться под каждым словом из приведенной цитаты.

После падения гетманата, с декабря 1918 по август 1919 г., Романов жил в Киеве на подпольном положении, не только в прямом, но и в переносном, точнее — экзистенциальном, смысле, пережив все ужасы петлюровского и большевистского террора. Седьмая, последняя, глава его воспоминаний, посвященная в том числе и этому периоду, своего рода новое издание «Записок из подполья» Ф. М. Достоевского, поражает тонкостью самоанализа и соотносится, по части описания террора, с другими источниками[42], хотя, конечно, не лишена антисемитских мотивов. Объясняя, почему нельзя считать антисемитскими фразы, которые могли показаться таковыми и которые в январе 1919 г. делегация евреев услышала от председателя Украинской директории В. К. Винниченко по поводу массовых избиений еврейского населения шомполами, А. Д. Марголин писал: «Вообще, каждого человека надо брать целиком, когда его судят. Нельзя по одной неосторожной фразе составлять суждение. Надо всегда учитывать и обстановку, и момент, когда эта фраза произносится. Участие еврейства в большевистском движении вывело из состояния душевного равновесия и трезвого, справедливо-объективного отношения к этому вопросу весьма многих испытанных борцов за права и свободу того же еврейского народа»[43]. В подтверждение своего вывода Марголин сослался на антисемитские пассажи из воспоминаний В. Д. Набокова[44] и Н. П. Карабчевского[45]. «И если Карабчевские и даже Набоковы, — отмечал Марголин, — могли настолько утерять правильное понимание и оценку всего происходящего и чувство меры и справедливости, если из-под их пера появились такие нелепые обвинения (Карабчевский) или такие неудачные выражения (Набоков), то нельзя в таком случае быть очень строгим к неосторожным словам, которые вырвались у Винниченко в самом начале, когда вопрос об участии евреев в большевизме еще не был и не мог еще быть основательно изучен и продуман»[46]. Если нельзя быть «очень строгим к неосторожным словам» лидеров Украинской директории, при благосклонном попустительстве которой с декабря 1918 по декабрь 1919 г. произошли 439 еврейских погромов, когда погибли 16 706 человек[47], то тем более не приходится говорить о строгости по отношению к повествованию Романова, не являвшегося антисемитом и принципиально осуждавшего еврейские погромы.

После прочтения воспоминаний старорежимного чиновника нельзя не признать истинности слов П. Б. Струве. Указав на то, что «обычное ходячее объяснение той катастрофы, которая именуется и впредь будет, вероятно, именоваться русской революцией», заключается, помимо прочего, в ссылке «на „режим“ („старый порядок“ и т. п.)», в августе 1918 г. он писал: «Между тем один из замечательнейших и по практически-политической, и по теоретически-социологической поучительности и значительности уроков русской революции представляет открытие, в какой мере „режим“ низвергнутой монархии, с одной стороны, был технически удовлетворителен, с другой — в какой мере самые недостатки этого режима коренились не в порядках и учреждениях, не в „бюрократии“, „полиции“, „самодержавии“, как гласили общепринятые объяснения, а в нравах народа или всей общественной среды, которые отчасти в известных границах даже сдерживались именно порядками и учреждениям. Революция, низвергшая „режим“, оголила и разнуздала гоголевскую Русь, обрядив ее в красный колпак, и Советская власть есть, по существу, николаевский городничий, возведенный в верховную власть великого государства. В революционную эпоху Хлестаков как бытовой символ из коллежского регистратора получил производство в особу первого класса, и „Ревизор“ из комедии провинциальных нравов превратился в трагедию государственности. Гоголевско-щедринское обличие Великой русской революции есть непререкаемый исторический факт»[48].

В марте 1920 г. В. Ф. Романов эмигрировал из России в Югославию, где стал правительственным уполномоченным по устройству русских беженцев, председателем Белградского отдела и членом Окружного совета Русской беженской организации в этой гостеприимной стране[49]. Свои воспоминания он написал в 1922 г. Скончался Владимир Федорович от грудной жабы 26 апреля 1929 г. в Белграде в Топчидерской здравнице имени баронессы О. М. Врангель. Его прах покоится на Новом кладбище Белграда[50]. Жизненный путь старорежимного чиновника закончился. Но жизнь его воспоминаний, как читаемого текста, только начинается…

Считаю своим долгом выразить искреннюю благодарность А. В. Дыдычкину и Н. С. Петросян, которые более десяти лет назад абсолютно безвозмездно, в свободное от основной работы время, создали электронный вариант воспоминаний В. Ф. Романова, рецензентам И. В. Лукоянову и А. С. Пученкову и коллегам по Отделу Новой истории России СПбИИ РАН, высказавшим на его заседании ценные замечания при обсуждении подготовленной к изданию рукописи воспоминаний, и членам Ученого совета СПбИИ РАН, утвердившего рукопись воспоминаний к печати.

Шилов Д. Н. Археографический экскурс

Мемуары Владимира Федоровича Романова «Старорежимный чиновник (из личных воспоминаний от школы до эмиграции, 1874–1920 гг.)» представляют собой машинопись с авторской правкой (477 листов). В настоящее время они находятся в Государственном архиве Российской Федерации (Ф. Р-5881 «Коллекция отдельных документов и мемуаров эмигрантов». Оп. 2. Д. 598).

Данный документ попал в ЦГАОР СССР[51] после окончания Второй мировой войны в числе документов, принадлежащих Русскому зарубежному архиву в Праге.

Русский зарубежный архив в Праге начал формироваться еще в 1923 г. из личных документов белоэмигрантов. В нем собирались и хранились документы и печатные издания, присылаемые русскими беженцами из всех стран (в том числе и из СССР). В итоге Пражский архив стал культурным институтом мирового значения благодаря усилиям многих тысяч наших соотечественников, политике Чехословацкого правительства, которое в 1921 г. начало проводить «Русскую акцию» — программу помощи русским эмигрантам, а также международным организациям и меценатам. При этом основная поддержка оказывалась не политическим, а научным и культурным деятелям, что предопределило превращение Праги в «русский Оксфорд»[52]. Большинство русских эмигрантов воспринимало Прагу как научную столицу Зарубежной России.

Сюда в начале 1930-х гг. поступили материалы из Белграда (Югославия) от В. Ф. Романова[53]. В 1945 г. большая часть собраний бывшего отдела документов РЗИА была «передана в дар» СССР, где эти материалы долгие годы находились в режиме секретного хранения. О размере переданного архива говорит тот факт, что для его транспортировки потребовалось 680 больших ящиков, переправляемых в девяти железнодорожных вагонах[54]. Так был сформирован фонд Р-5881 с целью создания коллекции документов, основу которой составляют автобиографии и воспоминания известных политических, общественных, военных деятелей, деятелей культуры и науки эмиграции. Здесь в 1978 г. в состав коллекции были включены малообъемные личные фонды, документы которых вошли во вторую опись фонда 5881 («Коллекция отдельных документов белоэмигрантов (1893–1939 гг.»). Среди них оказались и мемуары В. Ф. Романова. Сюда было включено 388 фондов (объемом не более 10–12 единиц хранения), существовавших ранее самостоятельно. В 1995 г. в состав коллекции была включена 3-я опись, состоящая из переданных в 1965 г. в Отдел хранения документов по истории Российской империи ЦГАОР СССР.

В настоящее время источник имеет жесткий переплет бордового цвета, на лицевой стороне корешка указание номера фонда, описи, дела: «Р–5881–2–598». Повторяется два раза: вверху и внизу. С обратной стороны переплета лист использования документов, в котором значится 8 фамилий с начала 1980-х гг.

Титульный лист, сразу после обложки, — неплотная шероховатая бумага розовато-бордового цвета. Если посмотреть на просвет — видны по всей поверхности водяные знаки округлой формы, напоминающие чешуйки. Вверху в центре написано чернилами: «Романов В. Ф.». В центре титульного листа также написано от руки чернилами: «Романов В. Ф. Старорежимный чиновник. (Из личных воспоминаний от школы до эмиграции, 1874–1920 гг.). Машинописный экземпляр». В правом нижнем углу также чернилами проставлена дата — «1922». В нижнем левом углу титульного листа, с некоторым смещением к центру — стоят три печати архива.

Первая снизу: Центральный государственный архив Октябрьской революции. Ф. № 6384. Оп. № 1, ед. хр. № 3. Вторая: Центральный государственный архив Октябрьской революции. Ф. № 5881. Оп. № 1, ед. хр. № 580. Третья: Центральный государственный архив Октябрьской революции, высших органов государственной власти и государственного управления СССР. Ф. № 5881. Оп. № 2, ед. хр. № 598.

После титульного листа — оглавление. На оглавлении в верхнем левом углу печать: Русский заграничный архив, Прага № 8123 и дубликат — по-чешски. Такая же печать присутствует на листах 171 и 292 документа. Вверху листа с оглавлением красным карандашом выведена цифра «13» (неразборчиво написана единица), далее, скорее всего, номер ед. хр. — «№ 580», в правом верхнем углу — цифра 1, которая начинает отсчет листов. Оглавление занимает первые четыре листа.

После оглавления идет лист 5, с надписью от руки чернилами на французском и печатью внизу, датированный 21 марта (mars) 1931 г., Франция. Бумага достаточно плотная.

Лист 6 представляет собой напечатанный на машинке текст по-французски, датированный от руки 25 марта (mars) 1931 г. Бумага средней плотности, стандартная. В подписи угадывается фамилия «Романов» и имя. Возможно — «Алексей» или «Александр».

Лист 7 — письмо некоему Виктору Николаевичу от 2 апреля 1931 г. Бумага клетчатая, плотная.

Мемуары набраны на печатной машинке. Судя по тому, что иногда — неразборчиво, это может оказаться второй или даже третий экземпляр. Некоторые слова и буквы вбиты четко, явно — последующая правка и редактура. Начало глав напечатано не с новой страницы, в то время как начало частей — с новой. В правом верхнем углу дана нумерация красным карандашом. Начиная с 11 листа нумерация в правом верхнем углу идет простым, серым карандашом.

Мемуары напечатаны с одной стороны, на разного типа бумаге. Оглавление мемуаров, а также листы 307–321 и 335–477 — на тонких листах, похожих на кальку. Листы 322–334 напечатаны на листах типа кальки, но матовых, темноватых и шершавых, худшего качества, чем все предыдущие. Существует вставка — страница «254 а» (лист 265), текст на которой напечатан на боле плотной и глянцевой бумаге. Все остальные листы напечатаны на стандартной бумаге средней плотности, довольно хорошего качества. Ширина листа несколько отличается от стандартного А4 (короче примерно на 1 см), длина — на 5 см больше.

В тексте употребляются i, яти. Иногда отдельные буквы вписаны от руки. Иногда есть вставки на полях, карандашом от руки (лист 46). Иногда машинописные буквы перечеркнуты и исправления внесены карандашом (лист 82). Иногда добавлены машинописные слова (последующая вставка), над строчкой (листы 139, 164, 219 и др.) или строчки вымараны (замазаны) и поверх написанного — новая, более четкая надпись машинкой (листы 144, 159 и др.).

Существует машинописная нумерация вверху в центре. Начинается с цифры «2», т. к. на первой — начало первой части. Данная нумерация соответствует 12-му листу, обозначенному карандашом. Иногда машинописная нумерация пропущена и номер страницы вписан карандашом от руки (лист 74). Вставки по-французски вписаны чернилами от руки (листы 76, 201, 210, 225, 447 и др.)

На листе 441 — пятна от какого-то напитка, предположительно — кофе. Большой след от кружки и несколько капель. Последние 6–7 листов — с заломами, помяты. Края листов в некоторых местах потрепаны, однако общее состояние документа — удовлетворительное.

Отрывок из воспоминаний В. Ф. Романова, посвященный Амурской экспедиции 1910–1912 гг., был опубликован д. и. н. К. А. Соловьевым в сборнике мемуаров о П. А. Столыпине[55].

Старорежимный чиновник (из личных воспоминаний от школы до эмиграции. 1874–1920 гг.)

Памяти дорогих друзей и сослуживцев, погибших во время смуты.

Предисловие

Чем более «углублялась русская революция», тем более нам — представителям «старого режима» становилась дороже, во всех мелочах, прежняя «Царская» Россия.

Излюбленным нашим занятием, в особенности вне родины, стало — вспоминать, рассказывать о прошлом, сопоставлять, сравнивать мирное время с пережитой и переживаемой смутой, а также — свое с чужим.

Из таких моих рассказов-воспоминаний составились настоящие записки, которым я дал название «Старорежимный чиновник», как принято теперь называть тех, кто служил во время Империи.

Так как я по своему воспитанию, образованию, служебным занятиям и знакомствам, наконец, даже по первоначально легкомысленному отношению к революционным событиям представляю из себя среднего, а следовательно, вполне типичного русского интеллигента-чиновника эпохи царя Николая II, то, мне кажется, мои личные, частью служебные, частью просто обывательские воспоминания могут дать будущему историку или романисту хотя и скромный, но не лишенный значения материал для характеристики качеств и быта русского служилого класса этой, величайшей в истории России, эпохи.

Современному же русскому обществу мои воспоминания напомнят о тех положительных качествах нашего царского чиновничества, которые несправедливо и предвзято замалчивались нашей литературой и прессой и ценность которых неизменна при всяком государственном строе.

Эти качества: любовь к человеку и сознательно-добросовестное исполнение принятых на себя обязанностей — особенно ценны теперь, когда на смену им пришли завистливая злоба, вспоенная началами классовой борьбы, и личная нажива, для которой все дозволено атеистическим миросозерцанием марксизма.

Вскрываемые мною недостатки русского чиновника, общие для большинства средней русской интеллигенции, не таковы, чтобы умалить достоинства. Недостатки эти: в отсутствии национальной школы с односторонним преобладанием в нашем воспитании мягких гуманитарных начал в ущерб холодному опыту и в неумении работать размеренно, без излишней впечатлительности, дисциплинированно, одним словом — по-немецки.

Устранить эти недостатки было бы, во всяком случае, легче, чем вновь обресть утерянные с 1917 года достоинства.

В. Романов

Часть I. Воспитание и образование

Глава 1. Дома и в гимназии (1874–1893 годы)

Влияние бабушки и матери. Избалованность и мечтательность; беспорядочное чтение. Малорусский театральный кружок. Разлука с семьей и пансион Киевской 1-й гимназии; пребывание в ней с 1883 по 1893 год. Недостатки преподавания; формализм. Охлаждение к церкви; увлечение утопическими идеалами; безнравственные влияния. Речной спорт; друзья юности; культурно-национальное влияние киевских театров; опера Прянишникова и драма Соловцева. Наши театральные приключения и партийно-национальная борьба.

Родился я в Киеве 4 марта 1874 года. Этот город, начиная с самого его древнерусского названия, всю жизнь был для меня самым любимым и красивым городом в мире. Точно так же на всю жизнь сохранил я пристрастие к сосне, березе, пескам, болоту, груздям и рыжикам, дикой малине у лесных колодцев, т. к. такова скромная, но для меня родная природа Радомысльского уезда, Киевской губ[ернии], в котором находилось имение моей матери Гладышево, верстах в двадцати от городка Чернобыля на р[еке] Припяти, в этом имении прошли лучшие годы моего детства. На всю жизнь осталась у меня и любовь к степям Бессарабии, тоже потому, что в уездном городе Бендерах, где служил в акцизе^1 мой отец, я провел несколько счастливых лет детства.

Главным источником моего детского счастья была моя бабушка Надежда Ивановна Волжина, с которой я в детстве почти не разлучался, а затем всю жизнь был в самых близких дружеских отношениях. Своими основными достоинствами и недостатками я главным образом обязан ей. Это была женщина, воспитанная еще в обстановке крепостного права, некогда с большими средствами, властная, очень много, но без всякого разбора и системы читавшая, представлявшая из себя как бы живой энциклопедический словарь; она не была счастлива в браке, несмотря на высокую образованность ее мужа; долго была духовно одинока и всю силу любви, весь смысл жизни вложила в меня, как старшего ее внука; она очень любила и брата моего и сестру, но все-таки обстоятельства так сложились, что я был к ней всегда сравнительно ближе других. Я чувствовал с первых сознательных дней моей жизни так сильно эту любовь, так воспринимал ее, как нечто необходимое для моей жизни, что, казалось, иначе и не мог бы жить. Когда мне было года три, я, помню, ходил за бабушкой по пятам, даже стоял часто возле уборной в ожидании ее выхода. Наказываем ею я никогда не был; я ясно инстинктивно сознавал силу моего значения для нее, сознавал, что я ее «любимец», но когда я злоупотреблял таким моим положением и огорчал ее чем-нибудь, высшим наказанием для меня, вероятно, гораздо более сильным, чем какая-нибудь порка, практиковавшаяся в некоторых семьях, было строгое выражение недовольства на лице бабушки, а в особенности признаки слез на ее глазах.

Я не педагог, но чувствую по себе, что любовь — одно из лучших действительных средств воспитания. Первое вполне сознательное чувство, которое проснулось во мне в раннем детстве под влиянием взаимной любви к бабушке — это какое-то особое преклонение перед старостью; я рассуждал чисто эгоистически так, встречаясь с чужими бабушкой или дедушкой: «У них, вероятно, есть тоже внук, такой, как я, которого они любят; значит, их надо любить, помочь им чем-нибудь, чтобы внуку их было хорошо». Из эгоистического чувства постепенно развивалось сознательное желание быть честным, полезным людям вообще. Практическая любовь ко мне бабушки, доставляемые этой любовью жизненные удобства воспитывали мое моральное «я» с несравненно большим успехом, чем ожидавшая меня в будущем холодная прописная мораль различных учителей Закона Божьего, классных наставников и т. п.

На всю жизнь запечатлелись в моей памяти такие два ничтожных мелких случая, повлиявшие на мою душу очень сильно.

Как-то в лесу, в нашем имении в жаркий день мы нашли кусты земляники или черники, я с братом набросились на них с жадностью — было жарко и хотелось пить; бабушка тоже собирала ягоды и затем отдала все их нам; я инстинктивно почувствовал, что ей приятнее видеть наше удовольствие, чем самой полакомиться ягодами; впервые тогда озарила меня мысль о красоте и смысле не чисто личного животного наслаждения; никакая литература, никакие проповеди в будущем так ярко, как этот простенький случай, не вскрывали передо мной значения альтруизма в жизни людей.

Другой случай — бабушка читала нам вслух какой-то старый английский роман. «Мистер Карлтон» (до сих пор помню фамилию героя и его наружность) и его приятель, отправляясь на прогулку в лес с дочерью местного помещика, обещают последней, что они не будут стрелять при ней; шутя, приятель Карлтона, увидя дичь, снимает ружье и прицеливается; Карлтон его останавливает, ссылаясь на данное обещание. Прочтя это место, бабушка остановилась, приподняла очки на лоб и строго сказала нам: «Вот, запомните, дети, когда вырастете — будьте так же честны в исполнении своих обещаний, как мистер Карлтон».

Под влиянием таких мелочей, которые могут для взрослых показаться совершенно ничтожными, и складываются детские души — но для успеха воспитателя нужна именно действительная большая любовь к воспитываемым и к людям вообще.

Читали я и брат без всякого разбор и наблюдения. У нас была большая библиотека; бабушка и мать, скучая в уездном городке — Бендерах, открыли библиотеку для общего платного пользования; обычно выдавала книги и давала советы подписчикам бабушка; впоследствии, лет через двадцать, будучи проездом в Бендерах, я слышал похвалу бабушке от одного местного старожила за эту ее деятельность. Пока бабушка была занята с подписчиками, я и брат вытягивали с полок разные книги и читали их наперегонки; к восьми годам я прочел уже очень много; вслух же бабушка читала нам различные страшные и поучительные романы, едва ли имевшие художественное значение. Историческая хроника Дюма, в особенности «Королева Марго»2, навсегда осталась моей любимой книгой; помню также, что при чтении некоторых мест «Графа Монте-Кристо»3 бабушка сама вытирала слезы на глазах.

Помню еще, что с самого раннего детства лица Пушкина и Лермонтова были для меня чем-то священным; я подолгу, раскрыв первую страницу их произведений, смотрел на их портреты и даже иногда целовал. Кроме художественной литературы, моей любимейшей книгой была и осталась таковой на всю жизнь «Зоология»4 Брема — но, будучи ребенком, я и к зоологии относился с точки зрения художественных настроений, с точки зрения мечты о далеких странах, зверях и птицах, наблюдательность же, настоящее опытное изучение природы от такого чтения во мне не развивались. Бабушкино чтение вообще развивало во мне область чувства, будило инстинкты героизма и душевной красоты, но не давало знаний, если не считать многих, но весьма отрывочных исторических и отчасти географических сведений. Это и программа классической гимназии, в которую я был определен в Киеве, предопределили мою судьбу и мои качества как человека, наряду с серьезной работой любившего всегда различные приключения, личную свободу, оригинальных людей, нелегко поддававшегося внешней дисциплине и более всего пригодного не к повседневной практической, а скорее теоретической кабинетной работе.

Романтическое, а не реальное настроение мое особенно ярко сказалось в любимой моей детской игре с братом: один из нас садился на качель, другой, бегая, раскачивал ее и называл себя именем какого-либо животного из сказки; напр[имер], я спрашиваю, кто пришел меня качать; брат отвечает: «Лисичка»; затем появлялся «медведь», «петушок» и т. д.; и вот наступал день, момент печали, какое-то инстинктивное угадывание преходящести всего земного и следующей за ним вечности; задавался вопрос: «Лисичка, ты еще придешь когда-нибудь?» Ответ: «Нет, никогда; это в последний раз я качаю тебя». Я помню, как после такого ответа сжималось сердце, делалось грустно, каждая секунда, проводимая с «лисичкой», казалась дорогой, и, наконец, — «лисичка, прощай, прощай навсегда». По правилам нашей игры попрощавшийся зверь не мог никогда уже более называться нами. Последнее «прощай» и затем — большая мировая печаль.

Из детского периода моей жизни в г. Бендерах особенно ярким событием является посещение мною впервые театра, произведшее на меня, конечно, потрясающее впечатление. Кружок местных любителей, преимущественно офицеров и их жен, поставил «Наталку-Полтавку»5; главные роли исполнялись М. К. Хлыстовой (Наталка), моей матерью (мать) и братьями Тобилевичами; кружок этот по приглашению знаменитого Кропивницкого впоследствии преобразовался в профессиональную труппу; в нее не пошла только моя мать, несмотря не все ее стремление на сцену (у нее был прекрасный голос и большие артистические способности), т[ак] к[ак] этого не пожелал, кажется, мой отец. Кружок дал мощное развитие малорусской драме; он состоял из первоклассных талантов: М. К. Хлыстова, рожд[енная] Адасовская, двоюродная сестра моей матери, прославилась под фамилией Заньковецкой (взятой от названия ее хутора «Заньки»), братья Тобилевичи на сцене приняли фамилии Садовского, Саксаганского и Карпенко-Карого, сделавшиеся гордостью малорусской сцены.

Моя мать, помимо сценических и вокальных способностей, в украинских кругах приобрела имя как поэтесса («Одарка Романова»). Знатоки языка весьма ценили всегда ее чистый, без галицийской полонизации и немецкого производства недостающих слов, язык Черниговщины и Полтавщины, а также ее удивительно музыкальный стих. Думаю, что в украинской литературе некоторые из ее стихотворений будут всегда помещаться в школьных хрестоматиях, в качестве образцовых, а народные легенды (напр[имер], «Сватанье мороза») в звучных стихах сохранятся в народе в обработанном их виде. Мать сравнительно с бабушкой меньше занималась нами, но влияние ее на нас тоже было исключительно «романтического», а не реально-материалистического порядка, она привила нам с ранних лет любовь к поэзии и музыке. К чести ее надо отнести, что в ней не было гадкого украинского фанатизма; Пушкина, а не Шевченко, прежде всего она научила нас любить, а от Пушкина — вся моя неискоренимая никакими событиями любовь к России вообще, а не к какой-либо отдельной ее части. По словам матери, первая фраза, которую она от меня услышала после долгой разлуки (я жил с бабушкой под Киевом), была сказана мною по-украински. Мать поздоровалась со мною и сразу за что-то сделала мне какое-то замечание; я обиделся, т[ак] к[ак] никаких замечаний не выносил вообще, и сердито ей заявил: «А я тоби горобчика не спиймаю». Курьезно, что я за всю вообще жизнь не поймал ни одного воробья; значит, уже в три года у меня развилось какое-то самомнение, в стиле «Трех мушкетеров» Дюма^6, ни на чем не основанная «спесь», как впоследствии прозвала меня одна девочка.

И вот, несмотря на то, что украинский язык, в сущности, был для меня родным, я почти без акцента владел русским языком, очень всегда его любил и тонко понимал; никогда не пришло бы мне в голову заговорить на киевском волапюке^7 «я скучаю за тобой» и т. п. Будучи взрослым, живя преимущественно в Петербурге, я, к сожалению, забыл малорусский язык, хотя все, конечно, понимал на нем, напр[имер], посещая малорусскую драму. Я говорю «к сожалению», т[ак] к[ак], по моему убеждению, музыкальная малорусская речь если и не может и не должна являться конкурентом великого русского языка, то во всяком случае имеет все права гражданства, при сравнении, напр[имер], с южнославянскими наречиями, в особенности для красочного изображения народного быта.

От матери, которая юные годы провела в консерватории в Москве^8, я впервые услышал о Чайковском и московском его ученике Сергее Танееве; тогда только что появился «Евгений Онегин»9, мама с бабушкой играли в четыре руки, я ничего не понимал, но уважал Чайковского, как учителя матери; по ее рассказам он рисовался мне изящным, томным молодым человеком, с женственными задумчивыми серыми глазами, нюхающим постоянно в классе какую-то соль или духи; Танеев — сверстник матери, был конфузлив, диковат, задумчив; его очень любил Чайковский. Я как бы предчувствовал в детстве, чем, какими лучшими наслаждениями в жизни я буду обязан музыке вообще, а в частности двум названным композиторам, таким близким мне, каким-то как будто родным, по рассказам матери, с ранних детских лет; тогда же фамилия «Глинки» была окружена уже в моих глазах тем же ореолом, как Пушкин. Это все — влияние матери.

Странно, что при всем этом я был в детстве удивительно немузыкален, не имел слуха, впрочем, никогда его и не развил, в смысле возможности что-либо правильно спеть, хотя бы «Чижика», пения терпеть не мог вообще, особенно женского, лет до двенадцати; впоследствии, увлекаясь оперой и симфоническими концертами, прекрасно разбирался в достоинствах капельмейстера, оркестра (слышал фальшь), певцов; быстро, с первого раза часто усваивал красоты сложных произведений, не выносил пошлости (напр[имер], многое из Массене), научился без принуждения играть на рояле, часто слышал от понимающих музыку, что хотя у меня и нет техники, но видны большие музыкальные способности.

Оперы и в этом роде сравнительно доступные вещи я легко всегда играл à livre ouvert[56]. Рояль дал мне очень много в жизни, несмотря на дилетантизм моего исполнения; он заполнял часы моего досуга и усталости, а главное, спас меня от карточной игры.

Итак, детские годы мои прошли под влиянием женщин и искусства. Отношения мои с отцом были всегда проникнуты взаимной любовью, но ближе сошелся я с ним уже в более зрелом возрасте. Он всегда очень любил игру в карты, которые я ненавидел, но за всю жизнь выпил, вероятно, не более двух рюмок водки; вина он не выносил органически. Я в этом отношении не пошел в отца; насколько он ненавидел вино, настолько я увлекался часто спиртными напитками. Я любил их и во вкусовом отношении, и за то приподнятое поэтическое настроение, которое они, при моем уклонении в сторону романтизма, давали мне во время трапез с друзьями.

В 1883 году я был определен в пансион классической Киевской 1-й гимназии, впоследствии по поводу столетия получившей название Императорской Александровской, в память императора Александра I^10. Гимназия эта занимала тогда всю роскошную усадьбу, выходившую на четыре улицы, с огромным садом, окаймленным высокими тополями. Фасад громадного здания гимназии, так называемой николаевской постройки, отличающейся всегда мощной красотой, выходил на одну из красивейших улиц Киева — Бибиковский бульвар^11. Напротив гимназии в восьмидесятых годах был пустырь, частью обработанный под огороды; впоследствии здесь был разбит красивый большой сквер — Николаевский, в центре его с памятником императору Николаю I^12, обращенному лицом к великолепной красной громаде здания университета^13.

Одним словом, и тогда, и теперь — это одно из живописнейших мест Киева.

Бесконечный главный коридор гимназии, полутемный коридор со сводами верхнего этажа, где помещался гардероб пансиона, общие дортуары на 50 человек, выстроенные рядом кровати с одинаковыми на каждой одеялами, комната для занятий с рядом мрачных парт, с двумя всего свечами на каждой для шести учеников, вообще казенный холодный вид всего здания — все это произвело на мои нервы потрясающее впечатление, и я долго тосковал по домашнему уюту и бабушкиным ласкам; как только наступала ночь и вообще там, где меня не могли видеть, — я неистово плакал. Прощаясь с бабушкой, я бодрился, ибо был самолюбив, но как теперь помню то ощущение, когда она меня в воротах громадного сада поцеловала в последний раз, и я внешне бодро зашагал по дорожке сада к группе гимназистов. Это — ощущение перелома в жизни, сознание, что нечто очень хорошее осталось позади и началось что-то неизвестное новое и, может быть, печальное. Второй раз я испытал то же самое по окончании университета^14 и поступлении на службу и — в последний раз, наконец, когда понял, что личная жизнь кончена, т. к. почти все близкие друзья мои уничтожены большевиками, и жить, как прежде, больше не придется^15.

Я знал, что над новичками издеваются и бьют, но настолько не допускал мысли, что меня кто-нибудь мог бы ударить, меня, который был уверен, что я всем должен нравиться (мальчиком я был очень красив и знал это), и который сам хотел всех любить, ибо так мне было внушено бабушкой, что действительно я ни разу не явился в пансионе предметом каких бы то ни было шуток, но сразу стал почти общим любимцем. Тут я впервые понял, что сила — действительно внутри нас.

Я был очень живой и остроумный мальчик, что ставило меня всегда во главе различных игр и шалостей; такое мое положение все более развивало во мне самолюбие и самоуверенность, укрепившиеся во мне на всю жизнь и часто портившие мои отношения с людьми, а главное — в связи с романтическим воспитанием — явившиеся плохой подготовкой к стоическому отношению к жизненным противоречиям.

Во второй год пребывания моего в пансионе моему самолюбию дана была особенно благоприятная почва. Во-первых, я на латинском языке сочинил басню под названием, кажется, «Лисица и волк». Басня эта привела в восторг нашего учителя латинского языка и воспитателя пансиона добрейшего чеха А. О. Поспишиля и читалась массой гимназистов; я решил, что я — будущая литературная знаменитость. Во-вторых: у нас сформировался любительский цирк, дававший свои представления в саду; я получил в нем амплуа клоуна, и каждое мое выступление сопровождалось смехом, овациями, забрасыванием меня конфектами. Это окончательно вскружило мне голову. В цирке был оркестр на гребешках, гимнасты, наездники (гимназист ездил на гимназисте), дрессированные лошади и осел, обязанности которого выполнял именно самый глупый из наших сверстников. Мы все несомненно переживали в цирке подлинные ощущения артистов.

Представления наши закончились инспекторским разгромом цирка; вызвана кара была тем, что мы стянули из пансионского гардероба и, кажется, попортили много казенного добра (одеял, простынь и т. п.); труппа в разгар представления была арестована педелями («дядьки» в пансионе) и приведена в цирковых костюмах под гримом (я напудренный и с красным носом) к инспектору на расправу. Строгий, но добрый и чуткий инспектор К. Н. Воскресенский вызывал нас поочередно, расспрашивая каждого о роли в цирке; рассмеялся, когда явился перед ним «осел»; очевидно, оценил нашу детскую наблюдательность. К высшей мере наказания был присужден директор цирка С-о, который, по слухам, впоследствии действительно поступил в настоящий цирк. «Директору цирка отвести, конечно, отдельный кабинет», — сказал Воскресенский, и С. был посажен в карцер за решетку. Остальные подверглись заключению в классах на свободное от занятий время. Я отсиживал, кажется, с перерывами несколько дней; помню, что наказание мне было продлено за то, что я использовал ящик («пюпитр») парты перед выходом из заточения в качестве уборной.

Справедливость или произвольность, а в особенности глупость наказания инстинктивно верно определяется детьми. Воскресенский понимал хорошо детскую душу и индивидуальность каждого пансионера; потому его строгость не вызывала ни ропота, ни насмешек.

В области различных мер наказания припоминаю следующие наиболее характерные случаи.

Я очень любил есть всегда, в детстве в особенности. Мой аппетит возбуждался даже такими словами сказки: «Петушок, золотой гребешок, масляная головушка». Бабушка всю жизнь вела со мною борьбу, даже тогда, когда я был уже взрослым, по поводу моих излишеств в пище. Дневник мой гимназический пестрит такими записями: «1-го съел три десятка слив, 2-го принимал касторку и не был на уроках» и т. д. Пансионский стол по сравнению с домашним был не только мало вкусен, но и недостаточен; первая половина дня была обставлена в этом отношении еще удовлетворительно: в 7½ ч[асов] или в 8 ч[асов] утра стакан чая с пятикопеечной булкой; в 12 ч[асов] завтрак из одного мясного блюда и в 3 ч[аса] дня обед из трех блюд; после этого перерыв до 7½ ч[асов] вечера, когда полагался только один стакан чая с булкой. К пяти-шести часам вечера большинство начинало ощущать голод, и за чаем особенно хотелось съесть что-нибудь более существенное, чем одна булка. Мы обычно брали за обедом в карманы по несколько кусков черного хлеба с солью, который и съедали, запивая водой, часов в пять вечера. К чаю же можно было покупать на свои деньги кусочек сыра или колбасы, либо стакан молока. Денег на руки нам (малышам) не давалось (они хранились у инспектора), кроме 15 коп[еек] в неделю на мелкие расходы (напр[имер], на зубной порошок, мыло, ибо казенное почти не мылилось и т. п.). На расходы же по буфету в столовой вместо денег выдавалась подписанная инспектором записка на право забора закусок на один рубль, причем буфетчик Антон обязан был следить за тем, чтобы гимназисты не покупали у него слишком много; он исполнял строго и добросовестно это требование, у него приходилось просто вымаливать каждый кусочек колбасы или сыра, за что он прозывался «ярыгой», т[о] е[сть] скупцом. Меня сравнительно Антон-Ярыга баловал, и записка моя на буфет использовалась сравнительно быстро, но тогда К. Н. Воскресенский задерживал на несколько дней выдачу следующей записки, и я усиленно налегал на черный хлеб. В один прекрасный день «директор» цирка показал мне, какого искусства достиг он в подражании подписи Воскресенского и предложил мне за угощение выдать буфетную записку; я, конечно, согласился, ибо ничего предосудительного в этом не видел, знал, что буфетчик за каждую записку, представленную им инспектору, получает расчет из денег, внесенных моей бабушкой на мои мелкие расходы. Очевидно, однако, что инспектор вел учет всех подписываемых им буфетных записок, т[ак] к[ак] проделка наша была скоро обнаружена; С. понес какое-то тяжкое наказание, а впоследствии был исключен из гимназии, я же долго ждал наказания и переживал неприятные дни в этом ожидании; дождался его в такой форме: как-то, встретив меня в коридоре, Воскресенский строго погрозил мне пальцем и сказал: «Обо всем узнает бабушка»; это для меня было хуже карцера, ибо я понял ясно, что сделал что-то очень скверное. Вдумчивый педагог правильно учел мою психологию и нравственное значение для меня бабушки.

Другой случай наказания: я в церкви во время обедни ударил шутя одного пансионера по лицу; меня вызвали в алтарь, где мне было предложено положить сто поклонов; карцер или лишение отпуска за такой проступок были бы для меня тяжелее, но моральное значение наказания было сильное.

Глупому наказанию я подвергся за такой проступок: наловив в саду несколько десятков лягушек, я часть их посадил в ящик парты одного из моих товарищей — вызывавшего постоянные насмешки своей «растяпостью»; когда он сел за занятия и полез в ящик за книгами, лягушки начали выпрыгивать из ящика; это привело «растяпу» в неописуемый и беспомощный ужас. По выяснении виновного, воспитатель заставил меня перенести всех лягушек под «часы» — большие стенные часы в коридоре, под которыми отбывалось наказание провинившимися «стоять на часах»; мне было предложено очертить мелом круг на полу, в пределах этого круга разместить лягушек и сторожить всю ночь, чтобы лягушки не выпрыгивали за пределы круга; я через некоторое время выкинул всех лягушек в окно в сад, а сам ушел спать.

В общем, сидеть в заточении мне приходилось довольно часто.

В гимназии я провел десять лет, начиная с приготовительного класса и включая двухлетнее сидение в пятом классе; три года я был в пансионе, а остальное время «приходящим», т[ак] к[ак] дела родителей моих пошатнулись, они переехали в Киев, имение было продано, и года четыре нам пришлось терпеть сильную материальную нужду включительно до недоедания и холода в квартире по недостатку дров.

В пансионе большинство жило единственной мечтой — надеждой поскорее дождаться праздничных или летних каникул.

Я усердно и радостно вычеркивал на календаре каждый прожитой до Рождественных (sic!) праздников день; ничего я так не любил в то время, как утренние причитания нашего старого дядьки Ивана, по прозванию «ябеды»: «Вставайте, вставайте, Рождество уже на веревке висит», это было в ноябре; в конце месяца Рождество висело уже «на веревочке»; в начале декабря «на ниточке»; а к двадцатым числам декабря «на паутинке»; в день же отпуска «паутинка рвалась», и тут добродушному Ивану не приходилось уже долго будить нас. Появлялась моя бабушка и тетка моего друга с детских лет В. И. Ф-ко, мы раздавали рубли нашим дядькам и весело разъезжались по домам.

Летние каникулы я проводил в нашем имении, а после продажи его — на пригородной даче бабушки у Китаевского монастыря^16.

Здесь обычно я жил и на Рождество, и на Пасху (двухнедельные каникулы).

В Китаеве, о котором я расскажу подробно ниже, особенно любил я Пасхальные каникулы; большего впечатления, чем в старых Китаевских монастырях, Страсти и Пасхальная заутреня никогда нигде на меня не производили, несмотря на скромную обстановку и плохой монашеский хор; старец игумен, старцы иеромонахи, старцы диаконы, каждый по-своему делающие возгласы, оживленные праздником, с которым у каждого в далеком домонастырском прошлом связаны многие дорогие воспоминания, приветливо-радостное обращение их к молящимся со словами «Христос Воскресе!» и поспешный ответ мужиков и баб «Воистину воскресе!», с ударением на последнем слоге, затем возвращение домой лесом уже после ранней обедни, на восходе солнца, когда ночные крики пугачей вокруг монастыря заменяются перекликанием иволг и синиц, затем угощение пасхами, куличами и бабами, в изготовлении которых я и брат любили принимать всегда живое участие, — в се это не может быть никогда забыто.

Каникулы были действительно заслуженным нами отдыхом, т[ак] к[ак] гимназическим занятиям отдавалось в общем очень много времени: от 9 до 2½ ч[асов] дня (пять уроков) и часа два-три домашнего приготовления уроков или, по крайней мере, формального сидения за таковыми. Что же давали нам эти, посвященные непосредственно гимназии, занятия?

Подавляющее большинство моих учителей, когда о них вспоминаешь в перспективе далекого прошлого, были, несомненно, люди весьма порядочные, за скромное вознаграждение добросовестно исполнявшие возложенные на них обязанности, люди большой доброты и сердечности, но самая система преподавания не могла нас увлечь, заставить полюбить науку, а главное, дать нам сознание ее действительной необходимости. Уроки задавались от сих пор до сих пор, чрезвычайно редко урок посвящался какому-либо обобщающему чтению, живому рассказу, который поставил бы в связь разрозненно зазубренные сведения, дал бы из них интересные выводы; обычно весь урок сводился к спрашиванию выученного на сегодня, причем по большей части заранее можно было высчитать, когда дойдет до тебя очередь; уроки поэтому часто учились с пропусками нескольких предыдущих, что еще более лишало смысла и интереса изучаемый предмет. За десятилетнее мое пребывание в гимназии я помню только несколько единичных уроков, которые заинтересовали и остались в памяти.

В первом классе это были художественно-образные рассказы из ветхозаветной истории священника отца Илии Экземплярского; его манера говорить, красота жестов и удивительно приятный по тембру голос невольно приковывал внимание к каждому его рассказу; приняв монашество, он стал викарным (Чигиринским) епископом Киевской митрополии под именем Иеронима, а умер в сане архиепископа Варшавского; все возгласы он пел сильным красивым тенором, и более красивой службы после него я ни разу не видел. «Призри с небеси, Боже, и виждь и утверди виноград сей, его же насади десница Твоя», — иногда закроешь глаза и перед мысленным взором встает величественная фигура этого архиерея с лицом Святителя Николая Чудотворца и слышится в душу идущий, исключительный по красоте голос его.

В пятом классе гимназии наш учитель латинского языка Т. И. Косоногов перед чтением Овидия дал нам очень красочную характеристику Аякса и Одиссея, оспаривающих право на меч погибшего Ахиллеса^17; Аякс простой, откровенный, неискушенный в красноречии и дипломатическом искусстве храбрец-воин, а Одиссей — умный, хитрый, красноречивый. Аякс грубо и просто перечисляет свои заслуги при взятии Трои. Одиссей же с ложной скромностью отдает должное Аяксу, умаляет свои собственные заслуги и лишь постепенно осторожно приводит слушателей к неоспоримому сознанию, что не будь Одиссея — не пала бы и Троя; меч присуждается ему; Аякс убивает себя, из крови его вырастает нарцисс. Этот один из многих красивейших шедевров Овидия заинтересовал нас в целом, возбудил желание прочесть его до конца только потому, что мы были до приступа к чтению ознакомлены с его содержанием, заинтересованы характеристикой, типом двух речей. А ведь все остальное, что мы читали и бессмысленно дословно переводили на русский язык, — давалось в виде бессвязных отрывков, в строк 20–25 каждый; художественная физиономия автора, его значение и особенности, полное содержание произведения оставались неизвестными; все в сущности сводилось к механическому переводу отдельных предложений; еще, конечно, глупее были переводы с русского языка на латинский или греческий; грамматика преобладала над смыслом и красотой классиков. Между тем оба древних языка были главнейшим предметом; неуспехи в них закрывали возможность получения аттестата зрелости; не выдерживавшие скуки, иногда способные мальчики уходили в юнкерское училище^18. Сам я совершенно случайно избег той же участи. Уже в четвертом классе я был плох по языкам, в пятом же, когда за письменную работу получал единицу с плюсом, учитель объявлял торжественно, что «Романов поправляется». Мне назначена была после экзаменов «повторка» по греческому и «передержка» (после каникул) по латинскому языку. Я обозлился, взял себя в руки и, приехав на дачу в Китаев, прочел сразу полностью всю грамматику несколько раз и всего Юлия Цезаря, и вдруг мне стал ясен дух, строй латинского языка; в две недели я стал понимать, а главное, чувствовать его лучше, чем за пять лет гимназического обучения; не хватало только слов, но и они приходили по мере чтения, не по 20 строк, а сразу по 20–40 страниц. С этого лета я без помощи учителей понял высокую красоту латинского языка, красоту Овидия, Горация и проч., и стал выдающимся в гимназии «классиком». Но как ни курьезно, на передержке я получил единицу, потому ли, что еще не был уверен в себе, потому ли, что учителя были предубеждены против меня, как самого скверного в классе латиниста. Такова случайность экзаменов! Невероятно был изумлен новый мой учитель-классик И. А. Григорович, экзаменовавший меня на передержке, когда за первую же письменную работу по латинскому языку ему пришлось поставить мне пять — урок был написан без ошибки. Греческий язык уже среди учебного года я изучил по той же «моей системе», как и латинский (сразу чтение всей грамматики и всего Гомера), и с тех пор по обоим языкам имел только высшие отметки. К старшим классам гимназии я достиг такого совершенства в знании древних языков, что к урокам почти не должен был готовиться: читал классические произведения[57] и писал почти безошибочно. Робкий, конфузливый добряк-чех И. А. Григорович, часто подвергавшийся мальчишеским насмешкам за его смешной чешский выговор и чрезмерную застенчивость, избегал меня «вызывать», делал это только для «проформы», чтобы хотя раз в месяц в журнале против моей фамилии стояла соответственная отметка; он чувствовал мое превосходство; перед вызовом меня как-то нерешительно долго разглаживал классный журнал и затем, краснея, тихо произносил мою фамилию. Он требовал не литературного, а буквального, без пропусков перевода каждого отдельного слова; отсюда получались такие дикие фразы: «Он де, мол, не не любил», «Она шла, неся на коленях ребенка» и т. п.; такие переводы и заунывный голос учителя, произносившего русские слова как-то однообразно нараспев по-чешски, наводили безумное уныние на учащихся и возбуждали в них только ненависть к классицизму.

Между тем я, усовершенствовавшись в языках, быстро постиг, что остальными предметами могу не заниматься, ибо мой классицизм обеспечивает мне удовлетворительную отметку — тройку по всем предметам, как бы плохо я ни знал их. Спокойный всегда учитель-математик — любимец гимназистов И. И. Чирьев, возвращая мне тетрадку с нерешенной задачей по алгебре или геометрии, приговаривал часто с легким упреком: «У Вас, Романов, если и были когда-либо какие-либо знания по математике, то они давно уже исчезли», а другой математик — вспыльчивый, но тоже общий любимец С. К. Ильяшенко, сознавая невозможность бороться с засильем классиков, объявлял, что тройка мне выводится в четверти только «за чересчур уж хорошее знание языков».

При таких условиях я к восьмому классу гимназии не имел почти никакого представления об алгебре, но, как ни странно, добровольно в две недели залпом, так сказать, прошел с моим другом Володей Ковалевским курс тригонометрии и великолепно усвоил этот предмет, даже полюбил его: Ковалевский умел объяснить основы, сущность тригонометрии во всем ее целом виде, а не поурочно, заинтересовать ее логичностью и красотою фигурного рисунка.

Наиболее привлекала внимание врагов «классицизма» физика; единственный предмет, преподавание которого сопровождалось опытами в специальном физическом кабинете. Увы, я не могу вспомнить ни одного удачного интересного опыта, скучал я в физическом кабинете беспросветно, за все мое пребывание в гимназии был вызван один раз, получил единицу и в дальнейшем, как классик, был оставлен в покое; по этому предмету я абсолютно ничего не знал. Ни естественной истории, ни начал анатомии и физиологии в мое время в гимназии не преподавалось — в этом отношении мы, получив «среднее» образование, оставались круглыми невеждами.

География изучалась только до пятого класса гимназии и, кажется, повторялась в восьмом. Бессмысленное заучивание ничего не говорящих ни уму, ни воображению названий, сведений о том, что в Греции водятся козы, а где-то больше всего лошадей и т. д.; родины, ее величайших богатств, мирового значения ее колоний — Сибири с Приамурьем, Туркестана и проч. мы не знали; этому предпочиталось зазубривание названий губерний, рек, без общего плана, связи, одухотворенного сознания величия России, ознакомления с ее экономическими возможностями. Когда я прочел случайно несколько лет тому назад учебник географии, составленный моим товарищем по гимназии В. В. Кистяковским^19, я позавидовал нынешней молодежи; она действительно изучала свое отечество, а не голые названия и цифры. А между тем и у нас был знающий учитель географии — маленький, с бородой Черномора старичок Н. Т. Черкунов; он много путешествовал, многое лично наблюдал, собрал на свои скромные средства порядочную естественно-географическую коллекцию, которую завещал нашей гимназии; у него были немногие «любимчики», которых он приглашал к себе, демонстрировал им различные предметы своей коллекции, давал интересные объяснения, а главное, устраивал игры в «железную дорогу» по географическим картам, что гораздо лучше, чем сухой учебник, способствовало запоминанию учениками различных городов, гор, рек и т. п. На уроках же в гимназии единственно что было живого — это, пожалуй, различные веселые анекдоты из жизни экзотических народов, а в особенности китайцев. Я к числу любимцев не принадлежал, а потому и географические мои знания в гимназии были немногим больше физико-математических.

По истории в памяти моей остались несколько не уроков, а настоящих лекций учителя, впоследствии профессора Киевского университета П. В. Голубовского о континентальной системе Наполеона^20; вдруг, после бессмысленных описаний браков разных королей со всегда «прекрасными» королевами, после сухих хронологических цифр, была дана ясная, обобщенная, с объяснением причин и следствий, картина определенной исторической эпохи; стало сразу ясно, что без знания прошлого нельзя постигать настоящего, т[о] е[сть] было разъяснено самое главное — значение и необходимость читаемой науки. И это было один раз всего за весь гимназический курс. Наш учитель истории — до старших классов гимназии, директор ее А. Ф. Андрияшев занимал эту должность чуть ли не 50 лет; это был очень важный, почтенный старец, которого за две звезды на виц-мундире, большой живот и властно-хриплый голос я считал самым главным гимназическим начальством, выше попечителя округа. Обычная его резолюция была, когда до него доходило дело о какой-нибудь провинности гимназиста: «На 24 часа в карцер». Произносилось это с важностью, но вместе с тем без всякой злобы, со старческой добротой; вот, мол, как напугал виновного. Он пользовался как общественный деятель большой известностью в Киеве: издавал ежегодный календарь, работал в Обществе попечения о слепых и почему-то славился трудами по пчеловодству. По неизвестной нам причине он прозывался «Аписом», так дошло это прозвище к нам из глубины веков.

Представить себе 1-ю гимназию без Аписа было невозможно, а потому когда он был уволен в отставку, кажется, в 1890 году, и на его место был назначен более современный педагог математик И. В. Посадский-Духовской, стало как-то первое время грустно; особенно за утренней общей молитвой в актовом зале недоставало величественной фигуры прежнего директора, неизменно при звуках «Спаси, Господи, люди Твоя» начинавшего вытирать слезы на своих ласковых глазах, а при словах «Императору Александру Александровичу» плакавшего иногда настоящим образом; ведь он в тех же стенах слышал моление о победе «Николаю Павловичу». Так вот этот самый старый директор важным сиплым голосом не рассказывал, а вещал нам о Трое, Египте, в частности об Аписе действительно почему-то с особыми подробностями и чувством, о сиракузских тиранах и проч. и проч. Все это без связи между собой, но для оживления урока большей частью с указаниями всех исторических мест на карте; при этом широкой ладонью он обыкновенно закрывал какое-либо место на карте и спрашивал весь класс: «Что я закрыл?»; один кричал: «Афины», другой: «Фивы», третий: «Спарту» и т. д. Всеми ответами он был удовлетворен, по-генеральски с кашлем хохотал и отвечал с удовольствием каждому крикуну: «Верно, верно».

Новые языки преподавались так, что тот, кто знал их дома, обычно забывал или, во всяком случае, лишался правильного произношения под влиянием невероятного, без поправок учителя чтения разнообразно, каждый по своему, произносивших иностранные слова учеников: напр[имер], большинство не выговаривало французского носового «н»; слово «un»[58] одни читали «ан», другие «эн», а третьи «он» и т. п., и только меньшинство произносило «un», и т. д. в том же роде.

Опять-таки и в преподавании новых языков требовались главным образом сухие грамматические знания, зазубрение различных правил и исключений, сопровождаемое скучным чтением бессвязных отрывков. Обязательным был один язык: французский или немецкий, и большинство, чтобы избежать излишней скуки, предпочитало иметь свободный час вместо занятий обоими языками. Поэтому я по окончании гимназии понятия не имел о немецком языке, даже не мог прочесть слова, написанного готическим алфавитом, и вынужден был заняться этим важным для всякого культурного человека языком уже будучи взрослым, с большими усилиями, но с малыми успехами. Французским языком я занимался самостоятельно дома, еще будучи в гимназии, иначе и его я знал бы слабо.

Учителя французского и немецкого языка вследствие их комичного русского выговора были, как всегда, источником большого веселья и шуток со стороны гимназистов, хотя ввиду их порядочности и доброты как француз Метро, так и немец Г. Р. Бергман (по образованию богослов) были всеми очень любимы. Особенность Метро представляла его крайняя вспыльчивость и чрезвычайно громкий, несмотря на сиплость, голос. Сипел он особенно сильно, как стало нам известно, всегда после посещения оперетки «Прекрасная Елена»21 — его любимейшей пьесы. Он имел привычку вызывать по алфавиту к кафедре сразу по 6–10 учеников и спрашивал у них урок у всех сразу; как теперь помню выкрикивание им: «Булах, Гагаринских обои, Радченко, Руманов и т. д.»; обычно поднимал страшный крик, когда ни один из спрашиваемых не знал какого-нибудь слова; молчание он считал признаком крайней невоспитанности: «Ти невежа, мужик и тот отвечает, когда его спрашивают, а ти молчишь и молчишь». Если случалось ученику перепутать построение фразы, Метро неизменно приводил свой излюбленный пример: «Когда ти слышал, чтобы сначала убивали, потом дрались и потом ссорились; всегда сначала бывает ссорэ, потом дракэ и, наконец, убивство». Когда Метро умер, мы все были очень опечалены, и его место занял молодой изящный и хорошо воспитанный обрусевший француз Регаме; он вел уроки интереснее, но, к сожалению, с теми же, указанными мною выше, учебными недостатками, живого знания языка, выговора он не давал.

Немец Бергман, благодаря его добродушию, подвергался усиленному вышучиванию, порою доходившему до грубости, за которую, впрочем, и он отплачивал ученикам фамильярной грубостью, без всякой взаимной обиды. Комик Ваня Колоколов любил, например, вести с Б[ергманом] разговор в таком духе: «Густав Ричардович, разрешите один вопрос». — «Ну что там тебе такое?» — «Отчего, скажите пожалуйста, ваш брат такой знаменитый, умный человек, а вы…». Брат Б[ергмана] был известный хирург, переехавший из Юрьева в Берлин, когда началось обрусение б[ывшего] Дерптского университета^22. Б[ергман], краснея, кричал на К[олоколова]: «Ну вже, балван, садись». Тогда К[олоколов] обиженно добавлял: «За что вы сердитесь, вы же не дали мне кончить; я хотел сказать: а вы еще умнее». Бергман улыбался и уже добрее говорил: «Ну вже, садись, садись, дурак». Иногда Колоколов и К° при входе Б[ергмана] в класс озабоченно и с любопытством посматривали на потолок. Постепенно заинтересовывался и он, хотя и предчувствовал обычную шутку; посматривал на потолок мельком, затем вставал и смотрел пристально. «Ну вже, что там такое нашли?»; ответ был всегда унылым разочарованным тоном, с трагическим вздохом Колоколова: «Ничего». Раздавалось звучное «дураки», и инцидент кончался. Моего друга Ваню Богданова, впоследствии известного инженера путей сообщения — строителя, Бергман вызывал всегда так: «Ну вже, ты, Иван-болван, отвечай», а т[ак] к[ак] он в немецком не был силен, то учитель предсказывал ему самое мрачное будущее, говоря, напр[имер]: «Слушай, Иван, из таких как Штильман выходят профессора, а из таких как ты… сицилисты». Положение социалиста представлялось справедливо Бергману самым мрачным в жизни.

Наибольший интерес в гимназии возбуждают всегда уроки словесности, и учителя-словесники пользуются обычно наибольшими симпатиями. И действительно, те часы, когда нам читались отрывки из русских классиков, были и в мое время самыми приятными. Но, к сожалению, и эти часы были редки; опять-таки над всем преобладала теория и подробное изучение устаревших образцов литературы: Ломоносова, Сумарокова, Державина и проч. Вместо того, чтобы пробудить интерес к чтению, память ученика забивалась сухими сведениями, как будто бы теория и есть источник литературы, а не ее следствие. Гончаров, Тургенев, Толстой, Майков, Достоевский, Фет и проч. только упоминались, изучение же останавливалось на Пушкинском периоде. При разнообразии общественно-семейных условий, в которых находились учащиеся, часть из них, попав после гимназии прямо на медицинский факультет, требующий много специального зубрения, так и не знала, что это такое за «Война и мир»23, «Дворянское гнездо»24, «Обрыв»25 и т. п. У меня был товарищ, который, напр[имер], предлагал мне держать пари, что автор «Войны и мира» — Шпильгаген. А. А. Андриевский, наш любимый учитель словесности, старался в нас пробудить интерес к современной литературе; читал нам Короленко, рассказывал о постановке «Плодов просвещения»26 Толстого и т. п., но мы знали, что он в оппозиции к гимназическому начальству, что он «не благонамеренный», что, значит, рекомендуемое им не есть «от гимназии», а, наоборот, нечто нежелательное в гимназии.

Вот в воспитании в нас такого сознания, что все сухое, скучное, с нашей юной точки зрения не нужное, преподносится нам принудительным порядком, по каким-то посторонним действительной нашей пользе соображениям, и заключался главный нравственный вред тогдашней системы обучения, гораздо, пожалуй, больший, чем недостаток знаний, проистекавший от плохой системы обучения.

Постепенно, по мере нашего возрастания, мы проникались мыслью, что окончание гимназии необходимо только как неизбежное зло, для получения права попасть в университет, а главное — что вся гимназическая система придумана каким-то высшим начальством, нам враждебным. По мере развития нашего, к старшим классам, мы, при таких условиях, делались естественно врагами современно государственного, а некоторые — и социального строя; начиналось чтение либеральных и социалистических рукописей или брошюрок; они убеждали и привлекали тем, что совпадали с нашим оппозиционным настроением в отношении власти, придумавшей «гимназию».

Такому настроению отчасти способствовало и то, что именно лучшая часть наших учителей, по доброте своей или же по действительному убеждению, способствовала нам в борьбе с гимназическими утеснениями и формальностями либо иногда бессознательно выставляла их в смешном виде.

Страдавшие алкоголизмом классики Лисицын и Царевский были наиболее любимыми учителями. Первый, почти не спрашивая учеников, увлекался в классе чтением какого-нибудь Вергилия, мечтательно декламировал стихи Овидия, забывал об учениках, и все чувствовали, что он действительно любит читаемое им и не делает как раз того, что требуется начальством. Царевский в каком-то полупьяном экстазе начинал вдруг наизусть «Анну Каренину»27: «Все смешалось в доме Облонских» и т. д., а то иногда с пафосом убеждает кого-либо из гимназистов: «Не пейте смирновки, пейте только поповку». Это, такое необычное в сухой формальной обстановке гимназии, при ясной для всех истинной талантливости обоих больных классиков, подчеркивало, что правда и красота, и знание на стороне не подходящих к гимназическому строю людей. Добрейший инспектор А. В. Старков, заменивший К. Н. Воскресенского, старался часто освободить робеющего на экзаменах гимназиста, в особенности при угнетении его каким-либо свирепым классиком. «На парусах поплыли они», — переводил с трудом что-то из Вергилия один мой товарищ; вошел А. В., услышал последнюю фразу, увидел растерянное лицо гимназиста и подбадривающе закричал своим резким картавящим голосом: «Ну, прекгасно, прекгасно, тги ему и на пагусах домой». А. А. Андриевский, обозлясь на шум в классе, заявил, что это безобразие, что он обо всем сообщит классному наставнику: «Кто у вас классный наставник?» Ответ был: «Вы, Алексей Александрович». — «Фу, черт, а я и забыл». Общий смех и учителя, и учеников.

Даже наиболее торжественные события в гимназии принимали порою комический оттенок.

Когда я был в младших классах, гимназию посетил император Александр III^28; подготовка гимназистов к встрече высокого гостя началась, кажется, за месяц до его приезда; нас выстраивали в саду или на Бибиковском бульваре, по команде заставляли снимать фуражки; такие учителя, как Григорович, Черкунов и др., были очень смешны в роли командиров. «Станьте на флыгэлэ», — командовал Григорович, и мы все покатывались со смеху; «Шапки долой», — командовал маленький Черкунов голоском, еле прорывавшимся из его громадной бороды, и опять веселый смех, но что хуже всего — это детское сознание, что нас хотят показать Царю не такими, какие мы на самом деле, т[о] е[сть] хотят обмануть. Государь своей мощной, величественной фигурой, перед которой наш важный директор показался каким-то совсем ничтожным, чуть ли не учеником, произвел на нас громадное впечатление, но у меня почему-то больше остались в памяти красивые печальные глаза наследника, будущего императора Николая II. В конце восьмидесятых годов приезжал к нам министр народного просвещения гр[аф] Делянов. Сопровождавший его по классам директор Андрияшев на вопрос, сколько учеников в данном классе, отвечал наобум или на глаз: 30, 48, 52 и т. п.; в нашем классе, в котором сам Андрияшев был классным наставником, была названа им с большим апломбом цифра человек на 25 более действительной. По выходе из класса министра учитель, весьма волновавшийся при разговоре с гр[афом] Деляновым, чтобы после этого показать перед гимназистами свое равнодушие к высшему начальству, игривым тоном сказал: «Да, жаль, что умер Гоголь; он бы хорошо описал эту картину». И мы все хохотали и от слов учителя, и от воспоминания о комичной старушечьей фигурке Делянова (он напоминал волшебницу Наину из «Руслана»), о важной безапелляционности объяснений, которые давал наш старый директор, об озабоченной фигурке в дверях класса инспектора и видневшейся за ним физиономии самого заслуженного нашего педеля Максима, на которой было написано сознание какого-то величайшего священнодействия.

Наряду с подрывом в наших глазах авторитета власти, у меня, да и у многих среди моих товарищей, начался упадок и религиозности, приведший в старших классах к атеизму, на излечение от которого потребовался ряд долгих лет чтения и работы над собою.

Мальчиком я был чрезвычайно привязан к церкви, очень любил и хорошо знал все подробности нашего богослужения, следя за службой по молитвеннику; в четвертом классе упорно мечтал даже поступить, по окончании гимназии, в духовную академию^29. В нашей гимназии была своя домашняя церковь и два хора, певших по очереди: один — нашей, другой — второй гимназии, которая собственной церкви не имела. Хор второй гимназии качеством голосов и стройностью пения забивал наш; в нашем были выдающиеся дисканты, между прочим, сын помощника попечителя учебного округа Ростовцева, и совершенно исключительный по чарующему тембру голоса тенор Дувиклер; он впоследствии недолго пел в опере, после блестящего дебюта на киевской сцене в роли Фауста, но вскоре внезапно потерял голос. Его сильное «Отче наш» в гимназической церкви осталось в моей памяти на всю жизнь; церковь замерла при первых же звуках, диакон, боясь, шевельнуться, простоял на коленях у царских врат всю молитву до конца, многие дамы плакали, по окончании священник выслал певцу просфору. Моей мечтой было попасть в церковный хор. Меня обнадеживало то, что наш регент Федор Иванович, по прозванию «дудудушка», при встречах со мною брал меня за горло двумя пальцами и, нажимая на него, неизменно говорил: «Ну и голос же у тебя должен быть, дудудушка» (он заикался, а голос его звучал как из бочки). Я долго робел и не шел, несмотря на неоднократные приглашения Федора Ивановича, на пробу голоса. Но в конце концов осмелился и появился в музыкальной комнате; Ф[едор] И[ванович] взял на скрипке какую-то ноту, предложив мне тянуть ее; я затянул и сразу произвел такое впечатление на регента, что он закричал: «Пошел вон, дудурак; твоя бабушка такой джентльмент (так он любил выговаривать это слово), а ты, черт тебя знает, что из тебя выйдет». В этой форме им читались все нотации гимназистам, ибо он, помимо обязанностей регента, имел еще права помощника классного наставника; был он почему-то также и экономом гимназии; у него вышла на поприще эконома какая-то история с дровами, и добряка Федора Ивановича не стало в нашей гимназии. Колоколов (наш комик) рассказывал нам впоследствии, что он встретился где-то с Ф[едором] И[вановичем], причем, когда они проходили мимо склада дров, тот будто бы недовольно отвернулся и пробормотал: «Проклятые дддрува».

Несмотря на личную неудачу, я страстно любил церковное пение; в то время уже славился в Киеве знаменитый хор Калишевского в Софиевском соборе^30; в составе этого хора был такой первоклассный дискант «Гриша», что его личные концерты привлекали массу публики в Купеческое собрание^31. Я уже говорил выше о том впечатлении, которое производила на меня архиерейская служба моего бывшего законоучителя Экземплярского (Иеронима); кроме того, одним из любимейших моих храмов был Братский монастырь^32 на Подоле^33; этот старейший монастырь Киева поражает всегда своей неожиданной тишиной среди шума и оживления торговой части города; кажется, из современных лавок и рынков переносишься вдруг во времена Петра Могилы. В мое гимназическое время ректором Киевской духовной академии и епископом Каневским был слепой Сильвестр, проживавший и служивший в Братском монастыре; у него был тенор очень приятного музыкального тембра; он, так же как Иероним, пел все возгласы, но особенно трогательно было чтение им на память, с полузакрытыми глазами, Евангелия. «Аз есмь пастырь добрый; пастырь добрый душу свою полагает за овцы своя…» — пел он, и вся церковь слушала, как один человек, бесшумно, тихо. Сильвестру неоднократно предлагались высшие назначения, но он уклонялся от них, говоря, что в Братском монастыре он знает каждую ступеньку и что в чужом, незнакомом месте ему — слепцу — будет тяжело.

И вот с этим красивым духовным миром в полном противоречии находился гимназический религиозный режим. Сухие схоластические рассуждения, выговоры за непосещение гимназической церкви, а главное — если не лицемерие, то, во всяком случае, неумение найти искренние ноты, на что особенно чутко реагирует подрастающее поколение. Не стоит, неприятно останавливаться на подробностях этой наиболее мрачной страницы старой гимназической жизни; могу сказать одно, что молодые души могут вверяться только исключительно чистым душой, религиозным воспитателям, а найти таковых в достаточном числе весьма трудно. Когда же ученик видит в законоучителе только выслуживающегося чиновника, делающего свое дело для начальства, а не для душ обучаемых, крах неизбежен. Я вспоминаю в данном отношении две характерные сцены, бывшие в классе моего брата. Законоучитель предложил гимназистам назвать наиболее любимых ими исторических героев; когда очередь дошла до К-го, который подозревался в вольнодумстве, он спокойно заявил: «Александр III»; священник начал пристально и зло смотреть в глаза К., как бы его испытывая; последний выдерживал взгляд, только по временам прыгали его толстые щеки от усилия сдержать смех; на несколько минут в классе водворилась глубокая мертвая тишина; затем раздался тихий, какой-то чересчур елейный голос священника: «Почему?» К. немедленно ответил: «Ввиду простого образа жизни Государя». Священник еще несколько минут пристально посмотрел на К., затем, с казавшейся деланной кротко-радостной улыбкой обратившись ко всему классу, воскликнул: «Да, доходят слухи, доходят слухи».

И никогда, вероятно, он не понял, какой вред юным душам причинялся этой глупой комедией; ничто ведь так не роняет власти, как смех; сам священник, создав смешное положение вместо простого вопроса и ответа, что могло бы пройти незамеченным для класса, приковал его внимание к выходке К-го.

Другой случай имел место во время предсмертной болезни императора в Крыму^34.

Священник, чтобы оттенить в глазах учащихся значение происходящего печального события, во все эти тревожные дни, входя в класс, садился на кафедру, долго печально смотрел на учеников, затем шепотом говорил: «Детки, царь умирает», и начинал плакать; т[ак] к[ак] перед этой сценой приходилось иногда видеть священника в коридоре, на дороге в класс, спокойно или даже весело разговаривающим с кем-либо из учителей, на детей горе его производило впечатление официального, казенного; не было во всем этом той естественной простоты, которая одна может дойти до души мальчика-юноши. Когда впоследствии в университете проф[ессор] государственного права Романович-Славатинский говорил: «Незабвенный император Николай I», и слеза блистала в его одном глазу (другой был стеклянный), никто из студентов, несмотря на антимонархическое настроение тогдашнего большинства их, не сомневался, что так именно чувствовал этот старый честный государствовед, никому в голову не пришло бы посмеяться над его убеждением и чувством; в гимназии же казенный патриотизм вызывал только насмешку.

И в мелочах читавшиеся нам душеспасительные нравоучения были в лучшем случае только смешны. Престарелый гимназист С., тщетно боровшийся с сильным ростом своей черной бороды и усов, увлек на какое-то безнравственное «любовное» похождение одного из сыновей священника; провинившийся сын был подвергнут какому-то домашнему наказанию, а на следующий день в классе, в котором обо всем происшедшем стало уже почему-то известно, священник сразу же по открытии урока обратился к С.: «Встань и слушай: дурное сообщество портит хорошие нравы; повтори, что я сказал». С. мрачным равнодушным басом пробормотал: «Дурное сообщество портит хорошие нравы». По требованию священника бормотание это повторилось три раза; класс еле удерживался от смеха; так все это было ненужно, формально.

Когда умер наш несчастный любимец Лисицын, мы все приняли живое участие в его похоронах; многие плакали, а с одним из гимназистов на могиле сделалась истерика. На ближайшем уроке Закона Божия мы выслушали нравоучение, что чрезмерная скорбь по умершим противоречит требованиям религии, что надо уметь спокойно подчиняться воле Божьей, что истерика А. была поэтому грешна и т. д. Увы, чувствовалось за всем этим, в сущности, неудовольствие, что мог быть так любим нами учитель-алкоголик, не одобрявшийся начальством. И нравственная пропасть между пастырем и стадом его все более расширялась, особенно когда бурные слезы по умирающем царе^35 стали в такое явное противоречие с поучением о греховности острого проявления чувств по поводу ниспосылаемой Богом смерти.

Я не хочу осуждать; может быть, наш духовный учитель был исполнен самых лучших намерений, убивать души наши умысла не имел, но, во всяком случае, ему не дано было чутья, таланта осуществить свои добрые намерения, ибо, повторяю, быть истинными духовными пастырями могут только десятки, а не тысячи.

Утопические мечтания о переустройстве государственно-общественной жизни человечества, с одной стороны, и циничные принципы «все дозволено», с другой стороны, находили себе благоприятную почву в развращенной подобным воспитанием среде.

Я лично на себе испытал за гимназическое время оба эти влияния; к счастью, первое — утопически мечтательное сразу же взяло верх и не только во мне, но и в подавляющем большинстве моих товарищей; таковы, очевидно, были у большинства семейные традиции, и такова все-таки была нравственная порядочность большей части наших добрых учителей, что для восприятия нами безнравственных начал не было абсолютных условий.

Один из моих товарищей, не по годам серьезный, нравственно необыкновенно чистый и прямодушный, мечтатель В. Б. почему-то обратил на меня исключительное внимание, сблизился со мною и начал постепенно знакомить меня с социалистическими идеями: «Вы увидите, как счастливы будут люди, когда не будет денег»; сам он был со средствами, а я беден (это было в четвертом классе гимназии), но тем не менее особенно почему-то противился этой мысли, спорил, смеялся, но через год уже твердо верил, что, не разрушив современного социального строя, нельзя сделать человечество счастливым. Мы начали издавать рукописный журнал; я в нем поместил рассказ, который привел в восторг Б.: «Да это уже настоящее революционное произведение»; он его дал прочесть одному студенту-филологу, который очень похвалил только описание Китаевского леса; меня это тогда страшно покоробило и даже оскорбило: «Слона-то он и не приметил, — думал я, — а еще студент»; всегда влюбленный друг моего детства П. написал для нашего журнала несколько красивых лирических стихотворений «о ней»; сам Б. дал один рассказ, прочтя который моя мать сказала: «Как будет хорошо, если он на всю жизнь останется таким, как в рассказе»; рассказ был исполнен идеальной нравственной чистоты, и пожелание моей матери, кажется, исполнилось; наши жизненные пути разошлись, но, по слухам, Б. сохранил до старости свою душевную чистоту, к счастию, отрешившись от беспочвенного утопизма; он бросил гимназию из-за отвращения к зубрению классиков. Рисунки для журнала давал наш способный товарищ О.36, поступивший в Академию художеств^37 и, в поисках новых путей, кажется, давший как художник гораздо менее, чем от него ожидалось в юности.

Дружба, беседы, чтение с Б. были одной из светлых страниц моей гимназической жизни. Но полностью это не могло меня захватить; я жаждал, по моему настроению и индивидуальным особенностям, приключений, романов и т. п. На этом поприще я столкнулся с влиянием, противоположным тому, представителем коего был Б. В пятом классе гимназии у нас появился прибывший, кажется, из Петербурга новый товарищ Е. К. по прозванию «виконт», ибо он претендовал на графский титул; мы в классе занимали место рядом; он приносил на уроки в банках одеколона разнообразную водку, угощал меня; мы начали часто болтать. Когда священник рассказывал нам историю апостолов, К. возмущался: «Удивительное дело, везде их били; ну скажи об этом кратко и просто — в сюду были биты; зачем эти подробности, кому это интересно; странные люди — добивались непременно, чтобы их били; ты можешь понять такое желание?» Все это он по обычной своей манере говорить цедил как-то сквозь зубы, со скучающе-равнодушным видом. Рассказ физика о Галилее, о том, как под ударами плетей он повторял: «А все-таки вертится», привел К. даже в некоторое волнение, и он воскликнул: «Вот невероятный идиот». Пускаясь в философию, К. любил доказывать, что люди не делают преступлений только потому и тогда, когда знают, что этого нельзя скрыть и что за преступлением наверно последует наказание: «Знай только ты, что никто не увидит и никогда не узнает, ты бы сам украл».

Наш законоучитель, несомненно, угадывал в К. нечто «бесовское»; он почти совсем не выносил разговоров с ним и спрашивал у него урок возможно реже; говорил ему «Вы», обращаясь к большинству гимназистов всегда на «ты». Помню, как однажды в классе происходили любимые священником схоластические рассуждения на тему о значении для человечества Богородицы; каждым спрашиваемым давались надуманные бессодержательные ответы, своей внешней набожностью вполне удовлетворявшие священника; взгляд его упал на К., ему стало неловко не спросить и его: «Скажите Вы, что думаете?» К. ленивой скороговоркой успел проговорить только «Пресвятая Богородица», священник не выдержал его тона и злобно прошептал: «Садитесь», перейдя к другому ученику. И действительно, «Пресвятая Богородица» и К., это было несовместимо.

От природы К. был умен, достаточно читал и был прекрасный товарищ, по-своему честный, во всяком случае, честнее тех, кто лицемерил; он открыто, не скрывая, исповедовал свои взгляды об относительной ценности честности. Не разделяя циничной идеологии К., наш кружок любил его за оригинальность и как тоже начало некого протеста против гимназических устоев. Я почти всю жизнь разновременно, то в Петербурге, то в Киеве, встречался с К. Он, подобно Чичикову, начал службу в таможенном ведомстве, а затем почему-то перешел в столь противоречившее его натуре судебное ведомство, разбогател посредством брака, жил широко и впоследствии разорился, впав в совсем уже какое-то болезненное пьянство. Принципиальная аморальность его жестоко его покарала. В «борьбе за существование» не все дозволено — показал своей жизнью К. А между тем я помню, как в наше безвременье К. и несколько юношей однородного типа восхищались Полем Астье^38, в действительно образцовом исполнении киевского артиста Неделина, и считали правильным его конец от руки врага: «Поль Астье, вы сейчас безоружны, а потому я вас убиваю». Мораль из пьесы Доде извлекалась такая: «Если не хочешь быть убитым, то будь всегда вооружен». К счастию, как я говорил, среди нас, гимназистов, такая идеология исповедовалась незначительнейшим меньшинством, но в ней уже были опасные признаки будущего разрушения России.

Как реакция на формализм и сухость гимназии рано проявилась во мне и моих друзьях страстная любовь к водному спорту, театрам, вообще искусству, а также к различным приключениям, романам и т. п.

Дача бабушки под Киевом, близ Китаевского монастыря^39, была расположена у Днепра; это одна из живописнейших местностей Приднепровья. Старинный монастырь находится на месте бывшего дворца Андрея Боголюбского, на холмах, между которыми два красивых, обрамленных вербами пруда; с одного из холмов открывается очаровательная панорама на долину Днепра. Особенно памятны мне лунные ночи Китаева: белая колокольня монастыря, белый воск, блестящий под лучами луны на нарах завода, куранты колокольных часов, удары ночного сторожа в деревянную колотушку, тополя и окрестный лес — мощные старые дубы. Теперь все это изменилось: вместо векового леса — ограды, холмы тоже обезлесены, один пруд высох, другой лишен его главной красоты — аллеи из верб, но все-таки Китаев и сейчас один из поэтичнейших уголков под Киевом.

С Китаевом после продажи Гладышева связана вся моя почти полувековая жизнь. Уже будучи на службе в Петербурге, я никогда не порывал связи с родным углом.

Здесь именно развивалась моя страсть к водному спорту; в младшем возрасте плавание и лодка заполняли летом почти все мои досуги. Спорт был соединен с весьма веселыми приключениями, пополнял нашу компанию оригинальными типами, которые чаще всего встречаются среди любителей природы, приучал к ловкости и хладнокровию в моменты опасности, что мне весьма пригодилось впоследствии при моих странствиях по Приамурью. Гимназические власти не поощряли в то время спорта, а потому в нем для нас заключался еще и элемент приятного риска, соединенный со стремлением к запретному.

В старшие годы к спорту присоединялись различные виды искусства, молодые философские споры и романические увлечения более юмористического, чем глубокого свойства, скорее в духе литературных образов, чем реальных искренних переживаний, но все-таки не лишенные красоты и поэзии.

Наша дружеская компания жила наиболее сплоченно и почти ежедневно собиралась именно во время летних каникул, хотя, конечно, не теряла взаимной связи и зимой. В ней были представители и вокально-музыкального искусства, начиная от дилетантов-свистунов и кончая будущими профессиональными артистами (известный баритон Бочаров), и представители живописи, и юноши бол[ь]шой ученой начитанности.

Хотя и бессистемно, но гораздо живее, чем на школьной скамье, приобретались путем взаимного общения новые знания.

Особенно памятны и дороги мне талантливые Ковалевские. Старший сын академика живописи П. О. Ковалевского — Коля был весьма одаренным художником. У отца его всегда, даже при материальных затруднениях, было две, редко одна, лошади, которых он обожал, берег до того, что, напр[имер], в Петербурге вел лошадь под уздцы с Васильевского острова^40 (от Академии художеств) до аллей Петровского острова^41, чтобы не ездить по мостовой, и только пройдя пешком версты три-пять, садился на лошадь. Я с братом часто сопровождал П. О. [Ковалевского] на этюды, и это давало нам большое наслаждение. Писание этюдов сопровождалось философствованиями П. О. [Ковалевского] на различные житейские темы, с цитатами из прямо болезненно любимых им «Войны и мира» и «Анны Карениной». Мы горячо любили П. О. [Ковалевского] за его снисходительное отношение к нам, к нашим юношеским выходкам и за то, что он видел в нас не мальчишек, а почти товарищей, по крайней мере, в области любви к природе и литературе. Музыку П. О. [Ковалевский] не понимал и даже относился к ней, а в особенности к театру, как-то враждебно; он любил добродушно-насмешливо, когда мы увлечемся оперными воспоминаниями, цитировать: «Есть престранное создание, пресмешной оригинал; есть Господне наказание — под названьем театрал». Произносил он эти строки с большим пафосом. Один раз только, помню я, он похвалил артиста, а именно Писарева (трагика Александринского театра^42), когда у кого-то из знакомых прослушал действительно необыкновенное по красоте чтение им баллад А. Толстого («Веселый месяц май»)43.

Картин своих до выставки П. О. [Ковалевский] никому не показывал, но смотреть на писание им этюдов разрешал; то, что ему было особенно дорого, что он не предназначал для продажи, увидеть было весьма трудно и, во всяком случае, удавалось только без его ведома. Лучшее, излюбленное им, написанное не для продажи — это были сепии — иллюстрации к «Войне и мир» (sic!) и «Казакам»44 Льва Толстого. Особенно резко остались у меня в памяти действительно с выдающимся мастерством и любовью сделанные «Кутузов на барабане ест курицу» и «Пьер на постоялом дворе»45. Кутузов и Пьер были кумирами П. О. [Ковалевского]. Эта серия сепий, представляющая полную иллюстрацию к названным произведениям Толстого, после смерти П. О. [Ковалевского] в 1903 году была продана его вдовой издателю «Нивы»46 Марксу и за смертью последнего^47 осталась неизданной. Это большая, без сомнения, потеря для искусства.

Сын П. О. [Ковалевского] Коля, еще не прошедший никакой серьезной школы, обнаруживал весьма крупные способности, а этюды его сочностью и колоритностью превосходили даже отцовские. Несколько его картин уже имели большой успех на Киевской выставке^48. Жил Коля в маленькой белёной комнате мезонина нашей дачи; с балкона ее открывается дивный вид на Днепр, блестящей лентой вьющийся среди зелени и песков до далеко синеющих на горизонте гор. Этот вид был весьма ярко в нескольких полотнах написан Колей, а все стены мезонина были покрыты остроумными карикатурами на нашу компанию Коля был легкомысленный, увлекающийся юноша с очень добрым сердцем. В Китаеве он влюбился и лет девятнадцати женился на молоденькой холоднококетливой киевлянке. Брак оказался неудачным, жена неожиданно бросила Колю, он переехал в Казань, тосковал там сильно и застрелился на глазах брата — Володи[59].

Брат его Володя[60] являлся ученым философом нашей компании, и мы все очень гордились его начитанностью, которая действительно была велика по сравнению с его возрастом; предполагалось, что он, по стопам своего дяди Николая Иосифовича (известного физиолога) и деда — знаменитого ориентолога, посвятит себя ученой деятельности. В действительности из него вышел очень хороший доктор, увлекшийся после Японской войны^49 военно-морской службой: за участие в прорыве из Порт-Артура^50 он получил солдатский георгиевский крест^51 (он пошел на войну добровольцем-врачом). Любовь к военной обстановке и, в частности, к флоту проснулась в нем внезапно и не могла быть совершенно предсказана по свойствам его застенчивой, склонной к кабинетным занятиям натуры. Сказалась, очевидно, наследственность, т[ак] к[ак] отец его избрал батальную живопись не случайно, а в силу действительного тяготения его к военному быту^52. Он участвовал в русско-турецкой кампании 1878 года^53 и сохранил на всю жизнь самые живые, часто дружеские отношения с некоторыми героями этой войны; в частности, очень был привязан к великому князю Владимиру Александровичу, несмотря на странное охлаждение последнего к нему из-за следующего пустяка: П. О. [Ковалевский] изобразил на полотне один случай с великим князем во время войны, когда он со свитой, в которой находился и автор картины, по рассеянности въехал в полосу артиллерийского огня; снаряд разорвался в нескольких шагах от лошади великого князя, которая шарахнулась в сторону. Как строгий реалист, П. О. [Ковалевский] запечатлел на картине с полной правдивой точностью всю обстановку, и в своей позе великий князь усмотрел намек на его трусость; наступило охлаждение, прошедшее при встрече их уже пожилыми людьми в Петербурге; великий князь и П. О. [Ковалевский] расцеловались со слезами на глазах, и первый сказал печально: «Как Вы постарели», а второй, не считаясь с придворным этикетом, ответил: «Да и Вы, Ваше императорское высочество, не помолодели за это время». Фатальная картина, на которой были сделаны великолепно портреты всех участников упомянутого случая и холмистый пейзаж Болгарии, была подарена Ковалевским его другу — генералу А. И. Тальма, потомку знаменитого французского трагика и талантливому поэту-дилетанту. Особенно дружен был П. О. [Ковалевский] с помощником генерал-инспектора кавалерии А. П. Струковым^54, лихим кавалеристом, с которым сближала художника страстная любовь обоих к лошадям. По просьбе Струкова Ковалевский написал несколько портретов последнего германского императора Вильгельма в разнообразных позах на лошади; особенно эф[ф]ектен был портрет императора на лошади, берущей барьер.

Военные друзья П. О. [Ковалевского] были близки и его сыну, а это тоже, несомненно, способствовало тяготению его к военной службе. Во время Европейской войны^55 Володя был уже флагманским врачом Балтийского флота, при большевиках же стал во главе организации, облегчавшей кадровым офицерам проезд в Северную армию; вел дело смело и поплатился за него жизнью^56.

Зимнее гимназическое время посвящалось нами главным образом театру, который оказал такое крупное влияние на меня и моих друзей, особенно в отношении укрепления любви ко всему национальному, что я не могу, вспоминая свои юные годы, не остановиться несколько подробнее на этой стороне моей жизни, даже под опасением заслужить упрек в нарушении основного плана моих записок.

В первый раз в жизни взят я был в театр лет десяти, будучи еще в пансионе^57. Давали «Демона»58; состав исполнителей я помню до сих пор: Демон — Тартаков (тогда начинающий, но уже прославленный на юге России баритон), Тамара — Зарудная (красивое сопрано, впоследствии супруга композитора Ипполитова-Иванова) и Синодал — любимец киевской публики тенор Ряднов. Мальчиком, как я упоминал уже, музыки я не постигал, и от «Демона» у меня не осталось в памяти ни одного мотива; впечатление произвела главным образом сцена нападения на Синодала и его смерти. И последующие редкие посещения мною оперы в младших классах гимназии не занимали меня совершенно с музыкальной стороны, но главным образом давали какое-то настроение красивого фантастического страха, который овладевал мною с момента приступа к настройке оркестра; разнообразные дикие по бессвязности звуки различных строющихся инструментов в то время, в сущности, были для меня привлекательнее всей оперной музыки; в них, в этих звуках, я как-то предчувствовал страх предстоящего действия. После «Гугенот»59 и «Джиоконды»60 я не мог долго спать, а когда заснул, видел страшнейшие сны. Слушать оперу я научился только лет семнадцати; началось это как-то внезапно, сначала с пения, потом с оркестра; у меня после «Миньон»61 осталось в голове несколько мелодичных арий этой оперы, и с этого вечера я вдруг начал слышать в опере то, чего раньше не воспринимал. Дальнейшему развитию слуха способствовало, вероятно, то, что я много разбирал на рояли из прослушанных мною опер.

Городской оперный театр, прежний маленький, сгоревший в 1894 году^62, кажется, находился, когда я был в младших классах гимназии, в аренде у Савина, первого мужа знаменитой артистки; антрепренер этот был известен частыми своими прогарами; после одного неудачного сезона он был даже заключен в тюрьму^63.

Поездка наша в оперу была каким-то торжественным событием, с приготовлениями как на пикник: заготовлялись закуски, приобретались конфекты, заранее нанимались извозчики, отправлялись мы в театр за два-полтора часа до начала спектакля, долго сидели в ложе полутемного театра, наблюдали, как зажигались свечи у лож и на центральной люстре (тогда, кажется, даже газового освещения не было), слушали с волнением звонки, которых обычно бывало более трех; представление начиналось не в 7½ ч[асов] вечера, как объявлялось в афишах, а обычно с опозданием на час и более, и кончалось оно иногда только к двум часам ночи (напр[имер], пять актов «Гугенот»). Каждый год в начале сезона объявлялось, что готовятся к постановке «Руслан и Людмила»64 и «Рогнеда»65. Представление их откладывалось «в виду сложности постановки» до следующего сезона. Это обстоятельство и отзывы бабушки об этих операх заставляли меня с братом заранее относиться к ним с особым уважением.

В труппе Савина было несколько хороших голосов, но, по-видимому, дело шло на различных гастролях; оркестр был маленький, человек в сорок; хор отвратительный, в стиле «Вампуки»66, балет еще хуже — эта часть провинциальной оперы всегда, впрочем, возбуждала во мне отвращение, и я полюбил балет только тогда, когда переехал в Петербург, и то не в первые годы моей жизни там — настолько я был предубежден против балета.

Из артистов оперы того времени, кроме И. В. Тартакова и Ряднова, могу отметить начинавшую свою сценическую карьеру М. М. Лубковскую, имевшую небольшой приятный голос и очень большие драматические способности при красивой изящной наружности; лирического тенора Супруненко; меццо-сопрано Смирнову, знаменитую киевскую Кармен; очаровательное по тембру, но безжизненное колоратурное сопрано Силину; драматическое сопрано Кончу и контральто Бичурину.

Репертуар был, конечно, самый провинциальный, сборный; русские оперы шли мало, если не считать «Онегина» и «Демона».

Драматического театра в восьмидесятых годах в Киеве не было; на Крещатике^67, где-то во дворе, в тускло освещенном узком зале давало представление Киевское драматическое общество^68. Странно, что, несмотря на большую, казалось бы, доступность моему пониманию комедийного искусства, я им увлекался гораздо менее, чем оперой; комедия была лишена для меня романтического страха. Но все-таки, несмотря на весьма скромные средства, Драматическое общество осталось в моих детских воспоминаниях как источник тоже большого наслаждения; участниками его были такие артисты, как М. Петипа, М. Потоцкая, тогда еще почти девочка и др. Ответственные роли играл тогда талантливый для вторых ролей артист Осмоловский, нашедший свое настоящее амплуа второго комика лишь в серьезной труппе Н. Н. Соловцова; лучшего камердинера в «Плодах просвещения» я, например, не видел. Насколько скромна была обстановка тогдашнего драматического театра, можно судить по тому, что иногда, в случае болезни артиста, его заменял капельмейстер оркестра, а последний — это было нечто комическое; музыканты-еврейчики, когда становилось очень жарко, снимали сапоги.

Переворот в театральной жизни Киева произошел, когда я был уже в старших классах гимназии, в опере благодаря антрепризе И. Прянишникова^69, а в области русской драмы благодаря открытию постоянного драматического театра Н. Н. Соловцовым^70, именем которого до настоящего времени называется Киевский драматический театр, в новом здании на Николаевской площади^71 (ранее труппа Соловцова играла в скромном здании театра Бергонье на Фундуклеевской ул[ице]72, бывшем цирке^73).

Этот период совпал со страстным моим увлечением театром, преимущественно оперой, которую я посещал чуть ли не ежедневно, а на праздники — два раза в день.

Прянишников как режиссер оживил оперные постановки, заставил жить на сцене хор, дал ряд постановок забытых Киевом или совершенно неизвестных киевлянам русских опер: «Руслан и Людмила», «Рогнеда», «Каменный гость»74 (Даргомыжского), «Сын мандарина»75 (Кюи), «Маккавеи»76 (Рубинштейна) и др.; за это же время состоялись первые постановки «Князя Игоря»77 (Бородина) и «Пиковой дамы»78 (Чайковского). Я видел в стенах нашего старого театра П. И. Чайковского^79, дирижировавшего увертюрой «1812 год»80, и А. Г. Рубинштейна, присутствовавшего при представлении оперы «Маккавеи», в которой И. В. Тартаков (в роли Иуды) достигал пределов музыкально-художественного творчества. Подъем, с которым был принят общий кумир П. И. Чайковский, как на симфоническом концерте, так и при первой постановке «Пиковой дамы» (я, к сожалению, не был), не может быть забыт. Помню, что, при каждом появлении его на эстраде, весь театр невольно почтительно поднимался (как в партере, так и в ложах); казалось, сидеть, когда «он» стоит, совершенно невозможным. «Пиковая дама» сразу, с первого же представления, на котором я был, произвела на меня самое сильное впечатление из всего слышанного за гимназическое время; я не знаю более выдержанной в романтическом стиле оперы, как по музыке, так и по либретто, и люблю эту оперу до сих пор, несмотря на ее заигранность. Скромный, мечтательный «Евгений Онегин» делался моим любимцем постепенно. Обставлена была тогда эта опера лучшими силами труппы Прянишникова; тенор М. Е. Медведев исполнением роли Германа приобрел громадную популярность на юге России; это был незаурядный артист, с очень приятного тембра баритональным тенором, к сожалению, неправильно, по-видимому, поставленным, без верхов и манерой как-то вытягивать ноты с напряженным унынием еврейского кантора; в ролях Лизы чередовались изящная М. М. Лубковская, великолепная во всех речитативах и погибавшая в высокой арии «у канавки», и холодная, но с мощным голосом Соловьева-Мацулевич; князя Елецкого безупречно пел И. В. Тартаков, не любивший, однако, этой второстепенной для него партии и позволявший себе иногда пропускать единственную свою арию; Томский — мощный бас Антоновский; графиня — в есьма стильная по игре и голосу любимица киевской публики Смирнова; и Полина (она же пастушок) — Нечаева, с молодым голосом, некрасивая, но пользовавшаяся горячими симпатиями гимназистов.

Из других опер наиболее любимой мною была и осталась «Аида»81; опять-таки потому, что я чувствую выдержанность ее стиля; как «Пиковая дама» отвечает, по крайней мере лично моему, представлению о романтике в опере, так «Аида» для меня музыкальное олицетворение Египта, пусть италианизированного, условного, но все-таки Египта; и когда жрец поет: «Храм Изиды перед нами», и когда блестит, искрится в музыке Нил (в увертюре к пятой картине), и когда идут жрецы судить Радамеса, и когда траурная Амнерис опускается на колени над его могилой, а Радамес кричит: «Камня гробового не сдвинуть рукой» и т. д. — все это для меня было и остается «моим» воображаемым Египтом. Странно, что в первый раз «Аида» мне настолько не понравилась, что я решил не слушать больше этой оперы; причина, вероятно, в плохом составе исполнителей; Медведев, например, не имея верхних нот, совершенно искажал дивную по красоте выходную арию «Милая Аида». Появление в роли Радамеса могучего тенора италианской школы А. П. Кошица и в роли Аиды незаурядного драматического сопрано Астафьевой сделало эту оперу неузнаваемой по сравнению с прежними постановками. Кошиц был полным контрастом Медведева: насколько первый обладал широкой, мощной кантиленой и был великолепен в главных ариях Радамеса, Рауля, Елеазара в «Жидовке»82, «Пророка»83 и проч., относясь с полным, иногда комичным равнодушием к речитативным подробностям, а в игре ограничиваясь банальными оперными жестами, которых, как он заявлял с гордостью, у него было до 150, настолько Медведев был сравнительно слабоват в пении и красив в речитативе и драматическом действии; поэтому роль Германа в «Пиковой даме» и была его коронной, а у Кошица самой слабой. Бедный Кошиц, безумно любивший пение, трагически кончил свою жизнь (зарезался), когда сорвал голос в «Кольце Нибелунгов»84, а Медведев, потеряв голос, скромно и печально проживал одно время зимой и летом в Китаеве. Как-то грустно было видеть, как будто бы вспоминалась своя собственная невозвратная юность, его согбенную фигуру на тарантасике, когда он под вечер иногда возвращался из города на свою зимнюю дачу, и не верилось, что это бывший кумир киевских меломанов, который так был красив среди блеска и цветов оперного театра. Смотря на него, я почему-то всегда вспоминал Рудина в старости; Медведев по натуре своей не был еврей; у него не было ни расчетливости, ни скромности в образе жизни, ни семейственности, и он кончил, как кончает большинство безалаберных русских артистов. Благоразумный И. В. Тартаков, ученик италианца Эверарди (который очень им гордился, говоря, что он воскрес в Тартакове), знал предел, за которым начинается богема, и благополучно дотянул до глубокой старости, чаруя своим голосом даже в 60-летнем возрасте и заняв прочное место режиссера Императорского Мариинского театра в Петербурге^85.

Из новых постановок Прянишникова я был еще особенно восхищен «Каменным гостем» Даргомыжского — этой гениальной мелодекламацией, в которой идеально сочетался волшебный стих Пушкина с яркой музыкой нашего великого композитора. К сожалению, опера эта прошла только раза два, три; тогдашняя публика не могла еще жить без арий, речитатив ей казался скучен, а больше нигде мне не пришлось слышать этого шедевра. Медведев (Дон Жуан), Тартаков (Дон Карлос) и Соловьева-Мацулевич (Донна Анна) — в каждой фразе, в каждой из фраз были такими, как должен был воображать своих героев Пушкин. До сих пор я слышу насмешливо-усталую фразу Медведева — Дон Жуана о том, что испанки нравились ему глазами голубыми, но потом надоели; до сих пор помню, как картину какого-нибудь знаменитого художника, печальную фигуру Дон Карлоса — Тартакова, предсказывающего Лауре печальную одинокую старость, и ее поэтично-легкомысленный ответ у залитого луной балкона: «В Париже сейчас холодно, дождь, а у нас, посмотри… какое дело нам до Парижа». Должен, однако, сказать, что все-таки ни одна новая вещь не захватывала меня так всего, не возносила на такие высоты эстетического самозабвения, как услышанная мною впервые уже на первом курсе университета «Снегурочка»86 Римского-Корсакова, а по переезде в Петербург его же «Садко»87, впервые поставленный в Большом зале Консерватории^88 московской труппой Мамонтова. «Снегурочку» киевляне тогда мало поняли и оценили, но небольшая группа слушателей, в том числе и я, несомненно, пережили зимой весну и на несколько часов гениальной музыкой были унесены из реальной жизни в область красивейшей русской сказки.

Что касается старой итальянской оперы, то мое увлечение ею, как это ни странно, началось позже, чем новой, в частности русской; обыкновенно происходит наоборот; музыкальный вкус развивается от примитива к более сложному, а начавший поклоняться Римскому, Бородину или Вагнеру, Серову и т. д. отвергает культ старого Верди совершенно, он его даже ненавидит или, по крайней мере, делает вид, что ненавидит.

Увлечение мое итальянцами началось с появления в Киеве хорошей гастрольной труппы, украшением которой была вышедшая в Киеве замуж за князя Ржевусского Олимпия Боронат, знаменитое колоратурное сопрано, которую даже моя бабушка, благоговевшая перед памятью итальянских певцов времен императора Николая I, весьма одобряла. Впоследствии в Петербурге я восхищался старым королем теноров Мазини и начинавшим тогда свой мировой успех тенором Карузо. Чем объяснить такой мой эклектизм в музыке? Врожденным безвкусием, несерьезной музыкальной подготовкой, влиянием восторгов бабушки, с которой я, впрочем, в юности горячо и даже грубо спорил, называя «Травиату»89 шарманочной пошлостью, «брыньканьем» и т. д.? А теперь ведь никогда эту старую заезженную оперу, в которой даже веселые мотивы бала содержат в себе уже непонятные намеки на будущие страдания, не слушаю равнодушно. Мое объяснение, не знаю, правильно оно или нет, я другого никогда не мог подыскать, таково: опера старых мелодий, например, «Травиата», и современная, например, «Борис Годунов»90 Мусоргского только по названию, совершенно, по моему мнению, ошибочному, относятся к одной отрасли искусства; одно — это песня, другое — музыкальная драма; если мерку реальной правды в искусстве, так ярко выявленную в «Борисе», «Хованщине»91, «Садко» и проч., применять к «Травиате», то последняя, действительно, окажется ничтожной; если любишь пение, красивое пение, то не можешь не наслаждаться старой италианской мелодией, при соответственных, конечно, исполнителях, и мне всегда казалось, что вагнерианец какой-нибудь лицемерит, когда злобно отрицает всякую «италианщину», как лицемерят теперь, например, придирчивые французские критики, утверждая, что «Снегурочка» устарела, ибо слишком примитивно-мелодична, что «Руслан» представляет только исторический интерес и т. д.; как будто бы «историчность» есть сама по себе порок, как будто бы красота мелодий не бессмертна. Я часто ловил строгих партийных критиков, как они, пусть не в театре, хотя бы даже в ресторане, а все-таки наслаждались пением, тем самым пением, про которое они в рецензиях своих шаблонно повторяли: «Для какой надобности потребовалось антрепризе извлекать из архивов старушку „Травиату“» и т. д. Никогда не верил я в искренность такого исступленного пропагандиста новой русской музыки — «Могучей кучки», как покойный Стасов, когда он предсказывал скорую кончину «Евгения Онегина», называл «Фауста»92 музыкой для портных и сапожников. Он говорил все это потому, что богами его были Римский, Бородин, Мусоргский и др., говорил в ослепленном фанатизме и в силу благородного побуждения заставить общество признать гениальность «кучки», но… но почему могли ему не нравиться, ну хотя бы пис[ь]мо Татьяны, вальс Гуно — сомнительно, ибо Стасов не мог ведь не любить красоты? Итак, я никогда не стыдился наслаждаться всякой красивой мелодией, хотя и имел общих богов со Стасовым.

Н. Н. Соловцов сделал для Киева гораздо, конечно, больше, чем Прянишников, так как киевская опера и в прошлом ее славилась хорошими певцами, обычно через киевскую сцену проходившими в императорские столичные театры, драматического же театра Киев до Соловцова, в сущности, не имел. Труппа Соловцова появилась сначала в качестве гастрольной, в весеннем сезоне, кажется, 1890 года. Такая скучная, без действий пьеса, как «Раздел»93 Писемского, где наследники в течение трех актов ссорятся между собою, и та явилась для нас, по тонкой художественности исполнения, целым откровением. Украшением труппы был знаменитый комик В. Н. Давыдов. Затем со следующего года театр Соловцова утвердился в Киеве. Имена таких крупных артистов, как Рощин-Инсаров, Неделин, Киселевский, Чужбинов, Гламма-Мещерская, Зверева и др., сделались родными для Киева. В своих постановках, в смысле художественного ансамбля Соловцов достигал иногда такого совершенства, которое впоследствии, через десятки лет только, было дано Московским художественным театром^94, но при этом в труппе Соловцова было больше, чем в Московском театре, яркой индивидуальной талантливости, при громадном разнообразном репертуаре, не дававшем возможности иссушать талант однообразием и заученностью. «Царь Борис»95, например, был поставлен, с точки зрения устремлений даже Московского художественного театра, безукоризненно, а громадный трагический талант Рощина-Инсарова, несмотря на его неблагодарный, слегка сиплый голос, сделал в моих глазах заглавную роль недоступной другим артистам: Борис и Рощин стали для меня синонимами. Не мог я также представить себе лучшего исполнения Поля Астье, чем неделинское, не видел и лучшего исполнения веселой комедии «В горах Кавказа»96, чем Соловцовым, Неделиным, Гламмой и Чужбиновым. Сам Соловцов был замечательный артист на характерные роли (великолепен, напр[имер], был в роли мужика в «Плодах просвещения»), но любил почему-то иногда впадать в трагизм; играл Гамлета и тогда был слабоват. Популярностью в Киеве Соловцов пользовался такою, как в Петербурге дядя Костя — Варламов; появление его на эстраде, на различных благотворительных вечерах с неизменным «Индюком» и «Поросенком», вызывало смех и бурные приветствия всего зала еще до начала чтения. Дисциплина в труппе была образцовая; Соловцова боялись и уважали. Осмоловский, с которым одно время был дружен мой брат, в период склонности его к богеме, рассказывал о «Николае Николаевиче» различные истории всегда каким-то почтительным шепотом, а актер на вторые роли Кнорье прямо с ужасом (но всегда с любовью) вспоминал, как обрушился на него Соловцов, когда узнал, что летом где-то в уездном городе Кнорье изобразил из себя гастролера и сыграл, кажется, короля Лира. С Осмоловским Соловцов, в конце концов, поступил очень жестоко: на гастролях в Одессе Осмоловский, участвуя в какой-то мелкой роли в «Царе Борисе», сказал «Царевна Ксевна» вместо «Ксения»; Соловцов его разнес; на следующем представлении Осмоловский, волнуясь, чтобы не спутаться, твердил перед выходом про себя «Царевна Ксения, Царевна Ксения», вышел и снова ляпнул «Царевна Ксевна»; Соловцов пригрозил, что если еще раз это повторится, Осмоловский будет выгнан из труппы; перед выходом на третьем представлении «Бориса» Осмоловский, по его словам, прочел мысленно даже молитву и, перекрестясь, снова провозгласил «Царевна Ксевна», и это было последним днем его участия в труппе Соловцова. Дальнейшей судьбы этого славного артиста я не знаю. Помню, что его любил и Куприн, тогда еще малоизвестный газетный сотрудник, имевший наклонность к скромным кабачкам, где можно было наблюдать второстепенных, но характерных служителей всякого рода искусства.

Тогдашняя пресса нередко поносила Соловцова, упрекая его и в хаотичной неразборчивости репертуара, как будто бы провинциальный театр мог делать сборы при одном строго классическом репертуаре, и в склонности к рекламе (Соловцов делал, например, скидку на билеты для подписчиков издававшейся им газеты «Жизнь и искусство»97, сам назвал новый драматический театр по собственной фамилии и т. п.), а без рекламы тогда в Киеве трудно было рассчитывать на материальный успех; ведь Соловцов должен был завоевать равнодушную к русской драме киевскую публику. Только смерть Соловцова в конце, кажется, девяностых годов^98 объединила всех в общем горе, не исключая и газетных критиков; тогда вспомнили и общедоступные спектакли, и дешевые билеты для учащихся, и массу благотворительных вечеров, устроенных покойным, а главное, ту высоту художественного совершенства, которого достигал театр под режиссерством Соловцова. Похороны его на Аскольдовой могиле в Киеве^99 были днем национального траура, почти весь интеллигентный Киев провожал покойного артиста к месту последнего его успокоения на живописнейшей Приднепровской горе. Также трогательно величественны были и похороны главных сотрудников Соловцова: убитого из ревности декоратором Маловым Рощина-Инсарова, Киселевского, Чужбинова, и, наконец, последнего из могикан, одинокого среди молодых артистов театра «Соловцова», Неделина.

Как Н. Н. Соловцов умел внушать окружающим его какое-то благоговейное отношение к искусству, можно судить по тому смущению, с которым Осмоловский выслушивал шуточные напоминания моего брата, что он его помнит в такой-то и в такой-то первой роли на сцене Драматического общества^100; «Оставь, оставь, не напоминай, — конфузливо говорил Осмоловский, — я настоящие мои роли играю только у Николая Николаевича»; чаще же Осмоловский совершенно отрицал, что он когда-либо играл крупные роли. Быть «капельдинером» в «Плодах просвещения» на Соловцовской сцене было почетнее в глазах истинного артиста, чем первым любовником в старом Киевском театре^101; искусство было дороже личного самолюбия; таков был взгляд Н. Н. Соловцова, так чувствовали и члены его труппы. Зная об этом, я не удивлялся впоследствии словам И. В. Тартакова, что сколько бы раз он ни пел Демона, Онегина и проч., он без волнения выйти на сцену никогда не будет в состоянии, не удивлялся и описанию первых провинциальных гастролей прославленного комика Варламова, который, по рассказам его неизменной сценической сопутницы, знаменитой Стрельской (комической старухи), так волновался при каждом выходе в новом городе, что еле мог перекреститься дрожащими руками, а раз она боялась даже, что он не удержит в руках шляпы. Эти волнения — признак почтения перед искусством, признак действительной артистичности, боящейся случайно чем-нибудь нарушить, так сказать, благолепие совершаемого священнодействия. И спокойная наглость многих пришедших на смену старым богам театра, особенно многочисленных еврейского происхождения исполнителей означает только самомнение, а не подлинную талантливость. Но это — так, вскользь.

Гимназические наши увлечения театром вызывали сильные преследования со стороны начальства: запрещалось посещение галереи, которая и была только доступна нам по цене при частом посещении театра (билет на галерее стоил 40 коп[еек], а в последнем ряду партера 1 р[убль] 20 коп[еек]), в пансионе же разрешалось посещение лож не выше бель-этажа (не знаю, чем объяснить подобный снобизм), наконец, в последние годы моего гимназического пребывания было установлено требование на каждое посещение театра получать разрешение инспектора. Я никогда не мог понять такого отношения к театру, так как гораздо хуже было времяпровождение отдельных «взрослых» гимназистов, увлекавшихся картами, что не могло быть проконтролировано гимназическими воспитателями. Когда я беседовал на эту тему с добрейшим нашим инспектором А. В. Старковым, указывая ему на то, что я понял бы театральные запреты лишь в тех случаях, когда увлечение театром отрицательно отражается на успехах гимназиста, А. В. старался мне доказать, что частое посещение театра может вызвать пресыщение им еще на гимназической скамье и, когда мы вырастем, нам театр уже ничего не будет давать, благоразумие же, мол, требует растянуть это удовольствие на всю жизнь. Такая философия в отношении нашей компании, по крайней мере, не оправдалась: мы на всю жизнь остались верны нашей любви к театру и музыке, любви, воспитанной именно в юные гимназические годы Прянишниковым и Соловцовым; поэтому-то имена их для нас навсегда остались дорогими, дороже гораздо фамилий всех прочих наших педагогов вместе взятых, ибо не они развили в нас чувство здорового национализма и понимание красоты, а Глинка, Римский, Чайковский, Мусоргский и т. д. и т. д. Как ни странно, но русским я почувствовал себя больше всего и прежде всего в оперном театре. Я отлично помню, что первые мои впечатления от «Руслана и Людмилы», «Рогнеды» и «Снегурочки» были этапами по пути укрепления во мне сознательной любви к родине, а в частности к Киеву («я Киева гордость, я дочь Светозара»).

Запрещение галереи заставляло нас переодеваться в штатское платье, иногда даже гримироваться; помню, как мой сожитель и друг Миша Филипченко, имевший золотисто-рыжие волосы, выкрасился раз черным пахучим фиксатуаром; соседи страшно волновались по поводу невыносимого резкого запаха, подозревая, что это какая-нибудь дама неистово надушилась дешевыми духами; затем, под влиянием ужасающей обычно жары на галерее, М[иша] Ф[илипченко] начал таять, и лицо его покрылось черными подтеками. Брат мой однажды так был неузнаваем в еврейском костюмчике и фуражке, что, когда меня шутя с ним познакомили, я серьезно назвал свою фамилию.

Обычно мы удачно в темноте галереи скрывались от дежуривших в театре помощников классных наставников и педелей, но иногда приходилось, при ненадежности положения, брать места в партере, и тогда мы чувствовали себя какими-то бесправными, заброшенными. Дело в том, что на галерее все были знакомы, там происходила живая интересная критика исполнителей, там только можно было, не стесняясь, дикими криками выражать свои восторги или свистом порицать плохое исполнение, наконец, там был центр «партийной» борьбы. С галереи мы быстро устремлялись к выходу из-за кулис или к квартирам особо любимых артистов, где еще устраивали последние овации. Вот эта борьба «партий» (процветавшая специально в оперном театре) и уличные овационные путешествия и представляли из себя наибольшую опасность в смысле возможности кары со стороны гимназических властей.

Как во время наших отцов, Киевский оперный театр был раздираем распрями сторонников Павловской, с одной стороны, и Кадминой — с другой, так в мое гимназическое время партии группировались вокруг двух имен: Лубковской и Силиной, хотя репертуар их очень редко совпадал (первая пела главным образом лирические, вторая — колоратурные партии); остальные артисты, т[о] е[сть] симпатии к ним галереи, распределялись между этими двумя именами, напр[имер], лубковисты поддерживали всегда меццо-сопрано Нечаеву, а силинисты — Смирнову и т. д., вне партии, т[о] е[сть] общими любимцами были Тартаков и Антоновский, ибо серьезных конкурентов у них не было на киевской сцене, они были, так сказать, вне конкурса. Но впоследствии, когда киевская опера имела одновременно двух крупных теноров: еврея Медведева и русского Кошица, партийная борьба приобрела неожиданно еще национальную окраску и достигла максимума своего обострения. Все лубковисты, к которым принадлежала и моя компания, сделались яростными юдофобами. Евреи, гордясь наличностью в опере двух таких действительно крупных сил, как Тартаков и Медведев, старались всячески умалить достоинство русских артистов, а о таких, которые не имели конкурентов, напр[имер], о Фигнере, распространяли ложные слухи, что они еврейского происхождения; даже при дебюте Шаляпина в частной опере Панаевского театра^102 мне пришлось слышать разговор, что вот, мол, появился замечательный еврей-бас. Я всегда любил моих товарищей-евреев за их искреннее увлечение искусством, но никогда не мог примириться с их каким-то шовинизмом в деле преувеличенного прославления «своих». И чем больше я наблюдал музыкально-артистическую жизнь России, тем более убеждался в гораздо более мощной талантливости русских, особенно великороссов, по сравнению с евреями. В самом деле, достаточно отметить только тот факт, что консерватории и музыкальные училища переполнены евреями (в некоторых их до 90 %), чтобы понять, как ничтожны художественные результаты еврейского служения искусству: наряду с такими великими именами, как Глинка, Даргомыжский, Чайковский, Римский, Мусоргский, Бородин, Танеев, Глазунов, Рахманинов, Скрябин и т. д. и т. д., мы знаем в России одно еврейское имя, да и то относящееся к композитору в сущности второго разряда, — А. Рубинштейна; в области пения ни один еврей не поднялся до высоты Хохлова (кумира Москвы в восьмидесятых годах), Шаляпина, Стравинского, Фигнера, Собинова и многих других. Любимец Киева И. В. Тартаков, при всей его талантливости, оскандалился и был освистан, когда вздумал в концерте спеть «Не плачь, дитя» после Хохлова, стараясь форсировать голос, чтобы хотя немного приблизиться к мощному голосу Хохлова. О драматических наших театрах нечего и говорить; из поименованной мною выше плеяды славных артистов Соловцовской эпохи был один только еврей — комик Чужбинов. Таких имен, как даже современные нам Савина, Ермолова, Садовские, Давыдов, Варламов, Рощин-Инсаров, Сазонов, Дальский, Комиссаржевская и т. д. и т. д., евреи никогда в России не давали. То же, впрочем, и в литературе, ибо Толстого и Мачтета едва ли кто-либо решится сравнивать. Наличность нескольких мировых еврейских имен в европейском искусстве и литературе не может, конечно, влиять на мой вывод относительно несоизмеримости русских и еврейских художественно-артистических задатков, тем более что и Европа не знает евреев — создателей школ; Бетховена и Вагнера никому не придет в голову ставить на одну доску с Мейербером. Но при всем том у евреев, помимо действительной любви и глубокого понимания художественных красот, имеется большое преимущество перед русскими: это прилежание, настойчивость и бережное отношение к отпущенным Богом способностям. При равных данных русскому редко приходит в голову, редко хватает силы воли «специализироваться»; может быть, это отчасти объясняется еще тем, что все виды искусства в России были бесправным евреям гораздо более доступны, чем другие виды заработков. Отсюда — переполнение евреями различных оркестров и трупп в качестве средних исполнителей, количественное, а не качественное преобладание еврейского искусства и кажущаяся с первого поверхностного взгляда их бо́льшая даровитость. Наша юная театральная компания инстинктивно поняла несправедливость в оценке русских и еврейских сил киевской оперы и с молодою горячностью принялась за борьбу. Нашим знаменем сделался тенор Кошица, а на почве борьбы его сторонников с Медведевской партией разыгрывались бурные скандалы на галерее, занимавшие нас тем более, что они заключали в себе элемент опасности и риска.

Я живо храню в своей памяти старого театрала подробности первого дебюта Кошица на киевской сцене; этому, как всегда, предшествовали слухи о необычайной красоте нового тенора, каких-то громадных черных глазах, необыкновенных успехах его в Италии и т. д. Медведисты — нервничали. Когда Кошиц-Радамес появился с жрецом, сразу, при первом их диалоге, почувствовалось разочарование в наших рядах и ликование среди врагов; К[ошиц] оказался с добродушным русским лицом и обыкновенными серыми глазами блондина; первые речитативы: «Счастлив избранник» и т. д. он произнес без всякой экспрессии, к которой приучил нас Медведев, слегка даже в нос; но вот началась знаменитая ария «Милая Аида», и галерея замерла; казалось, что арию эту мы слышим в первый раз; такое мощное дыхание, такую чистую филировку звука на высоких финальных нотах каждой фразы этой мечтательной арии, которых Медведев не пел, а как-то обрывал, показал сразу же Кошиц, что даже «евреи» не удержались и покрыли громом аплодисментов заключительную фразу «венец тебе я дам». В дальнейшем исполнение было такое же неровное, то вызывая восторги театра (особенно выходная ария на берегу Нила «Я вновь с тобой, моя Аида», объяснение с Амнерис, последний дуэт в склепе «Прости земля»), то давая минуты торжества еврейской партии, в особенности когда Кошиц поймал «петуха» на словах «жрец великий, я пленник твой» или комично равнодушно произносил речитативные фразы «кто нас подслушал; сам Царь?» и т. п. И в следующих своих дебютах Кошиц отличался такою же неровностью исполнения. Вторая роль, которую он спел в Киеве, была партия Елеазара в «Жидовке», высокого подъема и чувства достигал он в знаменитой арии «Рахиль, ты мне дана небесным Провидением», правдиво трагичен был в последующем объяснении с Кардиналом и тотчас же, в следующей партии, расхолаживал публику спокойнейшими вопросами о том, всех троих ли решено казнить или только его с дочерью; на ответ «Нет, двоих» он так добродушно произносил: «Я так и знал», что нельзя было не улыбнуться. Великолепен в вокальном отношении был Кошиц в «Фаусте», особенно в 1-й картине, где ария «Привет тебе, последний день» давала богатую пищу мощному мягкому тенору, но вместе с тем, когда настал момент возвращения Фаусту молодости, когда вместо старца появился юноша, мы увидели такую странную физиономию добродушного швейцара с белокурыми баками, что у некоторых даже вырвалось искренно: «Боже мой!» А тут еще Тартаков-Мефистофель, впервые выступивший в этой басовой партии и давший художественный тип не шаблонного оперного черта, а хитрого, маленького, вертлявого, во всем черном, с рыжими волосами искусителя. Его тонкая игра и отделка всех речитативов затеняли совершенно Фауста-Кошица. При таких условиях борьба за Кошица не всегда была легка, но так как его соперник Медведев, побыв краткое время, без особого успеха на Императорских сценах, вернулся в Киев с преждевременно уже утомленным голосом, а Кошиц за это время сделался гораздо сценичнее, победа в конце концов осталась за нами. На прощальном «сборном» спектакле сезона Кошиц, принятый уже на Московскую императорскую сцену, был предметом бурных оваций (выступал в роли Турриду в «Сельской чести»103), а Медведев, певший в трех последних картинах «Пиковой дамы», был освистан. Растерянность еврействующих была искренне-печальной. Какие-то девушки-еврейки, желая смутить Володю Ковалевского и видя, что своими аплодисментами не заглушают его свиста, окружили его в ложе и кричали: «Ну, ему хочется свистеть; ша, не мешайте ему, пусть свистит, если он этого хочет»; К[овалевский] не был уничтожен этим великодушием, достал ключ от своей комнаты и начал издавать звуки, мало уступавшие локомотивному свисту. Не поддается описанию, что сделалось с поклонницами Медведева; я думал, что они растерзают Ковалевского.

Припоминаю такие весьма бурные спектакли-гастроли молодого московского тенора Клементьева, прославившегося впоследствии в созданной им роли Нерона в одноименной опере Рубинштейна^104. Выступление его в роли Германа, окончившееся полным его триумфом, окончательно вывело евреев из душевного равновесия, и на галерее чуть не дошло до побоища.

Подобные истории не проходили для нас безнаказанно; если не педеля, то полиция вылавливали нас, для чего-то мы отводились в участок, там опрашивались наши адреса и затем мы выпускались на свободу.

Особенно бурно проходили бенефисы любимцев. Однажды, после бенефисного спектакля М. М. Лубковской на мою долю выпало зажигать бенгальские огни у ее квартиры, для чего я взобрался на уличный фонарь; только я приступил к исполнению своих обязанностей, как был атакован гимназическими педелями, спрыгнул с фонаря и бросился бежать к квартире Лубковской; на пороге я был пойман за одну руку педелем, а за другую мужем М. М. полковником Лубковским, которому и удалось втянуть меня в квартиру; я был счастлив, конечно, что попал к нашей любимице неожиданно в гости, но она чрезвычайно волновалась по поводу ожидавшей меня в гимназии кары; придуман был, в конце концов, такой план: на допросе я покажу, что М. М. моя тетка и что после спектакля я должен был у нее ужинать. На другой день я действительно был приглашен на допрос к нашему инспектору А. В. Старкову: «Это безобразие, Вы позволяете себе», — начал он медленно меня разносить; выслушав гневную речь добряка А. В., я спокойно и с достоинством объяснил, что я и Лубковские оскорблены поведением гимназической стражи, ибо я мирно шел к ней ужинать по окончании спектакля, а на меня набросились, тащили из квартиры. «Почему же Вы ужинаете у артисток, разве это подобает гимназисту?» На это я с гордостью отвечал, что Л[убковская] моя тетка и, вполне естественно, я был приглашен к ней после бенефисного спектакля. Инспектор, очевидно сам увлекавшийся талантом Л[убковской], с большим оживлением начал меня расспрашивать о различных подробностях ее жизни: где она родилась, училась, дебютировала и т. п. Я лгал немилосердно и от наказания освободился. Л[убковская] была так внимательна, что на другой день приехала к моей матери справиться о моей судьбе.

Одно из самых бурных столкновений враждующих партий произошло на одном из бенефисов Нечаевой, певшей Амнерис в «Аиде». Вызывающее поведение наших врагов на этом бенефисе внесло такое озлобление, что на одном из следующих очередных спектаклей произошла неожиданно, без всяких оснований, рукопашная схватка. Лидер силинистов, по прозванию, за его мрачную наружность и бас, «Спарафучилло»105, лишился очков, а один студент влез в карету к Силиной, погрозил ей кулаком и крикнул вслед: «И тебе, старуха, достанется». Она мне об этом рассказывала по окончании сезона с неподдельным ужасом. Кстати о «Спарафучилло»; это был канцелярский чиновник местного суда П-ский, не пропускавший буквально ни одного оперного спектакля; в его одинокой и, вероятно, однообразной жизни мелкого чиновника опера, очевидно, была всем смыслом жизни; за 12 руб[лей] в месяц он имел свой клуб, общество, эстетику. Прошло много, много лет, мои сверстники — юные герои галереи, уже лысые, некоторые важные, заседали в первых рядах партера (присяжные поверенные А. А. Кистяковский, А. А. Френкель — театральный поэт и С. И. Горбунов, расстрелянный большевиками, прокурор С. И. Слепушкин и многие другие). Я из любопытства поднялся на галерею; там новая молодежь, для которой фамилии Кошица, Тартакова, Лубковской и проч. мало говорили, и вдруг увидел «Спарафучилло»; я расспросил о нем и узнал, что это завсегдатай галереи. Он и не подозревал, конечно, каким счастьем, каким дорогим воспоминанием о далеком хорошем прошлом было для меня видеть его «на посту». Казалось, вот-вот раздастся его могучий на весь театр бас: «Только за пляску», — слова, которые он неизменно выкрикивал по окончании 2-го акта «Миньон», в котором Лубковская изящно танцевала с зеркальцем; поклонник Филины — Салиной, он всегда старался подчеркнуть, что в вокальном отношении Лубковская равняться с нею не может, а если ей и хлопают, то только за изящество в танцах.

Национальная борьба в оперном театре отличалась, естественно, еще большим озлоблением, причем иногда принимала чрезвычайно юмористический характер. Я сам был свидетелем такой сцены, которая потом рассказывалась в виде анекдота. На второстепенных ролях работал у Прянишникова тенор Борисенко; пел соло в хоре: «Ратаплан» в «Гугенотах» и т. д.; никто на него не обращал внимания, и вдруг в «Паяцах»106, на первом представлении этой оперы он вызвал бурю восторгов исполнением закулисной арии Арлекина; с тех пор он начал выдвигаться и в Казани занимал уже амплуа первого тенора; успех Борисенко в «Паяцах» был столь неожиданный, что, так как содержания оперы большинство из публики еще не знало, некоторые перепутали его с Медведевым, выступавшим в заглавной роли; когда на вызовы вышел Борисенко, один пришедший в экстаз еврей кричал: «Без различия вероисповедания Борисэнко, Борисэнко!» Помню еще, как в «Самсоне»107 Медведев, действительно с большим подъемом проводивший эту партию, привел в такой экстаз евреев, что они вызывали его уже не по фамилии, а просто вопили: «Самсон, наш Самсон»; это вызвало, конечно, соответствующую реакцию со стороны русской партии. Даже весьма солидный, уже немолодой, уравновешенный, ни в каких партиях не принимавший участия блондин Х., не пропускавший ни одного спектакля, в котором выступала Смирнова — у него была какая-то прямо смирновомания, и тот был втянут в борьбу. «Почему вы так нападаете на Медведева, — спокойно обратился он в антракте ко мне, — он все-таки в общем недурно исполняет Самсона, конечно, он бледен по сравнению с Далиллой-Смирновой, но…» Я его вывел из спокойствия, когда провокационно заявил: «Вы так думаете, а вот евреи другого мнения; они говорят, что Смирнова как артистка в подметки не годится Медведеву». Я не узнал флегматичного блондина, лицо его сделалось багровым, он, задыхаясь, несколько раз полувопросительно повторил: «Смирнова… в подметки»; для него это было просто святотатство… и через некоторое время я его видел в центре галереи, среди евреев, разносящим, почти с опасностью для жизни, Медведева; на последнем спектакле хладнокровный блондин, спокойно проведший весь сезон, свистел, ругался и вообще был выбит уже из колеи.

Итак, театр, как и летние наши похождения, помимо серьезного национально-воспитательного его значения, давал выход нашему молодому «буйству», какой-то странной нашей наклонности к чему-то вроде хулиганства, к протесту против тихого мирного течения жизни, к чему-то контрастирующему с унылым однообразием гимназических уроков.

Мы бывали в полном восторге, если удавалось хорошенько взбудоражить полицию или педелей.

В Купеческом собрании, например, на концерте Н. Н. Фигнера я не мог решить, от чего я получил более сильное впечатление — от пения ли этого великого артиста или финальной сцены в вестибюле собрания, где произошло столкновение с приставом величайшего оригинала нашей гимназии, впоследствии нотариуса, Ивана Колоколова. У него был несомненный крупный комический талант; мимика и интонации его были таковы, что пустейшая и глупейшая фраза, какой-нибудь рассказец приобретали в его устах такой юмор, который заставлял смеяться даже самых серьезных людей. В дортуар пансиона он входил иногда взволнованный, огорченный и трагически-комично вопрошал: «Господа, где мой нос?» И весь зал разражался хохотом. А то на каком-нибудь вечере начнет как бы самому себе рассказывать: «Знаете, был господин, в Париже — повиндвинчивает ноги, повиндвинчивает голову (это слово уже с высочайшим пафосом!)… а сам ложится спать», и тому подобный вздор; вокруг него всегда собиралась постепенно толпа слушателей. Гуляя по Крещатику, он любил сзади тихонько взять за руку какого-нибудь незнакомца, и, когда он обернется, зловеще прошептать: «Тише, нас подслушивают!» или, с неопределенным жестом в пространство: «Он одобряет Казерио» (убийцу австрийской императрицы^108); от него шарахались, как от сумасшедшего. Однажды уже в университете К[олоколов] явился на практические занятия по политической экономии с громадной связкой всевозможных книг, какие только у него имелись дома; студент Горовой читал какой-то доклад; как он, так и сам профессор Пихно не без уважения посмотрели на К[олоколова] и его книги, предчувствуя в нем сильного оппонента. Во время доклада К[олоколов] нервно перелистывал книги, делал какие-то заметки и по временам так ехидно смотрел на референта, что последний постепенно делался все бледнее и растеряннее. Кончился реферат, профессор почтительно обратился к К[олоколову] с вопросом: «Вам, вероятно, угодно возражать»; последовал громкий с достоинством ответ: «Да»; Горовой побледнел, как стена; К[олоколов] начал с презрительной улыбкой: «Господин Городовой в своем докладе…» Пихно, видя смущение Горового, мягко остановил К[олоколова]: «Фамилия докладчика не Городовой, а Горовой». К[олоколов] снова начал свои возражения, назвав докладчика Городовым. Повторилось это еще раз, К[олоколов] извинился, что он сам не знает, что с ним сегодня, что у него какая-то болезненная рассеянность и т. д. Все это сопровождалось такой мимикой, что аудитория еле удерживалась от смеха; забрав все свои материалы, К[олоколов] деловито исчез.

Так вот этот самый К[олоколов] в вестибюле Купеческого собрания среди расходившейся после концерта публики неожиданно пронзительным голосом завопил: «Фи-и-и-гнер»; находившиеся вблизи К[олоколова] отскочили от него с испугом, и тотчас же, проталкиваясь через толпу, появился задыхающийся толстяк-пристав Закусилов; это был главный наш преследователь, в сущности поразительной доброты человек. «Молодой человек, — гаркнул он на Колоколова, — вы оглушили публику». — «Молодой человек, — отвечал приставу Колоколов, — а вы меня оглушили»; при этом лицо его изобразило такую гамму скорби, негодования и ужаса, что в публике начался смех. Смущенный названием «молодой человек», пристав яростно набросился на Колоколова, и между ними началось длительное препирательство. «Я, молодой человек, давно за Вами слежу; Вы у меня на примете; я всю Вашу биографию знаю», — угрожающе заявил Закусилов, а К[олоколов] в ответ на это: «Вы думаете, что я не слежу за вами, что мне ваша биография не известна, извольте: вы были выгнаны с должности станового пристава Таращанского уезда». Откуда К[олоколов] взял эту подробность из служебной жизни Закусилова, неизвестно, вероятно, измыслил; но, во всяком случае, привел в такое смущение пристава, что он вместо того, чтобы его арестовать, заявил, что окончательное объяснение по поводу происшедшего он откладывает до завтра, и попросил толпившуюся публику разойтись. «Да, завтра, молодой человек, мы объяснимся с Вами у местного полицмейстера», — победоносно заключил Колоколов, почему-то делая особое ударение на слове «местного», которое он произнес с большим пафосом и выговаривая через еоборотное; затем, обращаясь к публике и выражая на своем лице какое-то таинственное торжество, он как-то особо конфиденциально повторял: «Молодому человеку особенно, по-видимому, не нравится слово — мэстного». Смех в вестибюле стоял гомерический.

На другой день все дело кончилось, кажется, извинением К[олоколова] перед добряком приставом.

Почему Колоколов не пошел на сцену, предпочел ей карьеру нотариуса — непонятно.

И много одаренных гимназистов моего времени, подававших надежды, предпочли обычный проторенный житейский путь превратностям артистической карьеры.

В гимназии периодически устраивались спектакли; в последние годы это даже поощрялось начальством; давали «Ревизора»109, «Женитьбу»110, «Лес»111 (отрывки), и на все ответственные роли всегда находились способные исполнители. Брат мой, например, отличился в роли Яичницы, в гоголевской «Женитьбе»; режиссировал Неделин, и нам, помню, было приятно, что директор гимназии И. В. Посадский-Духовской и учитель словесности П. С. Иващенко относились с почтительным вниманием к указаниям этого талантливого артиста и затем на память снялись с ним и гимназистами-актерами на одной фотографической группе. Ранее мир чиновников-педагогов и свободных служителей искусства отделяла стена предрассудков. Неделин на вопросы некоторых из товарищей брата относительно сценической карьеры говорил, что сцена дает по временам громадное нравственное удовлетворение, но в личную жизнь человека вносит так много страданий, беспокойств, волнений, что он никому не мог бы дать совет посвятить себя сцене.

Я лично никаких сценических способностей не имел; мальчиком сносно изобразил раз Плюшкина, участвовал в сочиненной моей матерью оперетке «В Арбуцких горах», где вся моя [роль] состояла в пении четырех слов: «Вы чудо из чудес» в ответ на рассказ цыганки о том, как она живет в горах; наконец, в доме моего товарища Б. я выступил, будучи уже гимназистом старших классов, в роли первого любовника — Николая в «Поздней любви»112 Островского и так был поносим среди публики, не узнававшей меня после снятия грима, что это навсегда отбило у меня охоту подвизаться на подмостках. Брат же мой мечтал одно время о поступлении в театральное училище, но увлекся судебной деятельностью.

Комментарии

1 Имеется в виду Бендерское акцизное управление. Акцизные управления — образованные законами 1860 и 1861 гг. местные органы Департамента неокладных сборов Министерства финансов, заведовавшие сбором акцизов, первоначально — только питейного, впоследствии — всех остальных акцизных сборов, ранее находившихся в ведении казенных палат или специальных органов.

2 «Королева Марго» — исторический роман Александра Дюма-отца, написанный в 1845 г. и образующий первую часть трилогии о Гугенотских войнах, которую продолжили книги «Графиня де Монсоро» и «Сорок пять».

3 «Граф Монте-Кристо» — приключенческий роман Александра Дюма-отца, написанный в 1844–1845 гг. Классический русский перевод романа выполнил в 1846 г. журналист и переводчик В. М. Строев. Все дальнейшие русские издания опирались на этот перевод.

4 Подразумевается 6-томная работа немецкого зоолога А. Э. Брема «Illustriertes Thierleben» (Гильдбург, 1863–1869). В России эта работа получила известность под названием «Жизнь животных», ее первое русскоязычное издание вышло в двух томах (СПб., 1866).

5 «Наталка-Полтавка» — пьеса И. П. Котляревского. Впервые поставлена в 1819 г., опубликована — в 1838.

6 «Три мушкетера» — историко-приключенческий роман Александра Дюма-отца, написанный в 1844 г. Является первым романом трилогии, которую продолжили романы «Двадцать лет спустя» и «Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя».

7 Волапюк (воляпюк) — международный искусственный язык, созданный в 1879 г. немецким католическим священником И. М. Шлейером. В данном случае это слово употреблено в переносном смысле.

8 Московская консерватория — высшее музыкальное учебное заведение, основанное в 1866 г., при поддержке Русского музыкального общества, Н. Г. Рубинштейном, который стал ее первым директором. Первоначально курс обучения в консерватории для певцов составлял 5 лет, для инструменталистов — 6 лет. С 1879 г. срок обучения по ряду специальностей был увеличен до 7 лет, а для пианистов, скрипачей и виолончелистов — до 9 лет с разделением на два отделения: младшее — с 1-го по 5-й курс и старшее — с 6-го по 9-й. Студенты, оканчивавшие старшее отделение, получали звание «свободный художник». Преобразована в 1917 г.

9 «Евгений Онегин» — опера (лирические сцены) П. И. Чайковского в 3 действиях (7 картинах), созданная в 1878 г. Либретто к ней написал сам композитор при участии К. С. Шиловского по одноименному роману в стихах А. С. Пушкина. Премьера оперы была подготовлена студентами Московской консерватории под управлением Н. Г. Рубинштейна и состоялась 17 марта 1879 г. в Малом театре.

10 Гимназии в Российской империи — средние общеобразовательные учебные заведения, появившиеся в 1726 г. и разделенные, согласно Уставу 1864 г., на 8-классные классические (с гуманитарным уклоном) и 7-классные реальные (с естественнонаучным уклоном). С 1871 г. реальные гимназии назывались реальными училищами. В Киеве 1-я мужская гимназия была основана Александром I в 1809 г. на базе Главного народного училища. В 1811 г., по Особому уставу, она стала высшим учебным заведениям и переехала с Подола в Кловский дворец. В 1857 г. гимназия переехала в здание № 14 на Бибиковском бульваре, построенное в 1850–1852 гг. по проекту архитектора А. В. Беретти. С 1874 г. она получила статус классической гимназии и называлась 1-я Киевская классическая гимназия, при которой существовал Благородный пансион. С 1911 г., в память о преобразовании гимназии, совершенном Александром I, она именовалась Императорской Александровской гимназией. Упразднена большевиками в 1919 г.

11 Бибиковский бульвар в конце XIX — начале XX в. пролегал от ул. Крещатик до Галицкой пл. Возник в 1830-х гг. как Бульварная ул., затем — переименовывался в Шоссейный и Университетский бульвар. С 1869 г. назывался Бибиковским — в честь Д. Г. Бибикова, киевского генерал-губернатора в 1837–1852 гг.

12 Памятник Николаю I в Николаевском сквере был сооружен по проекту скульптора М. А. Чижова и архитектора В. Н. Николаева и торжественно открыт 21 августа 1896 г. в присутствии Николая II и императрицы Александры Федоровны. В 1919 г. памятник уничтожили большевики, причем статую переплавили, а из гранитного постамента в 1936 г. изготовили надгробие М. С. Грушевскому. В 1939 г. на месте памятника Николаю I воздвигли памятник Т. Г. Шевченко.

13 Киевский университет (Университет Св. Владимира), высшее светское многопрофильное учебное заведение, был основан Николаем I в 1833 и открыт в 1834 г. в составе Философского факультета с двумя отделениями — Историко-филологическим и Физико-математическим. В 1835 г. открылся Юридический факультет, в 1841 — Медицинский. Согласно Университетскому уставу 1863 г., Философский факультет разделили на два самостоятельных факультета — Историко-филологический и Физико-математический, с 1883 г. последний, в свою очередь, состоял из Математического и Естественного отделений. В 1838 г. при университете была создана Астрономическая обсерватория, в 1839 — заложен Ботанический сад, в 1883 — открыта Университетская медицинская клиника. При университете действовали также 10 научных обществ: Акушерско-гинекологическое, исследователей природы, историческое Нестора-летописца, Психиатрическое, Физико-математическое, Физико-химическое, Хирургическое, Юридическое и др. В 1861–1919 гг. ежемесячно издавались «Университетские известия». Главный корпус университета (Владимирская ул., 60) построен в 1837–1842 гг. по проекту архитектора В. И. Беретти. Его стены были окрашены в красный цвет, чугунные базы и капители колонн — в черный, что соответствовало цветам ленты ордена Св. Владимира. Девиз ордена — «Польза, честь и слава» — являлся и девизом Университета Св. Владимира. В 1920 г. преобразован в Институт народного образования. Восстановлен в 1933 г.

14 Имеется в виду Петербургский университет, основанный в 1819 г. Александром I на базе Главного педагогического института и открытый в 1820 г., хотя, по мнению ряда петербургских историков, университет ведет историю от Академического университета при Академии наук, основанных по указу Петра I в 1724 г. Первоначально имел три, в 1854–1917 гг. — четыре факультета: Восточный, Историко-филологический, Физико-математический и Философско-юридический. Подробнее см.: Ростовцев Е. А. Столичный университет Российской империи: ученое сословие, общество и власть (вторая половина XIX — начало XX в.). М., 2017.

15 Видимо, подразумевается момент эмиграции В. Ф. Романова из России в 1920 г.

16 В конце XIX — начале XX в. Китаев — историческая местность на окраине Киева, название которой происходит, судя по всему, от тюркского слова «китай» (укрепление, крепость).

17 Герои поэмы Гомера «Илиада».

18 Юнкерское училище — основной тип 2-годичных учебных заведений, которые с 1864 г. готовили офицерские кадры из унтер-офицеров, юнкеров и вольноопределяющихся, а также из лиц, имевших неоконченное среднее образование. К началу XX в. многие юнкерские училища были преобразованы в военные училища.

19 См.: Кистяковский В. В. 1) Учебник экономической географии. Россия сравнительно с важнейшими государствами мира. Курс коммерческих училищ и коммерческого отделения реальных училищ. СПб. — Киев, 1911; 2) Учебник коммерческой географии. Россия сравнительно с важнейшими государствами мира. СПб. — Киев, 1912 (2-е издание: Пг. — Киев, 1917); 3) Обозрение Российской империи сравнительно с важнейшими государствами мира. Курс 5-классных мужских гимназий и реальных училищ. СПб. — Киев, 1913; 4) Российская империя. Отечествоведение. Курс мужских гимназий и реальных училищ. Пг. — Киев, 1916.

20 Континентальная система императора Наполеона I Бонапарта — система экономических и политических санкций, введенных им в 1806 г. против Великобритании, главного противника Франции в Европе. Суть континентальной системы состояла в полной блокаде Великобритании, производившейся не только Францией, но и всеми зависимыми от нее европейскими государствами. Обострение русско-французских противоречий из-за континентальной блокады стало одной из причин Отечественной войны 1812 г. После поражения Наполеона I в России европейские государства с 1813 г. одно за другим объявляли о выходе из системы континентальной блокады, которая формально была ликвидирована в апреле 1814 г., после падения Наполеона I и реставрации Бурбонов во Франции.

21 «Прекрасная Елена» — оперетта (опера-буфф) в 3 актах, написанная французским композитором Ж. Оффенбахом в 1864 г., авторами ее либретто были А. Мельяк и Л. Галеви… Премьера оперетты состоялась в 1864 г. в Париже, в театре Варьете. В 1866 г. «Прекрасная Елена» была впервые показана в России, в петербургском Михайловском театре, в исполнении труппы французских артистов.

22 Дерптский университет был основан Александром I в 1802 г. и являлся преимущественно немецким по составу преподавателей и учащихся, по причине чего преподавание в нем велось на немецком языке. В 1893 г. произошла полная русификация университета, который переименовали в Юрьевский университет (по древнерусскому названию Дерпта — Юрьев). В конце XIX — начале XX в. в университете функционировали внефакультетская Кафедра православного богословия и пять факультетов: Богословский, Историко-филологический, Медицинский, Физико-математический и Юридический. Состав русского студенчества увеличился благодаря допущению в университет выпускников духовных семинарий.

23 «Война и мир» («Война и миръ») — роман-эпопея графа Л. Н. Толстого, написанный в 1863–1869 гг. и впервые опубликованный в 1865–1868 гг.

24 «Дворянское гнездо» — роман, написанный И. С. Тургеневым в 1856–1858 гг. и впервые напечатанный в 1859 г.

25 «Обрыв» — роман И. А. Гончарова, завершенный в 1869 г. и представляющий собой заключительную часть трилогии, которую образуют «Обыкновенная история» и «Обломов». Первая публикация «Обрыва» относится к 1869 г.

26 «Плоды просвещения» — комедия в 4 действиях графа Л. Н. Толстого, первая редакция которой была закончена в 1889 г., окончательная — в 1890. Первоначально театральная цензура разрешила ставить пьесу только на любительской сцене «с особого дозволения» местных властей. Поэтому ее премьера, состоявшаяся 8 февраля 1891 г., была организована Московским обществом искусства и литературы на сцене Немецкого клуба. Однако уже в том же 1891 г. пьесу разрешили для постановки в императорских театрах, а в 1894 — и в остальных.

27 «Анна Каренина» — роман графа Л. Н. Толстого, создававшийся в 1873–1877 гг. и опубликованный в журнальном варианте в 1875–1877, отдельным изданием — в 1878 г.

28 Александр III и его семья, а также великий князь Владимир Александрович посетили 1-ю Киевскую классическую гимназию 15 августа 1885 г.

29 Имеется в виду Киевская духовная академия, высшее православное духовное учебное заведение, основанное Александром I в 1819 г. Срок обучения в ней составлял четыре года. С 1872 г. при академии существовали Церковно-историческое и Археологическое общества и музей. С 1837 г. она издавала еженедельный журнал «Воскресное чтение», с 1860 — ежемесячник «Труды Киевской духовной академии», с 1879 — «Киевские епархиальные ведомости». Упразднена большевиками в 1920 г.

30 Софийский собор — выдающийся памятник архитектуры и монументальной живописи Киевской Руси, сооруженный в первой половине XI в. при великом князе Ярославе Мудром. Собор возводился как главный митрополичий храм Древнерусского государства. Размеры здания: длина — 37 м, ширина — 35 м, высота от пола до зенита центрального купола — 29 м. Внутри собора из 640 м^2 мозаик до настоящего времени уцелели 260 м^2, сохранилось также около 3 тыс. м^2 фресковой живописи. С 1240 г., после татаро-монгольского нашествия, собор постепенно разрушался, в XVI в. став собственностью униатов. В 1630–1640-х гг. киевский митрополит Петр Могила основал в нем мужской монастырь. Первоначальные формы византийского стиля собор сохранял до XVII в. В 1685–1707 гг. его перестроили в стиле барокко.

31 Здание Киевского купеческого собрания было сооружено в 1882 г. по проекту архитектора В. Н. Николаева и имеет Большой концертный зал, который отличается совершенной акустикой.

32 Братский (Богоявленский) монастырь основан в 1615 г. и находился между Контрактовой пл. и Набережно-Никольской, Ильинской и Волошской улицами. В ансамбль монастыря входили: Богоявленский собор, построенный в 1690–1693 гг. по проекту архитектора О. Д. Старцева (не сохранился), старый двухэтажный корпус Киевской академии (1703, архитектор О. Д. Старцев), надстройка и церковь (1732–1740, архитектор И. Г. Шедель), поварня с кельями (1652–1826), трапезная и Святодуховская церковь (XVII в.), братские кельи (1822–1879), новый корпус академии (1822–1825, архитектор А. И. Меленский), колокольня (1756–1759, архитектор С. Д. Ковнир; не сохранилась), корпус настоятеля (1780 — середина XIX в.), здание просфирной (1780 — середина XIX в.).

33 Подол — исторический район Киева, один из древнейших в городе. Расположен на правобережной низине между устьем р. Почайны и склонами Старокиевской горы, Замковой горы и гор Хоревица и Щекавица (отсюда — название района, поскольку слово «подолие» означало «низменная местность»).

34 О болезни, закончившейся смертью Александра III, впервые было официально объявлено 17 сентября 1894 г. «Здоровье Его Величества, — сообщал в этот день „Правительственный вестник“, — со времени перенесенной им в прошлом январе тяжелой инфлюэнцы, не поправилось совершенно; летом же обнаружилась болезнь почек (нефрит), требующая для более успешного лечения в холодное время года пребывания Его Величества в теплом климате. По совету профессоров Захарьина и Лейдена Государь отбывает в Ливадию, для временного там пребывания». Затем, вплоть до 4 октября, никакой официальной информации о здоровье самодержца не публиковалось. Однако «заключение врачей: берлинского профессора Лейдена, профессора Захарьина, доктора Попова и почетного лейб-хирурга Вельяминова на консилиуме 4-го октября о состоянии здоровья Его Императорского Величества» гласило следующее: «Болезнь почек не улучшилась; силы уменьшились. Врачи надеются, что климат Южного берега Крыма благотворно повлияет на состояние здоровья августейшего больного». «В состоянии здоровья Государя Императора, — сообщалось из Ливадии 5 октября в 11 вечера, — замечается ухудшение: общая слабость и слабость сердца увеличились». «В состоянии здоровья Государя Императора, — сообщалось 6 октября в 7 вечера, — перемены нет». Кончина Александра III произошла в 14 час. 15 мин. 20 октября (Бюллетени о состоянии здоровья Его Императорского Величества Государя Императора Александра III // Император Александр III. СПб., 1895. С. 34, 35, 40).

35 Речь идет об Александре III.

36 Судя по всему, имеется в виду Околович Николай Андреевич, родившийся в 1876 г. и учившийся в Академии художеств с 1897 по 1901 г. Он получил большую бронзовую медаль от Одесской школы рисования, а 1 ноября 1901 г. — звание художника за картину «Лунный свет». С 1912 г. состоял хранителем Русского музея императора Александра III (т. е. Русского музея). См.: Кондаков С. Н. Императорская Академия художеств. 1764–1914. В 2 т. СПб., 1914. Т. 2. Часть биографическая. С. 143.

37 Императорская Академия художеств — высшее художественное учреждение Российской империи, созданное в Петербурге в 1757 г. по указу императрицы Елизаветы Петровны, первоначально — как закрытое художественное учебное заведение с тремя отделениями — живописи, скульптуры и архитектуры. Возглавлялась президентом, назначавшимся императором. По Уставу 1764 г. академия была преобразована в высшее художественное учреждение и получила самоуправление, органом которого стало собрание профессоров, и при ней открыто Воспитательное училище, существовавшее до 1840 г., куда принимали всех, кроме детей крепостных крестьян. В 1802 г. академический Устав пополнился новыми статьями, закрепившими за академией статус высшего художественного учреждения, однако с 1811 г., потеряв самостоятельность, она находилась в ведении Министерства народного просвещения, а с 1829 — Министерства Императорского двора и уделов. С 1843 г. президентами академии назначались только члены императорской фамилии. Устав 1859 г. закрепил потерю академической корпорацией самоуправление и к уже преподававшимся предметам добавил гравирование и медальерное искусство. Бюрократизация академии привела в 1863 г. к расколу в среде ее выпускников и возникновению группы так называемых «передвижников». По Уставу 1893 г. в составе академии, хотя и оставшейся подразделением Министерства Двора, но получившей существенную автономию благодаря широким полномочиям ее президента, были созданы Академическое собрание, включавшее в себя избираемых им же действительных членов академии («художественный парламент»), и подчиненное собранию Высшее художественное училище живописи, скульптуры и архитектуры. В результате реформы 1893 г. передвижники заняли как в собрании, так и в училище лидирующие положение. В 1918 г. Академия художеств упразднена декретом Совнаркома, а Высшее художественное училище преобразовано в Петроградские государственные свободные художественные учебные мастерские.

38 Поль Астье — главный герой пьесы А. Доде «Борьба за существование», написанной в 1889 г.

39 Имеется в виду основанная в XIV в. Китаевская пустынь — пещерный монастырь, подчиненный с XVII в. Киево-Печерской лавре. В ансамбль монастыря входила Троицкая церковь, построенная в 1763–1768 гг. по проекту архитектора С. Д. Ковнира, а также кельи и колокольня (не сохранились). В урочище Китаев расположены Китаевские пещеры, впервые исследованные в 1857 г.

40 Васильевский остров — самый большой остров дельты Невы (площадь — 1090 га), между Большой Невой и Малой Невой. На западе выходит на Невскую губу Финского залива, с севера отделяется от о. Декабристов (бывш. — Голодай) р. Смоленка. Наибольшая протяженность с севера на юг — 4,2 км, с запада на восток — 6,6 км. Возвышается над уровнем воды на 1,3–3,5 м. Назван в конце XV в. по имени владельца — новгородского посадника Василия Селезня. С центром Петербурга остров соединен мостами Благовещенским (бывш. Лейтенанта Шмидта, Николаевский) и Дворцовым.

41 Петровский остров — остров дельты Невы, к западу от Петроградского (Петербургского) острова (отделен от него р. Ждановка), часть исторического района Петроградская (Петербургская) сторона. С юга омывается Малой Невой, с севера — Малой Невкой. В начале XVIII в. принадлежал Петру I, откуда и произошло его название. Петровский остров связан с Крестовским островом Большим Петровским мостом, с Петроградским островом — Малым Петровским мостом.

42 Александринский театр, один из старейших драматических театров России, был основан в 1756 г. как Русский театр для представления трагедий и комедий и с 1832 г. назывался Александринским в честь императрицы Александры Федоровны, жены Николая I. На протяжении XIX — начала XX в. являлся одним из ведущих драматических театров Российской империи. Находился в ведении Дирекции Императорских театров Министерства Императорского двора и уделов до 1917 г.

43 Подразумевается баллада графа А. К. Толстого «Порой веселой мая», написанная в 1871 г. и опубликованная под названием «Баллада с тенденцией» в том же году.

44 «Казаки» — повесть графа Л. Н. Толстого, созданная в 1862 г. и напечатанная в 1863.

45 Известны следующие композиции П. О. Ковалевского, которые являются иллюстрациями к роману Л. Н. Толстого «Война и мир»: «Кутузов в Цареве-Займище», «Кутузов перед Бородинским сражением» и «Можайская дорога» (с изображением Пьера Безухова).

46 «Нива» — еженедельный иллюстрированный журнал, выходивший в Петербурге (Петрограде) в 1867–1918 гг. как журнал для семейного чтения и ориентировавшийся на широкий круг читателей. Выпускался издательством А. Ф. Маркса, после смерти которого в 1904 г. его издательство было преобразовано в акционерное общество «Товарищество издательского и печатного дела А. Ф. Маркс». Редакторами «Нивы» последовательно являлись: В. П. Клюшников, Ф. Н. Берг, Д. И. Стахеев, князь М. Н. Волконский, А. А. Тихонов (Луговой), Р. И. Сементковский и В. Я. Светлов. «Нива» была наиболее популярным и распространенным иллюстрированным еженедельником Российской империи: ее тираж к 1900 г. достигал 235 000, а к 1917–275 000 экз. Всего за 48 лет существования журнала вышли 2500 его номеров и более 50 млн экземпляров бесплатных приложений к ним.

47 А. Ф. Маркс умер 22 октября 1904 г.

48 Судя по всему, подразумевается одна из выставок, организованных Киевским товариществом художественных выставок — объединением, существовавшим с 1887 по 1900 г.

49 Имеется в виду русско-японская война 1904–1905 гг.

50 Первая попытка прорыва Тихоокеанской эскадры, под командованием контр-адмирала В. К. Витгефта, из осажденного японцами Порт-Артура во Владивосток произошла поздно вечером 10 июня 1904 г., однако по причине численного превосходства японского флота эскадра вернулась обратно. Вторая попытка прорыва Тихоокеанской эскадры началась 28 июля, когда в результате морского сражения Витгефт погиб, 10 из 18 вымпелов эскадры вернулись в Порт-Артур (существенно пополнив его гарнизон и вооружение), остальные корабли, имея повреждения, ушли в нейтральные порты, где подверглись интернированию, за исключением крейсера «Новик» (командир — капитан 2-го ранга М. В. Шульц), который встретил у о. Сахалин 2 японских крейсера, принял неравный бой и был затоплен своей командой.

51 Имеется в виду Георгиевский знак отличия (Знак отличия Военного ордена) (с 1913 г. — Георгиевский крест) — массовая воинская награда в Российской империи. Учрежден в 1807 г., когда был отнесен к классу ордена Св. Георгия. Награжденные этим знаком отличия числились при ордене, не являясь его кавалерами, но с 1913 г. их стали называть георгиевскими кавалерами. Георгиевский знак отличия, которым награждались нижние воинские чины за военные подвиги, первоначально имел только одну степень, однако в 1856 г. были учреждены четыре степени: 1-я и 2-я — золотые кресты, 3-я и 4-я — серебряные кресты. Они жаловались, как правило, последовательно, начиная с 4-й, причем 1-я и 3-я степени имели банты на орденской ленте. Георгиевский знак отличия не снимался при производстве в офицеры и в случае награждения орденом Георгия любой степени.

52 П. О. Ковалевский написал довольно много батальных картин, которые посвящены преимущественно русско-турецкой войне 1877–1878 гг. В частности, им были написаны картины: «Штаб 12-го корпуса в Болгарии (Пленные турки)» (1878, Русский музей), «12 октября 1877 года (Перевязочный пункт)» (1878, Русский музей), выставлявшиеся на Академической выставке 1881 г., и «Переход через Балканы» (1881). В 1880-х гг. П. О. Ковалевский выполнил несколько картин для Военной галереи Зимнего дворца, а именно: «Сражение при реке Ломе 12 октября 1877 года (Дело у деревни Иван-Чафтлык 12 октября 1877 года)» (Академическая выставка 1887 г., Исторический военно-инженерный музей в Москве), «Кавалерийское дело у Трестеника и Мечки 14 ноября 1877 года», «Ночной бой под Карагачем 4 января 1878 года». Точное количество картин, написанных П. О. Ковалевским для Зимнего дворца, и даты их написания неизвестны. Имеются сведения о заказе художнику еще двух картин: «Дело у деревни Кадыкой 9 июля 1877 г.» и «Отражение всей армии Сулеймана-паши 30 сентября 1877 г.». Кроме того, им выполнены многочисленные батальные и батально-жанровые картины малого размера: «Казаки убирают своих убитых», «Привал пехотного полка в Балканах», «Раненый на Шипке», «За Балканами» (все четыре картины выставлялись на Академической выставке 1884 г.), «Перевал» (Академическая выставка 1885 г.), «Казаки, ловящие лошадь», «Башибузуки с болгарскими девушками», «Казаки над убитым болгарином» (все три картины были на Академической выставке 1888 г.), «Привал кавалерийского полка на Балканах в русско-турецкую войну 1877 года» (Академическая выставка 1890 г.), «Казачий разъезд по следам башибузуков» (Академическая выставка 1891 г.), «Джигитовка казаков в станице» (Академическая выставка 1890 г.). Подробнее см.: Садовень В. В. Русские художники баталисты XVIII–XIX вв. М., 1955. С. 280–290.

53 Подразумевается русско-турецкая война 1877–1878 гг.

54 Генерал-инспектор кавалерии — должность, входившая в состав штата Военного министерства в 1864–1891 и в 1895–1918 гг. В ведении генерал-инспектора находились вопросы строевой и боевой подготовки кавалерийских частей, улучшения постановки кавалерийского дела в армии, комплектования действующих полков лошадьми, ремонтирования и службы кадров бригад кавалерийского запаса (в 1895–1909 гг.), формирования запасных эскадронов, деятельности Офицерской кавалерийской школы. В состав Управления генерал-инспектора входили: его помощник, Штаб (в 1895–1918 гг.), Канцелярия из двух отделений (в 1864–1891 и 1895–1918 гг.), Управление инспектора ремонтов кавалерии и бригад кавалерийского запаса (в 1895–1909 гг.) и Офицерская кавалерийская школа (в 1882–1891 и 1895–1918 гг.). Управление генерал-инспектора кавалерии ликвидировано в 1918 г.

55 Речь идет о Первой мировой войне 1914–1918 гг.

56 Член ЦК Трудовой народно-социалистической партии В. И. Игнатьев, одновременно — член антибольшевистской подпольной организации «Союз возрождения России», вспоминал, что от имени союза вел в Петрограде в июне 1918 г. переговоры с «доктором» В. П. Ковалевским. Доктор руководил тайной военной организацией, направлявшей офицеров через Вологду на Мурман в Славяно-британский легион, формировавшийся генералом Ф. Г. Пулем, командиром экспедиционного корпуса Антанты на Русском Севере. Ковалевский имел «своего представителя в Архангельске, работающего под фамилией Томсона», который находился «в тесном контакте с английской миссией». Под фамилией «Томсон» действовал капитан 2-го ранга Г. Е. Чаплин. «Из беседы с Ковалевским, — отмечал Игнатьев, подразумевая организацию Ковалевского, — я вынес впечатление о том, что организация эта правого устремления и стоит за диктатуру генерала (по-видимому, Алексеева), а пока что является агентом генерала Пуля и набирает главным образом гвардейское офицерство непосредственно в распоряжение генерала Пуля. Поэтому от совместных действий с ней я отказался, но мы решили регулярно информировать друг друга о положении дел, не предпринимать выступлений без предварительного осведомления другой стороны». За организацией Ковалевского, имевшей также «некоторые конспиративные квартиры под Вологдой», стояли «группировки „Правого центра“», другой антибольшевистской подпольной организацией, более правой, чем «Союз возрождения», и состоявшей из монархистов. В дальнейшем Игнатьев встречался с «агентами» организации Ковалевского в Вологде и Архангельске. В последнем городе в июле 1918 г. эта организация, под руководством Чаплина, вела «подготовительную работу по перевороту», т. е. по свержению Советской власти, что произошло в конце июля. В Архангельске Игнатьев узнал следующее: «Славяно-британский легион составился из реакционного офицерства на Мурмане, которое из Петрограда направляли английскому генералу Пулю доктор Ковалевский и генерал Геруа, черпая это офицерство из гвардейских полков» (Воспоминания В. И. Игнатьева // Красная книга ВЧК. В 2 т. М., 1989. Т. 2. С. 106–107, 111, 117–118).

57 Т. е. в Благородном пансионе при Киевском университете.

58 «Демон» — фантастическая опера А. Г. Рубинштейна в 3 действиях (7 картинах) с прологом. Ее либретто написали П. А. Висковатов при участии А. Н. Майкова по одноименной поэме М. Ю. Лермонтова. Премьера оперы состоялась 13 января 1875 г. в Мариинском театре.

59 «Гугеноты» — большая опера Дж. Мейербера в 5 действиях (6 картинах), либретто к которой написали Э. Скриб и Э. Дешан по роману П. Мериме «Хроника времен Карла IX». Премьера оперы состоялась 29 февраля 1836 г. в Королевской академии музыки в Париже.

60 «Джоконда» («La Gioconda») — опера А. Понкьелли в 4 действиях с либретто Т. Горрио (А. Бойто) по драме В. Гюго «Анджело, тиран Падуанский». Премьера прошла 8 апреля 1876 г. в миланском театре «Ла Скала». В России опера была представлена впервые 18 января 1883 г. итальянской труппой, гастролировавшей в Петербурге.

61 «Миньон» — опера А. Тома в 3 действиях (4 картинах), ее либретто написали М. Карре и Ж. Барбье по мотивам романа И. В. Гете «Годы учения Вильгельма Мейстера». Премьера «Миньона» имела место 17 ноября 1866 г. в парижском театре «Опера-комик». В России «Миньон» был впервые представлен итальянской труппой 14 декабря 1871 г., на русской сцене — в Большом театре 1 ноября 1879 г.

62 Имеется в виду так называемый второй Киевский городской театр, сооруженный по проекту архитектора И. В. Штрома и открытый в 1856 г. Зал Городского театра, с 4 ярусами лож, вмещал 850 зрителей. В театре ставились драматические, оперные и балетные спектакли. В 1856–1863 гг. здесь играли русские и польские драматические труппы, в 1863–1866 гг. — итальянская опера Ф. Бергера. В 1867 г. в этом театре, при содействии Киевского отделения Русского музыкального общества, открылась Русская опера — первый стационарный оперный театр на Украине и русский оперный театр в Киеве. Антрепренерами Русской оперы были Ф. Г. Бергер (в 1867–1874 гг.), И. Я. Сетов (в 1874–1883, 1892–1893 и 1893–1897 гг.), Н. Н. Савин (в 1883–1889 гг.) и Киевское оперное общество под руководством И. П. Прянишникова (в 1889–1892 гг.). В 1897 г. здание Русской оперы сгорело, и в 1898–1901 гг. оперные спектакли шли в Театре Соловцова. В 1901 г. они возобновились во вновь построенном театральном здании (архитектор В. А. Шретер) при антрепризах М. М. Бородая (в 1901–1907 гг.), С. В. Брыкина (в 1907–1912 гг.), М. Ф. Топор-Багрова (в 1912–1917 гг.). Развитию музыкально-сценической культуры способствовали такие дирижеры Русской оперы, как И. К. Альтани, В. М. Вилинский, А. А. Кошиц, А. М. Пазовский, И. В. Прибик, В. И. Сук и Л. П. Штейнберг. Большинство солистов Русской оперы, в репертуаре которой главное место занимали произведения западноевропейской и русской классики, в разное время выступали также в Мариинском и Большом театрах.

63 Н. Н. Савин попал в долговую тюрьму в 1889 г. за растрату залогов служащих своей труппы (Ярон С. Г. Киев в [18]80-х гг. Воспоминания старожила. Киев, 1910. С. 199).

64 «Руслан и Людмила» — «волшебная опера» М. И. Глинки в 5 действиях (8 картинах), либретто к которой написали сам Глинка, К. А. Бахтурин и В. Ф. Ширков при участии Н. А. Маркевича, Н. В. Кукольника и М. А. Гедеонова по одноименной поэме А. С. Пушкина. Премьера оперы состоялась 27 ноября 1842 г. в петербургском Большом театре.

65 «Рогнеда» — опера А. Н. Серова в 5 действиях с либретто Д. В. Аверкиева по сценарию композитора. Премьера оперы прошла в Мариинском театре 27 октября 1865 г.

66 «Вампука, невеста африканская, образцовая во всех отношениях опера» — опера-пародия В. Г. Эренберга в 1 действии (2 картинах) с либретто композитора по драматическому фельетону А. Манценилова (князя М. Н. Волконского). Премьера оперы состоялась 19 января 1909 г. в петербургском театр-кабаре «Кривое зеркало». Драматический фельетон Волконского высмеивает колониальную политику Англии и пародирует нелепые штампы старой оперы. В «Вампуке» пародированы ситуации «Африканки» Дж. Мейербера и «Аиды» Дж. Верди, есть реминисценции из «Фауста» Ш. Гуно и других опер. В музыке многочисленны цитаты из «Гугенотов» Мейербера.

67 Крещатик — центральная магистраль Киева. В период Киевской Руси здесь находилась долина, которую называли Крещатой, поскольку ее пересекали (перекрещивали) овраги. Формирование Крещатика как улицы началось в 1830–1840-х гг. В 1870–1880-х гг. XIX в., когда его длина достигла 1,2 км, Крещатик фактически становится главной улицей Киева.

68 Имеется в виду Русское драматическое общество (Русское драматическое товарищество), основанное в 1879 г. в Киеве и находившееся в Музыкальном переулке. Труппа общества состояла из актеров-любителей, однако в его спектаклях нередко участвовали известные профессиональные актеры. Репертуар труппы общества составляли пьесы русской и западноевропейской драматургии. Спектакли ставились на сценах Городского театра, театра Бергонье, на собственной — в Музыкальном училище. В 1889 г. общество прекратило свою деятельность.

69 Оперный певец и профессор Петербургской консерватории И. П. Прянишников в 1889 г. основал Киевское оперное товарищество (Киевское оперное общество) — одно из первых оперных товариществ в Российской империи, существовавшее до 1892 г. Деятельность общества сыграла важную роль в становлении русской оперы в Киеве и способствовала росту русской и украинской музыкальной и постановочной культуры. Благодаря обществу были созданы хор и оркестр под управлением дирижера И. В. Прибика. См.: Чечотт В. А. Двадцатипятилетие Киевской русской оперы (1867–1892). Киев, 1893.

70 Театр Соловцова (Театр «Соловцов») — русский драматический театр в Киеве, созданный в 1891 г. Е. Я. Неделиным, Н. С. Песоцким, Н. Н. Соловцовым и Т. А. Чужбиновым как «Товарищество драматических артистов». С 1893 г. театр стал единоличной антрепризой Соловцова, руководившего им до 1902 г., т. е. до смерти, и здесь поставившего свои основные спектакли. Первоначально театр находился в помещении Театра Бергонье на Фундуклеевской ул., в 1898 г. переехал в новое, специально построенное здание на Николаевской пл. Постоянный актерский состав, тщательная подготовка спектаклей, серьезная работа режиссера с исполнителями определили высокое качество постановок театра. В его репертуар входили лучшие произведения современной драматургии и русской классики, причем особое внимание уделялось пьесам А. П. Чехова. После смерти Соловцова антреприза перешла к его вдове актрисе М. М. Глебовой (1902–1905 гг.). В 1906–1911 и 1917–1919 гг. театр принадлежал И. Е. Дуван-Торцову, в 1911–1913 гг. — М. Ф. Багрову, в 1911–1913 — Н. Н. Синельникову. В 1919 г. театр был национализирован и переименован во Второй государственный драматический театр УССР им. В. И. Ленина. См.: Николаев Н. И. Драматический театр в г. Киеве. Киев, 1898; Синельников Н. Н. Шестьдесят лет на сцене. Харьков, 1935.

71 Театр Соловцова переехал в новое здание на Николаевской пл. в 1898 г.

72 Фундуклеевская улица — одна из центральных улиц Киева конца XIX — начала XX в., проходившая от ул. Крещатик до Маловладимирской ул. Первоначально называлась Кадетской, поскольку на ней предполагалось возвести здание кадетского корпуса. В 1869 г. переименована в Фундуклеевскую — по имени И. И. Фундуклея, киевского губернатора в 1839–1852 гг., на средства которого в 1859 г. в двух каменных домах, находящихся на этой улице под № 6, была открыта первая в Киеве женская (Фундуклеевская) гимназия.

73 В. Ф. Романов не вполне точно излагает историю театра и цирка Бергонье. В 1868 г. французский коммерсант Огюст Бергонье на пересечении Кадетской (позднее — Фундуклеевской) и Новоелизаветинской улиц приобрел земельный участок. В сентябре 1874 г. здесь было построено временное деревянное помещение цирка, в 1875 — его каменное помещение и двухэтажный дом (архитектор В. Н. Николаев). В конце 1875 г. каменное помещение цирка арендовал князь В. Д. Оболенский для театра-цирка «Альказар». В 1878 г. Бергонье построил еще один двухэтажный дом, во внутренней части которого находился театр («Театр Бергонье»), на втором этаже — гостиница «Лион». С 1878 г. театр арендовали разные антрепренеры: Н. Н. Савин (русские драматическая и опереточная труппы), С. С. Иваненко, И. Я Сетов. В октябре — декабре 1882 г. в театре выступала труппа Г. А. Ашкаренко с участием М. Л. Кропивницкого, труппа М. Л. Кропивницкого, в 1883 — труппа М. П. Старицкого. В 1883 г. помещение было перестроено под драматический театр, в который с 1884 г. приезжало на гастроли Московское общество драматических актеров, возглавляемое Н. Н. Соловцовым, который в 1891 г. основал здесь собственный театр («Театр Соловцова»). С 1897 г. в Театре Бергонье начались постоянные массовые демонстрации фильмов, одновременно в нем гастролировали итальянские оперные труппы. В 1917 г. в Театре Бергонье выступал «Молодой театр», в 1917–1918 гг. работал Театр миниатюр, возглавляемый П. М. Милорадовичем, в 1919 — Театр Красной Армии. В апреле 1919 г. помещение Театра Бергонье было передано Первому театру УССР им. Т. Г. Шевченко, выступавшему в нем до 1923 г. На протяжении 1922–1925 гг. там же находились и другие театры. С 1926 г. в этих помещениях (реконструированных в 1930-х гг.) начались спектакли Русского драматического театра им. Леси Украинки.

74 «Каменный гость» — опера А. С. Даргомыжского в 3 действиях (4 картинах) на текст одноименной трагедии А. С. Пушкина. Закончена Ц. А. Кюи, инструментована Н. А. Римским-Корсаковым. Премьера оперы состоялась 16 февраля 1872 г. в Мариинском театре. На рубеже XIX–XX вв. Римский-Корсаков осуществил новую оркестровку и досочинил небольшое вступление. В этой редакции опера была впервые исполнена 19 декабря 1906 г. в Большом театре.

75 «Сын мандарина» — комическая опера (опера-шутка) Ц. А. Кюи в 1 действии с либретто В. А. Крылова. Премьера оперы прошла в Петербурге, в Клубе художников, 7 декабря 1878 г.

76 «Маккавеи» — опера А. Г. Рубинштейна в 3 действиях (6 картинах), немецкое либретто — С. Мозенталя по одноименной трагедии О. Людвига. Премьера оперы состоялась 17 апреля 1875 г. в Берлине, в России — 10 января 1877 г. в Мариинском театре. В Киеве опера была поставлена в 1888 г.

77 «Князь Игорь» — опера А. П. Бородина в 4 действиях с прологом, ее либретто написал сам композитор на основе сценария В. В. Стасова по «Слову о полку Игореве». «Князь Игорь» был закончен Н. А. Римским-Корсаковым и А. К. Глазуновым. Премьера оперы прошла в Мариинском театре 23 октября 1890 г. В Киеве «Князь Игорь» был поставлен уже 29 октября 1891 г.

78 «Пиковая дама» — опера П. И Чайковского в 3 действиях (7 картинах), либретто к которой написал М. И. Чайковский по одноименной повести А. С. Пушкина. Премьера оперы состоялась 7 декабря 1890 г. в Мариинском театре. В Киеве премьера «Пиковой дамы» прошла уже 19 декабря 1890 г.

79 Второй Киевский городской театр, где находилась Русская опера, П. И. Чайковский посещал в связи с постановками своих опер «Опричник», «Евгений Онегин» и «Пиковая дама» в 1874, 1889 и 1890 гг.

80 Торжественная увертюра «1812 год» (соч. 49) — оркестровое произведение П. И. Чайковского, созданное в 1880 г. в память о победе России в Отечественной войне 1812 г. Первое исполнение увертюры состоялась 8 августа 1882 г. в Москве в Храме Христа Спасителя.

81 «Аида» — опера Дж. Верди в 4 действиях (7 картинах), либретто к ней написали А. Гисланцони и К. дю Локля по сценарию О. Мариетта. Премьера оперы прошла 24 декабря 1871 г. в Каире, в России — 19 ноября 1875 г. в Петербурге силами итальянской труппы, на русской сцене — 1 апреля 1877 г. в Мариинском театре.

82 «Жидовка» («Дочь кардинала») — опера Ф. Галеви в 5 действиях на либретто Э. Скриба. Премьера оперы состоялась 23 февраля 1835 г. на сцене парижского театра «Гранд-опера». В России она была представлена в первый раз на сцене петербургского немецкого театра 23 октября 1837 г. (под названием «Дочь кардинала»), на русской сцене (под названием «Жидовка») — также в Петербурге 6 февраля 1859 г. После 1917 г. опера идет под названием «Дочь кардинала».

83 «Пророк» — большая опера Дж. Мейербера в 5 действиях, либретто к которой написал Э. Скриб. Премьера оперы состоялась 16 апреля 1849 г. в Париже в Национальном театре оперы.

84 «Кольцо Нибелунга» — торжественное сценическое представление для «предвечерия» и трех дней, музыку и слова к которому написал Р. Вагнер (предвечерие — «Золото Рейна», первый день — «Валькирия», второй — «Зигфрид», третий — «Гибель богов»).

85 Мариинский театр — один из старейших музыкальных театров России, открытый в 1783 г. в Петербурге как Каменный театр, в котором выступали драматическая, оперная и балетная труппы. В 1803 г. произошло отделение оперной и балетной трупп от драматической. На сцене театра шли иностранные оперы, а также первые оперные произведения русских композиторов. В 1836 г. здесь была поставлена опера М. И. Глинки «Жизнь за царя», открывшая классический период русского оперного искусства. В 1860 г. театр получил название Мариинского в честь императрицы Марии Александровны — жены Александра II. До 1917 г. находился в ведении Дирекции Императорских театров Министерства Императорского двора и уделов.

86 «Снегурочка» — «весенняя сказка» Н. А. Римского-Корсакова в 4 действиях с прологом, либретто к которой написал сам Римский-Корсаков по одноименной пьесе А. Н. Островского. Премьера оперы прошла 29 января 1882 г. в Мариинском театре.

87 «Садко» — опера-былина Н. А. Римского-Корсакова в 7 картинах на либретто, написанное композитором при участии В. И. Бельского, В. В. Стасова, Н. М. Штрупа и В. В. Ястребцева. Премьера оперы состоялась в Московской русской частной опере 26 декабря 1897 г.

88 Имеется в виду Московская консерватория.

89 «Травиата» — опера Дж. Верди в 3 действиях (4 картинах) на либретто Ф. М. Пьяве по роману и пьесе А. Дюма-сына «Дама с камелиями». Премьера оперы прошла 6 марта 1853 г. в Венеции в театре «Ла Фениче».

90 «Борис Годунов» — опера М. П. Мусоргского в 4 действиях с прологом, либретто к которому написал сам Мусоргский на основе сочинений А. С. Пушкина и Н. М. Карамзина. Премьера оперы состоялась 27 января 1874 г. в Мариинском театре. В редакции Н. А. Римского-Корсакова опера была впервые исполнена в Петербургской консерватории 28 ноября 1896 г.

91 «Хованщина» — народная музыкальная драма М. П. Мусоргского в 5 действиях (6 картинах) с либретто композитора. Премьера оперы прошла 9 февраля 1886 г. в Петербурге силами Музыкально-драматического кружка любителей. В Киеве «Хованщина» была поставлена 26 октября 1892 г.

92 «Фауст» — опера Ш. Гуно в 5 действиях на либретто, написанное Ж. Барбье и М. Карре по I ч. одноименной трагедии И. В. Гете. Окончательная редакция оперы впервые была представлена в Париже в Императорской академии музыки 13 марта 1869 г. В России первое представление «Фауста» дала итальянская труппа в Петербурге в 1863 г. На русской сцене премьера оперы состоялась 10 ноября 1866 г. в Большом театре.

93 «Раздел» — комедия А. Ф. Писемского, написанная в 1853 г.

94 Московский художественный театр, называвшийся до 1901 г. «Художественно-общедоступный», был создан В. И. Немировичем-Данченко и К. С. Станиславским. Открытие театра состоялось 14 октября 1898 г. Ядро труппы составили воспитанники Драматического отделения Музыкально-драматического училища Московского филармонического общества, где актерское мастерство преподавал В. И. Немирович-Данченко, и участники любительских спектаклей руководимого К. С. Станиславским Общества искусства и литературы. В начале XX в. Московский художественный театр стал одним ведущих драматических театров Российской империи.

95 «Царь Борис» — трагедия графа А. К. Толстого, написанная и напечатанная в 1870 г. и ставшая заключительной частью драматической трилогии, в которую вошли пьесы «Смерть Иоанна Грозного» (1866) и «Царь Федор Иоаннович» (1868). Первая постановка «Царя Бориса» состоялась в Москве в 1881 г.

96 «В горах Кавказа. Картинки минеральных нравов» — комедия, написанная И. Л. Леонтьевым (псевдоним — Иван Щеглов) в 1884 г. В России конца XIX — начала XX в. она была одной из наиболее репертуарных комедий.

97 «Жизнь и искусство» — литературно-политическая и художественная газета, выходившая в Киеве в 1893–1900 гг. Редакция газеты помещалась на ул. Прорезной в доме № 8а.

98 Н. Н. Соловцов умер 12 января 1902 г.

99 Аскольдова могила — часть паркового комплекса в Киеве на склонах правого берега Днепра. По преданию, в 882 г. именно здесь новгородский князь Олег убил киевских князей Аскольда и Дира, причем Аскольд был похоронен на месте гибели. До 1809 г. над Аскольдовой могилой стояла деревянная церковь. В 1810 г. архитектор А. И. Меленский воздвиг на ее месте каменную церковь-ротонду, перестроенную позднее в виде паркового павильона. Вокруг Аскольдовой могилы до 1935 г. находилось кладбище, которое было одним из наиболее привилегированных кладбищ дореволюционного Киева.

100 Имеется в виду Русское драматическое общество (товарищество) в Киеве.

101 Подразумевается театральная традиция, существовавшая в Киеве до Театра Соловцова.

102 Панаевский театр в Петербурге (Адмиралтейская наб., 4) был построен в 1887 г. на участке, принадлежавшем инженеру путей сообщения В. А. Панаеву, под его наблюдением и при участии архитектора В. А. Кенеля. Театр, открытый в 1888 г., помещался внутри пятиэтажного дома, в котором находились также жилые помещения и ресторан. Высокий зал имел 4 яруса лож, галерею на 5-м ярусе и партер и мог вместить до 2500 чел. Названия Панаевский (или Бывший Панаевский) и Театр Панаева сохранялись, несмотря на перемены его владельцев. Одновременно театр носил названия действовавших здесь антреприз. В 1890 г. появилось название Театр Гинтер — по имени новой владелицы. С 1898 г. он назывался Фарс, с 1904 — Буфф, затем — Зимний Буфф, с 1912 — Русский драматический театр. В сентябре 1917 г. здание театра почти полностью сгорело и восстановлено не было.

103 «Сельская честь» — опера П. Масканьи в одно действие, либретто к которой написали Дж. Тарджони-Тодзетти и Г. Менаши по одноименной новелле и пьесе Дж. Верги. Премьера оперы состоялась 17 мая 1890 г. в Риме в театре «Констанци». В России она была показана впервые в 1891 г. в Москве итальянской труппой. На профессиональной русской сцене «Сельская честь» появилась в сезоне 1892–1893 гг. в Казани благодаря антрепризе В. Петровского.

104 «Нерон» — опера А. Г. Рубинштейна в 4 действиях (8 картинах) на французское либретто Ж. Барбье. Премьера оперы прошла 1 ноября 1879 г. в Гамбурге. В России «Нерон» был поставлен впервые в Петербурге 29 января 1884 г. силами итальянской труппы, на русской сцене — в Мариинском театре 31 октября 1902 г.

105 Спарафучиле (Спарафучилле) — один из героев оперы Дж. Верди «Риголетто», созданной в 1850–1851 гг. «Риголетто» — опера в 3 действиях (4 картинах), либретто которой написал Ф. М. Пьяве по драме В. Гюго «Король забавляется». Премьера оперы состоялась 11 марта 1851 г. в Венеции в театре «Ла Фениче». В России «Риголетто» был впервые исполнен артистами Императорской итальянской оперы в Петербурге 31 января 1853 г. Первое исполнение оперы отечественными певцами на итальянском языке состоялось 20 октября 1859 г. в московском Большом театре. На русском языке «Риголетто» прозвучал впервые в Петербурге 6 ноября 1878 г.

106 «Паяцы» — опера Р. Леонкавалло в 2 действиях с прологом на либретто самого композитора. Премьера оперы прошла 21 мая 1892 г. в Милане в «Театро даль Верме». На русской сцене она была поставлена впервые 11 января 1893 г. в Москве Товариществом И. П. Прянишникова.

107 «Самсон и Далила» — опера К. Сен-Санса в 3 действиях, либретто которой написал Ф. Лемер. Премьера оперы состоялась 2 декабря 1877 г. в Веймаре. В России ее исполнила впервые в 1893 г. в Петербурге французская труппа. На русской сцене премьера оперы прошла в Мариинском театре 19 ноября 1896 г.

108 В действительности австрийская императрицы Елизавета, супруга императора Франца-Иосифа I, была смертельно ранена в Женеве 10 сентября 1898 г. итальянским анархистом Л. Лукени. Что касается другого итальянского анархиста, Санте Казерио, то он 24 июня 1894 г. в Лионе смертельно ранил президента Франции М.-Ф. Сади Карно.

109 «Ревизор» — комедия в 5 действиях Н. В. Гоголя, первоначальную сценическую редакцию которой он написал в 1836 г., а окончательную — в 1842. Первые представления комедии по первоначальной редакции произошли 19 апреля 1836 г. в Александринском театре и 25 мая того же года — в Малом театре. В обоих театрах комедия неоднократно возобновлялась: до 1870 г. в Александринском и до 1882 в Малом — в первоначальной редакции, позднее — по редакции 1842 г.

110 «Женитьба, или Совершенно невероятное событие в двух действиях» — пьеса Н. В. Гоголя, окончательная редакция которой была впервые показана 9 декабря 1842 г. в Александринском театре.

111 «Лес» — комедия в 5 действиях А. Н. Островского, написанная им в 1870 г. Премьера комедии состоялась 1 ноября 1871 в Александринском театре.

112 «Поздняя любовь» («Сцены из жизни захолустья в четырех действиях») — пьеса А. Н. Островского, написанная в 1873 г. и впервые поставленная на сцене Малого театра.

Глава 2. Окончание гимназии. Университет (1893–1897 годы)

Кража экзаменационных тем в гимназии; радость освобождения от нее и сознание своего невежества. Первые впечатления от юридического факультета Киевского университета; профессора Ренненкампф, Пихно, Соколовский и Владимирский-Буданов; критическое отношение к утопиям. Переезд в Петербург; стильная красота столицы; похороны императора Александра III и венчание Николая II; увлечение молодым Царем. Восточный и юридический факультеты; влияние профессора Коркунова. Переход в консервативный лагерь. Недостатки программы и способов преподавания на юридическом факультете; узкоспециальный характер его и отсутствие национальных начал. Столичные театры и искусство. Государственные экзамены; кутежи в Киеве; выбор государственной службы.

Так Днепром и театром была заполнена лучшая часть нашего гимназического времени.

Наше отношение в гимназии к процедуре получения аттестата зрелости как к неизбежному злу ярко проявилось в обстоятельствах окончания нами гимназии, вызвавших по нашему адресу даже резко обличительные статьи в прессе. «Киевлянин»1 объявил, что хорошо юношество, которое входит в жизнь ворами.

Дело в том, что главную часть экзамена на аттестат зрелости составляли у нас так называемые письменные испытания по древним языкам, математике и словесности. Тема испытания вырабатывалась в Управлении учебного округа^2, для всех гимназий округа одна. Темы в пакетах за печатями округа хранились в окружной канцелярии и затем рассылались во все гимназии. Группа гимназистов нашего класса вошла в переговоры с одним ловким киевским евреем относительно похищения «тем»; сумма вознаграждения была условлена в несколько тысяч рублей и собрана по добровольной подписке; в нашем классе оказался один только юноша, да и тот первый ученик-зубрила, который отказался принять участие в нашем предприятии. Еврею с большим риском удалось остаться в Канцелярии попечителя Киевского округа на ночь под столом, вскрыть ящик стола, вскрыть пакеты, переписать темы и затем запечатать их наново и вообще привести все в порядок.

Таким образом, за несколько дней до экзамена мы знали, о чем потребуется писать, и все заранее подготовились. Один я, абсолютно не интересуясь древними языками, которыми я владел совершенно свободно, впал в какую-то непонятную лень; сочинение на тему «Поэт в произведениях Пушкина» решил написать с экспромта, а задачу по алгебре прослушал невнимательно, слабо усвоил ее разрешение и ограничился тщательным, чисто механическим подчеркиванием в сборнике логарифмов тех цифр, которые относились к задаче. Последнее обстоятельство и спасло класс от передержки всех письменных испытаний: учебник (сборник логарифмов) оказался старым, со многими другими кроме моих отметок; я в них так долго разбирался, что задача к сроку оказалась мною не решенной. По древним же языкам весь класс так одинаково хорошо написал работу, что, в связи с возникшими в городе слухами о краже тем, была назначена переэкзаменовка. Только добряк Григорович никак не мог понять, как могли стать известными ученикам темы, и возмущался назначенной переэкзаменовкой. Я помню, с каким трепетом все экзаменующиеся, застыв в молчании, ждали торжественного объявления тем директором гимназии; этому предшествовал осмотр печатей комиссией учителей; когда пакет подносился к окну и все внимательно осматривали печать, водворялась гробовая тишина; всеми владела мысль, не замечен ли какой-либо дефект в печати; затем ожидание, не надул ли еврей, та ли тема, которая была им нам сообщена. Все это само по себе издергало уже нервы гимназистов, а тут еще вторичное письменное испытание по древним языкам. Учителя поняли настроение экзаменовавшихся и не препятствовали на вторичном экзамене знатокам греческого и латинского языков открыто диктовать перевод; в числе этих знатоков был, конечно, и я; когда мы входили в актовый зал, то за меня держался гуськом целый хвост товарищей, человек в двадцать; за другими тремя-четырьмя классиками-специалистами тянулись такие же группы; рассаживались за столы все группы, имея во главе своего, так сказать, лидера-знатока; я диктовал перевод своему соседу, он писал и одновременно читал следующему и т. д. по определенной линии. Экзамен, конечно, всеми был выдержан блестяще, а я за классические познания получил, как обыкновенно, удовлетворительные отметки и по математике.

Ощущение свободы после окончания выпускных экзаменов с такой захватывающей радостной силой, как весной 1893 года, никогда, вероятно, не повторилось бы в моей жизни, если бы через 25 лет мне не пришлось испытать равносильного счастья при освобождении от большевистского ига^3.

Окончившие гимназию узнавались на улицах по их сияющим физиономиям, даже если на них не было свеженьких студенческих фуражек; почти все в день выхода из гимназии закурили только для того, чтобы демонстрировать свое право курить на улице. Моя компания пировала по поводу получения аттестата зрелости где-то за городом, закончив кутеж на Жуковом острове близ Китаева^4; не помню, по какой причине, я потерял свою компанию, кажется, потому, что был занят приобретением штатского одеяния, но вспоминаю, какое ужасное впечатление на другой день произвела на меня физиономия Володи Ковалевского, который заснул после пирушки в лесу, положив голову на муравьиную кучу; лицо его стало раза в три больше нормального и все было покрыто красными прыщиками; особенно ужасен был нос; в довершение эффекта щеголял он почему-то в красной турецкой фреске и с громадным мундштуком в зубах.

Кстати о моем собственном костюме: я так хотел поскорее забыть о форменной одежде, что решил приобрести себе не студенческий, а обязательно штатский костюм; с этой целью я отправился в еврейский магазин готового платья — Людмера на Крещатике, где приказчик, вероятно, убедившись в моей полной неопытности в деле мод, посоветовал мне приобрести единственную во всем магазине пиджачную пару чисто розового цвета. «Вам все в Киеве будут завидовать», — убежденно говорил он мне, и костюм был мною приобретен; такого костюма я, действительно, не только в Киеве, но и вообще нигде ни разу в жизни не встречал; я всю жизнь, до революции, берег на память жилет от этого первого моего штатского одеяния, самый же костюм утонул во время моих опытов плавания в одежде. К розовому костюму я не нашел ничего лучше, как приобрести синее пальто, желтую соломенную шляпу по названию «Здравствуйте и прощайте» (с двумя козырьками) и какой-то громадный пестрый зонтик; на глазах было водворено темно-синее пенсне, для большей солидности. Когда в яркий солнечный день я появился в таком наряде на Крещатике, большинство знакомых не отвечало на мои радостные поклоны: меня не узнавали и смотрели на меня с нескрываемым изумлением, а когда со мною встретилась моя тетка Леночка, она могла сказать только «ах», и ее добрые глаза исполнились слезами.

Но меня самого, при тогдашнем стремлении моем к протесту против всего общепринятого, костюм мой более чем удовлетворял; он был эмблемой всего моего настроения, созданного гимназическим формализмом и беспорядочностью моего миросозерцания.

Случайно отбившись в день окончания гимназии от своей компании, я провел вечер в скромном ресторанчике «Север» против оперного театра, один, за бутылкой дешевого вина. Одиночество ли, или реакция на первый бурно-радостный день свободы, но мне вдруг стало грустно; я стал сознавать, что закончена какая-то значительная часть моей жизни, что начинается нечто другое, новое и, быть может, ответственное. Я задумался над тем, как малы мои знания, и мысль о необходимости доучиваться преследовала меня, мешая отдаться непосредственному веселью. Вернулся я домой печальный и вскоре засел за учебники географии, истории и даже алгебры. Так я начал учиться… по окончании гимназии.

Что же в общем представлял я из себя на пороге университета? Довольно хорошее, по моему возрасту, знание литературы, особенно русской и Шекспира, весьма незаурядное знание оперной музыки, сильно развитое, благодаря литературе и музыке, чувство национальной гордости, скептическое отношение к современному общественному и государственному строю, вера в социалистические утопии, атеизм и сознание чувства долга по отношению к людям при одновременном стремлении ко всему экстравагантному, к какому-то «хулиганству» — вот, в общих чертах, как может быть охарактеризовано тогдашнее «я». Всем положительным я был обязан семье и внешкольным, так сказать, влияниям; всем отрицательным — влиянию, сознательному или бессознательному, современной мне системы обучения и воспитания в классических гимназиях.

Будущее мое «я» зависело при таких условиях от многих случайностей, предсказать его с уверенностью, мне кажется, было трудно.

Гимназия наша, в пределах даже выпусков моего и моего брата, дала и ряд абсолютно честных тружеников, полезных России, и несколько типов в стиле героев Максима Горького, и людей без всяких принципов и полезной общественной роли, и, наконец, такого нравственного изувера, как комиссар народного просвещения при большевистском режиме Луначарский^5; зародыши будущего были во всех заложены еще гимназическим режимом, но развитие их в ту или иную сторону зависело от последующих влияний и, в частности, от университета.

Прошло 25 лет, и киевская Императорская Александровская гимназия воспитывала уже в детях действительный, а не казенный национализм и патриотизм; в ее стенах происходило то, что в мое время было немыслимо: рискуя всем, даже самой жизнью, все воспитанники гимназии продолжали исполнять родной гимн, вплоть до принудительного закрытия гимназии, а мой 14-летний племянник, задумав взорвать пороховые склады большевиков, был пойман ими и поставлен «к стенке» для расстрела, но затем неожиданно помилован и получил в наказание 25 ударов шомполами.

Новое время сумело воспитать еще в стенах гимназии истинные, а не казенные начала патриотизма. Другой близкий мне юноша — двоюродный брат Сережа за стойкое исповедование этих начал был расстрелян большевиками. В среде сознательной молодежи этого времени уже не было циников, которые не понимали бы «удовольствия» быть битым за идею, за то, что «земля вертится».

Так за 25 лет изменились условия гимназического воспитания и жизни.

В университет^6 я, как и все и всегда мало-мальски вдумчивые юноши с гимназической скамьи, вступал с известной долей какого-то благоговения и надежды, что там, наконец, откроется для нас ряд истин; об упорной систематической работе, о том, что наука двигается вперед чрезвычайно медленным постепенным завоеванием крупиц истины, требует для этого обыкновенных чернорабочих, а не гениев, которые, может быть, раз в век собирают воедино все крупицы, обобщают их и делают выводы, дающие новые теории и системы, — об этом всем думалось, конечно, мало. Одним словом, романтическое воспитание окрашивало в романтические краски и предстоящие занятия в университете. Первые лекции на юридическом факультете произвели очень сильное впечатление, начиная от их содержания и кончая такими отличными от гимназических уроков мелочами, как обращение к нам «милостивые государи», отсутствие вызовов к ответу уроков, серьезная тишина в аудитории во время лекций и т. п.

Вступительную лекцию читал покойный ныне Д. И. Пихно; это был известный экономист и публицист, издававший старейшую в Киеве русскую национальную газету «Киевлянин», перешедшую теперь к сыну ее первого учредителя В. В. Шульгину, члену первых трех Государственных дум^7 и популярному деятелю Национальной партии^8. Д. И. Пихно был внешне плохой лектор; глухой голос, манера тянуть «е-е», пока найдется подходящее выражение мысли, повторение за подлежащим соответственного местоимения, например: «Наука, е-е, она» и т. д. Но все окупалось серьезностью и, главное, искренней любовью к науке профессора. Поэтому, несмотря на «левое» настроение большинства студентов, консерватор Пихно пользовался должным уважением.

На первой своей лекции он дал нам понять значение университета — Universitas litterarum[61], по сравнению с различными специальными учебными заведениями; здесь, говорил он, читаются все науки; студенты в стенах университета имеют возможность слушать лекции по любому интересующему их предмету, а не только по своей специальности, а главное, путем постоянного обмена сведениями и мнениями с товарищами-студентами различных факультетов расширять свой умственный кругозор. Пихно был прав: ни одно учебное заведение, кроме университета, не дает бо́льших возможностей к широкому гуманитарному образованию, к выработке цельного миросозерцания; специалисты — технологи, путейцы, электротехники и проч. работают гораздо усерднее и больше, но лучшие из них — обычно проходили раньше через университет.

Я, воспользовавшись советом Пихно, прослушал ряд лекций на других факультетах, главным образом на филологическом, предпочтение которому юридического, с моей стороны, весьма огорчило моих гимназических учителей-классиков. Известный славяновед профессор Флоринский, для чего-то расстрелянный теперь большевиками, живо заинтересовал меня славянским вопросом; большой интерес возбуждали во мне также лекции покойного Прахова по истории искусств. Зато две лекции по зоологии, кроме отвращения и скуки, ничего по себе не оставили; это был не мой любимец — живой образный Брем; серьезный, солидный профессор с седой бородой монотонным голосом рассказывал о том, как проявляется половая жизнь у пауков и у морских ежей; для оживления лекции он вдруг, не меняя серьезного выражения лица, жестами и походкой изображал паука, подкрадывающегося к паучихе. Тогда, на этой именно лекции впервые у меня явилась мысль, впоследствии перешедшая в убеждение и определенное разочарование в методах университетского преподавания, о бессмысленности дословного, подробного повествования большинством профессоров всего того, что содержится в учебниках.

На юридическом факультете самое сильное впечатление и влияние на нас имели лекции по теории права (в Киеве говорилось «энциклопедии») профессора Ренненкампфа; он был ректором университета в [18]80-х годах, при нем произошли серьезные студенческие волнения в Киеве, в его квартире студенты разбили тогда окна, считая его угнетателем свободного студенчества^9. Такие сведения о том или ином профессоре переходят по преданию от одного курса к другому. И вот, несмотря на подобный формуляр Ренненкампфа, первая же его лекция закончилась громом аплодисментов переполненной аудитории; то же повторялось и на всех последующих лекциях, несмотря на просьбы профессора не выражать ему одобрения, так как это запрещено правилами университета. Удержаться от аплодирования не было возможности, с такой талантливостью, так захватывающе ярко, ясно и образно преподносил нам профессор различные теории права и государственно-общественного строя. Р[енненкампф] ничего не читал нам из своего небольшого сухого учебника; он предназначался исключительно для того, чтобы вызубрить его к экзамену, на котором Р[енненкампф] ничего другого и не спрашивал, кроме помещенного в учебнике. Это был, так сказать, минимум сведений, обязательный для каждого среднего юриста; максимум, нужный для научного развития, давался на лекциях; каждая группа лекций посвящалась одному философу права, одной теории; были проанализированы даже учения Руссо, Толстого. Вообще Р[енненкампф] подробно останавливался на утопических государственных и общественных течениях. Ему, прежде всего, был я обязан искоренением во мне увлечения мечтательно-социалистическими идеями. Это для меня и массы моих товарищей было весьма большим приобретением от университета; мы впервые приучились мыслить и работать положительными научными методами. Сколько я в разное время впоследствии ни читал социалистической литературы, я всегда оставался социалистом постольку, поскольку дело касалось критики современного капиталистического строя, и переставал быть социалистом тотчас же, когда критика переходила к области положительного творчества, к области замены капиталистического строя каким-то другим, неведомым, фантастическим мечтанием, а не осуществимой действительностью. Я чувствую, что был прав уже по одному тому, что через четверть века после лекции Ренненкампфа социализму удалось блестяще разрушить Россию, но совершенно не удалось положительное творчество.

Кроме Ренненкампфа, я не пропустил ни одной лекции по истории римского права профессора Соколовского; это был красивый, с громким голосом, популярный в Киеве спортсмен; однажды он пробовал ходить даже по канату, сломал себе ногу и читал лекции, кладя больную забинтованную ногу на кафедру; летом и зимой он ходил в пиджаке без пальто. Учебника его не было. На экзамене он требовал отвечать по записанным самими студентами его лекциям; это приучало быстро схватывать и записывать чужую речь, что впоследствии на службе оказалось весьма полезным при ведении журналов различных совещаний. Живой, образный язык Соколовского, умение в каждой лекции дать связную логическую картину из законченной жизни правовых отношений на фоне внешних государственных событий великого народа, все это делало лекции по истории римского права особенно популярными, аудитория всегда была переполнена, меня же эти лекции привлекали еще, вероятно, и потому, что я слышал на них любимый мой язык — латинский.

Крупнейшую научную силу нашего факультета в Киевском университете представлял знаменитый историк русского права Владимирский-Буданов, но читал лекции он так скучно, таким монотонным голосом, все время покручивая свои длиннейшие, опущенные вниз хохлацкие усы, что невольно на большинство слушателей нападала какая-то непреодолимая сонливость. «Замечаю, что многие спят», — сказал однажды этот профессор таким спокойным, размеренным, каким-то скандирующим голосом, не меняя тона его по сравнению с прерванным изложением сведений о каком-то древнерусском правовом институте, что только я и несколько студентов, сидевших на первой парте, услышали это замечание; остальные продолжали мирно дремать или даже непробудно спать.

Все остальное, что читалось нам на первом курсе юридического факультета, было безнадежно скучно, нудно и даже не нужно, но об этом я буду говорить ниже. Итак, увы, подобно гимназии, только отдельные лекции, отдельные преподаватели говорили нам живое, интересное, нужное слово.

Тем не менее на первом курсе увлечение университетом и влияние его были сильны. Юноши искали истины, колебались, находили и теряли ее. Не забыть, как циник и бонвиван М. выскочил из физического кабинета, чуть не сбил с ног Володю Ковалевского и радостно-победоносно прокричал ему: «Электричество есть?» Тот с недоумением подтвердил этот факт. Тогда М. заявил: «Ну, так и Бог есть; ага!»

В такой период времени особенно нужны юношеству те, кто, кроме сообщения ему сведений о пауках и ежах, могут способствовать если не выработке миросозерцания, то указанию путей, какими можно достигнуть этого. Вот почему, по рассказам моего брата, ломились аудитории от слушателей всех факультетов на лекциях, начатых в Киеве, после моего отъезда в Петербург, философом-натуралистом Челпановым по философии и этике. Кто не находил, по вине профессоров или по собственному желанию, ответа на крупные вопросы, впадал в инертное состояние и жаждал только скорейшего получения диплома, формально вызубривая все, что по программе полагалось, или увлекался внеучебной деятельностью, подпольной политической, социалистической или украинофильской, ибо она не требовала упорного труда и была живее лекции о ежах.

Мои мысли о перемене факультета возникли под влиянием пристрастия моего к языковедению и так как, кроме лекций Ренненкампфа и Соколовского, все остальное на юридическом факультете казалось мне скучным. В намерении поступить на восточный факультет меня укреплял мой друг с первых классов гимназии Н. В. Катеринич. Часто за бутылкой вишневки мы проводили вечера в его уютной меблированной комнате с балконом на углу Михайловской улицы^10 и красивейшей площади Михайловского монастыря^11. «Ну подумайте, дядя (философствуя, он всегда обращался на „вы“), что нам дает юридический факультет? Уголовное право, гражданское право, полицейское право, финансовое право… все право, да право, ничего для сердца; а кончим мы восточный факультет, все-таки увидим новые страны, людей — китайцев, японцев». Для того, чтобы отрезать себе все пути отступления, К[атеринич] не пошел даже на экзамены и подал прошение в Петербургский университет о приеме его на восточный факультет, я же благоразумно все-таки выдержал благополучно экзамены на второй курс юридического факультета.

Осенью 1894 года, в день тезоименитства императора Александра III — 30 августа, я прибыл с бабушкой в Петербург, где прожил и проработал, с небольшими перерывами, двадцать лет.

Город, главным образом своим поразительно строгим выдержанным стилем, мощностью и красотой Невы с ее гранитными набережными, разноцветными фонариками, отражавшимися в воде многочисленных каналов, и вообще нарядным праздничным видом табельного дня, произвел на меня громадное впечатление; с первого же дня я полюбил его, и потребовалось много лет работы, развлечений и усталости, чтобы меня потянуло в провинцию. После Киева Петербург — тоже любимейший мой город в мире. Многие сразу (а иногда и совсем) не замечают красоты нашей столицы; изобилие простых казарменных домов, унылый вид некоторых окраинных улиц, например, в районе Загородного проспекта^12, недостаток часто солнца скрывают от глаза самое красивое, что есть в Петербурге — его стиль, отсутствие дурного вкуса, мещанской вычурности. Известный художник поляк Семирадский после долгого отсутствия в России приехал из Рима в Петербург; у своего друга и однокашника по Академии художеств П. О. Ковалевского он часто восторгался Петербургом, изумляясь, как он мог в молодости не замечать художественной стильности этого города. «Очевидно, — говорил он, — надо развить художественный вкус, чтобы понять красоту Петербурга; в юности я совсем не видел того, что теперь вижу».

В первый же год моего пребывания в столице мне пришлось видеть ее во всей ее величественной красоте ввиду исключительных обстоятельств: похорон императора Александра III^13 и бракосочетания молодого царя Николая II и Алисы Гессенской (императрицы Александры Федоровны)14. Стилю Петербурга более, по моему мнению и вкусу, подходит печаль; траурные лампады, с подымающимся к небу черным дымом на фронтонах Александринского театра^15 и других зданий, окутанные черным крепом электрические фонари, дававшие мрачное освещение длинным прямым улицам города, какая-то особая тяжелая тишина их — все это действовало на нервы и, несмотря на тогдашнее мое антимонархическое настроение, заставляло чувствовать где-то в глубине души, что в России, для русских произошло какое-то действительно крупное событие, умер действительно кто-то сильный и мощный, а может быть и нужный России. У здания городской думы^16 вывешивались объявления о ходе болезни Александра III; с каждым днем объявления эти делались тревожнее: пульс и дыхание ухудшались; у объявлений толпилось всегда много народа; по дороге в университет я ежедневно прочитывал их; 21 октября объявление было окружено особенно большой толпой, я не мог его прочесть, но уже знал, что царь скончался; под вечер я его прочел: «Император Александр III тихо во Бозе почил»; подошел какой-то глубокий старик — отставной фельдфебель, долго читал объявление старческими глазами, вдруг горько зарыдал и опустился на колени.

У меня и моих товарищей было ощущение радости, что в России новый царь, о котором определенно тогда говорили как о стороннике либеральных[62] реформ, конституции^17. Но печаль масс и траурный вид города как-то нарушали эту радость; начинались сомнения, которым, под влиянием последующих событий в моей жизни, суждено было через несколько лет перебросить меня в другой, противоположный лагерь сторонников самодержавия, которые, независимо от той или иной их политической программы, получили, кажется в 1905 году, огульное название черносотенцев^18.

Осеннее[63] торжество Петербурга — бракосочетание молодого императора, менее, с эстетической стороны, захватывало, чем печальный день похорон его отца. Я был на Невском^19, по обеим сторонам которого стояли толпы народа. Царь с молодой женой медленно ехал в раззолоченной карете; меня поразило его равнодушное, какое-то скучающее выражение лица (он, очевидно, и тогда не любил ничего деланного); одной рукой он все время как-то машинально покручивал усы. Изумило меня также, что вдовствующая императрица Мария Федоровна, следовавшая отдельно тоже в золотой карете, приветствовалась с гораздо большим энтузиазмом, чем молодая чета; к карете бросилась толпа людей, в том числе много студентов, они бежали за ней и кричали «ура»; царица ласково раскланивалась. У Аничкова дворца^20, куда проследовал царь с супругой, начал скопляться весь народ, стоявший по пути его следования; я был общим течением увлечен туда же; полиция, боясь, вероятно, чтобы не было случаев падения в Фонтанку^21, загородила дальнейший выход от дворца; между тем не знавшие об этом заграждении пробирались со всего Невского ко дворцу; становилось все теснее; за пением гимна и разных русских песен, почему-то, между прочим, и «Дубинушки», крики к подходящим «Повернуть назад» заглушались; дышать было все тяжелее и тяжелее; я чувствовал, как сжимается грудная клетка; видел рядом с собой совершенно бледное лицо В. Ковалевского; видел невероятно растерянное лицо Н. Катеринича; он, типичный полтавский помещик, любитель покоя и тишины, с первых дней возненавидел шумную столицу с ее необычным для провинции уличным движением, даже крик кучеров «поди» он принимал как нечто лично оскорбительное; переходя Невский, он обычно зажмуривал глаза и кидался стремглав в гущу экипажей и пешеходов, как пловец в бурную реку; понятно, что беспорядок, давка, пение, крики и стоны перед дворцом привели его в состояние полной растерянности и негодования; я думаю, что это торжество главным образом повлияло на его решение вернуться в любимый, в то время очень тихий Киев. Я выбрался из толпы, постепенно проталкиваясь кверху, по головам ее и с тех пор получил навсегда отвращение к уличным сборищам; Катеринич или Ковалевский прибегли к моему способу, а другому удалось влезть на фонарь возле дворца, где он заседал до восстановления порядка, когда полиция, наконец, открыла пропуск через Аничков мост^22 на Фонтанке.

Сильное впечатление произвели на меня также похороны А. Г. Рубинштейна^23; я никогда не мог себе простить, что по приезде в Петербург не пошел на объявленный им концерт; думал, что их будет еще много, успею. И вдруг известие о смерти великого пианиста. Печальная процессия прибыла в Александро-Невскую лавру^24 в сопровождении массы народа только к вечеру. Один архимандрит в полумраке оступился, сходя с высокой могилы, и упал на меня. Затем осталось у могилы только светское общество, и вот откуда-то в сумерках кладбища раздалась красивая декламация: «Он слышит райские напевы, небесный свет теперь ласкает бесплотный взор его очей».

С первых же дней приезда в Петербург началось хождение мое с бабушкой по музеям, главным образом в Эрмитаж^25, в Ботанический сад^26 и т. п.; бабушка неутомимо сопровождала меня и тетку и давала нам разные объяснения; это было продолжением моего художественного образования, и стало пусто и грустно, когда остался один, а мой старый друг и учитель жизни, с которым я почти никогда до того времени не разлучался, уехала к себе в Китаев, после чего до самой ее смерти в 1910 году я встречался с нею уже только на каникулах, да при сравнительно редких ее приездах в Петербург на месяц-два; писали мы друг другу еженедельно всю жизнь, часто по-французски для практики в языке.

Петербургский университет прежде всего удивлял, по сравнению с Киевским, несмотря на более внушительный внешний вид последнего, своею, так сказать, подтянутостью, чистотой не только аудиторий и коридора, тянущегося бесконечно во всю длину университета — здания бывших Петровских коллегий^27, но и самих студентов; в отличие от провинциалов, они, большинство по крайней мере, носили не синие воротники на сюртуках, а темные, иногда почти черные, были более корректны и вообще лучше воспитаны, не плевали, например, на пол, как это практиковалось в грязных коридорах Киевского университета, в массе говорили на чисто русском языке, здесь не было слышно ни еврейского гортанного говора, ни киевского хохлацко-польского волапюка; здесь уже нельзя было бы Колоколову, который тоже почему-то решил временно сделаться столичным жителем, дразнить «куллег», как говорил он, подражая киевскому говору, прося их передать «хурчыцю» и т. п.

Аудитории восточного факультета помещались в верхней изолированной, какой-то получердачной пристройке университета; восточников, особенно на китайско-монгольском отделе, который избрали мы с Катериничем, было очень мало; большинство предпочитало турецко-монгольскую группу^28. Катериничем овладели сомнения еще до приступа к занятиям. «Ведь, знаете ли, дядя, пожалуй, что эта китайская наука здорово трудна будет; ведь подумайте-ка, простое слово че-су-ча, а черт его знает, что это может значить», — говорил он мне озабоченно, идя в университет. В вестибюле восточного факультета, на несчастье, а может быть, счастье К[атеринича], было выставлено объявление с темами письменных испытаний для третьего курса китайской группы; требовалось перевести или разобрать критически какое-то сочинение, название которого было чрезвычайно многосложно. «Фи-фу-ци-дзы-во» и т. д., — читал медленно Катеринич, выражая на лице своем постепенно неподдельный ужас. Перед входом в аудиторию он с печальной улыбкой проговорил мне только: «Да, попали мы с вами, дядя, в хорошую историйку». Лекция была, кажется, японца Иосибуми-Куроно; я записывал что-то и не заметил, как Катеринич вышел из аудитории до конца лекции. В этот день на других лекциях я больше его не видел, а придя домой, от тетки узнал, что у нее был К[атеринич], веселый, бодрый, так как уже зачислен на первый курс юридического факультета: «Помилуйте, — говорил он тетке, — ведь с этим фу-дзы-пу и т. п. приедешь в Китай и хлеба не сумеешь попросить». И хорошо сделал этот безумно любящий свою родную Полтавщину человек, что не оторвался от нее и на родине сделался любимейшим мировым судьей, не столько судя, сколько утешая своих клиентов в различных их личных горестях; любители поговорить и пожаловаться, хохлы и евреи изливали свои души ему, а что бы он делал, будучи оторван от родной обстановки?

Мне восточная филология давалась легко; за 1½, кажется, месяца я знал уже 600 китайских иероглифов, а для обычной обиходной речи их требуется всего 2500–3000; кажущаяся с первого взгляда трудность изучать отдельно начертание каждого слова облегчается впоследствии множеством производных слов и их начертаний; например, зная слово «дерево», уже совершенно легко и просто пишешь слово «лес», утраивая знак дерева, и т. п. С интересом я слушал лекции по истории Востока профессора Веселовского, который в первых своих лекциях очень горячо и настойчиво советовал оставить восточный факультет всем тем, кто не чувствует себя склонным к науке и рассчитывает на какие-то практические выгоды от окончания этого факультета. Отчасти профессор был прав: для службы по ведомству иностранных дел в азиатских странах не требовалось, конечно, окончания специального факультета; язык страны легче всего можно было изучить на месте или в соответственных иностранных миссиях; факультет, скорее всего, имел, конечно, в виду подготовку ученых-ориенталистов. Однако все это было верно лишь отчасти; я впоследствии встречал нескольких весьма дельных наших консулов в Японии, получивших образование именно на восточном факультете, после окончания, большей частью, духовных семинарий^29; в дипломатическое ведомство их не пропускали; там требовались и связи, и внешний светский лоск (держался даже, так сказать, экзамен по хорошим манерам), но ведь и консульская служба в восточных странах была и занимательна, и ответственна. Вообще на восток, на Азию в русских учебных заведениях обращалось сравнительно мало внимания только по недоразумению, потому что наши программы копировались с западноевропейских; мы больше знали о каком-нибудь Фридрихе Барбароссе, чем о современных Китае и Японии, наших главнейших и важнейших соседях. О невежестве правительства и общества в дальневосточных делах мне придется говорить подробно ниже в моих служебных воспоминаниях. После речей профессора Веселовского ряды наши редели.

С большими знаниями и умением заинтересовать читал свои лекции знаменитый монголовед проф[ессор] Позднеев; тоже поверхностная кажущаяся трудность монгольского письма сверху вниз и с краев налево быстро преодолевалась после первых же десяти-пятнадцати уроков.

Тем не менее, несмотря на легкость изучения и интерес к восточным лекциям, и я стал жертвой сомнений и уговариваний выбрать более живое дело, чем азиатская филология. Многие из моих киевских товарищей, в особенности будущий адвокат А. А. Кистяковский, горячо убеждали меня вернуться на юридический факультет^30, говоря мне, что, теряя время на зубрение азиатских языков, я отстану по развитию от других, к концу университета буду невеждой и даже идиотом, за неимением времени для чтения. Меня увлекали на юридические лекции, я услышал действительно блестящие по логике сообщения государство-веда Коркунова и образные по форме изложения высокосодержательные лекции знаменитого историка русского права Сергеевича. Я не сообразил тогда, что все заинтересовавшие меня дисциплины входят и в программу восточного факультета (кроме истории русского права), где читалось государственное и международное право, что юридический факультет, в конце концов, львиную долю уделяет уголовному и гражданскому праву, имея, по-видимому, в виду главным образом готовить будущих судебных деятелей. Очень искренние и горячие указания на будущий мой идиотизм привели меня, поэтому, к решению бросить восточный факультет. С большими затруднениями я был принят на второй курс юридического факультета; ректор, впоследствии академик, Никитин противился моему переводу и настаивал на возвращении моем в Киев, так как тогда действительно практиковалось провинциальными студентами, желавшими перейти в столичный университет, зачисление на восточный факультет, имевшийся только в Петербурге, если не считать специального Лазаревского института восточных языков в Москве^31.

Коркунов имел на меня громадное влияние, явившееся прямым продолжением того переворота в моих утопических взглядах, который начался в Киеве под влиянием лекций Ренненкампфа. Я познал и почувствовал всю сложность государственного организма, понял, с какой осторожностью, во избежание катастрофического разрушения, надо подходить к перестройке форм, складывавшихся веками, над которыми думал и работал ряд великих умов человечества.

Одним словом, от анархических и социалистических начал, усвоенных в гимназии, я переходил к либерально-эволюционным взглядам, покоившимся на основе положительной науки. Тогда много шума в научных кругах наделала докторская диссертация Коркунова на тему «Указ и закон»32. Выступавший в числе оппонентов проф[ессор] Сергеевич заявил, что он прочел работу Коркунова и не мог найти ни одного возражения, прочел во второй раз — и им овладели некоторые сомнения, прочел в третий раз и только тогда понял, что Коркунов совершенно не прав; такова сила его логики. Неудивительно, что для меня Коркунов был непогрешим во всех его взглядах.

Но, к сожалению, Коркунов и Сергеевич, если не считать отдельных лекций некоторых других профессоров, оказались и в Петербургском университете исключениями. Уголовное право читалось при мне выдающимися криминологами Сергиевским и Фойницким, но этот предмет никогда не мог меня сильно заинтересовать и увлечь. Международное право читал пользовавшийся большой известностью в своей области проф[ессор] Мартенс; профессором гражданского права был чрезвычайно живой, во французском стиле, проф[ессор] Дювернуа, в темные петербургские утра приветствовавший обычно аудиторию словами: «Добрый вечер, господа». Подавляющее большинство профессоров читало скучно, нудно свои собственные учебники, некоторые с красивыми ораторскими приемами, например, экономист Исаев, другие, не имея абсолютно никаких данных для публичных выступлений, например «мекавший» и тянущий речь финансист Ходский. Но даже те, кто красиво излагал лекцию, как Исаев, возбуждали во мне недоумение, для чего нужно им собирать нас, чтобы с чувством произносить такие труизмы, что «Труд, милостивые государи, бывает производителен только тогда, когда он интересен» и т. д., и т. д. — все эти общие места из ученической политической экономии, нужные для логической связи основных положений учебника, но ведь всякому давно известные, обычно прочтенные еще на гимназической скамье. Я, кончив юридический факультет, так до сих пор и не в силах понять системы университетского преподавания; в ней, несомненно, кроется какой-то органический недостаток, в ней нет «духа живого». Думаю, если бы каждый профессор ограничивался сравнительно кратким введением в науку, знакомил только с ее целями и методами, предлагал студентам записать библиографию и дома прочесть такие-то и такие-то труды, а затем брал какой-нибудь один отдел или даже вопрос, ну, например, нашумевший в свое время о выгодности для крестьян низких или высоких цен на урожай или, шире, даже о капитале по Марксу, и научно подробно разрабатывал перед слушателями этот вопрос вместо дословного повторения экзаменационного учебника, несомненно, слушатели его с гораздо большим вниманием относились бы к лекциям и нагляднее усваивали бы методы научной работы. Этой системы и с блестящим успехом придерживался, как я говорил, проф[ессор] Ренненкампф.

Кроме того, что меня поражало в программе юридического факультета и что также до сего времени остается для меня непонятным — это почти полное отсутствие изучения тех правовых норм, того правового строя, которые относились к главной массе русского населения — крестьянам; условия их освобождения от крепостной зависимости, землеустройства, переселения, волостного суда — об этом в стенах университета или ничего не говорилось, или говорилось вскользь. Когда я уже был относительно пожилым человеком, впервые появился научно отработанный, хотя и под партийным углом зрения (Кадетской партии^33) учебник крестьянского права, составленный б[ывшим] правителем Канцелярии киевского генерал-губернатора Леонтьевым^34; научные звания были даны затем б[ывшему] ревизору землеустройства А. А. Кауфману за его работу «Переселение и колонизация»35 (он, будучи уволен от службы в Министерстве земледелия^36, получил за старую его работу сразу степень доктора политической экономии) и профессору Киевского университета А. Д. Билимовичу, темой своей магистерской диссертации избравшему столыпинские землеустроительные реформы^37.

Над всеми предметами, как я говорил уже, преобладали на юридическом факультете судебные науки; это тоже неправильно; не все ведь готовятся к адвокатуре и магистратуре суда. Ясно, что юридический факультет должен был бы иметь два отделения, чтобы дать возможность выделить группу, не желающую специализироваться по уголовщине или вообще судебной работе. Почему для получения диплома 1-й степени требовалось иметь отличные отметки по уголовному и гражданскому праву, а не по государственному? Ясно, что мы имели не юридический, а судебный факультет, подобно Училищу правоведения^38.

Наиболее всегда интересующие студентов практические занятия были в мое время весьма редки; я припоминаю чтение в Киевском университете источников римского права, да некоторые рефераты по политической экономии, и в Петербургском — разбор судебных дел, который приват-доцент Тимофеев обставлял как настоящие судебные заседания, с участием присяжных заседателей, прокурора и защитника. Такие занятия очень полезны, так как приучают студентов говорить публично и владеть собою при возражениях. За время пребывания в университете многие, живя скромной замкнутой жизнью и не бывая в обществе, совершенно отвыкают говорить, так как им не приходится даже отвечать публично уроков, как в гимназии; на экзаменах конфузятся, теряются. А между тем для юриста умение говорить и спокойная находчивость — обязательное условие его профессии. На одном из процессов, устроенных Тимофеевым, защитник, обращаясь к присяжным, закончил свою речь словами Сталь: «Все понять — все простить». Обвинитель подхватил эти слова и во второй своей речи заявил, что он всецело разделяет мысль госпожи Сталь, но так как из речи защитника понять ничего нельзя было, то ясно, что и о прощении не может быть речи. Защитник счел этот выпад за личное оскорбление; студентов пришлось мирить. Нет сомнений, что лучше на университетской еще скамье приучить к спокойствию в подобных случаях, к умению на остроту ответить остротой, а не раздражением.

Итак, в общем, я должен признать, что университет, если далеко не в той мере, как гимназия, все-таки в учебном отношении значительно разочаровал меня, в особенности недостатком в его программе и методах живых национальных начал.

Что касается, так сказать, внеучебной части университетской жизни, то часто бывшие студенты вспоминают об этом с большой любовью, вроде того, как институтки о своих подругах, увлечениях и т. п. Я же лично мои впечатления от этой стороны студенческой жизни могу определить только как самые отрицательны: сходки, манифестации, кружки — все это возбуждало во мне неизменно отвращение, очевидно, как просто органически мне чуждое.

Знакомство мое с кружковщиной началось еще в гимназии; как-то поздно вечером раздался звонок и ко мне ворвался экспансивный мой приятель-еврей, бывший тогда в художественном училище^39. «Что случилось?» — спросил я. «Ну-у, ты знаешь, где я был сегодня? — начал он, захлебываясь, и назвал один студенческий кружок. — И ты знаешь, что я узнал там? Я узнал, что нет Бога!» Он очень был недоволен, что я с полным спокойствием отнесся к этой неожиданной новости, заявив ему, что для меня в этом ничего нового нет, но настоял все-таки на том, чтобы я познакомился с председателем кружка, так как он, мол, очень заинтересовался мною, узнав, что я абитурьент, т[о] е[сть] в этом году кончаю гимназию. Через несколько дней знакомство состоялось, председатель отнесся ко мне не без покровительственной важности; осведомился, какой я выбрал факультет, сознательно ли сделал выбор, и, слово за слово, я вдруг во всем нашел собеседование, почувствовал что-то знакомое, не внешнее, но по духу, по тому настроению, которое мною овладело; у меня перед мысленным моим взором начала вырисовываться фигура, манера говорить гимназического законоучителя; ханжеством, лицемерием, мертвой схоластикой, а не живым словом повеяло на меня. «Ну, что, каков?» — восторженно обратился экспансивный мой приятель по уходе нового «учителя». Я грубо выругался, и добрый П. пытался объяснить это мое настроение завистью. Сколько потом в стенах университета ни встречал я разных председателей, представителей, старост и т. п., я не мог отделаться от впечатления какой-то внешней елейности, благонамеренности с точки зрения известной партийности и того, что я больше всего всегда ненавидел в жизни — шаблонности, соединенной с лицемерием. Одна и та же манера говорить, один и тот же внешний вид как в сравнительно серьезных случаях, так и при такой, например, мелочи, как обращение к обедающим в студенческой столовой: «Реагировать на происшедшее несчастие: у одного из посетителей украли пальто по недосмотру швейцара; бедняку угрожает вычет из жалования; он надеется на нашу помощь». Все это произносится как-то аккуратненько, с опущенными вниз глазами, со скромностью, свойственной честным, благородным юношам, и, кажется, вот-вот услышишь сейчас гимназическое: «Деточки, побеседуем сегодня на тему…»

Все, что не подходило, хотя бы по внешнему виду, к «утвержденного образца» форме, вызывало какой-то нетерпимый гнев. Мой товарищ-циник К[олоколов], возбуждавший своей манерой говорить отвращение в гимназическом законоучителе, встретил такой же прием и на студенческой сходке. Почему он, вопреки своему эгоистическому квиетизму, вдруг решил принять участие в общественном деле, я не помню; когда он взошел на кафедру, он произнес только одно слово: «Товарищи, я…»; сразу же раздались крики: «Долой, долой» — только за манеру его говорить; он успел прокричать с кафедры совершенно спокойным тоном: «Ну, так и…», далее общее упоминание родительниц всех присутствующих — это было гадко, но как нарушение шаблона, как протест против удушающей благонамеренности приветствовалось всей здоровой, живой и жизнерадостной частью молодежи. Любитель комического оживления общества и враг пошлой скуки, Колоколов неизменно посещал лекции 19 февраля^40, которые, несмотря на постоянные протесты студентов, читались по какому-то странному упорству учебного начальства в этот великий для России день; лекции посещались двумя-тремя студентами; во время чтения лекций в коридоре шумели, таранили чем-нибудь дверь аудитории и т. д.; по выходе же профессора и слушателей из аудитории им приходилось проходить через шеренги студентов, свистевших по мере прохождения мимо них «виновных» лиц; Колоколов, гордо подняв голову в сознании исполненного долга, с невероятными гримасами раскланивался направо и налево и приговаривал бессмысленно: «Ну и товарищи, ну и куллеги». «Образцовые» представители и старосты страшно негодовали на эти выходки К[олоколова], моя же компания радовалась по поводу его смелости, несмотря на наше несочувствие чтению лекций в день 19 февраля.

Различные манифестации на улицах сопровождались обычно таким тупым озверением лиц у вожаков, такими грязными ругательствами, что уже одна внешняя сторона их возбуждала отвращение.

Оскорбляло меня так называемое «передовое» студенчество, в котором сильно было влияние инородческого элемента, также в развитом во мне и никогда не изменявшем чувстве национализма[64]; последний считался, с точки зрения интернациональных задач молодежи, чем-то вроде дурного тона, а для окраинной нашей молодежи, по крайней ее непоследовательности, представлялся враждебным именно национальным стремлениям окраин. Как-то раз знакомый студент-поляк из Варшавы протянул мне книгу журнала «Русское богатство»41 и с улыбкой сказал: «Оказывается, прекрасный журнал, кто бы мог подумать, судя по названию?»

Не останавливаясь на дальнейших подробностях, могу сказать одно, что студенческие организации сыграли для меня такую же роль, как гимназический формализм и лицемерие; гимназии я обязан был отвращением от религии и власти, студенчеству — от какого бы то ни было политиканствующего, в особенности утопического, либерализма, от партийной предвзятости. Думаю, что отчасти из духа противоречия, отчасти от оскорбления во мне моего национального и эстетического чувства возненавидел я, в конце концов, все вообще чаяния студенчества, включительно даже до такой мелочи, как требование разных сходок о «допущении женщин в университеты», кстати сказать, переполненные в то время сверх всякой нормы, и т. п.

Одновременно у меня начало развиваться обожание молодого императора в духе описанного Толстым преклонения молодого графа Ростова перед Александром I. Царь тогда свободно гулял по улицам, его иногда окружала толпа; раз, провожая Алису Гессенскую из Аничкова дворца во дворец в[еликого] князя Сергея Александровича^42, он был так стеснен толпой, что просил «дать ему возможность довести домой его невесту». Однажды я с одним товарищем стоял на Дворцовом мосту^43 в ожидании проезда экипажей, когда медленно почти рядом с нами проехал Государь в маленьких открытых санках; мой бравый товарищ как-то испуганно и молодцевато вытянулся и взял под козырек, а когда Государь проехал, фатовато заявил мне: «Как досадно, так близко, будь револьвер, можно было бы убить тут же». Мне стало противно, и я именно, кажется, с этого дня начал смотреть на царя какими-то иными глазами, видя в нем того Представителя России, которого надо беречь, который каждый день рискует жизнью за то, что родился ее Представителем. Пощечина, данная на экзамене каким-то студентом 2-го курса моему любимцу Коркунову в то время, когда я держал выпускные экзамены, сильно тоже повлияла на меня; студент три раза тянул билет и ни разу ничего не мог ответить. Коркунов вскоре после этого стал болеть нервным расстройством, приведшим его к безумию, а затем к могиле.

К концу четвертого курса я был уже консервативных политических убеждений и предполагал выбрать себе военную карьеру, либо служить по Министерству внутренних дел.

Что касается моей частной жизни в Петербурге, то она, как и в Киеве, была заполнена главным образом театрами и отчасти товарищескими кутежами.

В опере тогда были такие певцы, как М. и Н. Фигнеры, Л. Яковлев, Тартаков, Долина, Славина, Больска и др.; попасть в Мариинский театр стоило больших трудов; первые годы приходилось даже заказывать билеты по почте, так как в кассах они не продавались. Самая обстановка Императорского театра не имела той простоты и уюта, к которым мы привыкли в провинции. Первое же или одно из первых наших появлений в нарядном Мариинском театре^44 вызвало нападение на нас театральной полиции. Давали оперу «Ромео и Джульет[т]а»45, в которой так незабвенно ярок был Н. Н. Фигнер. Я слышал и до него, и после него довольно много певцов с лучшими голосами, но ни одного, который мог бы изгладить в моей памяти особую «Фигнеровскую» манеру произносить каждую мелкую, у других незаметную, музыкальную фразу. «Друг мой милый», — зовет ночью под балконом Ромео-Фигнер Джульет[т]у, и в этих трех словах столько нежности, сдержанной страсти и какого-то особого настроения южной ночи, что не можешь себе дать отчета, какими артистическими средствами достигается столь сложный художественный эффект. А крик Фигнера в последнем акте в склепе: «Жива моя Джульет[т]а!» — как в нем были смешаны и радость, и испуг! Я десятки раз слышал «Аиду» до Фигнера, но впервые от него узнал красивую, обычно заглушаемую хором и оркестром [фразу]: «О эти слезы из глаз драгоценных» в картине триумфа Радамеса. «Что значат эти слезы?» — говорит Герман в «Пиковой Даме», когда происходит сцена объяснения его с Лизой; опять-таки, только у Фигнера тонко передавалось одновременное и изумление, и радость. Фра-Диаволо-Фигнер, только он умел таким смешанным тоном сомнения и надежды, спускаясь с гор, среди которых ждала его засада, спрашивать: «Пеппо, ты один?» И много-много других драгоценнейших миниатюр оставил этот славный артист-певец в памяти тех, кто умел наслаждаться музыкальной драмой.

Само собою разумеется, что наша киевская компания, под впечатлением Фигнера и роскошной, по сравнению с провинциальной обстановкой, Мариинской сцены, мощного оркестра под управлением Направника и столь же мощного хора, находилась все время в приподнятом настроении; мы были не на излюбленной нами галерее, куда достать билеты можно было только с величайшим трудом, а в ложе чуть ли не шикарного бельэтажа. Наши обычные киевские крики уже сами по себе не могли не шокировать столичной публики, а тут еще Колоколов с его страшно пронзительным голосом и невероятными гримасами. После сцены в саду, где стража Капулетти ищет с фонарями пробравшегося на свидание Ромео, главу каковой стражи изображал бас Майборода в каком-то то зловещем красном плаще, Колоколов неистовым голосом начал вопить «Июнь-усы», переделав так тотчас же фамилию «Майборода». В ложе появилась полиция. К[олоколов] уверял, что он после Росси не видел еще такого артиста, как «Июнь-усы», смиренно извинялся, что перепутал немного месяцы и бороду с усами и т. п., но все-таки пришлось в дальнейшем сидеть тихо и прилично во избежание изгнания.

Вообще Императорские театры, давая очень много в эстетическом отношении, никогда по интимной теплоте и живой связи молодежи со сценой не могли для нас заменить родного киевского театра.

Чтобы не возвращаться более в моих записках к музыке и театру, я должен упомянуть, что в мое время и драматический театр Петербурга — Александринский изобиловал первоклассными талантами, а потому на всю жизнь оставил по себе самую теплую память, соединенную с горячей благодарностью. Варламов, Давыдов, Сазонов, Савина, Дальский, Стрельская, а позже Комиссаржевская — были украшением этого театра; в исполнении русских классиков, в особенности Островского, ими достигалась величайшая художественная простота и естественность. Представить себе, например, Петербург моего времени без дяди Кости Варламова было как-то совершенно невозможно; самое появление его на улице, самая простая фраза, сказанная им, вызывали уже добрый жизнерадостный смех; помню, как, проходя мимо Александринского театра, я часто видел Варламова, выходящего из театра после репетиции. «Извозчик, подавай-ка», — раздавался на всю площадь его ласковый чисто русский голос, и все проходившие мимо невольно весело улыбались.

Ярче всего в моей эстетической памяти сохранилось почему-то исполнение тургеневского «Завтрака у предводителя дворянства»46. Неподражаем в этой пьеске был Сазонов; появлялся очень скромный, благовоспитанный полковник в отставке, почтительно просил предводителя, как отца дворян, заступиться за него по делу о каком-то пропавшем баране; со скромной готовностью затем соглашался, по предложению предводителя, принять участие в разборе земельной распри между соседними помещиками — братом и сестрой, и вот, по мере тупого упорства последний из кроткого человека постепенно преображался в раздражительного грубияна, кончающего исступленным криком на «упрямую бабу»; удивительно тонко была отделана эта роль у вообще поразительного по своему разнообразию Сазонова.

Постепенно сходили в могилу великие таланты Александринского театра, и о смерти каждого из них узнавалось как о смерти какого-то близкого человека; теперь один только старец Давыдов, величайший комик русского театра, заканчивает свою жизнь на большевистской сцене Большого императорского театра^47.

В Петербурге к оперному и драматическому искусству добавилось для меня еще наслаждение симфоническими концертами и балетом. В Киеве симфонические собрания были тогда сравнительно редки; дирижировал ими весьма талантливый и невероятно живой по его темпераменту Виноградский^48, управлявший Киевским отделением Государственного банка^49. В столице мне пришлось, конечно, слышать очень много первоклассных дирижеров, как иностранцев, так и русских, но в особенности памятны мне и дороги по полученным впечатлениям так называемые «Беляевские» концерты^50, на которых исполнялись новые произведения членов «Могучей кучки»51, часто под управлением самих авторов: Римского-Корсакова, Лядова, Глазунова, Кюи и др. Концерты эти тогда еще не были в моде; абонемент на хорах Дворянского собрания^52 стоил, кажется, рубля четыре, если не дешевле; громадный зал собрания почти пустовал; я и злился на косность нашей публики и радовался, что имею возможность с такими удобствами, не в обычной духоте и толкотне слушать произведения наших великих композиторов, да еще и видеть их самих. Тогда впервые я познакомился довольно хорошо с русской симфонической музыкой, в частности, с замечательными симфониями Танеева, рассказы о котором моей матери слышал еще в детстве; его опера «Орестея»53, как показалось мне, выдающейся красоты, в которой впервые выделился мощный тенор Ершова, приобретший затем славу в операх Вагнера, прошла на Мариинской сцене почему-то всего раза два-три и больше никогда не возобновлялась; между тем, насколько я помню, музыка Танеева необыкновенно красиво гармонировала с сюжетами древнегреческой трагедии; как шедевры остались у меня в памяти сцены мрачных предсказаний Кассандры и преследования Ореста эринниями — угрызениями совести. Почему «Каменный гость» и «Орестея» нигде никогда не исполняются — я решительно не могу понять.

Вагнер, к которому столичные наши театралы относились вначале весьма скептически или как к какому-то скучному курьезу, стал потом очень популярен и понятен. «Кольцо Нибелунгов» — это величайшей красоты музыкально-драматическое произведение, давалось в последние годы уже ежегодно в течение всего Великого поста, при заранее распроданном абонементе. То же произошло и с концертами «[Могучей] кучки», на которые впоследствии все билеты распродавались заблаговременно. А в мое молодое время бывали такие, например, курьезы: приезжает в столицу из Одессы бывшая оперная певица, известная на юге учительница пения; по просьбе моей матери я взял на себя роль чичероне этой артистки; сопровождал ее в театры; между прочим, были мы на «Майской ночи»54 Римского[— Корсакова]; она очень изумилась, что им написана такая «милая» опера и, кстати, рассказала, что он приезжал в Одессу, причем фамилия его, как дирижера, печаталась жирным шрифтом, как какой-нибудь знаменитости, хотя «у нас», говорила эта учительница пения, «никто о нем ничего никогда не слышал; нас это возмущало, а между тем он, действительно, оказывается, пишет оперы». Таково было тогда музыкальное невежество; впрочем, Одесса и одесситы в этом отношении особенно всегда славились ввиду космополитического населения этого города.

К балету, этому изящнейшему сочетанию пластики с музыкой, я привыкал, как я уже говорил ранее, постепенно, но, в конце концов, сделался страстным балетоманом. Я был на всех почти первых ученических дебютах будущих мировых звезд: Павловой II, Карсавиной и др. и гордился тем, что сразу же предсказывал им блестящую карьеру. Лучшего сложения, большей красоты тела при пропорциональном развитии всех частей его, без утрированной безобразной мускулатуры цирковых борцов, нельзя себе представить, чем на сцене наших Императорских балетов. Такие группы, такие отдельные скульптурные движения, как давали Гердт, Легаты, Кякшт и др., доступны только первоклассным произведениям знаменитых скульпторов.

Менее я интересовался выставками картин, хотя и жил долго в Академии художеств, в семье художника. Там мало было действительно захватывающего; отдельные шедевры подавлялись обычно массой утомительно-шаблонных произведений. Только выставка картин Нестерова^55, да Всероссийская портретная выставка^56 дали мне впечатление, равное тому, которое я получал от музыки. Пресса выставку Нестерова назвала торжеством «правых». Это действительно была по духу национальнейшая выставка: девушка на Волге с задумчивым русским лицом в платке, на холме, внизу река, ночные огоньки на пароходе^57; затем Соловецкий монастырь^58; наш северный пейзаж в сотнях разнообразных поэтичнейших образцов, наконец, знаменитая «Святая Русь»59, где холмы, березки, люди — самые настоящие русские и Христос в сиянии — такой именно, каким привык его представлять себе народ, как пишут его на иконах — все это было национально до гениальности. На портретной выставке, занявшей все залы Таврического дворца^60 — будущей Государственной думы — были собраны тысячи русских портретов; здесь были и Петр Великий, и Мазепа, семейные портреты наших императоров — проходила в лицах вся история России. Тоже было очень красиво и национально.

Государственные экзамены держал я весной 1897 года. Председателем испытательной комиссии был профессор финансового права в Харьковском университете^61 Алексеенко, будущий председатель Бюджетной комиссии в Государственной думе^62. Своей простотой, приветливостью и беспристрастием он приобрел большую любовь среди экзаменующихся. Один мой знакомый студент, встретив А[лексеенко] в коридоре университета перед экзаменом и не зная еще в лицо председателя экзаменационной комиссии, разговорился с ним, охарактеризовал некоторых из экзаменаторов словом «сволочь» и в заключение заявил, что вся его надежда на одного Алексеенко. Когда он его потом увидел за председательским местом в актовом зале, он так смутился, что отложил свои экзамены на год.

Грозой на экзаменах считались профессора уголовного права Сергиевский и Фойницкий; у каждого была своя манера экзаменовать; первый задавал разные вопросы, что называется, выпытывал, расспрашивал, чтобы судить об общем развитии студента; второй предоставлял, молча во все время ответа, говорить студенту все, что он знает по билету, и затем, ничего не говоря экзаменующемуся, ставил отметку. Я сам видел, как один студент очень бойко и долго без запинки говорил Фойницкому на тему вытянутого им билета; я был уверен, что он выдержал экзамен, а оказалось, что профессор поставил ему «неудовлетворительно». В зависимости от вкуса и наклонностей студентов, одни стремились попасть к Сергиевскому, другие к Фойницкому. Мне было безразлично, и я попал в очередь к Сергиевскому; я сделал какую-то ошибку, но ловко, путем софизмов, из нее вывернулся. Сергиевский мрачно заметил мне, что мое остроумие следует приберечь для гостинных разговоров с дамами, но поставил мне все-таки «весьма», что подтверждает мое мнение о нем как о профессоре, прежде всего дорожившем не зубрением студента, а общим его развитием.

Я получил в итоге столько же отметок «весьма», сколько «удовлетворительно», что давало право на диплом первой степени; на одно «весьма» меньше, и я имел бы диплом второй степени^63. Объявляя о результатах экзаменов, Алексеенко, с улыбкой читая мои отметки, заметил: «Затрачено сил ровно столько, чтобы получить первую степень; ни на одну единицу больше». Страшный вздор я нес только по церковному праву, вытянув билет, совершенно мне неизвестный. Протоиерей Горчаков, не выносивший инородческих фамилий, и после того, как я по собственному выбору рассказал бракоразводный процесс, заявил: «Ах, досадно, такая хорошая фамилия, а „весьма“ поставить невозможно». Алексеенко же добавил: «Это потому, что я вчера видел его уже в „Аквариуме“64».

Никакой особой радости от окончания университета, в особенности, конечно, сколько-нибудь похожей на впечатление выхода из гимназии, я не испытал; было просто чисто физическое удовольствие отдыха после экзаменационного утомления, довольно сильного, так как в мое время на третьем курсе юридического факультета никаких экзаменов не было, кроме одной письменной работы по избранному самим студентом предмету, главная же масса предметов относилась к выпускным «государственным» экзаменам; приходилось при выпуске держать уголовное и гражданское право, уголовный и гражданский процесс, римское, международное, полицейское, торговое, финансовое и церковное право, а также и один письменный экзамен не помню по какому именно предмету. Хотя я занимался и среди года, не откладывая всего к концу его, как поступали очень многие студенты-юристы, но все же зубрить приходилось достаточно.

Студенческая жизнь сама по себе была так свободна, столь мало стеснена какими-либо формальностями, присущими гимназиям, что радоваться окончанию этой жизни было, очевидно, нечего; над всем преобладало сознание, что юношеский период жизни закончен и что наступает пора какой-то долгой, на несколько десятков лет работы.

Тем не менее, когда я переехал в Киев, где должен был отбывать воинскую повинность^65, я почувствовал себя на такой свободе, какой я никогда в жизни более не испытывал. У меня обнаружился серьезный дефект правого глаза (неправильный астигматизм), и не только мои планы относительно поступления на военную службу отпадали, но даже и отбытие воинской повинности являлось для меня необязательным; процедура освидетельствования и зачисления в ратники ополчения 2-го разряда заняла все-таки несколько месяцев^66. Я решил не терять времени зря и готовиться к магистрантскому экзамену по излюбленному мною государственному праву. На этой почве состоялось домашнее знакомство мое с заслуженным профессором Романовичем-Славатинским; от него началось во мне оставшееся на всю жизнь преклонение перед памятью не оцененного историей императора Николая I. Профессор в то время уже заметно дряхлел, и, по свойству стариков, отчетливо хранил в памяти далекое прошлое, забывая ближайшие события. Иногда, уйдя после обеда отдохнуть, он выходил к чаю, дружески приветствовал меня и удивлялся, что я так долго у них не был, совершенно забывая о нашем обеденном разговоре. Хорошей патриархальной чисто русской семьей было супружество Романовичей, такое же уютное, как их одноэтажный особнячок на Мариинско-Благовещенской улице^67 с прелестным палисадником на улицу. Из таких особняков с палисадниками состояли в то время очень многие тихие улицы Киева; это давало им вид веселого сада; теперь на их месте безобразные громады «коммерческих» домов преимущественно безвкусно вычурной еврейской архитектуры.

Но как я ни интересовался государственным правом, а живая жизнь была сильнее его, притягательнее, особенно при неискоренимой наклонности моей ко всякого рода приключениям и наличности в Киеве многих старых друзей. Начались различные экскурсии в окрестности Киева, сопровождавшиеся служением Бахусу, начались различные веселые похождения и в пределах города. Произошел даже ряд скандалов, финалом коих явилось разбирательство дел у мирового судьи^68 — популярного в Киеве, в особенности среди студентов, Бухгольца, близкого друга генерал-губернатора Драгомирова. Через Бухгольца прошел ряд студенческих поколений. Одно дело послужило даже темой для водевиля, написанного участником события. Студент Ч., теперь небезызвестный профессор, по натуре своей хитрый, жизнерадостный хохол, решил, не знаю по каким причинам, повести на один скандальный студенческий процесс к Бухгольцу своих знакомых девиц, в том числе и предмет своего увлечения, кажется, даже невесту. При допросе свидетелей толстая содержательница одного из веселых домиков Киева начала жаловаться на безобразное поведение обвиняемых студентов в ее «заведении». «Вот, — добавила она к своим ламентациям, — студент Ч. здесь в публике; он ведь тоже частый мой гость, а почему его никто ни в чем не обвиняет? Потому, что он всегда держит себя прилично». Говорили, что Ч., несмотря на свою большую голову и вихры, весь как-то при этом показании скрылся в студенческом воротнике.

Один из самых близких моих друзей, Сережа Кистяковский, весьма серьезно занимавшийся медициной, в кутежные периоды особенно был неудержим. В нашей компании он отличался каким-то утрированным юдофильством и ненавистью к дамам так называемого общества. Он был очень интересен по наружности, не так красив, как другой друг мой — его брат Леонид, любимец киевских дам, никогда, однако, не впадавший в пошлый дон-жуанизм, но интереснее Л[еонида] мужественностью своих черт. Он тем более привлекал внимание дам, что был недоступен; в бытность его еще в гимназии какая-то гимназистка держала пари, что поцелует его на улице; оригиналка эта действительно осуществила свое намерение, но подверглась тем же последствиям, как и гр[аф] Нулин^69. Когда С[ережу] упрекали в грубости, хамстве, он спокойно отвечал: «Равноправие — так равноправие». Человек этот по энергии, способностям и неуравновешенности был совершенно незаурядный. Он, подобно В. Ковалевскому, пошел во флот, пробыл в Порт-Артуре все время его осады^70; очевидцы рассказывали мне о его необычайной храбрости: раз пришлось ему пройти с корабля в больницу в то время, когда по узкой тропинке разрывались в разных местах японские снаряды; все советовали ему переждать сильный огонь; он махнул рукой, сказал, что на войне на это нельзя обращать внимания, и, к ужасу присутствующих, пошел, причем видны были все время разрывы то за ним, то перед ним. На мои расспросы об этом эпизоде в Петербурге, он отвечал неохотно и очень кратко: «Было очень страшно». Погиб он, как и Ковалевский, в Гельсингфорсе, во время большевизма.

Так вот, на какой-то выставке между одним из наших товарищей, очень грубым типом, и какой-то польской четой супругов произошло столкновение; студент обратился к супруге с каким-то циничным предложением, была вызвана полиция, началось составление протокола; супруг-поляк оказался большим формалистом: ломаным русским языком он требовал занесения в протокол дословных выражений оскорбителя; мы принимали в деле участие в качестве свидетелей; вдруг Сережа, к тому времени уже хорошо позавтракавший, озверел, напал на поляка за искажение им русских, кстати сказать, совершенно неприличных, слов, и, в конце концов, обвинил его в призыве к мятежу против России; возникло новое дело по обвинению нас, ибо мы все решили поддержать С[ережу], в оскорблении национальных чувств поляка, чуть ли не оклеветании его и т. д. Дело поступило к Бухгольцу. С[ережа] на другой день, раскаиваясь в своем поступке, который находился в полном противоречии с его гуманитарными взглядами и присущей ему вообще деликатностью, заперся по своему обычаю в квартире, где он сам, в виде покаяния, мыл ежедневно полы, ползая на четвереньках, неделю, иногда больше.

С течением времени занятия мои государственным правом уменьшались, а кутежи усиливались.

Вернул меня к порядку — дог. Однажды не совсем твердой походкой возвращался я домой; был первый снег, образовавший гололедицу. На Пушкинской улице^71 я повстречался с удивительно симпатичным молодым догом; я его погладил, он радостно подпрыгнул и положил мне лапы на плечи; я поскользнулся и сел на тротуар; дог окончательно развеселился и начал со мною продолжительные игры, закончившиеся уже не на тротуаре, а посреди улицы; малейшая моя попытка встать кончалась, к величайшей радости дога и проходящей публики, прочным сидением на грязной мостовой.

Такие эпизоды заставили меня задуматься над Киевской моей системой подготовки к магистрантскому экзамену и ускорить возвращение в столицу, где я решил зачислиться на службу по Министерству внутренних дел.

В это время моя бабушка гостила у знакомых ее в Петербурге и писала мне, что И. Н. Дурново, бывший тогда председателем Комитета министров^72, ее старый близкий знакомый, советует мне поступить в Переселенческое управление^73; это учреждение только что было тогда сформировано и считалось в бюрократических кругах модным. Я вооружился энциклопедическим словарем, прочел нескол[ь]ко статей о Сибири и так испугался мысли об отъезде в холодные далекие страны, о разлуке с близкими людьми, друзьями, с Петербургом, Киевом, что категорически отверг данный мне совет. От судьбы нельзя уйти — через год я занимался уже именно делами инородцев Азиатской России^74, а через восемь лет был на службе именно в Переселенческом управлении.

По прибытии моем в Петербург Дурново расспрашивал бабушку, почему я не зайду к нему, но я так боялся высшей бюрократии, так любил свободу, что бабушке пришлось убеждать важного сановника, что я человек кабинетный, предан всецело науке и не умею себя держать обществе. Хорошее представление об ученом составил бы Дурново, если бы мог меня увидеть во время игры с догом!

В январе 1898 года я был причислен к Министерству внутренних дел с откомандированием для занятий в Земский отдел^75, т[о] е[сть] выполнил план, задуманный еще в университете^76.

Отсюда начинается моя двадцатилетняя гражданская служба.

Комментарии

1 «Киевлянин» — газета, выходившая с июля 1864 по 3 декабря 1919 г., до 1879 г. — три раза в неделю, затем — ежедневно. Основателем и первым редактором газеты был профессор Киевского университета, историк В. Я. Шульгин, с 1878 г. редактором «Киевлянина» стал профессор Киевского университета, экономист Д. И. Пихно, с 1913 г. — В. В. Шульгин, сын В. Я. Шульгина и пасынок Д. И. Пихно. Первоначально «Киевлянин» имел либеральную ориентацию, но после 1905 г. поправел и к 1917 г. являлся одним из общероссийских органов русских националистов. После революции 1917 г. газета, по причине событий Гражданской войны, не выходила с 1 по 18 ноября 1917 г., с 18 по 22 января и с 25 января по 24 февраля 1918 г. и с 26 февраля 1918 по 2 сентября 1919 г. Затем «Киевлянин» выходил с 3 сентября по 16 декабря 1919 г., после чего его издание прекратилось. Типография и редакция газеты помещалась на пересечении улиц Караваевской и Кузнечной (здание не сохранилось).

2 Имеется в виду Киевский учебный округ — территориальное учебно-административное подразделение Министерства народного просвещения. Был образован в 1832 г. и охватывал учебные заведения Киевской, Волынской, Подольской, Полтавской (с 1839 г.), Холмской (с 1912 г.) и Черниговской губерний. Возглавлялся попечителем, который назначался императором по представлению министра народного просвещения. При округе имелись попечительские советы и окружные инспектора, губернские дирекции народных училищ, губернские и уездные училищные советы. Попечители осуществляли общий контроль над деятельностью учебных заведений Министерства народного просвещения. Управление Киевского учебного округа 18 ноября 1918 г. было переименовано в Комиссариат по делам Киевского учебного округа, однако 26 декабря 1919 г. округ упразднили.

3 Подразумевается освобождение Киева от большевиков, состоявшееся 1 марта 1918 г., когда войска Украинской народной республики овладели Киевом, опираясь на вооруженную поддержку германской армии.

4 Остров, расположенный на реке Жуковка, впадающей в Днепр ниже Китаева.

5 А. В. Луначарский учился в 1-й Киевской классической гимназии с 1886 по 1895 г. Уже в 1892 г. он вступил в социал-демократический кружок и вел агитационную работу на Соломенке среди железнодорожников Киева, а также принимал участие в студенческих сходках.

6 Имеется в виду Киевский университет.

7 Государственная дума — нижняя палата народного представительства Российской империи. Учреждение законосовещательной Государственной думы произошло 6 августа 1905 г., с изданием Манифеста о создании такого органа, в просторечии получившего название «Булыгинская дума», по имени министра внутренних дел А. Г. Булыгина, руководившего подготовкой ее проекта. «Булыгинская дума» никогда не собиралась, поскольку Манифестом 17 октября 1905 г. Николай II повелел правительству графа С. Ю. Витте подготовить проект преобразования законосовещательной думы в законодательную. Манифестом 20 февраля 1906 г. император объявил о совершении этого преобразования, и I Государственная дума открылась 27 апреля 1906 г.

8 Подразумевается Всероссийский национальный союз (ВНС) — консервативно-либеральная партия (находилась правее Союза 17 октября и левее Союза русского народа), чей учредительный съезд состоялся 18 июня 1908 г. Председателем союза избрали С. В. Рухлова, его заместителем — князя А. П. Урусова, который после назначения Рухлова министром путей сообщения исполнял обязанности председателя. Секретарем союза являлся Н. О. Куплеваский, его лидерами были Н. О. фон Гюббенет, В. Г. Ветчинин, И. С. Дурново, Н. А. Ладомирский, А. А. Мотовилов. Идеологом союза стал М. О. Меньшиков — ведущий публицист газеты «Новое время». В Уставе ВНС проводились идеи «господства русской народности в пределах России» и «упрочения русской государственности на началах самодержавной власти в единении с законодательным народным представительством». В январе 1910 г. в союз вошла Умеренно-правая партия, лидер фракции которой в III Государственной думе, П. Н. Балашев, оказался и лидером (председателем) союза в целом, а его соратники (граф В. А. Бобринский, П. Н. Крупенский, Л. В. Половцов, Д. Н. Чихачев, позднее — В. В. Шульгин) заняли в союзе ведущие позиции. Фракция националистов в думе претендовала на то, чтобы являться правительственной фракцией, каковой она и стала в действительности после того, как Николай II и П. А. Столыпин в 1909 г. с октябристов переориентировались на умеренно-правых. Главным территориальным оплотом ВНС были Юго-Западные губернии и, прежде всего, Киев. После Февральской революции 1917 г. ВНС распался.

9 Судя по всему, имеются в виду состоявшиеся в 1884 г. волнения студентов Киевского университета, недовольных изданием Университетского устава 1884 г., введение которого совпало с 50-летием университета. В знак протеста студенты бойкотировали юбилейные торжества, назначенные на 8 сентября 1884 г., и устроили в этот день на площади перед университетом митинг, после чего провели демонстрацию по улицам Киева. По распоряжению правительства 14 сентября университет закрыли до января 1885 г., а все студенты были из него исключены. Самые активные участники демонстрации подверглись аресту, 34 из них привлечены к суду, некоторые — отправлены в ссылку.

10 Михайловская улица — одна из древнейших радиальных улиц Киева, возникшая на пути от Лядских ворот до Михайловского Златоверхого монастыря, в честь которого и получила свое название.

11 Михайловский Златоверхий монастырь был основан в 1108 г. киевским князем Святополком Изяславичем на месте Дмитриевского монастыря. В 1108–1113 гг. в нем построили Михайловский Златоверхий собор. В первой половине XVIII в. внутри монастыря в стиле барокко были возведены трапезная (1713 г., архитектор В. П. Шевченко) и каменная колокольня (1716–1720 гг.). В середине XVIII в. построили каменную монастырскую ограду, часть которой, выходившая на Владимирскую горку, относится к 1835–1836 гг. В конце XIX — начале XX в. на территории монастыря были сооружены так называемые Михайловские гостиничные корпуса.

12 Загородный проспект находится между Владимирской пл. и Московским пр. Возник в 1730-х гг. за чертой города, от чего и происходит его название. В районе проспекта располагались казармы л. — гв. Семеновского полка и Семеновский плац.

13 Похороны Александра III в Петропавловском соборе были совершены 7 ноября 1894 г.

14 Бракосочетание Николая II и Александры Федоровны произошло в Соборной церкви Зимнего дворца 14 ноября 1894 г.

15 Здание Александринского театра было построено в 1828–1832 гг. по проекту архитектора К. И. Росси в стиле классицизма. Главный фасад, обращенный в сторону Невского пр., отмечен лоджией с коринфской колоннадой, увенчанной аттиком с лепными рельефами Славы и колесницей Аполлона (листовая медь, скульптор С. С. Пименов). В нишах по сторонам лоджии — статуи Терпсихоры и Мельпомены.

16 Здание Петербургской городской думы (Невский пр., 33/1) сооружено в 1784–1787 гг. по проекту неизвестного архитектора. В 1799–1804 гг. вплотную с ним была воздвигнута 5-угольная в плане 5-ярусная башня (архитектор Дж. Феррари). В 1847–1852 гг. 3-этажное здание перестроено и модернизировано по проекту архитекторов Л. Л. Бонштедта и Н. Е. Ефимова, в 1913–1914 гг. — надстроены еще 2 этажа (архитектор А. В. Кенель, верхний этаж разобран в 1986 г.).

17 С восшествием на престол Николая II «многие», вспоминал кадет князь В. А. Оболенский, «верили в либерализм молодого монарха и надеялись, что настал конец беспросветной реакции царствования Александра III» (Оболенский В. А. Моя жизнь и мои современники. Воспоминания. 1869–1920. В 2 т. М., 2017. Т. 1. С. 163). То, что вера в либерализм Николая II была оправданной, подтверждается мнением председателя Комитета министров Н. Х. Бунге, хорошо знавшего своего ученика. Н. Х. Бунге, удостоверял Н. Н. Покровский, возлагал «особые надежды на новое царствование, в смысле изменения в направлении внутренней политики», расценивая его как «открывающее и новую эру государственной жизни» (Покровский Н. Н. Последний в Мариинском дворце. Воспоминания министра иностранных дел. М., 2015. С. 50). Конечно, либерализм Николая II и до, и после 1894 г. был непартийным и консервативным, однако тем не менее в его лице, авторитетно утверждал Л. А. Тихомиров, на престоле появился «русский интеллигент» «либерального типа» (Тихомиров Л. А. Дневник // Красный архив. 1936. Т. 74. С. 175). Впрочем, консерватизм императора имел ритуальный характер: он играл роль консерватора, нежели являлся им на самом деле. В этом смысле еще более авторитетно мнение принца П. А. Ольденбургского, близкого друга Николая II еще с их детства и первого мужа сестры царя великой княгини Ольги Александровны. Принц неоднократно говорил фрейлине баронессе В. М. Мейендорф о Николае II, что «если бы он был частным лицом, то был бы самым большим либералом из всех либералов» (Мейендорф В. М. Мемуары фрейлины императрицы. М., 2012. С. 85).

18 В политической лексике начала XX в. это наименование лиц, которые имели правые взгляды и входили в правые партии, действительно, начинает прослеживаться с 1905 г.

19 Невский проспект — главная магистраль Петербурга, располагающаяся между Адмиралтейским пр. и Дворцовой пл. и пл. Александра Невского (длина — 4,5 км, ширина — 25–60 м). Невский проспект, возникший в 1710-х гг., пересекают реки Мойка, Фонтанка и Екатерининский канал (ныне — канал Грибоедова). В 1730-х гг. назывался Невской проспективой, с конца XVIII в. — Невский проспект.

20 Аничков (Аничковский) дворец (Невский пр., 39) был построен в 1741–1750 гг. в стиле барокко (архитекторы Г. Д. Дмитриев и М. Г. Земцов, завершен в 1754 г. Б. Ф. Растрелли). Главный фасад дворца, названного по Аничкову мосту, находящемуся поблизости, обращен к р. Фонтанка. В 1778–1779 гг. его перестроили по проекту И. Е. Старова в стиле классицизма. С середины 1860-х гг. дворцом владел великий князь Александр Александрович (будущий император Александр III). В 1881–1894 гг. дворец являлся главной петербургской резиденцией Александра III, в 1894–1917 гг. — вдовствующей императрицы Марии Федоровны. В конце XIX — начале XX в. официально назывался Собственный дворец Его Императорского Величества.

21 Фонтанка — река, протока в дельте Невы, пересекающая центральную часть Петербурга. Длина — 6,7 км, ширина — до 70 м, наибольшая глубина — 3,5 м. Вытекает из Невы слева, у Летнего сада, и впадает в Большую Неву к северу от Гутуевского острова. Свое название получила в связи с устройством фонтанов Летнего сада. В 1780–1789 гг. по проекту архитектора А. В. Квасова были сооружены гранитные набережные, спуски и подъезды к реке. Через Фонтанку переброшены мосты: Прачечный, Пантелеймоновский (ныне — Пестеля), Симеоновский (сейчас — Белинского), Аничков, Ломоносова, Семеновский, Обуховский, Измайловский, Египетский и Старо-Калинкин.

22 Аничков мост — мост через Фонтанку на Невском проспекте. Длина моста по створу набережных — 54,6 м, ширина — 37,9 м. Первый деревянный мост был построен в 1715 г. под руководством подполковника (по др. данным — майора) М. О. Аничкова, что и дало ему название. В 1783–1785 гг. перестроен в камне по типовому проекту, в 1841 г. — реконструирован (инженеры И. Ф. Буттац, А. Д. Готман и А. X. Редер, перила — архитектор К. Ф. Шинкель). В 1849–1850 гг. на устоях моста установлены скульптурные группы барона П. К. Клодта фон Юргенсбурга «Укрощение коня».

23 А. Г. Рубинштейн умер 8 ноября 1894 г. и первоначально был похоронен на Никольском кладбище Александро-Невской лавры. В 1938 г., при производстве реконструкции и полной перепланировке Тихвинского кладбища в Некрополь мастеров искусств, прах А. Г. Рубинштейна перезахоронили на этом некрополе.

24 Александро-Невская лавра (пл. Александра Невского, 1, наб. р. Монастырки, 1) — мужской монастырь, находящийся в конце Невского пр. Основан Петром I в 1710 г. как «монастырь Живоначальные Троицы и Святого Благоверного великого князя Александра Невского» в честь победы новгородского князя Александра Ярославича над шведами в Невской битве 1240 г. В 1724 г. в только что построенную каменную двойную Благовещенскую — Александро-Невскую церковь перенесли из Владимира мощи Александра Невского. В 1790 г. их переместили в серебряной раке в Троицкий собор, тогда же сооруженный по проекту архитектора И. Е. Старова. В 1797 г. монастырь был преобразован в лавру. На монастырской территории, окруженной каре каменных зданий, законченных постройкой в 1790 г., находятся Митрополичий сад и кладбища — Лазаревское (ныне — Некрополь XVIII в.), Тихвинское (в 1823–1871 гг. — Ново-Лазаревское, с 1935 г. — Некрополь мастеров искусств) и Никольское (основано в 1861 г.).

25 Имеется в виду картинная галерея, находившаяся в здании Нового Эрмитажа, построенном в 1839–1852 гг. по проекту немецкого архитектора Л. фон Кленце. Портик Нового Эрмитажа, обращенный на Миллионную ул., имеет 10 фигур атлантов из сердобольского гранита (скульптор А. И. Теребенев). Размещенные в нем коллекции были открыты для публичного обозрения в 1852 г.

26 Ботанический сад основан в 1714 г. по указу Петра I как Аптекарский огород, с 1798 г. — Медико-ботанический сад Медико-хирургической академии. В 1823 г. преобразован в Императорский Санкт-Петербургский ботанический сад. В конце XIX — начале XX в. в Ботаническом саду произрастали свыше 21 тыс. видов растений, и по обширности своих коллекций он уступал только саду в Кью (Великобритания), а по собранию азиатской флоры — не имел себе равных.

27 Подразумевается здание Двенадцати коллегий (Университетская наб., 7/9), построенное в 1722–1742 гг. в стиле барокко по проекту Д. Трезини и Т. Швертфегера для 12 коллегий — центральных государственных учреждений Российской империи, созданных Петром I и функционировавших до начала XIX в. Здание, состоящее из двенадцати идентичных трехэтажных секций, с 1819 г. — частично, с 1835 — полностью занимает Петербургский университет.

28 Восточный факультет Петербургского университета (первоначально — Факультет восточных языков) был учрежден в 1854 г. на основе Отделения восточных языков Историко-филологического факультета и открыт в следующем году. Новый факультет образовывали кафедры арабского, персидского, турецко-татарского, монгольского и калмыцкого, китайского, еврейского, армянского, грузинского и маньчжурского языков. Имел целью подготовку «ученых ориенталистов, переводчиков по восточным языкам и чиновников для службы по тем ведомствам, где требуется знание сих языков». Устав 1863 г. расширил круг научных занятий факультета, закрепив в его составе 9 кафедр — 8 языковых и кафедру истории Востока. Это положение подтвердил и последний Университетский устав 1884 г. До 1917 г. внутри факультета существовали 14 разрядов: арабско-персидско-турецко-татарский (1855–1917), армяно-грузинской филологии (1907–1917), армяно-грузинско-персидский (1864–1906), армяно-грузинско-татарский (1855–1863), еврейско-арабский (1855–1906), еврейско-арабско-сирийский (1907–1917), китайско-маньчжуро-монгольский (1864–1907), китайско-маньчжурский (1855–1864, 1908–1917), монголо-калмыцко-татарский (1855–1864), монголо-маньчжуро-татарский (1907–1917), санскритской словесности (1907–1917), санскритско-персидский (1858–1891), санскритско-персидско-армянский (1892–1906) и японо-китайский (1908–1917) (Ростовцев Е. А. Столичный университет Российской империи: ученое сословие, общество и власть (вторая половина XIX — начало XX в.). М., 2017. С. 204–205).

29 Духовные семинарии — средние православные духовные учебно-воспитательные заведения для подготовки «юношества к служению православной церкви». Первые прообразы семинарий появились еще в XVII в., впоследствии семинарии неоднократно преобразовывались. В 1884 г. уставы и штаты семинарий вновь подверглись пересмотру: были отменены выборы правления (ректор, инспектор, три преподавателя и два епархиальных священника) и преподавателей, введена должность духовника, который входил в состав правления. Увеличивалось число уроков по русской словесности, церковной истории, богословским предметам (особенно по Священному Писанию), вводились курсы библейской истории, сравнительного богословия, обличения русского раскола, отменялось преподавание тригонометрии, педагогики, за исключением дидактики, обзор философских учений заменялся краткой историей философии. В начале XX в. общее число семинарий достигало 59.

30 Имеется в виду Юридический факультет Петербургского университета, первоначально называвшийся Философско-юридическим. Однако с введением в 1835 г. нового Университетского устава название факультета утратило первую часть «философско», а сама философия была отнесена к историко-филологическим наукам. Между тем экономика и вообще «камеральные науки» оставались в ведении Юридического факультета вплоть до 1919 г., когда кафедры факультета в ходе реорганизации влились в Факультет общественных наук (ФОН). Юридический факультет играл особую роль в подготовке как юридических кадров, так и российского чиновничества, российской интеллигенции в целом. Юридический факультет отличался тем, что специализация студентов по направлениям/разрядам, которая на других факультетах в продолжение XIX — начала XX в. только нарастала, на нем довольно быстро (после 1882 г.) утратила эту тенденцию, и факультет готовил специалистов широкого профиля. До 1917 г. на кафедрах факультета преподавались такие дисциплины, как: государственное право, гражданское право, история права, история римского права, международное право, местное право, политическая экономия, полицейское право, уголовное и гражданское судоустройство и судопроизводство, финансовое право, церковное право и энциклопедия права (Ростовцев Е. А. Столичный университет Российской империи: ученое сословие, общество и власть (вторая половина XIX — начало XX в.). М., 2017. С. 203–204).

31 Лазаревский институт восточных языков — учебное заведение, существовавшее в Москве в 1815–1919 гг. и основанное как частное среднее учебное заведение согласно завещанию И. Л. Лазарева его братом и наследником Е. Л. Лазаревым в принадлежавшей Лазаревым усадьбе в центре армянской колонии в Москве. С 1848 г. институт совмещал общее среднее (гимназические классы) и высшее специальное (курс восточных языков в специальных классах) образование. Курс гимназических классов длился 6 лет, специальных классов — 2 года (с 1871–7 лет и 3 года соответственно). С 1912 г. специальные классы разделялись на дипломатические и административные отделения. Институт готовил чиновников для Закавказья, дипломатических служащих, переводчиков, учителей армянских школ и являлся одним из центров востоковедческих исследований в России. См.: Базиянц А. П. Лазаревский институт восточных языков. М., 1959.

32 См.: Коркунов Н. М. Указ и закон. СПб., 1894.

33 Подразумевается Конституционно-демократическая (Кадетская) партия (Партия народной свободы) — политическая партия, которая представляла левое крыло российского либерализма и в качестве идеологии имела «новый либерализм» — синтез идей «старого», классического либерализма и социализма. Оформилась на Учредительном съезде, проходившем в октябре 1905 г. в Москве. Окончательно конституировалась на 2-м съезде (январь 1906 г., Петербург), который внес изменения в программу и устав партии. Пункт о форме государственного строя России постулировал необходимость «конституционной и парламентской монархии». К основному наименованию партии было добавлено — «Партия народной свободы». ЦК возглавлял князь Павел Д. Долгоруков, однако фактическим лидером являлся П. Н. Милюков. В феврале 1906 г. в Петербурге стали издаваться «Вестник Партии народной свободы» и ее официоз — газета «Речь». Комитеты кадетской партии находились, как правило, в столичных, губернских, областных и уездных городах. Наиболее крупными были организации Москвы (свыше 12 тыс. чел.) и Петербурга (7,5 тыс. чел.). Высшим органом партии считался делегатский съезд. Между его созывами руководство осуществлял ЦК. В феврале 1908 г. Правительствующий Сенат окончательно отказал партии в легализации, и вплоть до Февральской революции 1917 г. формально она действовала как нелегальная. В ходе революции кадеты приняли активное участие в формировании новых органов власти, сыграли ведущую роль в создании Временного правительства, в состав которого вошли пять представителей партии (А. А. Мануйлов, П. Н. Милюков, Н. В. Некрасов, Ф. И. Родичев и А. И. Шингарев). Декретом Совнаркома от 28 ноября 1918 г. кадеты были объявлены партией «врагов народа», однако она продолжала действовать в подполье и на территориях, подконтрольных Белому движению.

34 См.: Леонтьев А. А. 1) Крестьянское право. Систематическое изложение особенностей законодательства о крестьянах. СПб., 1909; 2) Крестьянское право. Систематическое изложение особенностей законодательства о крестьянах. Издание 2-е, пересмотренное и дополненное с изложением новых землеустроительных законов. СПб., 1914.

35 См.: Кауфман А. А. Переселение и колонизация. СПб., 1905.

36 Подразумевается Министерство земледелия и государственных имуществ — высшее центральное учреждение по покровительству сельскому хозяйству, по управлению государственными имуществами и по проведению землеустройства. На протяжении своего существования неоднократно изменяло название, компетенцию и статус. В 1837 г. для управления государственными крестьянами, эксплуатации казенных имений и других земельных владений и для содействия развитию сельского хозяйства было создано Министерство государственных имуществ. В 1894 г. оно преобразуется в Министерство земледелия и государственных имуществ, которое в 1905 г. превращается в Главное управление землеустройства и земледелия, переименованное в 1915 г. в Министерство земледелия. Упразднено после Октябрьской революции 1917 г.

37 См.: Билимович А. Д. Землеустроительные задачи и землеустроительное законодательство России. Киев, 1907. Так называемая столыпинская аграрная реформа базировалась на Указе 9 ноября 1906 г. «О дополнении некоторых постановлений действующего закона, касающихся крестьянского землевладения и землепользования». Указ 9 ноября после обсуждения его в III Государственной думе и Государственном совете, которые внесли в него некоторых изменения, и утверждения 14 июня 1910 г. Николаем II стал законом «Об изменении и дополнении некоторых постановлений о крестьянском землевладении». Текст этого закона см.: Столыпин П. А. Программа реформ. Документы и материалы. Т. 1. М., 2003. С. 423–434.

38 Училище правоведения было основано в 1835 г. Николаем I по инициативе принца П. Г. Ольденбургского для повышения уровня судебных кадров и состояло при Министерстве юстиции. Представляло собой высшее привилегированное закрытое учебное заведение с юридической специализацией. Курс обучения в училище равнялся 6 годам, с 1838 г. — 7: 4 младших общеобразовательных класса с гимназической программой, старшие — специальные.

39 Имеется в виду Рисовальная школа Н. И. Мурашко — художественное учебное заведение. Возникла в 1875 г. как частная рисовальная школа художника-педагога Н. И. Мурашко, которая в 1876 г. получила статус городской. Школа существовала до 1901 г. и стала базой для создания Киевского художественного училища.

40 Т. е. в годовщину освобождения крепостных крестьян 19 февраля 1861 г.

41 «Русское богатство» — общественно-политический, научный и литературный журнал. Издавался с 1876 г. в Москве, затем — в Петербурге артелью писателей народнического направления (Н. Н. Златовратский, А. М. Скабичевский, Г. И. Успенский и др.). Идейными руководителями журнала были Н. К. Михайловский и В. Г. Короленко. С начала 1890-х гг. он стал органом легального народничества, вел полемику с марксистами. В пуб лицистике, критике и беллетристике уделял основное внимание положению русской деревни, критике внутренней политики царского правительства. С ноября 1914 по март 1917 г. журнал выходил под названием «Русские записки». В 1918 г. был закрыт большевиками.

42 Подразумевается дворец Белосельских-Белозерских (Невский пр., 41), построенный в 1800 г. (архитектор Ф. И. Демерцов) и перестроенный в 1846 г. (архитектор А. И. Штакеншнейдер, скульптор Д. И. Иенсен) в стиле необарокко. В 1884–1905 гг. принадлежал великому князю Сергею Александровичу и назывался Сергиевским, затем, до 1917 г., — его вдове великой княгине Елизавете Федоровне.

43 Дворцовый мост переброшен через Большую Неву от Дворцового проезда к Биржевой пл. (Васильевский остров). Назван по находящемуся рядом Зимнему дворцу. В 1856–1912 гг. для соединения обоих берегов наводился наплавной Исаакиевский мост. Постоянный мост построен в 1912–1916 гг. по проекту инженера А. П. Пшеницкого.

44 Здание Мариинского театра в 1859 г. было перестроено из Театра-цирка по проекту архитектора А. К. Кавоса и открыто в 1860 г. В 1883–1896 гг. здание реконструировали под руководством архитектора В. А. Шретера.

45 «Ромео и Джульетта» — опера Ш. Гуно в 5 действиях на либретто Ж. Барбье и М. Карре. Премьера оперы состоялась в Париже, в «Театр-лирик», 27 апреля 1867 г. В России она была впервые исполнена итальянской труппой в Петербурге или в Москве в 1872 г. На русской сцене представлена 11 января 1891 г. в Мариинском театре.

46 «Завтрак у предводителя» — одноактная пьеса, написанная И. С. Тургеневым в 1849 г. и впервые опубликованная в 1856 г. Премьера пьесы состоялась 23 ноября 1849 г. на сцене Малого театра и (через две недели) Александринского театра.

47 Большой театр был создан в Москве в 1776 г. как частный. В 1806 г. он стал государственным и до 1917 г. находился в ведении Дирекции Императорских театров.

48 А. Н. Виноградский руководил симфоническими концертами, организованными Киевским отделением Русского музыкального общества, существовавшим в 1863–1917 гг. на общественных началах. В 1888–1912 гг. Виноградский являлся председателем дирекции Киевского отделения, которое для проведения концертов использовало залы Городского театра, биржи, Киевского университета и др. Само отделение находилось в доме В. И. Гладина (Большая Житомирская ул., 7), с 1874 г. — в здании Музыкального училища Русского музыкального общества в Музыкальном пер. (не сохранилось).

49 Киевская контора Государственного банка была создана в 1860 г. Государственный банк — центральный банк Российской империи, основанный в 1860 г. Подчинялся непосредственно министру финансов. Надзор за деятельностью банка осуществлял также Совет государственных кредитных установлений, с 1894 г. — Государственный контроль. Во главе банка находилось его Правление (управляющий, его товарищи, бывший управляющий, три представителя от дворянства, купечества и Государственного контроля), с 1894 г. — Совет Государственного банка (управляющий, члены от Министерства финансов и Государственного контроля, директор Особенной канцелярии по кредитной части, три высших чина из служащих банка, члены от дворянства и купечества). По декрету Совнаркома от 14 декабря 1917 г. был объединен с национализированными акционерными коммерческими банками в Народный банк.

50 Подразумеваются «Русские симфонические концерты» — общедоступные концерты, проводившиеся в 1885–1918 гг. в Петербурге (Петрограде) по инициативе М. П. Беляева, по 6–7 концертов в сезон. На концертах исполнялись, зачастую — впервые, симфонические произведения только отечественных композиторов, в особенности — близких к Беляевскому кружку, группе музыкантов, собиравшихся в 1880–1890-х гг. на музыкальных вечерах в доме Беляева. В кружок, возглавляемый Н. А. Римским-Корсаковым, входили преимущественно его ученики. Собрания кружка, преемственно связанного с «Могучей кучкой», посещали также А. П. Бородин и В. В. Стасов.

51 «Могучая кучка» — кружок русских композиторов, оформившийся в Петербурге в конце 1850-х — начале 1860-х гг. В кружок входили М. А. Балакирев (его глава), А. П. Бородин, Ц. А. Кюи, М. П. Мусоргский, Н. А. Римский-Корсаков, временно к нему примыкали А. С. Гуссаковский, Н. Н. Лодыженский, Н. В. Щербачев. Идейным вдохновителем кружка был В. В. Стасов, давший ему образное наименование.

52 Здание Петербургского дворянского собрания (ул. Думская, 2) построено в 1834–1839 гг. архитектором П. Жако по проекту К. И. Росси. Его главный зал, декорированный коринфскими колоннадами, имеет высокое качество акустики. С 1921 г. в здании находится Петербургская филармония.

53 «Орестея» — музыкальная трилогия С. А. Танеева в 3 частях (8 картинах) на либретто А. А. Венкстерна по одноименной трилогии Эсхила. Премьера трилогии состоялась 17 октября 1895 г. в Мариинском театре.

54 «Майская ночь» — опера Н. А. Римского-Корсакова в 3 действиях (4 картинах) на либретто самого композитора по одноименной повести Н. В. Гоголя. Премьера оперы прошла в Мариинском театре 9 января 1880 г.

55 Персональная выставка М. В. Нестерова проходила с 5 января по 4 февраля 1907 г. в Петербурге, в Екатерининском концертном зале на Малой Конюшенной улице (М. В. Нестеров — А. В. Нестеровой. 3 февраля 1907 г. // Нестеров М. В. Письма. Избранное. Л., 1988. С. 222–223, 479).

56 Имеется в виду Историко-художественная выставка русских портретов, открывшаяся в Таврическом дворце 6 марта 1905 г. и закрывшаяся 26 сентября того же года. За это время ее посетили около 45 000 чел. Залы дворца вместили 2308 произведений, исполненных 400 художниками и принадлежавших 500 владельцам. Экспонаты выставки представляли собой иконографию 1500 исторических персонажей. Выставка была устроена «в пользу вдов и сирот, павших в бою» (шла русско-японская война 1904–1905 гг.) под покровительством Николая II, выступившего в роли мецената. Председателем Организационного комитета выставки являлся великий князь Николай Михайлович, ее генеральным комиссаром — С. П. Дягилев. Подробнее см.: Окуренкова Н. В. К открытию «Историко-художественной выставки русских портретов» в Таврическом дворце в 1905 г. // Таврические чтения 2009. Три века под сенью Таврического дворца: политика, дипломатия, литература, искусство. Международная научная конференция. С. — Петербург, Таврический дворец, 4 декабря 2009 г. Сборник научных статей. В 2 ч. СПб., 2011. Ч. 2. С. 178–195.

57 Судя по всему, подразумевается картина М. В. Нестерова «На горах», написанная в 1896 г. (Киевский национальный музей русского искусства).

58 Имеются в виду картины М. В. Нестерова из так называемого «Соловецкого цикла», а именно — «Мечтатели (Белая ночь в Соловецкой обители)» и «Молчание (Святое озеро)», написанные в 1903 г. (Государственная Третьяковская галерея).

59 Речь идет о картине М. В. Нестерова «Святая Русь», которую он писал в 1901–1905 гг. Ныне хранится в Государственном Русском музее.

60 Таврический дворец (ул. Шпалерная, 47) построен в 1783–1789 гг. по проекту архитектора И. Е. Старова в стиле классицизма для светлейшего князя Г. А. Потемкина-Таврического. С 1801 г. являлся одной из императорских резиденций. В 1906–1917 гг. в нем заседала Государственная дума, в связи с чем в 1906–1910 гг. интерьеры дворца были частично перестроены архитектором П. И. Шестовым.

61 Харьковский университет был основан Александром I в 1804 г., открыт — в 1805 г. В состав университета входили четыре отделения: физических и математических наук, словесных наук, нравственных и политических наук, врачебных и медицинских наук и 25 кафедр. В течение первых ста лет истории университета большую часть его выпускников составляли юристы и врачи.

62 Бюджетная комиссия Государственной думы — важнейшая постоянная комиссия нижней палаты. Избиралась общим собранием думы на один год. Помимо бюджета, на ее рассмотрение или заключение передавались почти все законопроекты, требовавшие государственных расходов. С 1908 г. по каждой смете, включавшей расходы высшего или центрального государственного учреждения или его обособленной части, избирался докладчик, а остальные члены комиссии могли записываться к нему в содокладчики. В сессию комиссия проводила от 57 до 71 заседания (включая соединенные заседания с др. комиссиями).

63 Ценность диплома 1-й степени объяснялась тем, что при поступлении на государственную службу он обеспечивал получение чина 10-го кл. (коллежский секретарь), минуя два предыдущих чина «Табели о рангах» (коллежский регистратор и губернский секретарь, два других предыдущих чина в XIX — начале XX в. не использовались).

64 «Аквариум» — увеселительный сад и театр на Каменноостровском пр., 10–12, открывшиеся в 1886 г. К 1891 г. был сооружен каменный театр, вмещавший 2500 чел., в 1892 г. устроен Зимний сад со сценой. К 1898 г. построен Железный театр на 700 мест, а в саду открыли еще одну сцену. Весь этот развлекательный комплекс принадлежал купцу Г. А. Александрову, после смерти которого в 1910 г. его сыновья учредили товарищество на паях «Г. А. Александров».

65 Всеобщая воинская повинность — установленная законом обязанность населения Российской империи нести службу в вооруженных силах. Введена Манифестом 1 января 1874 г., отменившим одновременно рекрутскую повинность. По Уставу воинской повинности 1874 г. военную службу должны были отбывать все лица мужского пола в возрасте от 21 года до 40 лет. Срок действительной службы устанавливался в армии 6 и на флоте — 7 лет, в запасе армии — 9 лет, флота — 3 года. Затем военнообязанные переводились в Государственное ополчение, куда зачислялись и освобожденные от призыва. Всеобщая воинская повинность фактически не была всеобщей, поскольку свыше 50 % призывников освобождалось от действительной службы по льготам — по здоровью, по семейному положению (единственные сыновья и кормильцы), по роду занятий (священнослужители, в мирное время — врачи, ветеринары, фармацевты, воспитатели и преподаватели). Не подлежали призыву народы Севера и Средней Азии, некоторые народы Кавказа, Сибири и Урала. Для лиц с высшим и средним образованием срок действительной службы сокращался до 1–3 лет. Подробнее см.: Зайончковский П. А. Военные реформы 1860–1870 гг. в России. М., 1952.

66 Ратники 2-го разряда — военнослужащие государственного ополчения, являвшиеся, согласно Уставу воинской повинности 1874 г., военнообязанными запаса 2-й и 3-й очереди.

67 Мариинско-Благовещенская улица была устроена в Киеве в 1881 г. посредством соединения Тарасовской и Паньковской улиц и первоначально называлась Жандармской, однако с 1888 г., из-за появления на улице Мариинского общества сестер милосердия и строительства на ней церкви Благовещения, улицу стали называть Мариинско-Благовещенской.

68 По Судебной реформе 1864 г. в России существовали суды низшей инстанции с избираемыми судьями — мировыми судьями. Каждый уезд, а иногда и отдельно крупный город составляли мировой округ, подразделявшийся на несколько участков. В каждом участке находился один участковый мировой судья и один почетный. Мировые судьи (участковые и почетные) избирались на три года местными органами городского и земского самоуправления (уездными земскими собраниями и городскими думами) из лиц, имевших определенный возрастной, образовательный, служебный и имущественный ценз. Ведению мировых судей подлежали мелкие уголовные и гражданские дела. Размеры наказаний за уголовные преступления ограничивались денежным штрафом не более 300 руб., арестом до трех месяцев и тюремным заключением до 1 1/2 лет. Из гражданских дел мировые судьи разрешали иски, не превышающие стоимости в 500 руб. Почетные мировые судьи замещали участковых во время их отсутствия. В 1889 г. мировые судьи везде, кроме столиц, Киева и Одессы, были упразднены и заменены назначаемыми лицами: в городах — городскими судьями, для негородского населения — земскими начальниками. В 1912 г. последовало восстановление мировой юстиции.

69 Т. е. получила пощечину. Граф Нулин — главный герой одноименной шуточной поэмы А. С. Пушкина, написанной в 1824 г. и опубликованной частично — в 1827 и полностью — в 1828 г.

70 Осада Порт-Артура японцами, одно из важнейших событий русско-японской войны 1904–1905 гг., началась 12 мая и закончилась 20 декабря 1904 г.

71 Пушкинская улица — от ул. Прорезной до ул. Караваевской. Известна с середины XIX в. как Елизаветинская в Лыбедской части Киева. В 1869 г. для различия от Елизаветинской ул. в Дворцовой части города получила название Новоелизаветинской. В 1899 г., в связи со 100-летия со дня рождения А. С. Пушкина, стала называться Пушкинской.

72 Комитет министров — высший административный орган Российской империи. Учрежден в 1802 г. для рассмотрения дел, требовавших взаимодействия нескольких министерств или превышавших компетенцию отдельных министров, а также дел по Военному ведомству, требовавших содействия разных министерств или затрагивавших правила по гражданскому управлению, и дел Великого княжества Финляндского, связанных с другими частями империи. Комитет возглавлялся председателем, назначавшимся императором. Членами Комитета были министры и главноуправляющие, председатели департаментов Государственного совета и (с 1905 г.) его председатель, государственный секретарь, а также сановники, особо назначавшиеся императором. С 1812 г. делопроизводство Комитета вела его Канцелярия. Упразднен 23 апреля 1906 в связи с образованием объединенного правительства в виде реформированного Совета министров.

73 Переселенческое управление было создано по личной инициативе Николая II 2 декабря 1896 г. в составе МВД для заведования переселенческим делом «сельских обывателей и мещан». Ранее переселение «сельских обывателей и мещан» на казенные земли регулировалось на основании Закона 13 июля 1889 г., по которому для переселения требовалось разрешение министров внутренних дел и государственных имуществ. По степени и пределам власти Переселенческое управление приравнивалось к департаментам. Первым начальником Переселенческого управления являлся В. И. Гиппиус, позднее, 18 мая 1902 г., замененный А. В. Кривошеиным. Управление руководило выдачей разрешений на переселение, а также осуществляло саму эту выдачу (с 1903 г. разрешения на переселение в Сибирь выдавались в губернских присутствиях по крестьянским делам), принимало меры к упорядочению переселенческого движения, занималось первоначальным устройством переселенцев на местах водворения, заведовало всеми кредитами по МВД на переселенческое дело, вело предварительную разработку всех новых мер законодательного и административного характера по переселенческому делу, а также рассматривало вопросы, переданные в Переселенческое управление министром внутренних дел. Одновременно с образованием Главного управления землеустройства и земледелия перешло в его ведение 6 мая 1905 г. С 8 июня 1905 по 29 сентября 1915 г. начальником Переселенческого управления был Г. В. Глинка, с 6 октября 1916 г. и до Октябрьской революции 1917 г. — Г. Ф. Чиркин.

74 Имеется в виду служба автора в 8-м делопроизводстве Земского отдела МВД, которое решало дела по земельному устройству и землепользованию киргизов, башкир, калмыков и других народов, населявших Сибирь, Урал и Степной край, а также евреев-колонистов Екатеринославской и Херсонской губерний.

75 Земский отдел был образован 27 июля 1861 г. для поземельного устройства и общественного управления крестьянством пореформенной России. Его предшественником являлся Земский отдел Центрального статистического комитета МВД, существовавший с 4 марта 1858 по 27 июля 1861 г. и производивший подготовительные работы по освобождению крестьян от крепостной зависимости, в связи с изданием Манифеста 19 февраля 1861 г. С 27 июля 1861 г. функции Земского отдела были распределены между делопроизводствами, которых насчитывалось более десятка. К моменту поступления В. Ф. Романова в Земский отдел его начальником являлся Г. Г. Савич (с 10 августа 1896 г.).

76 Приказом по гражданскому ведомству от 19 февраля 1898 г. В. Ф. Романов был причислен к МВД и откомандирован в Земский отдел с 31 января 1898 г.

Часть II. Служба мирного времени

Глава 3. Земский отдел Министерства внутренних дел (1898–1901 годы)

Умственный и нравственный багаж при поступлении на службу; вера в силу протекции. Первые впечатления от высших должностных лиц: князь А. Д. Оболенский, В. Ф. Трепов, Б. Е. Иваницкий; управляющий Земским отделом Г. Г. Савич. Сближение с сослуживцами; их характеристика; дружеские связи. Неожиданное получение первого места благодаря работе. Дела по ответственности земских начальников; всеподданнейший доклад киевского генерал-губернатора Драгомирова; отказ, благодаря ему, от введения института земских начальников в Юго-Западном крае. Инородческое делопроизводство; увлечение Сибирью; занятия в Публичной библиотеке. Обеды 19 февраля. Придирки Савича. Уход И. Л. Горемыкина; новые министры: Сипягин и Плеве. Вынужденное оставление службы в Земском отделе. Смерть Савича.

Прежде чем перейти к описанию моих первых шагов на государственной службе, надо дать себе отчет, с каким умственным и нравственным багажом вступал я на новую дорогу моей жизни. Юридический факультет дал мне удовлетворительное специальное образование, но без всяких национальных основ; о том деле, которому я намеревался посвятить себя, — о правовом и бытовом положении сельского населения России я имел самое смутное представление; Россию, русскую деревню, если не считать моих детских впечатлений, я знал очень мало; я страстно любил все русское благодаря незаурядному знанию русской литературы, музыки и отчасти живописи. В политическом отношении, раздраженный ненациональностью передового студенчества и его шорной партийностью, я исповедовал консервативные взгляды, но как-то невыдержанно, без партийной односторонности, а потому уклоняясь по отдельным вопросам влево. За идеал бюрократа, за свой идеал я взял себе толстовского Каренина и старался выработать в себе, хотя бы внешне, хотя бы на словах корректную благородную сухость, что приходило в постоянное столкновение с наклонностью моей к живым приключениям и своеволию, находившемуся в полном противоречии с обычными в то время требованиями служебной дисциплины. На службу, ее цели я смотрел весьма просто: надо добиться известного положения, что называется, сделать карьеру, заручившись какой-либо протекцией, чтобы можно было хорошо жить и приносить пользу. В то, что истинная польза государству и обществу может быть приносима на любом месте, как бы оно ни было скромно, лишь бы принятые на себя обязанности [исполнялись] самым совестным образом, что высшей наградой за труд является личное удовлетворение собой, что служебная карьера в массе случаев делается на русской государственной службе личным трудом, способностями и усилиями с гораздо большим успехом, чем протекционным способом — обо всем этом перед поступлением на службу как-то не думалось. Легенда о значении протекций так сильно, впрочем, вкоренилась в русское общественное мнение, что ее до сих пор очень часто многие, не близкие к бюрократическому миру круги, а в особенности неудачники по собственной ограниченности или настроенные оппозиционно к правительству считают за непреложную истину; отчасти распространению этой легенды способствовал действительно протекционный, но далеко не во всех случаях, способ замещения некоторых специальных должностей, например, губернаторов, при Дворе^1 и т. п. Часто при этом под протекцией ошибочно разумеются те деловые связи, которые завязываются уже на самой службе благодаря личным способностям, работе и вообще качествам ума и сердца. Все мои служебные наблюдения с первого до последнего года службы, как будет видно из моих воспоминаний, самым решительным образом опровергают рассказы о значении так называемой протекции, если говорить о правилах, а не об исключениях.

Итак, веруя, как все, в силу рекомендательных писем, я через бабушку получил приглашение явиться к товарищу министра внутренних дел А. Д. Оболенскому, которому говорил обо мне И. Н. Дурново. Не без волнения переступил я впервые в жизни порог приемной комнаты высокого бюрократа, сначала в собственном доме его на Морской улице^2, а затем уже в здании Министерства внутренних дел близ Александринского театра^3. Принят я был князем Оболенским очень просто и любезно, а не величественно, как это должно было бы быть по моим студенческим и литературным представлениям о бюрократах. Осведомившись, что я хотел бы работать по крестьянскому делу, но не желал бы попасть в новое Переселенческое управление, т. к. не могу расстаться с родными и друзьями, он заявил, что в таком случае надо причислиться к Земскому отделу. Меня изумило несколько, что Земский отдел ведает не делами земств^4, судя по его названию, а крестьянскими, но впоследствии я сам сильно раздражался, когда мои либеральные товарищи, избравшие свободные профессии, распускали обо мне слухи, что я добровольно посвятил себя делу удушения земств; я считал это с их стороны признаком крайнего невежества, так как городское и земское дело^5 находилось тогда в ведении Хозяйственного департамента^6, преобразованного впоследствии в Главное управление по делам местного хозяйства^7.

Когда я вышел от князя Оболенского, дежурный при нем чиновник Палтов, оказавшийся, к моему изумлению, тоже чрезвычайно любезным и внимательным человеком, научил меня, как надо написать и подать прошение «о причислении к Министерству внутренних дел с откомандированием для занятий в Земский отдел», и посоветовал мне в дальнейшем представляться начальству не в сюртуке, а во фраке, который и был мною срочно заказан в тот же день. Для представления документов и принесения служебной присяги я должен был явиться в Департамент общих дел^8, а в Земском отделе, по совету того же Палтова, побывать прежде всего у помощника управляющего этим отделом Б. Е. Иваницкого; это была первая фамилия, которую я услышал в стенах Министерства внутренних дел, и, по воле судьбы, вся моя дальнейшая служба, с небольшими перерывами, была в течение двадцати лет связана именно с этим первым моим знакомым по Земскому отделу. Принят я был им очень приветливо; хотя ему не было тогда еще сорока лет, но он уже был сед и лыс; очень подвижное, нервное и умное лицо его с блестящими через пенсне юношеским огнем глазами становилось особенно привлекательным, когда он улыбался. В дальнейших моих воспоминаниях мне часто придется говорить о Б. Е., его положительных и отрицательных служебных качествах, так как, повторяю, я проработал под его начальством, а в последние годы (на войне) и в качестве ближайшего его помощника почти всю мою служебную жизнь, даже после того, как он достиг предельного для бюрократа назначения членом Государственного совета^9. Здесь замечу только, что Б. Е. был общим любимцем молодежи Земского отдела, а в обществе пользовался славой весьма остроумного собеседника; это качество осталось у него до старости, но с годами приобретало характер все более и более злого, раздражительного, хотя порою и очень тонкого юмора. Когда я познакомился с Б. Е., мне рассказывали много случаев о жертвах его находчивости и остроумия. Остался в памяти такой случай: в каком-то обществе Б. Е. встретился с фатоватым офицером Конногвардейского полка^10; тоном провинциального простака он обратился к гвардейцу с вопросом: «В каком полку Вы изволите служить?» Тому уже самое незнание столичным жителем формы одного из наиболее блестящих полков показалось странно-обидным, и он недовольным, полу-обиженным тоном ответил: «В Конногвардейском». Второй вопрос в прежнем скромно-наивном тоне: «И хороший это полк?» окончательно взбесил офицера; бросив небрежно: «Да, один из лучших», он зашагал по гостиной, обдумывая план мести; наконец подошел в упор к Б. Е. и покровительственно осведомился: «А Вы где изволите служить?» Ответ: «В Земском отделе». «И что же, хороший это отдел?» — насмешливо продолжал офицер. «Нет, неважный», — скромно ответил Б. Е. Дальнейшего нападения после этого измыслить гвардейцу, конечно, не удалось. Подобных историй про Б. Е. рассказывалось множество, и это, при любви моей ко всему оригинальному и подходящему к границам скандала, не могло, конечно, не привлекать меня к нему. Б. Е. окончил два факультета: физико-математический и юридический; лет до тридцати был учителем физики, а, следовательно, бюрократическую карьеру начал сравнительно поздно^11. Педагогические наклонности он сохранил на всю жизнь и любил разъяснять иногда простейшие вопросы, чем впоследствии часто меня изводил, так как в такие моменты я чувствовал себя возвращенным на ненавистную мне по скуке школьную скамью; юрист же он был всегда слабоватый, вообще отвлеченной работы не любил, оживляясь больше всего при обсуждении различных, часто мелких технических подробностей. В данном отношении мы, следовательно, были полными контрастами, и, я думаю, что бывали периоды, в которые он меня должен был, как человек нервный, ненавидеть; о стычках наших на такой почве расскажу в своем месте.

В Департаменте общих дел — этом фактическом вершителе судеб нашей администрации — губернаторов и вице-губернаторов, куда я, как говорил уже, отправился для оформления моего причисления к министерству, я впервые встретил нелюбезный прием, даже не сухой бюрократический, каким я его себе рисовал теоретически по нашей литературе, а просто, выражаясь вульгарно, «хамский». Директором департамента был тогда В. Ф. Трепов, заместивший только что умершего от рака барона Гревеница^12, по прозванию «рыжий». Впоследствии в должности члена Государственного совета он прославился интригой против бывшего тогда премьером П. А. Столыпина, воспользовавшись законопроектом последнего о введении земства в Юго-Западном крае^13. Как многие еще помнят, покойный премьер придавал этому законопроекту значение «быть или не быть» ему у власти. Законопроект прошел через Думу, но встретил оппозицию в среде «правых» Государственного совета благодаря тому, что Трепов передавал слух о недовольстве Государя проектом закона^14. Столыпин прибег к роспуску законодательных палат на несколько дней и провел Юго-Западные земства в порядке верховного управления (ст[атья] 87 Осн[овных] законов^15) и добился устранения Т[репова] из числа присутствующих членов Государственного совета. Это была большая победа Столыпина, но она могла бы быть гораздо крупнее, если бы палаты не были распущены, а законопроект был бы вторично внесен в Думу и принят ею. Как тогда говорили, в таком случае Столыпина ожидали в Думе овации, роспуск же палат, как принципиально нежелательный с их точки зрения прецедент, повлек за собою демонстративный уход из председателей Думы, кажется, А. И. Гучкова и замену его М. В. Родзянко^16.

В. Ф. Трепова я никогда не видел раньше, по наружности его не знал; случаю угодно было, чтобы первое лицо в коридоре департамента, с которым я встретился, был именно Т[репов]; я, полагая, что каждый человек имеет право разговаривать просто с другим человеком, очень вежливо попросил Т[репова] сказать мне, когда можно быть принятым директором департамента; меня осмотрели презрительно сверху вниз и молча оставили в коридоре в изумленном состоянии. Должен сказать, что в петербургских канцеляриях это был со мною единственный, исключительный случай подобного «мимического» собеседования начальства с просителем, и наблюдать мне в этом роде обращение приходилось иногда только со стороны полиции провинциальнейших городов России, некоторых почтовых и мелких канцелярских чиновников. На приеме Т[репов] был со мною хотя уже и вежлив, но очень сух.

Попутно должен сказать, что вообще Департамент общих дел занимал в ведомстве внутренних дел какое-то особое положение: в нем были сосредоточены самые разнообразные, взаимно не связанные дела по общей администрации, которые не могли быть отнесены по роду их к компетенции какого-нибудь определенного департамента, а главное — велись кандидатские списки губернаторов и вице-губернаторов, шла предварительная переписка о награждении их и т. п. Это придавало департаменту вес, не отвечавший, однако, действительному деловому его качеству; в составе его были, конечно, тоже отдельные выдающиеся работники, например, заведовавший всей финансовой частью министерства вице-директор Шинкевич, позже С. Н. Палеолог, популярный теперь в Югославии руководитель делом устройства беженцев^17, и другие, но, в общем, состав этого департамента был значительно по качеству ниже тех центральных учреждений, которые имели определенную деловую область, например, Земский отдел, ведавший исключительно крестьянскими делами, Переселенческое управление и проч.

Фактическое подчинение губернаторов, по существу являвшихся или, по крайней мере, долженствовавших быть органом междуведомственным, представительством верховной власти на местах, то влияние, которое на их служебную судьбу оказывали сравнительно второстепенные агенты этого министерства, служившие в Департаменте общих дел, превращало местных представителей верховной власти в чиновников одного ведомства и ухудшало их личный состав. В последние годы был установлен порядок обсуждения кандидатуры на все вообще должности от 4-го класса, в том числе и губернаторские, в Совете министров^18, и ведение губернаторских формуляров перешло, кажется, к Канцелярии Совета^19; этим подчеркивалась междуведомственность должности губернатора, но, к сожалению, фактически Департамент общих дел продолжал до некоторой степени пользоваться прежним влиянием на назначение общей нашей администрации и прохождение ею службы.

Поэтому должность директора названного департамента считалась особо выгодной, переходной к высшим должностям бюрократической лестницы. После важничавшего В. Ф. Трепова на его место был назначен очень корректный и приветливый А. Д. Арбузов^20, под начальством которого мне пришлось некоторое время работать в Земском отделе, где он занимал должность помощника управляющего этим отделом; жизнерадостный, bon vivant[65], он не очень много времени уделял работе, но был любим за то, что никому не желал и не причинял зла.

В течение месяца я никак не мог представиться высшему своему начальству — управляющему Земским отделом Г. Г. Савичу; он принимал раз в неделю, и три раза подряд прием почему-то отменялся, а потому в течение месяца я не мог приступить к работе, так как от него зависело указать мне то делопроизводство (так в Земском отделе назывались отделения департамента, правами которого пользовался этот отдел), в котором я должен работать, и вообще оформить приказом мое назначение. В четвертую пятницу только я был, наконец, принят Савичем. Тогда это был еще очень молодой для занимаемого им места человек — лет 36, красивый, уже очень грузный, с одутловатыми щеками, налитыми кровью глазами и вообще с признаками, указывающими на склонность к апоплексии, от которой он и скончался скоропостижно лет через десять после нашего первого свидания. Принят я им был, уже наряженный во фрак, сухо, но вежливо; улыбнулся он только при расставании, когда я уже уходил, а потом снова вернулся для ответа на какой-то его дополнительный вопрос. Я через несколько часов от новых моих товарищей узнал причину улыбки начальства; дело в том, что я взял у портного фрак без примерки; оказалось, что он вшил фалды как-то вкось по бокам, почему сзади открывался вид на мои брюки, начиная от их пряжки. Кстати сказать, фрак я надевал изредка в балет и на редкие вечера, которые я посещал; поэтому я обошелся одним фраком в течение двадцати лет, продав его на базаре уже при большевиках. Мой фрак — показатель глупости модников: разновременно, сезона три-четыре, на протяжении 20 лет сохраняя один и тот же фрак, я бывал одет по последней моде; мне даже приходилось иногда выслушивать такие комплименты: «Ого, как Вы следите за модой: в Париже только что появились остроконечные обрезы, а Вы уже успели обзавестись новым фраком». Не правы ли те, кто утверждает, что моды — это ставка портных на глупость и суетность людей?! Особенно, конечно, женщин, ибо невозможно понять, почему одно и то же может идти и толстым, и худым, и брюнеткам, и блондинкам? Я без какого-то омерзения никогда не могу вспомнить об уродливых «турнюрах», которые были в моде в мое гимназическое время. Как будто бы не верх художественного вкуса одеваться индивидуально; так, как идет тебе именно, а не другим. Ну, как бы то ни было, а фрак мой в первоначальном его виде был уж чересчур «индивидуален», ибо вызвал улыбку даже занятого человека.

Покойный Г. Г. Савич был типичный чиновник: энергичный и умелый исполнитель велений начальства данного времени; поэтому он с одинаковой живостью проводил, прекрасно владея пером, указания и либерального по тому времени министра И. Л. Горемыкина — человека высоких умственных и нравственных качеств, и заместителя его, ретрограда и не подготовленного ни к какой деловой работе Сипягина^21. Но при этом в Савиче был живой, не стесняемый никакими формальностями, дух[66] деятеля, стремящегося найти наиболее знающий, способный и талантливый состав сотрудников. Вне всяких протекционных соображений, с горячим увлечением он выискивал при всяком удобном случае какого-нибудь провинциального работника, обращающего внимание своими знаниями, работой. Из описания мною состава Земского отдела видно будет, как высок качественно был тогда этот состав. Приведу пока только характерный случай с попыткой Г. Г., свидетелем которой был я сам, пригласить на службу политического ссыльного Кочаровского. В печати появилась его книга о крестьянской общине^22; кто автор книги, его социальное положение — нам не было известно; Савич пришел в восторг от этой книги и, со свойственной ему горячностью, дал распоряжение разыскать немедленно автора и предложить ему место делопроизводителя; после наведения справок оказалось, что Кочаровский — политически неблагонадежен; Савич не придал этому никакого значения и обратился к директору Департамента полиции^23 с просьбой официально засвидетельствовать благонадежность Кочаровского; бывший тогда директор [Департамента] полиции Зволянский^24, приятель Савича, долго доказывал ему, что он абсолютно не может исполнить его просьбу. «Как же, — говорил он чиновникам, — могу я выдать свидетельство о благонадежности человеку, который сослан в Якутскую область?», и называл Г. Г. сумасшедшим, но последний долго считал этот отказ со стороны Зволянского какой-то формальной придиркой и злился, так как без удостоверения о политической благонадежности зачисление на государственную службу было невозможно.

Систематической работе Савича и спокойной работе с ним его подчиненных очень много мешала его неуравновешенность, соединенная с каким-то самодурством в стиле старого московского купечества, усугублявшаяся к тому же склонностью его к спиртным напиткам. Вспыльчив он был до крайности. Часто из кабинета его раздавались неистовые крики его мощного голоса и долетали в приемную комнату совершенно нецензурные выражения. Особенно раздражался он на неисправность телефонных барышень, требуя немедленного ответа и соединения с просимым номером; настольный телефон прыгал в его руках, он, весь пунцовый, кричал: «Черт вас дери, да вы слушаете или нет!» и т. д., включительно до самых грубых ругательств. Раз он продолжал неистово ругаться, ничего не слушая и не слыша, когда телефон уже был соединен с квартирой Горемыкина; дежуривший чиновник, стоявший у стола С[авича], ясно расслышал в телефон спокойный, но на этот раз удивленный голос министра: «Георгий Георгиевич, что это с Вами такое?» Чиновнику потребовалось несколько минут, пока ему удалось разъяснить взбешенному С[авич]у, что министр уже его слушает. Главным преследованиям и угнетениям со стороны С[авича] подвергались ближайшие постоянные его сотрудники — два секретаря его: барон Н. Ю. Толь и В. Н. Полторацкий, прямо обожавшие Савича, в особенности первый из них, высокой доброты человек, старавшийся облегчить С[авичу] каждый его шаг, следивший за перепиской срочных бумаг в течение большей части ночи, любовно исправлявший их после переписки и вообще редко расстававшийся с С[авичем] не только на службе, но и в частной его жизни; никаких служебных выгод при этом добрый барон не домогался, он мог бы давно быть губернатором, но он благоговел перед умом С[авича] и сносил его вспыльчивый и грубый характер, зная, что он любим и ценим С[авичем], а для него С[авич] был высшим авторитетом.

Кроме секретарей больше и чаще всего доставалось заведовавшему переписной частью Готовцеву; последний в целях скорейшего получения вице-губернаторского места бросил место чиновника особых поручений при киевском генерал-губернаторе и взял для чего-то первое попавшееся скромное место в столице; в вице-губернаторы он так и не попал. Малейшая задержка в переписке какой-нибудь срочной бумаги вызывала нервное возбуждение Савича, что повторялось почти ежедневно, а в особо серьезных случаях он вызывал обоих секретарей и кричал: «Назначить Готовцева вице-губернатором, нет, губернатором, немедленно, только чтобы духу его не было больше в Отделе». В критические моменты Г[отовцев] имел обыкновение скрываться, и тогда за него погибал старик-курьер Поплавский, панически боявшийся Савича; другой старший курьер Катонский, по прозванию «Катон», высокого роста, с громадными усами, держал себя всегда с величественным достоинством и успокаивающе действовал даже на Савича; некоторые провинциальные чиновники, даже предводители дворянства^25 подавали ему руку. Я, впрочем, никогда не мог понять, почему существовал у нас предрассудок не здороваться с курьерами за руку; среди них были очень почтенные люди, знатоки министерского делопроизводства, искренно привязанные к учреждению, во всяком случае, головой выше стоявшие многих полуграмотных писарей, с которыми принято было здороваться нормальным образом, как со всеми чиновниками, а не одним кивком головы. Помню, как трус Поплавский однажды выбежал из кабинета С[авича] с бессмысленно устремленными вперед глазами и пробежал мимо меня, задев даже меня за плечо, повторяя два слова: «Романова просят, Романова просят»; мне с трудом удалось его остановить и убедить, что дальше бежать незачем. Отдельные доклады делопроизводителей тоже нередко сопровождались криками, но последние, за очень малым исключением, импонировали даже Савичу знанием своей отрасли дела, а потому бурные, громкие разговоры их в кабинете начальства имели скорее характер острого спора, чем разноса.

Помню раз, во время дежурства при С[авиче], вся приемная его, полная представляющихся лиц, в том числе несколько губернаторов и многочисленных просителей, мгновенно и панически опустела только под впечатлением долетевшего до нас издали разъяренного голоса С[авича]. Он впервые ввел дежурство молодых чиновников с высшим образованием для дачи справок и советов просителям и записи тех лиц, которые желают видеть его. Эта, на первый взгляд, мелкая мера имела серьезное значение для частных интересов, да и для репутации самого учреждения. Ранее, как во многих учреждениях и до последнего времени, дежурства несли так называемые неклассные «канцелярские» чиновники^26, люди и мало воспитанные, и совершенно необразованные; само собой разумеется, что никакого полезного совета, куда обратиться по данному делу, в каком порядке оно может быть разрешено и т. п., ожидать от такого «дежурного» чиновника нельзя; к этому добавляется обычная грубость мало воспитанного, но всегда желающего показать свое мнимое значение человека; не редки и случаи мелких взяток с их стороны, а между тем по ним масса публики составляла суждение о нравах и обычаях министерских канцелярий. Я знаю несколько случаев, когда совершенно почтенных, безупречных деятелей подводили именно такие безответственные мелкие агенты, письмоводители, журналисты^27 и т. п. Например, один судебный следователь^28 прослыл среди еврейского населения взяточником, и против него было возбуждено даже судебное преследование только потому, что письмоводитель его, зная заранее, какое дело по признакам его должно быть прекращено, уговаривал подследственное лицо дать следователю через него взятку; дело, конечно, прекращалось, и легенда о взяточни[че]стве следователя укреплялась. Помню также, как в одном, мало, в общем, почтенном учреждении один канцелярист систематически брал взятки за проведение орденов различным агентам этого учреждения, зная наперед, какие наградные представления предположено уже одобрить начальством. Однажды в Департаменте общих дел я наткнулся на такую сцену: директор какого-то частного банка с очень плохим знанием русского языка доказывал в весьма почтительной форме право какого-то служащего банка на получение какого-то сословного звания, говорил, что представление об этом давно сделано и обещание удовлетворить его было дано уже, почему ему хотелось бы узнать только, в каком положении его дело сейчас. На все просьбы и доводы директора банка дежурный канцелярист, несомненно, ничего не знавший и не понимавший в деле, необыкновенно важным и покровительственным тоном повторял: «Могу сказать, к сожалению, одно, что Ваша просьба совершенно невыполнима». Очевидно, мелкому чиновнику доставляло искреннее удовольствие разыгрывать роль какой-то власти перед директором банка, хотя бы ценой лжи, ибо пойти просто в соответственное отделение и навести там по делу справку было бы, конечно, признаком, что чиновники — только мелкая сошка в департаменте. Поляк сокрушенно, но не без изумления, выходил уже из здания Министерства, когда я, слышавший весь его разговор, остановил его и объяснил ему, какое значение имеют слова канцеляриста, и указал ему, в какое отделение департамента ему надо обратиться. Он был еще более изумлен моим советом, благодарил и несколько раз повторял: «А я думал, что от того пана зависит все мое дело». Подобную же сцену пришлось мне наблюдать раз и в Земском отделе после того, как у нас были введены дежурства для публики классных чинов. Я на полчаса почему-то опоздал на свое дежурство и, входя в первую приемную комнату, услышал еще издали знакомую фразу дежурившего канцеляриста (эти суточные дежурства предназначались исключительно для приема почтово-телеграфной корреспонденции): «К сожалению, подобные ходатайства никогда не удовлетворяются». Я поспешил подойти к просительнице-даме, к которой относилась эта фраза, и через несколько минут ее простейшая просьба была удовлетворена, а канцелярист был разнесен мною за вмешательство не в свое дело.

Я остановился несколько подробно на этой служебной мелочи потому, что от провинциальных оппозиционных адвокатов мне иногда приходилось выслушивать насмешливые рассказы, что для ускорения дела в Сенате^29 им приходилось «смазывать»; взятки давались канцеляристам, а адвокаты верили или делали вид, что верят, будто бы мзда принималась обер-секретарями^30 и чуть ли не самими сенаторами^31.

В бюрократической машине не должно быть мелочей; в ней каждый винтик должен быть чист и исправен. Савич это понимал и придавал этому большое значение.

Я сидел в дежурной комнате, всегда с интересом беседуя с приехавшими с разных концов России администраторами, помещиками, волостными старшинами, инородцами и т. п. Прием начинался в час дня, а было уже три часа, и Савич все не появлялся; большинство, как бывает на всех вообще приемах, томилось, зевало, ходило взад и вперед по комнате; земские начальники^32 расспрашивали меня, каков С[авич]: любезен ли, не зол ли и т. д.; многие ведь вызывались для объяснений по службе; губернаторы злились, что им приходится ожидать, но уходить не решались, так как уже все равно потеряли много времени. Вдруг на лестнице и в вестибюле послышалось какое-то оживление, пробежал через переднюю со всегда испуганными глазами курьер Поплавский, на ходу прошептал: «Управляющий приехал», и открыл двери в его кабинет, но в это самое время с лестницы донесся неистовый крик: «Безобразие, хам, понятия нет о дисциплине, вон отсюда» и т. д.; в приемной все испуганно переглянулись, некоторые обратились ко мне с вопросами: «Что это, кто это?» Я отвечал, конечно, что это приехал, мол, Савич, которого все так долго ожидали. Оказалось, что С[авич] по дороге в Министерство по неосторожности извозчика упал, и колесо переехало ему ногу; это привело его уже само по себе в раздраженное состояние. Он вообще никогда не ездил на извозчиках спокойно; по живости его характера ему всегда казалось, что его везут слишком медленно, что он зря теряет деловое время; случалось, что во время поездки на дачу к министру он по дороге менял по три извозчика, а раз, когда околоточный^33 остановил почему-то его извозчика, он в бешенстве выскочил из пролетки и набросился на испуганного полицейского. «Я еду к министру, — говорил он, ударяя его пальцем по носу, — у меня срочные дела, — снова удар пальцем по носу, — а ты смеешь меня задерживать». Околоточный так растерялся от этого бурного натиска, что ему и в голову не могло прийти составить протокол об оскорблении его при исполнении служебных обязанностей. Поднимаясь по лестнице после падения с извозчика, С[авич] увидел на диване жандарма, принесшего ему какой-то пакет от директора Департамента полиции; жандарм развалился на диване так, что почти лежал на нем; Савича он не узнал, а может быть и совсем не знал. Боль в ноге, поврежденной колесом, а может быть, отчасти, и раздражение на Департамент полиции за отказ признать благонадежным политического ссыльного, обратили весь гнев С[авича] на несчастного жандарма. Через приемную С[авич] прошел весь пунцовый, хромая, с налитыми кровью глазами. Просители и представлявшиеся как-то замерли, пошептались друг с другом и тихонечко начали расходиться; когда я вышел из кабинета С[авича], чтобы по очереди, которую он сам устанавливал, пригласить к нему ожидавших его лиц, осталось всего три-четыре человека. «Ну, и черт с ними», — сказал мне С[авич], когда узнал, что все разошлись; он понимал, конечно, причину опустения приемной и в глубине души чувствовал себя, без сомнения, смущенным.

Мне, избалованному добрыми отношениями в семье и среди друзей, любившему личную свободу и бывшему с гимназической скамьи, ввиду легких успехов в «науках», преувеличенно высокого о себе мнения, с болезненно развитым, избалованным дешевыми успехами самолюбием, казалось совершенно невозможным, чтобы на меня кто-нибудь мог кричать. И действительно, как в первые же дни моей пансионской жизни я не допускал мысли, что я подвергнусь обычным в отношении новичков издевательствам и не подвергся таковым, так и на службе я ни разу не услышал при разговоре со мною повышенного голоса вспыльчивого С[авича]; он, видимо, чувствовал, что я не допущу такого тона со мною; впрочем, надо сказать, что к молодежи он относился очень ровно и хорошо, и случаи крика на молодых чиновников были исключениями; кара провинившихся обыкновенно осуществлялась через их непосредственное начальство — делопроизводителей. Например, С[авич] страшно обозлился на добрейшего немца барона Фиркса, когда тот, будучи дежурным, подал ему список лиц, желающих видеть С[авича], в котором «член присутствия» было по рассеянности написано через ять; Фиркса Савич спросил только зловещим шепотом: «Что это такое?», указывая на слово «член», а делопроизводителю наговорил неприятностей и запретил представлять когда-либо Ф[иркса] на штатную должность, почему последний года два просидел причисленным к отделу без жалованья; затем был назначен на скучнейшее дело — по рассмотрению приговоров сельских обществ о ссылке порочных членов и различных ходатайств ссыльнопоселенцев; пробыв более года на такой переписке, он впал в тоску. «Поше мой, — говорил он часто мне со своим милым немецким акцентом, — все ссыльные, да ссыльные, это невосмошно». Он начал посещать, сам будучи лютеранином, петербургского митрополита Антония, вел с ним большие беседы, а потом вдруг очутился в роли санитара в Швейцарии в какой-то иезуитской больнице.

Хотя на меня С[авич] никогда не повышал голоса, а в случае недовольства мною только краснел и переходил в задыхающийся шепот, столкновение мое с ним, по свойствам моего, тоже взбалмошного, характера, было неизбежно. С[авич] имел наклонность к тому, что называется «важничаньем»; например, выходя по окончании службы в приемную, он на ходу, как-то вбок протягивал дежурному чиновнику руку, не глядя на него, и быстро говорил: «До свиданья-с»; пожимать руку начальства приходилось, часто видя уже только его спину. Я, взявший за свой идеал бюрократа холодный корректный тип Каренина, в душе оставался склонным к дебошам студентом; манера прощаться со мною С[авича] обозлила меня, и я придумал мстительный план, как выйти из не нравившегося мне положения: после шести часов вечера я уходил в дальний угол приемной комнаты и стоял там до выхода С[авича] из кабинета; он, зная, что дежурный чиновник сидит за столом против дверей его кабинета, быстро выходил и сейчас же протягивал руку для прощания, я же медленно шел к руке начальства через всю комнату; протянутая рука висела в воздухе, лицо С[авича] делалось пунцовым и злым. Это было глупо с моей стороны, я не понимал тогда, что никакого умысла у торопящегося домой С[авича] задеть самолюбие молодого чиновника нет, но я получал от подобных выходок большое удовольствие: «На, мол, смотри и убеждайся, что свобода моя дороже всяких успехов у начальства». Когда я входил в кабинет к С[авичу], я часто держал руку в кармане; он молча упорно на нее смотрел, а я делал вид, что ничего не замечаю. Иногда, когда ему надоедало почему-то долго видеть меня у себя в кабинете, он шептал: «Голубчик, быть может, Вы могли бы ходить несколько скорее»; я говорил почтительно: «Слушаюсь» и двигался чрезвычайно медленно. Должен сказать, что к нарушению дисциплины, в сущности, подавал нам пример сам С[авич], не говоря уже о его часто нецензурных выражениях и криках при посторонней публике, он, если не любил какого-нибудь начальника, открыто игнорировал его и даже ругал последними словами при своих подчиненных, даже при курьерах. Один товарищ министра, которого С[авич] терпеть не мог, прислал как-то раз к С[авичу] курьера за перепиской по какому-то делу; С[авич] писал срочную бумагу, обозлился, что его оторвали от хода его мыслей и крикнул: «Скажи ему, чтобы убирался к…», последовало площадное ругательство.

При свойстве наших характеров, повторяю, отношение ко мне С[авича] должно было перейти в раздраженную вражду, и это именно обстоятельство заставило меня через несколько лет уйти из любимого мною учреждения. Но, несмотря на описанные мною черты характера С[авича], а, может быть, отчасти и благодаря им, я никакой злобы не питал к нему, наоборот, любил его, как тип человека нешаблонного, незаурядного, чрезвычайно живого и, главное, вполне русского, т. е. удовлетворявшего главным и важнейшим, в мое идеале и представлении, чертам интересных и нужных людей.

Свойства живой души С[авича] особенно ярко сказались в той товарищеской сплоченности Земского отдела, которую С[авич] считал обязательной для учреждения. Я помню, как он искренно был изумлен и рассержен, когда один чиновник обнаружил незнание имени и отчества какого-то совершенно недавно причисленного к отделу молодого человека: «Не знать, как зовут вашего товарища по службе, это — стыдно», — говорил С[авич]. Сам правовед^34, он никогда не проявлял никаких признаков предпочтения «своих» чужим: лицеистам^35, универсантам и т. п.; все сотрудники Земского отдела были в его глазах одной семьей, которая пополнялась по признакам главным образом делового, а не личного свойства.

За такие качества Савича хотя часто и бранили после вспышек его, но в душе любили все служащие отдела.

Когда я представился С[авичу], он мне сказал, что я назначаюсь в 3-е делопроизводство^36; я понятия не имел, хорошо это или плохо; веря в значение протекций, я решил, что не худо будет на всякий случай напомнить С[авичу], что я направлен к нему князем Оболенским; он спокойно на это ответил: «Я об этом знаю», и подтвердил, чтобы я отправился представиться заведующему 3-м делопроизводством С. В. Корвин-Круковскому. Всех делопроизводств в Отделе тогда было, кажется, шестнадцать^37; размещались служащие в двух этажах очень тесно. Каждое делопроизводство имело большей частью только по одной комнате, в которой начальник отделения — делопроизводитель работал вместе со всем персоналом отделения. Поэтому я сразу же познакомился со всеми моими будущими сослуживцами по 3-му делопроизводству. Корвин, впоследствии начальник Управления по делам о воинской повинности^38, скончавшийся теперь во время разных эвакуаций в Кисловодске от сыпного тифа^39, был очень хорошо воспитанный лицеист, но тоже весьма нервный человек, почему у него часто были стычки с С[авичем]. Первая фраза, которую я от него услышал после обычных приветствий, меня слегка изумила в устах лицеиста — этого идеального со времен Пушкина олицетворения корпоративной товарищеской спайки: «Очень рад, — сказал он, слегка картавя по обычаю всех лицеистов, — что получаю сотрудника-универсанта: Вам, по крайней мере, не надо будет у нас переучиваться», и при этом нервный взгляд на некоторые дальние столы, за которыми помещалось несколько таких же юных, как я, чиновников. Ближе познакомившись с ними, я узнал, что дело было вовсе не в их образовательном цензе, а просто в том, что они ни к какой служебной карьере не стремились, мечтали хозяйничать в своих имениях, службой не интересовались и, так сказать, отбывали временную повинность — посидеть в министерстве первые годы по окончании [Александровского] лицея; лицеисты ведь причислялись к тому или иному ведомству сразу же по окончании курса, так сказать механически, а нуждающиеся в средствах получали даже какое-то ежемесячное пособие впредь до назначения на штатное место. Особой ненавистью к канцелярским делам отличался среди моих новых коллег милейший и добродушнейший барон Врангель, года через два получивший место земского начальника в своем уезде. Ничто его так не смущало, а нас не веселило, как появление на его столе какого-нибудь толстого дела с надписью Корвина: «Прошу разобрать и переговорить со мной». Шутя, мы иногда в отсутствие барона В[рангеля] раскладывали на его столе кипу разных старых дел; он с обычным опозданием являлся на службу, с ужасом смотрел на свой стол, начинал перелистывать дела, сокрушенно качал головой и незаметно-тихо исчезал дня на два-три «по болезни» в расчете, что громоздкие дела будут разобраны в его отсутствие кем-нибудь другим. Понятно, что Корвин, заваленный работой, был рад всякой лишней рабочей силе в его делопроизводстве, а потому приветствовал мое появление. Хотя К[орвин] был, как я говорил, человек нервный и раздражительный, у нас вскоре установились прекрасные служебные отношения. Молодежь его боялась и уважала, т. е. при появлении его прекращала разговоры и не нарушала вообще тишины в комнате, чтобы не мешать ему заниматься. Называли мы его за глаза «наставником»; «Тише, наставник идет», — кричал кто-нибудь из причисленных; вспоминалась гимназия, становилось безотчетно весело, но новый «наставник» и «новая» гимназия куда были живее, интереснее старой.

На посторонние темы он редко беседовал с нами; во время работы часто злился, что-то шептал про себя, иногда опрокидывал чернильницу и тогда вдруг раздраженно выкрикивал: «Он-таки дождется, что я его выгоню со службы»; «он» — это был земский начальник, переписку о провинностях которого изучал К[орвин] и заливал чернилом.

У К[орвина] было три помощника: один назывался «старший» (столоначальник) и два младших; причисленные были распределены между ними в качестве их помощников. Со всеми тремя я вскоре быстро сошелся и до конца жизни сохранил дружеские отношения, какие только возникают в молодости. Старший — юрист Петербургского университета В. Ф. Добрынин с характерным английского типа крупным бритым лицом, высокого роста, изящно всегда одетый, был человек очень хорошо образованный, начитанный, незаурядно от природы умный, но неспособный ни к какой планомерной долгой работе; большие личные средства и любовь к широкой холостой жизни в столице отвлекали его постепенно от скромной чиновничьей работы, и лет через десять-двенадцать он бросил государственную службу, заняв обычные для богатых людей места в различных «правлениях» частных обществ. Но тогда, в молодые годы, он еще хорошо работал, следил за юридической литературой и явился для меня первым учителем на службе. Мы много провели с ним вместе веселых вечеров; какие-то черты Дориана Грея делали его в моих глазах очень привлекательным, особенно за бутылкой вина с длинными остроумными беседами о женщине, главным образом. Он, тоже спасаясь от большевиков, заболел манией преследования и скончался в Новороссийске в вагоне.

Младшие помощники были Н. Н. Принц и юрист Московского университета Н. И. Воробьев. Если бы Н. Н. был современником Л. Толстого при творении им «Анны Карениной», то я был бы убежден, что многие черты Стивы Облонского он списал с «Принцика», как называли мы его. Отличительной чертой этого милого моего друга была бесконечная доброта и добродушие, желание каждому чем-нибудь помочь, развеселить; он с первых же дней нашего знакомства вручил мне тетрадку, собственноручно им составленную, с образцами различной деловой переписки. Видя изумление на моем лице и предугадывая вопрос: «Разве все надо писать одинаково, по шаблону, а нельзя по-своему?», он, ласково улыбаясь, предупредил меня: «Видите ли, в служебной переписке имеются издавна установленные формы по, так сказать, мелким текущим делам: например, вы читаете резолюцию делопроизводителя „о. б. п.“, т. е. „оставить без последствий“, находите у меня в моей тетради образец „о. б. п.“; затем „на расп. губ.“ — губернатору на распоряжение и т. д., и т. д.; таких образцов здесь до сотни; привыкните к ним и будете в час в десять раз больше давать, чем при измышлении своих форм из головы; большие деловые бумаги, разные представления в Советы, рапорты в Сенат и т. п. — там, конечно, придется писать по-своему, но до этого Вы еще не скоро дойдете». Этот первый урок канцелярщины, так охотно и доброжелательно преподанный, сыграл большую роль в первых шагах моей службы. Как во всяком деле, так и в канцелярской работе, вовремя изученная техника его значительно облегчает работу, увеличивает производительность труда. Недаром ведь наши современники — сапожники из бывших офицеров и чиновников^40 — абсолютно не в силах конкурировать в смысле быстроты производства с профессионалами: у них больше вкуса, изобретательности, добросовестности — чего хотите, по сравнению с простыми мастерами, но главного — школы, того навыка, который с юных лет дается практикой, знанием дела с азов, умением во всех мелочах, включительно до того, как разместить под рукой наиболее удобно материал и инструменты, каждый гвоздик, чтобы не потерять лишней секунды, вот этого дилетанту никогда не достигнуть. И в мелкой «текущей» работе чиновника технический навык и шаблон — громадный плюс: ненастоящий чиновник часто небольшое деловое письмецо сочиняет и мусолит в течение времени, за которое настоящий чиновник написал бы таких писем десяток.

В обществе распространен взгляд на наш канцелярский стиль как на нечто в лучшем случае смешное. Это неверно. Предрассудок этот относится к далеким дореформенным временам. Язык наших канцелярий отличается строгой грамотностью, сжатостью и, главное, точностью. Его единственный недостаток в первые годы моей службы заключался в крайней обычно сухости, но на моих глазах язык этот во многих ведомствах эволюционировал в чисто литературный живой язык, сохранив притом основное свое качество — точность. Смешного «канцелярского стиля» я не застал, но слышал о нем от одного дореформенного чиновника: его юмористическая сторона заключалась в крайне почтительном отношении подчиненных к начальству и начальников во взаимных отношениях между собою; например, докладчик писал, должен был писать, всегда сомневаясь в своих силах разобраться в деле, даже правильно изложить его сущность, в таком роде: «Сущность дела едва ли не сводится к следующему», но Боже упаси сказать просто, что «дело заключается в следующем»; это было бы нескромно, невежливо по отношению к более осведомленной высшей власти. Начальство к начальству никогда не обращалось с возражениями; надо было всегда похвалить предложенную меру, указать на ее положительные стороны, а затем уже высказать соображения о совершенной ее негодности. В таком духе в мое время писало часто только Министерство финансов, весьма одобряя предложенные меры и кончая отказом в деньгах на их осуществление. Кроме того, некоторые архаические приемы переписки сохранялись еще в канцеляриях самого затхлого Министерства, если не считать его Юрисконсультской части^41, а именно юстиции: там в каждом отделении имелся какой-то редактор, который исправлял и без того бесконечно в многочисленных инстанциях вылизанные бумажки^42.

Итак, добрейший «Принцик» научил меня элементарным началам канцелярской премудрости. Через несколько недель, когда мы уже окончательно подружились, он притащил на службу какой-то невероятно поношенный, рыжий, а ранее, видимо, бывший черным кожаный портфель. «Поноси его первый год службы, — сказал он мне, — это первый портфель… такого-то, — и мне была названа фамилия одного важного придворного старца, — он приносит счастье». Я как тетрадь с образцами бумажек, так и портфель, хотя он был и менее интересен, [чем] тетрадки, принял с благодарностью.

П[ринц] был такой человек, с которым нельзя было не сблизиться быстро; уж слишком он подкупал своей добротой, а кроме того, и был очень стилен. Он любил острить, но остроты его — «bons mots»[67] были без перца, слишком мягки и добры в стиле маркизов 18 века. Вне службы в холостой компании веселился от души, раскатываясь заразительным смехом, каким умеют смеяться только толстяки, при всяком удобном случае. Он не был женат, но жил всегда в семейной обстановке у своей горячо любимой тетки Е. П. [фон] К[ауфман], матери одного из министров времен 2-й Государственной думы^43; эта стильная красивая старуха напоминала мне своими строгими, но приветливыми чертами лица мою бабушку. Поэтому, хотя я и не любил вообще в холостой период моей жизни бывать в семейных домах, сравнительно часто навещал Е. П., иногда до поздней ночи просиживал за карточным столом, сам, по обыкновению, никогда не участвуя в игре, но получая большое удовольствие и отдых от наблюдения милой старосветской компании игроков, в которой, кроме хозяйки дома и «Принцика», принимала неизменное участие институтская подруга ее — старушка, сохранившая все манеры институтки, и какой-нибудь престарелый генерал — член Государственного совета и т. п. «Принцик» жизнерадостно выкрикивал: «Шесть бубенций», «малый в пикенциях» и разные другие прибаутки; старушка-институтка никогда не пропускала таких возгласов без упрека: «Коля, где Вы получили воспитание?» Ответ был всегда: «В Училище правоведения»; хотя это давным-давно было известно вопрошающей, но каждый раз она с чувством произносила: «Не делает это чести вашему училищу». Старичок от времен крепостного права, лакей Карп бесшумно подавал чай, иногда вставляя в общий разговор какое-нибудь замечание, вполне гармонируя своей манерой и держать себя, и говорить с доброй патриархальной компанией винтеров. Как-то раз у генерала Р. зазвонили в кармане часы с боем, заводившиеся им, чтобы напоминать о времени отъезда в какое-то заседание; напротив квартиры К. был трактир, который на свободе любил посещать Карп; услышав звонок и думая, что это звонят в трактире, он испуганно на всю комнату с большим чувством прошептал: «Боже мой, никак трактир уже закрывают».

Вот такие милые, с добрым юмором сцены, по контрасту с моей холостой жизнью, доставляли мне минуты тихого, хорошего отдыха. Мир в семье К[ауфман] был нарушен назначением сына Е. П.44 министром как раз во время усилившихся террористических актов; появились на лестнице дома охранники, иногда не разрешавшие министру выходить из дома; он в таких случаях удирал и от охранников, и от волнующейся матери черным ходом через кухню. А после — война^45, революция разрушили совсем счастье этой хорошей русской семьи; дорогой добрый друг мой Н. Н., по-видимому, погиб; сын К[ауфмана] — молодой офицер был убит на войне^46; вся семья распалась, и старый лакей Карп умер, слава Богу, до революции.

Так как у П[ринца] было в Петербурге множество родственников и знакомых, он всегда торопился в праздничные дни из одного дома в другой, а если попадал в нашу холостую компанию — в какой-нибудь ресторан, то всегда вынимал часы и быстро говорил: «Имею свободных только десять минут; рюмочку водки и бутерброд, а затем должен ехать»; но стоило задать ему какой-нибудь вопрос из области бюрократических или придворных слухов, как о десяти минутах забывалось, начинались его рассказы, споры, и покидал он нас «далеко за полночь», иногда под утро. Вследствие родственных связей с высшим бюрократическим миром (его два кузена были министрами^47), которые, кстати сказать, П[ринц] не эксплуатировал для личных целей, довольствуясь скромной карьерой (впоследствии по Государств[енному] контролю^48), у него действительно всегда были в запасе разные слухи о том, что такой-то уходит, а такой-то на его место и т. п., причем слух действительно осуществлялся когда-нибудь — через год, два и более, и Н. Н., радостно улыбаясь в таких случаях, с каким-то особенно хитрым выражением лица говорил: «А я что предсказывал еще такого-то числа, помните, в таком-то ресторане», и чувствовал себя победителем. Во время Японской войны П[ринц] в особенности живо реагировал на всякие слухи, и, не говоря прямо, но какими-то весьма туманными и отдаленными намеками предрекал «конституцию»; шепотом, с блеском в глазах, он каждому конфиденциально передавал при каждом удобном случае: «Готовится нечто весьма важное; вот ты увидишь, узнаешь в свое время». Когда это важное свершилось, он ликующе напоминал опять: «А я что говорил!»

Другой младший помощник Корвина — Н. И. Воробьев не был так колоритен, как Д[обрынин] и П[ринц], но нас сблизила с ним любовь к музыке; у него в его холостой квартире устраивались трио и квартеты при участии любителей-сослуживцев и профессиональных музыкантов Императорского оперного^49 и придворного оркестра^50; сам хозяин играл на скрипке. Необыкновенно талантлив был постоянный пианист этих вечеров — чиновник нашего отдела С. П. Киприянов; он часто с листа читал трио Аренского, Чайковского и т. п., давая мощный полный удар, следя за инструментами, поправляя их, так сказать, дирижируя. Но, увы, обычная русская невыдержанность и халатность не дали развиться его большому таланту; он бросил службу и уехал в Лейпциг, в консерваторию^51, кстати сказать, — так же неожиданно и внезапно, как поступил в Земский отдел. У нас в отделе он появился следующим оригинальным способом: явился на прием к Савичу и заявил, что желает причислиться к Земскому отделу. На вопрос, кто может его рекомендовать, отвечал: «Никто», а на вопрос о причинах желания служить в отделе объяснил, что его отец, служащий в ссудной сберегательной кассе, переехал на казенную квартиру на Фонтанке против Министерства внутренних дел, почему ему будет близко ходить сюда на службу. С[авич] рассмеялся и, угадывая в К[иприянове] способного человека, зачислил его в отдел. В один прекрасный день мы с изумлением узнали вдруг, что К[иприянов] уже в Лейпциге, а думали, что он просто по болезни не посещает службы несколько дней. Вернулся К[иприянов] из Лейпцига года через два — у него не хватало денег на окончание консерватории; он сделал там большие успехи и занял какое-то скромное место в одном из музеев. Будь он еврей — мы бы его слушали, без сомнения, на концертной эстраде.

Н. И. Воробьев был очень исправный и усердный чиновник, но тяготел к жизни в своем имении на юге России, а за время Японской войны, где он добровольно работал в Красном Кресте^52, увлекся этнографией, собрал, возвращаясь в Россию, в Сиаме и других восточных странах коллекцию музыкальных инструментов и государственную службу бросил, посвятив себя всецело хозяйству в родных краях, после трагической гибели его брата-минералога при падении во время научной экскурсии на Эльбрус.

Таков был маленький кружок моих товарищей по службе в одной из ячеек Земского отдела — в 3-м делопроизводстве.

К предметам ведения этого делопроизводства относились дела ответственности должностных лиц всех крестьянских учреждений, т. е. работа была исключительно юридического свойства. Но, несмотря на уверенность моего начальника, что мне не надо будет переучиваться, мне именно пришлось изучать почти совершенно неизвестное мне крестьянское законодательство, вначале, конечно, преимущественно Положения о земских и крестьянских начальниках^53, а затем и вообще положения и различные узаконения о крестьянах. Настольной книгой для всех деятелей-юристов по крестьянскому делу являются комментированные И. Л. Горемыкиным толстые книги этих узаконений; это ценное издание ежегодно пополнялось новыми узаконениями и сенатской практикой, причем работа эта производилась уже членами Земского отдела^54.

В первые месяцы службы приходилось, изучив «шаблоны», исполнять массу мелкой текущей переписки по резолюциям делопроизводителя; я не успевал ее закончить за шесть часов сидения в отделе и работал часто еще дома по вечерам. За каждой мелкой бумажкой скрывается личный, иногда большой интерес просителя; только усвоив себе правило, что мелочей на службе нет, а все требует одинакового внимания и заботливости, интересна или нет работа для самого исполнителя, можно достигнуть настоящей добросовестности в чиновничьем деле; так понимало работу большинство моих сослуживцев; за вечерние занятия на дому нам никогда не платили, они были совершенно добровольны.

Однако, занимаясь мелкими делами, я вскоре понял, что ждать поручения мне какой-либо более сложной работы по инициативе самого начальства не приходится: в канцеляриях более старые чиновники так всегда рады, что могут освободиться от массовой мелочи, что им и в голову обычно не приходит заняться дальнейшим обучением «причисленного» уже хотя бы потому, что на это надо тратить много времени. Между тем, для общей постановки дела, в целях своевременной подготовки своих заместителей, обучение молодежи нельзя не признавать одной из серьезных задач всякого начальства. Я в своей чиновничьей деятельности всегда впоследствии обращал внимание на эту сторону работы и заботился не только о настоящем, но и о будущем, готовя себе заместителей в делопроизводстве. Так же поступали и многие другие начальники отделений, понимавшие значение преемственности работы в чисто техническом ее значении.

При первых же шагах моей службы приходилось завоевывать самому право на работу совершенно так же, как в адвокатуре завоевывается практика. Надо было самому добиться поручения какого-нибудь более крупного дела, чтобы удачным исполнением его обратить на себя внимание и получить право в дальнейшем на более сравнительно ответственную работу. Те, кто игнорировал это условие службы, безнадежно обычно оставались причисленными к министерству, не получая штатного места, или переводились в провинцию. В описываемое время при Земском отделе состояло уже свыше двадцати причисленных; в год максимально открывалось три-четыре вакансии, и вот, по моим расчетам, мне приходилось кандидатствовать четыре-пять лет — срок, который мне не позволяли мои материальные средства (я получал от отца в месяц 50 руб[лей] и имел бесплатную квартиру в семье Ковалевских — в Академии художеств, куда я переехал через несколько месяцев после поступления моего на службу). Итак, я решил завоевывать себе деловую практику: испросил разрешение делопроизводителя знакомиться со входящими бумагами делопроизводства, выбрал сам себе раз одно сложное, но не спешное дело, требовавшее направления в Сенат, изучил подробно его правовую сторону и приступил к составлению рапорта Сенату от имени министра. Как со стороны простым кажется канцелярский труд и как он сложен в действительности, в особенности для новичка, да еще получившего образование не по национальной, а общеевропейской программе! До сих пор помню, какие муки я приял с составлением первого в жизни рапорта по делу каких-то крестьян Червяковых: и свидетели, и ответчики, и истцы, и владелец имения — все оказались с одной фамилией «Червяковы»; вся деревня от крепостного еще права носила фамилию помещика. При изложении дела это меня страшно сбивало. Не мог я также долго освоиться с писанием «я» от имени министра: все хотелось говорить от имени какого-то третьего лица; привычки писать под псевдонимом «Министр такой-то», что я потом проделывал всю жизнь, тогда у меня еще не могло быть, конечно. Тем не менее самое главное — юридическое обоснование и заключение рапорта были сделаны мною правильно. Поэтому Корвин, прочтя эту мою первую ответственную работу, очень приветствовал меня, а затем, к величайшему моему изумлению, взяв красный карандаш, перечеркнул большую часть рапорта и добавил, улыбаясь: «Не смущайтесь, пожалуйста, вы будете, несомненно, писать прекрасно; требуется только опыт; вы разобрались в деле совершенно правильно». Когда я прочел написанный К[орвиным] рапорт по тому же делу, я не мог не признать, что по логичности, доказательности и систематичности он отличался от моей работы, как небо от земли; написано было то же самое, решение проектировалось мое, но форма была иная, обеспечивающая успех дела в Сенате. С этого момента началось, уже при инициативе самого начальства, расширение круга поручаемых мне дел. Я уже почувствовал себя каким-то винтиком в министерской машине. Возможность полезного влияния даже на маленьком весьма месте я узнал особенно тогда, когда мне удалось помочь пересмотру дела одного земского начальника, который был предназначен к увольнению. Переписка об ответственности земских начальников всегда изобиловала всевозможными курьезами, в особенности в области применения ими знаменитой тогда 61-й ст[атьи] Положения о земских начальниках, дававшей им право ареста и штрафа в административном порядке^55: то какой-нибудь земский [начальник] штрафовал крестьян за то, что не свернули со своими возами с дороги перед его экипажем, то за то, что отказывались приобрести барабан для порки виновных по приговорам волостного правления под звуки этого инструмента и т. д. Земские начальники, как известно, не пользовались популярностью; институт их был введен императором Александром III вопреки мнению подавляющего большинства членов Государственного совета^56; также меньшинством Совета принимались всегда и дальнейшие представления министра внутренних дел о распространении Положения о земских начальниках на другие части России. Молодой царь ранее был, очевидно, тоже против этого института, т[ак] к[ак] в различных своих резолюциях на всеподданнейших докладах губернаторов о пользе земских начальников писал: «Теперь и я такого мнения»57, а в случае нападок на это учреждение: «Все это — газетная ерунда» и т. д.58 К нам в делопроизводство поступали копии всех всеподданнейших докладов для исполнения согласно высочайшим отметкам. В Юго-Западном крае удалось избежать введения земских начальников благодаря необыкновенно смелому и энергичному сопротивлению киевского генерал-губернатора Драгомирова; его всеподданнейший доклад произвел на меня громадное впечатление: в ярких красках он рисовал культурную отсталость Киевской, Подольской и Волынской губ[ерний] по сравнению с соседними земскими губерниями; нет хороших дорог, нет достаточного числа школ, больниц, полиция плоха; богатейший край прозябает; над всеми правительственными мерами носится призрак мятежа то польского, то малорусского; если бы этот призрак и превратился когда-либо в действительность, то двумя батареями его можно моментально уничтожить; и вот, при таких условиях, вместо культурных мер нам предлагают то, в чем у нас и так нет недостатка — новых начальников. Драгомиров просил царя избавить край от этих начальников и дать деньги на школы^59. Государь положил очень милостивую резолюцию на этом докладе: «Благодарю генерала Драгомирова за правдивый и честный доклад»; министру финансов было приказано надписью на том же докладе немедленно отпустить сравнительно крупную сумму на школьное дело в Киевском генерал-губернаторстве, а законопроект о земских начальниках для этого края был взят министром внутренних дел из Государственного совета обратно^60.

Большинство Земского отдела тоже не сочувствовало институту земских начальников. Поэтому, особенно при Г. Г. Савиче, поблажки им не давалось, хотя в среде их, несомненно, было очень много вполне достойных и полезных работников, никогда, однако, не пользовавшихся в населении той хорошей популярностью, как позднейшие переселенческие и землеустроительные чиновники; придаток судебных функций и административного усмотрения являлся главным дефектом земских начальников, чего новой формации сельские чиновники не имели.

Итак, когда я познакомился с делом предназначенного к изгнанию земского начальника, меня поразили в переписке о нем печатные, заранее заготовленные бланки судебного решения^61 с таким текстом: «Идиотское требование…», затем пропуск для фамилии истца, «не может быть удовлетворено, т. к.» и т. д. Ясно было, что земский начальник или психопат, или доведенный чем-то серьезным до полупсихопатического состояния человек; обращало также внимание, что по данным дела все «идиотские» требования исходили от важных, большей частью титулованных особ и предъявлялись к крестьянам. Мне удалось убедить Корвина, а через него Савича, что заочно нельзя разрешать подобного дела, что надо вызвать обвиняемого в Петербург; через несколько дней в приемной С[авича] уже сидел мой «клиент», удивительно оригинальный, старообрядческого типа человек; С[авич]у, конечно, с большими усилиями, удалось оставить его на службе, так как все дело сводилось к тому, как я и предполагал, что земский начальник был доведен до крайнего озлобления несправедливыми претензиями к местным крестьянам крупных помещиков-заводчиков. Он дал слово, что в дальнейшем будет приличен в форме обращения его с просителями, но сдержать слова не был в состоянии и вынужден был бросить службу. Через год, когда мы с ним встретились, он говорил мне, что зарабатывает в десять раз больше, чем давало жалование земского начальника, ведя в качестве поверенного дела местных крестьян; приехал в Петербург искать себе помощника-юриста; я отказался ехать, так как не мог тогда расстаться со столицей. Забыл, к сожалению, фамилию этого почтенного и оригинального по взглядам человека; он ненавидел все не народное: фрак, например, считал «чертовым одеянием» и т. п.

Интерес, который я проявлял к работе, опыт, который я успел приобрести в первый же год службы, не могли пройти не замеченными при таком начальнике, как Савич; если он не обратил внимания на то, кто меня рекомендует, то на полезность мою для его отдела он должен был обратить внимание. И действительно, вопреки всякому ожиданию, через восемь месяцев после причисления моего к отделу я был назначен на первую штатную должность — младшего помощника делопроизводителя^62. В жизни чиновника первое назначение — это крупнейшее событие, смешное, может быть, со стороны, но с искренней радостью переживаемое самим чиновником, вероятно, как первый дебют артиста на серьезной сцене. Когда секретарь объявил мне о моем назначении и предложил расписаться в прочтении приказа, я испытал чувство удовлетворения, какого впоследствии больше никогда на службе не испытывал. Было ощущение, что я стал на ноги, хотя материальная сторона не могла серьезно в то время занимать молодых чиновников Земского отдела; штаты его были старые, введенные еще тогда, когда этот отдел входил в состав Канцелярии Комитета по освобождению крестьян^63. Младшему помощнику делопроизводителя было присвоено жалование в размере 33 руб[лей] 33 коп[еек] в месяц, а со всеми квартирными и наградными деньгами составляло около 1100 руб[лей] в год. Только через год или два в отделе были введены нормальные штаты, принятые в других учреждениях, т[о] е[сть] я стал по моей должности получать 1200 рублей в год жалования, кроме наградных денег, и мог при моей очень скромной жизни, несмотря на частое посещение ресторанов, освободить отца от дальнейшей поддержки меня.

Было, следовательно, какое-то другое чувство, какие-то другие основания радоваться своему первому служебному успеху. И в этом чувстве преобладало приятное сознание, что личная работа — важнее всего, а потому в дальнейшем, до конца моей службы я никогда ни к каким протекциям не прибегал.

Мое глубокое убеждение, что всякий способный и добросовестный человек, если он только действительно стремился, действительно желал достигнуть высоких ответственных должностей, достигал их в России своими личными усилиями. Конечно, я не имею в виду массы терявшихся по глухим провинциальным углам чиновников; им часто трудно было выделиться, несмотря на их знания и работоспособность; но ведь и врачи, и адвокаты, которые по материальным соображениям вынуждались сразу же начинать работу вне культурных больших центров, карьеры не делали. Зато провинциальная жизнь обычно лучше обставлялась в материальном отношении, особенно для лиц, рано, еще на студенческой скамье обзаводившихся семьями. Кроме того, надо сказать, что многие провинциальные работники, особенно судьи, так привязывались к своей деятельности, что часто отказывались променять ее на более по рангу высокое, но менее интересное для них место. Это наблюдалось мною даже и при материальном недостатке; я знал мировых судей, жены которых сами стирали белье, но которые так дорожили своим положением, своей работой, что их нельзя было соблазнить высшим назначением, например, в прокурорский надзор. Кстати сказать, много таких судей в качестве представителей «нетрудящегося буржуазного класса» истреблены теперь большевистскими чрезвычайками^64.

Если и я лично, например, закончил свою службу на вице-директорской должности^65, то объясняется это отчасти тем, что служба моя была прервана войной и революцией, а отчасти свойствами моего свободолюбивого характера, потерей с годами вкуса к карьере, предпочтением ей иногда чисто личных стремлений.

Я знаю массу примеров, когда люди без всяких связей и протекционных путей достигали большого относительно положения, не исключая и министерских портфелей. Мой брат, например, в 38 лет был уже прокурором судебной палаты^66, несмотря даже на то, что не пользовался расположением министра Щегловитова. Гофмейстер А. В. Кривошеин — молодой министр начал службу в Петербурге, абсолютно не имея никаких ни родственных, ни придворных связей; по натуре своей, поставив себе единственно главной целью жизни — добиться влиятельного по службе положения, он каждый шаг своей жизни сообразовал с этой целью и добился ее^67. Приамурский генерал-губернатор и шталмейстер Двора Н. Л. Гондат[т]и^68, также мещанского, подобно А. В. Кривошеину, происхождения, получил назначение на пост, который раньше вообще не предоставлялся гражданским чинам; вся его карьера была дело его личного труда и стремлений. Не стоит перечислять массу других, прошедших перед моими глазами карьер; я назвал первые бросившиеся мне в память фамилии моих знакомых и начальников. Всем памятны назначения на министерские посты С. Ю. Витте^69, Ванновского — сына учителя^70, Боголепова — сына дьякона^71 и т. д., и т. д. Служба в России была, несомненно, демократична, т[ак] к [ак] открывала пути способностям и личному труду для каждого, независимо от его происхождения.

Несмотря на то, что я был назначен в обход, так сказать, многих, ранее меня причислившихся к отделу, у меня со всею молодежью сохранились наилучшие отношения: элемента несправедливости в моем назначении не было.

Знакомство и сближение мое с чиновниками других отделений Земского отдела началось с первых же дней службы, и постепенно у меня завязывались новые приятельские, дружеские или просто добрые отношения. В ряду этих знакомств один молодой чиновник — такой же причисленный к министерству, как и я, стал одним из самых близких моих друзей на всю жизнь, вплоть до его смерти в 1918 году, когда он, подобно многим другим бессмысленным жертвам нашего столетия, был расстрелян большевистской бандой по дороге в Киев; сначала ходили слухи, что он отправлен в Бутырскую тюрьму в Москве; я, ожидая его в Киеве, переходил от горя к надежде и, наконец, получилось подтверждение его гибели, очевидно, по той же причине, как и десятков тысяч других «представителей нетрудящегося класса», хотя он всю жизнь упорно и добросовестно работал, не имея личных средств, и после 15 лет такой работы получил вполне заслуженное им назначение на место делопроизводителя в том самом отделении, в котором я начал свою службу. Немецкого происхождения, с немецкой фамилией — барон Б. А. Симолин был типично русским человеком, для которого Россия была лучшей страной в мире, а родной его г[ород] Казань — лучший город в России. Он очень волновался, хотя как всегда в очень доброй форме, когда речь заходила о сравнительном значении и преимуществах того или иного университета; свою Казанскую alma mater[68] он ставил выше даже Московского университета; любил особенно ссылаться на тексты любимых всеми студентами песен, в которых, действительно, часто упоминаются и Волга, и река Казанка с Булаком, и Св[ятой] Харлампий, и прочие дорогие казанцам места. Впрочем, несомненно, провинциальная и тихая по виду Казань, когда я ближе познакомился с этим городом, представляла из себя хорошее культурное гнездо со своими университетскими, театральными и помещичьими традициями; русскому человеку не мог быть не мил этот городок. В то время я, однако, любитель столицы и Киева, яростно нападал на С[имолина] за его пристрастие к глухой провинции и осмеивал его искреннейшие дифирамбы Казани и Волге. На почве сильно развитого во мне национального чувства и потянуло меня к барону С[имолину], с которым мы виделись почти ежедневно даже после того, как он женился на племяннице нашего общего сослуживца и приятеля В. Я. Е[сипович]а, несмотря на то, что обычно брак отделяет людей от их прежней холостой компании; в молодые годы барон любил «богему»: жил в меблированных комнатах и с особым удовольствием готовил на керосинке какое-то излюбленное им «казанское» блюдо; ел и пил он так заразительно аппетитно, что и после обеда даже многие, не говоря уж обо мне, соблазнялись его стряпней; и в кулинарном деле, как во всем, он был глубоко национален: расстегаи, осетрина, ботвинья, соленая капуста кочаном, вобла и т. п. — это были любимейшие его блюда; при кулинарных операциях одевалась обязательно татарская «тебетейка»; изготовление пищи и угощение сопровождалось всевозможными жизнерадостными причитаниями: «Ну-ка, Романов, попробуй», — и с чувством успешно исполненного долга мне на вилке подносился какой-нибудь шипящий еще кусок; привычка самому иногда готовить осталась у него и после женитьбы его, к чему несколько иронически, но не без любви относилась его жена, жившая с ним душа в душу. Я вспоминаю о всех этих мелочах с большой любовью, потому что в них заложено было очень много хорошего непосредственного чувства, чего-то свежего и юного, что не ушло от С[имолина] до конца его жизни; вспоминаю, как о контрасте с теми представлениями, которые принято иметь о столичных чиновниках как о каких-то сухих безжизненных манекенах.

Частым гостем С[имолина] был общий наш любимец «Принцик», приезжавший как всегда на «десять минут» и просиживавший в комнате С[имолина] часто до утра, а также неизменный член нашей компании доктор-хирург М. В. Костеркин; последний тоже кончил Казанский университет, поэтому с С[имолиным] его связывали общие студенческие воспоминания, а кроме того С[имолин]а, как естественника по образованию, привлекали к К[остеркину] и медицинские его рассказы. С доктором К[остеркиным], с которым я долго жил совместно после отъезда из Петербурга Ковалевских, связывала меня такая же дружба, как и с бароном С[имолиным]. Это был удивительно стильный по его простоте и нравственной чистоте человек. Незаурядный хирург, работавший в одной из крупнейших столичных больниц, он органически ненавидел всякую рекламу, а потому и частную практику имел небольшую; рекламой же он считал не только чтение в ученых обществах рефератов по всякому мелочному случаю из практики, но даже и держание экзамена на степень доктора медицины; он, несмотря на убедительные советы его товарищей, никак не мог понять, на что ему надо зубрить различные предметы, не относящиеся к его специальности, когда он имеет массу работы в хирургической больнице. За всю мою петербургскую жизнь я не помню ни одного случая, когда бы К[остеркин] опоздал в свою больницу, как бы поздно мы ни засиживались в нашей холостой компании: ровно в 8 часов утра и в будний день, и в праздник К[остеркин] был на своем месте. По отзывам специалистов, из него выработался очень хороший хирург, но карьера его не занимала. Основной чертой его характера было стремление к абсолютной искренности, поэтому он так и привязался к барону С[имолину], у которого душа была нараспашку. На меня же К[остеркин] часто злился, считая, что я люблю «поломаться». Например, садимся ужинать и я, обычно специально для К[остеркина], говорю: «Чувствую, что организм мой требует сегодня мятной водки»; из-под нависших на глаза белых бровей К[остеркин] сейчас же устремляет на меня злой взгляд: «Ну кому нужно это лицемерие; при чем тут организм? Просто хочешь выпить, так и говори!» В различных вариациях такие сцены повторялись у нас неизменно при каждом свидании. Барон С[имолин] добродушно нас мирил, и мы успокаивались до следующей «ссоры». Но любили мы друг друга очень сильно, и когда пришел конец моей холостой жизни — К[остеркин] был чрезвычайно огорчен^72. Узнав от меня о предстоящем событии в моей жизни, К[остеркин], хотя было утро (мы были тогда вместе в отпуску в Ялте), лег снова в кровать, закрылся одеялом, долго вздыхал и ничего мне не говорил; очень нескоро из-под одеяла раздался его голос, какой-то странно-задушенный и мрачный: «И кому это нужно?» С браком моим он, кажется, так никогда и не примирился в полной мере. Я был последний холостой его друг.

Барон С[имолин], кроме кулинарного искусства, служил еще и драматическому искусству, хотя в общем имел мало данных для сцены. Я, делая ему рекламу, приходя в театр, громко среди публики спрашивал у кассы прежде, чем купить билет: «А Басанин (он играл под этой фамилией) участвует сегодня?» — и только получив утвердительный ответ, покупал билет; публика удивленно переглядывалась, так как играл он обычно второстепенные роли. Один летний сезон, уже будучи на службе, работал даже за плату в секретном порядке в какой-то профессиональной дачной труппе.

Не буду останавливаться на целом ряде других хороших, добрых, честных, стильных, нешаблонных людей, с которыми я встретился на первом месте моей службы; их было много. Служебный, деловой интерес представляли для меня те, которые уже стояли во главе самостоятельных частей отдела — «делопроизводств», так как по их знаниям и деловым качествам я мог судить, какой ценз требуется для продвижения по службе. В этой среде, так сказать, старших чиновников я познакомился также с рядом весьма незаурядных людей, о многих из которых сохранил на всю жизнь самые лучшие, полные уважения воспоминания.

Назову наиболее памятных мне.

Вторым помощником управляющего Земским отделом в первые годы моей службы был С. А. Куколь-Яснопольский. Внешне это был человек очень сухой, корректный, с умным лицом, всегда изящно одетый, обычно в визитке. Он был связан всю жизнь сердечной дружбой с другим помощником управляющего, о котором я говорил выше, Б. Е. Иваницким, через которого я впоследствии познакомился с С. А. и его семьей частным домашним образом; тогда только я узнал, какое благородное, доброе сердце, какая высокая корректность души скрывалась у С. А. за сухой внешней его корректностью. Это был русский джентльмен в полном смысле этого слова со всеми положительными национальными свойствами, с добавлением к ним европейского, скорее всего английского, воспитания. Излюбленная им отрасль дела была коннозаводство; специалисты признавали его одним из лучших знатоков лошади в России; он всегда следил за литературой о лошади, выписывал массу журналов и различные новинки в этой области. В товарищеском кругу за стаканом вина это был остроумный, спокойный, милый собеседник, от общения с которым делалось всегда как-то хорошо, чисто на душе, вероятно, от сознания, что есть на свете такие «уютные» люди, и что эти люди — русские, несмотря на свой английский облик. Глубоко религиозный человек и убежденный консерватор, он несколько затерялся, когда настало тревожное время в России; по себе он судил о других, не понял, не угадал той пропасти, в которую вел Россию последний министр внутренних дел Империи Протопопов, и продолжал добросовестно сотрудничать в ведомстве уже в должности товарища министра^73. Но даже знаменитая Верховная Следственная Комиссия Временного правительства^74, старавшаяся изыскать возможно более преступлений со стороны царской бюрократии, и та вынуждена была после первых же допросов отпустить на свободу благородного С. А., несмотря на служебную близость его к Протопопову; ни в чем, кроме честности, обвинить С. А. нельзя было.

С христианским смирением принял С. А. свою долю лишенного заработка, выброшенного за борт человека; личных средств у него не было, и он в зиму 1921 г[ода] скончался от материальных невзгод в нищете и голоде, считая все происшедшее Волею Бога, на которого нельзя роптать.

От нас из Земского отдела С. А. ушел, кажется, в 1900 году, будучи назначен на должность начальника вновь образованного, выделенного из состава отдела Управления по делам о воинской повинности, в каковой должности его впоследствии, как я уже говорил, заменил его помощник С. В. Корвин-Круковский — мой первый учитель по службе^75. Дела воинской повинности, чрезвычайно нервные, особенно при выработке и исполнении мобилизационных планов, были не под силу двум делопроизводствам нашего отдела и затрудняли очень работу управляющего по ведению им других сложных отраслей специально-крестьянского дела.

Поэтому воинские дела и были выделены из Земского отдела в самостоятельный департамент или управление, как стали в последнее время называть департаменты, подобно тому, как за год до поступления моего на службу из того же отдела было выделено переселенческое дело.

У нас знатоком дела по воинской повинности и неутомимым работником в этой области считался делопроизводитель А. П. Федоров, явившийся в новом управлении главным сотрудником Куколя и Корвина. Подобно всем чиновникам с духовным образовательным цензом^76, он отличался необыкновенным трудолюбием и строгим формализмом; когда его помощники во время различных мобилизационных разработок или, в особенности, пробных мобилизаций уходили куда-нибудь из дома, они обязаны были оставлять свои точные адреса, например, Мариинский театр, кресло № такой-то. А. П. Федоров прошел школу чиновника у старого дореформенного служаки некого Платова, признававшегося, по введении в России всеобщей воинской повинности, первым специалистом по этому делу. Платов был грубый провинциальный чиновник, во время занятий иногда, в припадке недовольства, запускавший чернильницей в своих помощников. В губернском учреждении, в котором он служил несколько десятков лет, у него вышла грязная юмористическая история, отдававшая гоголевскими временами, которая послужила предметом разбирательства в административном департаменте Сената^77. Я из любопытства прочел указ Сената по этому делу, кстати сказать, хранившийся в делопроизводстве того самого отдела, на службе в котором состоял виновный. Сущность этого дела, изобиловавшего многими бытовыми подробностями, сводилась к следующему: некий мелкий чиновник Оранжевый получил в подарок от губернатора, при его отъезде к новому месту назначения, брюки; последние очень понравились Платову, и он их отобрал от своего подчиненного; тот взбунтовался, наговорил дерзостей, за что П[латов] распорядился выпороть бунтовщика. Сенат подверг П[латова] вычету какого-то значительного числа лет из времени его службы. Нужны были, следовательно, совершенно исключительные знания и работоспособность, чтобы с таким формуляром попасть в центральное учреждение.

А. П. Федоров усвоил от своего старого учителя все знания и умение работать, но, конечно, без его самодурства и архаичности в служебных отношениях.

При Савиче, да, кажется, и после него, должности делопроизводителей замещались главным образом чиновниками, особенно выделившимися в провинции, преимущественно на должностях непременных членов губернских крестьянских учреждений^78; должность делопроизводителя большей частью являлась для них переходной на губернаторские или высшие министерские должности (вице-губернаторов, директоров департаментов и т. п.).

Наиболее выдающимися из приглашенных при мне таким порядком делопроизводителей были Г. В. Глинка, И. М. Страховский и И. И. Крафт. Первый закончил свою карьеру, прерванную революцией, в должности товарища министра земледелия, а последние два — на губернаторских должностях.

Г. В. Глинка — юрист Московского университета, помещик, земец, бывший одно время помощником знаменитого присяжного поверенного Плевако и затем непременным членом крестьянского присутствия в своей родной Смоленской губернии, единственный в живых близкий родственник нашего великого композитора^79 — представлял из себя во многих отношениях человека совершенно незаурядного и выдающегося знатока сельского быта и права. Я постепенно сблизился с ним до искренне-дружеских отношений и впоследствии значительную, лучшую часть моей службы провел под непосредственным его начальством. Поэтому в дальнейших моих воспоминаниях мне придется еще возвращаться неоднократно к этому дорогому мне по многим причинам человеку, несмотря на те служебные трения и, так сказать, «сцены», которыми изобиловали наши отношения по службе.

За время моей работы в Земском отделе я был на дому у Г. В. не более двух-трех раз. У меня остался в памяти красивый строгий облик его матери, которую он обожал, по-видимому, в той же степени, как я свою бабушку; с тем же обожанием относился он к своему единственному сыну Воле — молодому правоведику, перешедшему потом в Политехнический институт^80; впоследствии Воля и его жена составляли всю семью Г. В., и он с ними почти не разлучался. Невероятно тяжелую душевную боль и борьбу пришлось пережить, прежде чем решиться сообщить Г. В., что его Воля убит большевиками при первом занятии ими Киева в 1918 году^81.

Отличительной чертой Г. В., которая не изменилась в нем никогда, была его глубокая религиозность и столько же глубокий национализм, какая-то прямо болезненная любовь ко всему родному, в особенности же к нашему крестьянству. Религиозность его выражалась не только в обычном посещении богослужений, но и в выдающемся знании Священных Писаний и церковной истории. Народничество его принимало порою какие-то даже уродливые формы, которые на службе злили, а в частной жизни смешили. Он убежденно или просто бессознательно как-то, в этом я не мог разобраться, считал, что умнее русского крестьянина нет никого и ничего на свете, почему «интеллигентское» вмешательство в его жизнь может быть часто только вредно: сам, мол, народ отлично разберется в том, что ему надо. Довольно сумбурные взгляды его на этот предмет были проникнуты чем-то вроде толстовского утопизма. Конечно, в них была огромная доля истины — мы скоро, без сомнения, будем свидетелями, а если не мы, то наши дети, мощного расцвета крестьянской России, надо думать, с призванным крестьянством законным Царем во главе; но до такой идеологии не доходил тогда Г. В., а просто в мелочах злился на всякие вредные, по его мнению, опыты с крестьянством; например, злобствовал он часто на ученых агрономов, считая, что они дают крестьянам не то, что им надо; начинались нападки его на агрономию всегда с примера, как когда-то в его уезд приехал какой-то агроном для чтения крестьянам лекций по молочному хозяйству: «Читал, читал, — злобно говорил Г. В., — а не догадался, с[уки]н с[ы]н, узнать сначала, есть ли у крестьян коровы; на кой черт им знать, как получаются молочные продукты и как по-интеллигентному надо ходить за коровой, когда самой-то коровы, черт ее дери, нет!»

В Земском отделе Г. В. дослужился до должности помощника управляющего этим отделом по делам продовольственным^82; фактически в его руках, таким образом, было сосредоточено руководство всем продовольственным делом в Империи^83. Когда Савича на должности управляющего отделом заменил Гурко^84, то последний, как человек очень властный, начал теснить Г. В., предполагался даже перевод его на низшую должность, но он уехал в командировку и странствовал до тех пор, пока не состоялось назначение его на должность помощника начальника Переселенческого управления, по приглашению тогдашнего начальника этого управления А. В. Кривошеина^85; в этом управлении, которое Г. В. скоро и надолго возглавил^86, открылась ему широкая почва для его талантливой энергии и любви к крестьянам; широко и бесплатно наделять землею крестьянские массы — это наиболее отвечало душевным стремлениям и бессознательным идеалам Г. В. О моей работе в этом управлении под бессменным руководством Г. В. я расскажу ниже, теперь же вернусь к сослуживцам по Земскому отделу.

И. М. Страховский представлял из себя тип ученого юриста; всегда ровный, спокойный, приветливый, он и на службе, и дома более всего интересовался правовой стороной крестьянских дел; его статьи в популярном среди юристов журнале Гессена и Набокова «Право»87 отличались тонким анализом, изящным стилем и обращали на себя внимание в юридическом мире^88. Не знаю, каким он был губернатором (без сомнения, строго лояльным и корректным)89, но настоящее место его, конечно, было в столице; какие причины помешали ему удержаться в Петербурге — я не помню.

И. И. Крафт даже для смелого по выбору сотрудников Савича представлял весьма необыкновенное явление в петербургской канцелярии. Провинциал-сибиряк, без всякого образовательного ценза, он начал службу почтальоном или сортировщиком писем в г. Якутске; одно время был даже волостным писарем; на свой опыт по этой должности, будучи уже губернатором, он любил ссылаться в разных важных совещаниях, чем приводил в немалое изумление других губернаторов и различных сановников. Постепенно, работая над своим самообразованием, читая, он дослужился в Сибири до советника Забайкальского областного правления, где на его способности обратил внимание военный губернатор области и наказной атаман Забайкальского казачьего войска^90 Барабаш, взявший с собою И. И. на должность старшего советника Тургайского правления, когда он был переведен на должность военного губернатора в той области; здесь И. И. близко ознакомился с бытом и правовым положением киргизского населения, среди которого пользовался большой популярностью; по поводу последней врагами И. И. распространялись ложные слухи о небескорыстной роли его в деле защиты киргизских интересов; он, действительно, понимал интересы эти довольно односторонне, как видно будет ниже, но, без сомнения, искренно и глубоко любил киргиз; маленькие же сбережения его за весьма продолжительную службу и очень экономную жизнь были лучшими показателями его честной работы. В Оренбурге, являвшемся центром управления не только Оренбургской губернии, но и Тургайской области, почему это был единственный в России город, в котором проживало два губернатора, Крафт начал заниматься в архиве и в результате издал ценную работу: комментированные законодательно-историческими первоисточниками и сенатскими разъяснениями положения о степных областях и киргизах^91. Эта работа, по переезде его в столицу, открыла ему двери Археологического института^92, несмотря на отсутствие даже среднего образовательного ценза, и он окончил курс этого института, уже будучи на службе в Земском отделе.

Савич о деятельности Крафта имел сведения от Барабаша и, конечно, как только освободилась вакансия делопроизводителя по делам сибирских и степных инородцев, пригласил его на эту должность.

Глубокий провинциализм Крафта, самый внешний его вид — он нарядился в какой-то чрезвычайно дешевый сюртук, купленный по случаю за 8 рублей, и, согласно столичной моде, в цилиндре, приобретенном на толкучем рынке, весь какой-то взъерошенный как пудель, — все это долго служило предметом различных веселых шуток со стороны сослуживцев. Помню, как один мрачный циник, разочарованный в женщинах, презиравший и любивший их только в самых грубых целях, уговорил К[рафта] поехать с ним в «высшее светское» общество Петербурга; Крафт испугался, но после долгих уговариваний согласился и был привезен на маскарад в Приказчичий клуб^93, известный своими легкого поведения маскарадными дамами. Его спутник предупредил его, чтобы он ничему не изумлялся, так как столичные нравы отличаются необыкновенной вольностью по сравнению с сибирскими. Несмотря на это, К[рафт], изумленный роскошью зал старинного особняка, который занимал Приказчичий клуб, был все-таки совершенно потрясен, когда услышал разговоры и почувствовал на самом себе, действительно, необычайно свободные жесты двух дам, которым он был представлен в необыкновенно почтительной форме его товарищем. Пока его дергали за его длинную бороду, он еще считал, что это признаки великосветского вольнодумства, но когда началось еще более фамильярное обращение, он догадался, в какой круг общества ему пришлось попасть в первые же дни его столичной жизни. Савич, которому рассказали об этой истории, много смеялся, вызвал К[рафта] к себе и, притворяясь серьезно рассерженным, сделал ему выговор на тему, что вот, мол, серьезный человек, так сказать, ученый, и вдруг, не успел приехать в столицу, как попал уже в полусвет, т[о] е[сть] пустился по скользкому пути. Крафт, принимая шуточный разнос начальства за серьезный, был очень сконфужен, оправдывался, что он ехал с целью познакомиться с петербургским светом и т. д., и вышел из кабинета С[авича] красный как рак, в недоумении, кто мог донести Савичу о его приключении.

Через несколько дней С[авич] лично уже встретил К[рафта] поздней ночью с дамой, наружность которой не оставляла сомнений, что она принадлежит к завсегдатайкам приказчичьих маскарадов. На ближайшем докладе К[рафта] Савич спросил, что это за дама гуляла с ним. К[рафт] опять сконфузился и нерешительно проговорил, что это племянница губернатора Барабаша. С[авич] только улыбнулся по поводу столь наивной хитрости К[рафта].

В самом департаменте^94 К[рафт], приходя на службу по провинциальной привычке рано утром, по ошибке представлялся курьерам и т. п., а раз был сбит окончательно с толку: в каком-то доме он играл в винт с важными чиновниками, среди игроков был некий Мацкевич. Когда на другой день К[рафт] пришел на службу, первое лицо, встретившееся ему в вестибюле, был именно М[ацкевич], которого Крафт поспешил почтительно приветствовать, как нового своего знакомого. Вдруг сверху раздается голос нашего курьера Катона: «Эй, Мацкевич, послушай, приехал уже товарищ министра?» Крафт остолбенел от такого фамильярного обращения с М[ацкевичем], но потом узнал от меня, что М[ацкевич] главный курьер Переселенческого управления, в помещении которого находится и кабинет одного из товарищей министра.

Несмотря на свою деловую серьезность, чрезвычайно солидный внешний вид: большая черная борода, очки, глухой, как из бочки, голос, очень застенчивые манеры, К[рафт] имел большую слабость к женскому полу, различным веселым похождениям, осложнявшимся нередко довольно серьезными неприятностями, из которых иногда и мне приходилось его выручать.

Пробыв много лет в должности губернатора, сначала якутского, а потом енисейского^95, т[о] е[сть] исключительно личным трудом достигнув предельного для него служебного положения, он умер во время войны^96, как-то одиноко, на руках одного моего сослуживца. «Придется сделать последнюю в жизни глупость», — сказал он в последнюю минуту. Матерьялистичных взглядов на жизнь, чуждый какой бы то ни было метафизической философии, абсолютно ничего не понимавший в музыке, да и вообще в искусстве, он был честной рабочей силой сибирского уклада; сблизить меня с ним могла только работа, и в этой области я ему очень многим обязан, о чем скажу несколько слов ниже.

При мне был приглашен из провинции Савичем на скромное место старшего помощника делопроизводителя и такой необыкновенно способный человек, как П. П. Зубовский^97, впоследствии товарищ министра земледелия^98.

Из делопроизводителей, которых я застал уже в отделе от прежних времен, особенно остались в моей памяти, как наиболее характерные, П. Г. Рождественский, Д. И. Пестржецкий и В. И. Якобсон.

Рождественский был делопроизводителем со дня учреждения Земского отдела в 1861 году, т[о] е[сть] работал еще в отделе как в Канцелярии Комитета по освобождению крестьян; не в пример прочим он имел чин тайного советника. По внешности он сохранял вид чиновников эпохи императора Николая I: брил усы и подбородок, носил пушистые, всегда аккуратно причесанные баки; клок волос на лбу был всегда завит; для приведения его в такой вид к нему на дом каждое утро являлся парикмахер. Со всеми сослуживцами одинаково, не исключая совершенно зеленой молодежи, он был поразительно любезен и ласков; в старческих его глазах светилась такая масса любви к людям вообще, а к товарищам по службе в особенности, что о нем смело мог бы Гоголь сказать: «Вот кто исполнил мой совет не терять по дороге к старости движений молодой души, сберечь их до конца». Умер он, получив давно заслуженное им назначение на должность члена Совета министра^99.

Д. И. Пестржецкий, подобно И. М. Страховскому, был чиновник ученого типа и впоследствии получил, действительно, профессуру в Училище правоведения. Подобно большинству кабинетных работников, он был человек очень рассеянный, но желая быть всегда любезным, он для каждого сослуживца имел обычную готовую фразу для недолгого и легкого собеседования при встрече. Меня он, например, любил встречать фразой: «А все-таки слышен у вас малороссийский выговор», другому моему сослуживцу — семейному человеку — бросал ласково всегда: «Ну, как здоровье ваших деточек?» Потом, перепутав через несколько месяцев, к кому относятся деточки, а к кому малорусский выговор, начинал справляться у меня о здоровье тех, кого я никогда в жизни не имел. Я не обращал на это внимания и так же ласково, как задавался вопрос, отвечал глубокой благодарностью. Д. И. Пестржецкий был при мне главным составителем и редактором знаменитых горемыкинских сборников крестьянских законов.

В. И. Якобсон, удивительно добрый, мягкий и воспитанный человек, был фанатиком чиншевых дел^100, которые были сосредоточены в его делопроизводстве^101. Он убежденно считал дураком всякого высшего чиновника, если он пытался не соглашаться с его заключениями; он мне очень хвалил в Земском отделе только одного Б. Е. Иваницкого: «Все-таки Борис славный и умный человек, — говорил он мне (за глаза И[ваницкого] почти все называли Борисом), — не то, что такие-то, — и далее шел длинный синодик бывших и нынешних видных чиновников крестьянских учреждений, сенаторов Крестьянского (2-го) департамента^102 и проч., — он все-таки понимает сложность и своеобразность чиншевых дел». На мои расспросы, в чем именно выражаются знания Б. Е. в области этих дел, я получал разъяснения, которые, в сущности, указывали на полное равнодушие Б. Е. к чиншевому праву и совершенно правильное доверие его к такому специалисту, как В. И., бумаги коего, рапорты в Сенат главным образом, пропускались Б. Е. без всяких разговоров. Те же, кто пытался «разговаривать» с В. И. и возражать ему, заслуживали от него эпитет дурака; поэтому у него, при всей его доброте, был целый ряд сановников, которых он считал чуть ли не своими личными врагами. Молодежи, интересовавшейся тем или иным чиншевым институтом или данным крупным процессом, Я[кобсон] всегда очень охотно и радостно читал целые лекции; такие же лекции он иногда преподносил и группам приезжавших в Петербург крестьян-просителей, которые, любя всякую «ученость», прямо благоговейно ему внимали. Он с такой ревностью относился к порученным ему делам, что раз, уехав в отпуск, распустил своих помощников и к изумлению начальства запер на ключ свой кабинет, чтобы никто не мог в его отсутствие «впутаться в его область».

Говорили, что он неоднократно отказывался от более выгодных по службе назначений, лишь бы не расстаться со своей излюбленной работой.

В последний раз, перед войной, я встретился с Я[кобсоном] на одном товарищеском обеде; полушутя я напомнил ему об одном чиншевом процессе, слушавшемся в Сенате, и затем высказал свои соображения, почему Я[кобсон] хорошо относился только к одному Б. Е. Иваницкому. Он очень оживился, начал со мной спорить, но было время расходиться, и он несколько раз повторил мне, что нам надо будет еще встретиться, чтобы подробнее побеседовать по затронутому мною вопросу. Следующая и последняя наша встреча произошла на площади Министерства внутренних дел^103 у Чернышева моста^104 в день первого выступления большевиков^105. Трещали пулеметы, в городе царило какое-то бестолковое волнение, все торопились по домам, и я радовался, что добираюсь до тихого сравнительно Чернышева переулка; вдруг на площади меня останавливает знакомый ласковый голос, такой же спокойный, как всегда: «Мамочка, откуда это вы, куда?» С портфелем дел передо мною стоял милый В. И. Я[кобсо] н. Слово за слово, под треск пулеметов, на который он не обращал никакого внимания, Я[кобсон] вдруг вспоминает о нашем «чиншевом споре» за последним обедом. «Э, нет, мамочка, этого так оставить нельзя, нам надо как-нибудь подробно побеседовать; сейчас, конечно, не совсем удобно, но если задержитесь в Питере, то зайдите к нам в Министерство; мы подробно поговорим, и я вам прочту выдержки из моего рапорта в Сенат». Я не задержался в столице ни одного лишнего дня, и собеседование наше так и не состоялось. Я уверен, что до последней возможности фанатик своего дела Я[кобсон] оставался на своем скромном, но полезном посту.

Взаимному сближению всех чиновников Земского отдела много способствовали ежегодные наши обеды в день освобождения крестьян — 19 февраля. Через месяц службы, побывав на таком обеде, я с большинством сослуживцев, согласно обычаю отдела пить брудершафты, был на «ты». Обеды наши носили очень теплый задушевный характер; в них принимали участие не только служащие Земского отдела, но большею частью и тех управлений, которые выделились из его состава: Переселенческого и Воинского^106. Председательствовал на обеде старейший по возрасту, а не по должности, т[о] е[сть] в течение лет десяти, кажется, наш заслуженный делопроизводитель П. Г. Рождественский; когда подавалось шампанское, П. Г. торжественно вставал и прочувственным дрожащим старческим голосом произносил: «Первый в благоговейном молчании тост наш памяти незабвенного Царя-Освободителя императора Александра Николаевича». Затем им же провозглашался тост за здравие «ныне благополучно царствующего государя императора Николая Александровича», и этими двумя тостами старец Рождественский считал свои председательские обязанности законченными. Начинались различные тосты, спичи и речи без разрешения председателя обеда. В бюрократической жизни, до введения у нас представительных учреждений обеды, в сущности, были почти единственным местом применения ораторских талантов чиновников, так как в старом Государственном совете и Сенате приходилось выступать только самым высшим министерским чинам. Не будь Государственной думы, никто и не подозревал бы, какой сильный оратор скрывается, например, в Столыпине. Русские любят поговорить, и за обедами нашими произносились даже почти «программные» речи, направление которых колебалось в зависимости от подъема или упадка патриотически-национальных настроений в России; в период реакции, например, при Сипягине, в речах слышались оппозиционные ноты, они восхваляли более всего самую великую реформу, стараясь подчеркнуть игнорирование современности, в период же конца Японской войны и угроз по адресу верховной власти поднималось чувство защиты ее от разрушителей, исполнялся многократно гимн, говорились горячие патриотические тосты — чиновничество отражало на себе переживания страны. На одном из первых моих обедов я нашел у себя под салфеткой, так же, как и все мои соседи, воззвание о необходимости свергнуть «тирана» и т. п., составленное в знакомых мне уныло-шаблонных тонах студенческих прокламаций. Как могли незамеченными пробраться в такой ресторан, как Донон^107, где ранее обычно устраивались наши обеды, распространители прокламаций — не знаю. На том же обеде была сказана самая длинная речь, какую мне когда-либо приходилось слышать за обедом, почему у меня едва не вышло столкновение с оратором, закончившееся, в общем, хорошими приятельскими отношениями. Это был вновь причисленный к отделу В. А. Глухарев, перешедший вскоре к более удовлетворявшей его наклонностям службе по прокурорскому надзору. Он действительно говорил очень свободно, красиво, но с невероятными длиннотами. Начал он свою речь «Осени себя крестным знаменьем, русский народ» и рассказывал нам всю историю освобождения крестьян; так как во время речей нельзя было шуметь, трудно было даже есть и пить, я не выдержал, прервал его речь и сказал, что вывод из речи Г[лухарева] уже ясен — он хочет предложить нам тост за русского крестьянина; произошло крупное объяснение с обиженным Г[лухаревым], но нас вскоре примирили. Из-за красного словца Г[лухарев] часто вредил себе по службе; так, во время усиленных работ по хуторскому устройству крестьян, когда новый управляющий Земским отделом увозил на лето к себе некоторых молодых чиновников для разработки каких-то материалов по земельному устройству, Г[лухарев] в своей застольной речи наговорил чего-то такого о «хуторских мальчиках», что управляющий на другой день после обеда заявил ему: «Ну, счастье ваше, что вы предпочитаете прокурорскую службу крестьянскому делу». Обычно в том же ресторане, но в другом зале обедали мировые посредники первого призыва^108; депутация от нас приносила им поздравления с великим днем, а затем некоторые из них приходили к нам для ответного приветствия. Ряды этих заслуженных деятелей с каждым годом редели. Помню в среде их характерные лица Семенова-Тяньшанского и князя Хилкова. Однажды появился среди нас сын знаменитого Унковского; он пожелал нам, чтобы Земский отдел был всегда «не от дел, а к делам». Впоследствии я познакомился с этим необыкновенно жизнерадостным и подвижным человеком ближе; он совершенно не мог обходиться без острых словечек: «Это вы, М. А.?», сейчас же раздается радостный ответ: «C`еst je, как говорят французы»[69], и дальше целый каскад прибауток.

Особой торжественностью отличался наш обед в день пятидесятилетия освобождения крестьян^109. Обед был устроен в б[ывшей] квартире министра внутренних дел на Морской улице^110; председательствовал за обедом П. А. Столыпин, рядом с ним сидели разные министры или бывшие министры: И. Л. Горемыкин, В. Н. Коковцев, И. Г. Щегловитов, А. С. Стишинский и проч. В своем тосте за сотрудников его по крестьянскому делу Столыпин, охарактеризовав значение каждого отдельного ведомства, предложил выпить за Щегловитова, затем за Коковцева и т. д.111 Коковцев немедленно использовал эту умышленную или без умысла рассеянность нашего премьера и в ответном тосте сказал: «Почти лице старче». Так как П. А. забыл об этом старом правиле, и так как ведомство финансов имеет для крестьянского дела более значения, нежели Министерство юстиции, то он считает себя вправе ответить на тост П. А. Столыпина, нарушив установленный им порядок, т[о] е[сть] ранее министра юстиции. Нас, молодых чиновников, почему-то происшедший маленький «конфликт» очень развеселил, и мы, находясь уже под влиянием «закуски», устроили оратору после его речи шумную овацию; пели «чарочку» и заставили П. А. Столыпина выпить бокал шампанского «до дна», что, как мы потом узнали, ему не разрешалось по состоянию его сердца.

Через год после моего поступления на службу меня постигло первое служебное огорчение. По натуре своей, в личной жизни я был глубокий консерватор: не выносил никаких перемен, сильно привязывался к людям и к месту; идеалом моим было прожить, как Гончаров, лет сорок на одной улице в одной квартире, прослужить всю жизнь в одном учреждении с одними и теми же людьми; поэтому-то я так боялся Сибири. И вот вдруг, совершенно неожиданно мне передают распоряжение Савича о переводе меня в инородческое делопроизводство^112, в помощь к вновь назначенному делопроизводителю И. И. Крафту. Грустно было расставаться и с привычной мне компанией ближайших сослуживцев, и с делами, которые уже юридически становились для меня понятными и интересными; еще грустнее стало мне, когда я увидел внешне довольно мрачную, провинциального вида фигуру моего нового начальника.

Я был единственным помощником Крафта; в первый месяц он был занят каким-то срочным законодательным представлением, говорил со мною мало и заваливал меня исполнением каких-то многочисленных мелких статистических справок; пришлось заниматься самыми нелюбимыми моими операциями — арифметическими. Меня снабдили чрезвычайно ценными и полными статистическими обследованиями Забайкалья^113, произведенными Комиссией^114 известного деятеля Сибирского комитета^115 А. Н. Куломзина. Этот выдающийся бюрократ был главным вдохновителем работ образованного еще при императоре Александре III Комитета по постройке Сибирской железной дороги. Занимая, по сравнению с местами министров, подчиненное положение управляющего делами Комитета министров, а затем и Сибирского, фактически Куломзин пользовался громадным влиянием, и его выдающимся способностям и умению работать не покладая рук Сибирь обязана началом всех тех колонизационных мероприятий, которые были связаны с постройкой Великого железнодорожного пути мирового значения. В широкой публике труды даже первостепенного государственного и научного значения, которые появлялись в так называемых бюрократических сферах, почти совершенно не были известны; ими пользовались только специалисты; пресса их замалчивала; поэтому-то и имели место такие случаи, как, например, присуждение степени доктора политической экономии б[ывшему] ревизору землеустройства А. А. Кауфману, тотчас же после того, как он вынужден был оставить государственную службу, за его старую работу, которой ранее никто ни в обществе, ни в прессе не интересовался. Живи Куломзин в другом государстве, где оппозиция введена уже в нормальное русло, в нормальные условия борьбы, он, несомненно, имел бы за свои труды ученые степени и, во всяком случае, не оставался бы известным только узкому кругу чиновничества; впрочем, и в среде последнего так мал был интерес к Сибири, что Куломзина знали больше по различным слухам о его оригинальном властном характере, о его, так сказать, самодурстве. Этими слухами ограничивались и мои сведения о К[уломзине]. Я знал, например, что, когда ему представлялись два окончившие курс лицеиста, причисленные к канцелярии Комитета министров, он справился у каждого по очереди относительно образовательного ценза; первый гордо заявил: «Императорский Александровский лицей с золотой медалью». Куломзин на это раздраженно заметил: «Золотая медаль, зубрила, ничего хорошего из первых учеников никогда не получается». Второй, услышав это замечание, очень подбодрился, ибо окончил Лицей весьма средне, но и ему К[уломзин] сказал неприятность: «В таком легком учебном заведении, как Лицей, и не получить даже медали; лентяй, чего же можно ожидать от вас на службе?» Позже, в 1905 году, во время разных забастовок, весь Петербург говорил о том, как К[уломзин] добровольно взял на себя обязанности почтальона и сумкой отлупил швейцара в каком-то аристократическом доме за наглый его вид и какую-то дерзость. С «трудами» К[уломзина], а не анекдотами о нем, мне пришлось впервые познакомиться в отделении И. И. Крафта. Среди сухих цифр и небольшого к ним текста нескольких десятков зеленых толстых томов о Забайкалье передо мной вставали громадные богатства этого края, жизнь бурят, казаков и каких-то «семейских» старообрядцев^116, огромность задач по устройству такого края — одним словом, я вступал в область чего-то совершенно нового, неведомого, ничего общего не имевшего с так хорошо изученными мною Римом, Афинами, Троей и проч. Первые мои статистические шаги под руководством Крафта ознаменовались довольно крупным скандалом. Однажды Крафт меня поздравил: «Со вчерашнего дня вы приобрели некоторую известность в Комитете министров; благодаря вам было отложено его заседание». Оказалось, что я, взяв по ошибке за множитель не 0,5, как следовало, а 1,5, преподнес в своей справке такое количество кедровых орехов в каких-то бурятских волостях, что у Куломзина явилось сомнение в правильности вообще наших исчислений, и назначенное к слушанию дело пришлось отложить.

Чем более я работал в инородческом делопроизводстве, тем более возрастал мой деловой интерес. Текущей мелкой переписки у нас было мало; европейские губернии России больше давали всяких жалоб и проч.; Сибирь далека, и местному населению не до переписки со столицей. Оставалось достаточно времени для чтения даже в служебные часы, а читать было что: по какому-то странному исключению дела инородческого делопроизводства со времени императора Николая I ни разу не сдавались в архив; вся старинная переписка с некоторыми подлинными резолюциями Николая I и следующих императоров была у нас под рукой; имелся ряд интереснейших докладов сибирских генерал-губернаторов и губернаторов; имелась многотомная переписка по знаменитому, но ранее мне, конечно, совершенно неизвестному делу расхищения башкирских земель^117; эта башкирская эпопея чрезвычайно меня заинтересовала, и, по поручению Крафта, я даже составил записку, в которой изложил свои соображения, как следовало бы в земельном отношении устроить башкир, чтобы избежать непроизводительной гибели их крупных надельных лесов. Вся сущность «башкирской панамы» заключалась в том, что, пользуясь избытком земли в башкирских наделах, наше дворянство под видом культурно-колонизационных задач скупало за бесценок, со спекулятивными целями, громадные лесные и земельные пространства до тех пор, пока на это явление не было обращено внимание Правительством, когда сделки были признаны недействительными, а виновные лица заключены на различные сроки в тюрьму, в том числе и несчастный оренбургский генерал-губернатор Крыжановский, абсолютно честный человек, ставший жертвой легкомыслия его жены и, кажется, дочери. Император Александр III, этот «защитник классовых интересов высшего сословия», как называла его всегда наша либеральная пресса, запретил совершенно приобретение дворянам башкирской земли; право приобретать ее предоставлялось только крестьянам^118. Можно смело сказать, что некультурный и ленивый народ — башкиры погибал только от того, что имел в своем пользовании земельные пространства, далеко превышавшие трудовую норму; с этим народцем, конечно в иной, более примитивной форме, происходила та же история, что со значительной частью наших помещиков после освобождения крестьян: кто не хозяйничал сам, а проживал в столицах или за границей, привыкнув «лодырничать», шел быстрыми шагами по пути разорения. Башкир, сдав в аренду часть своих земель или продав часть леса, даже при самой дешевой цене мог, ничего не делая, пьянствовать всю зиму, от труда отвыкал, а земельное его имущество хищнически эксплуатировалось и истощалось. Тот же самый, что у помещика, путь к разорению. Моя записка о принудительном отчуждении хотя бы надельных лесов по тогдашнему времени оказалась, конечно, слишком смела. Один мой сослуживец, считавший себя либералом, которому Крафт дал мою работу на заключение, в конечном своем выводе написал даже такую фразу: «Одним словом, автор предлагает, в сущности, ограбить башкиров и затем выпороть их». Предположении о «порке», вероятно, было основано на том, что, по моему мнению, в случае каких-либо беспорядков при проведении земельной реформы, можно было бы опереться на военную силу. Это был первый момент в моей службе, когда я стал неизменным сторонником принудительного отчуждения земельных латифундий по соображениям общегосударственным, т[о] е[сть] усвоил отчасти точку зрения на земельный вопрос, формулированную впоследствии в программе Партии народной свободы^119.

Вспоминая о башкирских делах, не могу забыть о таком курьезе: как-то в наше делопроизводство был назначен на должность журналиста, т[о] е[сть] чиновника, записывающего входящие и исходящие бумаги, скромный пожилой человек, не обычного писарского вида, а интеллигентный; говорили, что это гимназический товарищ нашего товарища министра А. С. Стишинского, какой-то неудачник. Роясь в шкафах, расставляя дела, новый наш журналист вдруг нашел том башкирской эпопеи; он страшно оживился; в шесть часов вечера не пошел домой; утром, придя до начала занятий, я его застал уже на месте, в пенсне, жадно читающим архивные дела; он весело на меня посмотрел и сказал: «Боже мой, как это интересно, масса знакомых лиц!» Потом я узнал, что он по окончании юридического факультета служил по судебному ведомству в Оренбургской губернии и сам просидел довольно долго в тюрьме за участие в «башкириаде». Не только значит «сладкий дух березы», но и воспоминания о тюрьме за уголовщину могут будить светлые юные воспоминания.

Чтение архивных дел дополнялось живым словом моего нового учителя И. И. Крафта; сначала урывками на службе, а потом, когда мы сблизились, и когда под неряшливой и несколько суровой внешностью его я открыл содержательного, много видевшего и знающего человека, и на дому у него я выслушивал интересные повествования его об условиях сибирской жизни вообще, в частности о быте и нуждах различных наших инородцев, в особенности же киргиз, якут и бурят. Раз в месяц мы небольшой компанией собирались в ресторане, где за обедом и после него И. И. Крафт продолжал свои рассказы, иногда читал что-нибудь из написанного им. Кроме нескольких ближайших сослуживцев, бывал в нашей компании переселенческий чиновник Кигн, известный в журналах под псевдонимом Дедлова; он расширял мои сведения о далеких наших окраинах. Так помимо своей воли, но по воле судьбы, я втягивался в изучение, в интересы той громаднейшей части России, которая первоначально столь пугала меня. Я, избалованный культурными впечатлениями столичной жизни, воспитанный на классицизме, относился, конечно, весьма скептически к тем дифирамбам, которые пел Крафт шири и приволью сибирской жизни, а в особенности патриархальным нравам полудиких племен Азии; мыслей его о необходимости почему-то оберегать этот архаический быт я не понимал, спорил с ним, доказывая необходимость энергичного обрусения. Знакомство мое с приятелями Крафта — киргизами^120, приезжавшими иногда в Петербург хлопотать по делам их обществ, не убеждало меня, чтобы стоило сохранять в неприкосновенности их быт. Это были очень приветливые разумные люди, но они так были далеки по их стремлениям от моих идеалов, так были чужды того, что особенно было дорого мне, в особенности нашего искусства, что я первоначально отказывался найти общие точки соприкосновения с ними.

Являясь к Савичу, они одевались в какие-то восточные дорогие одеяния; особенно бросался в глаза совершенно фантастический головной убор их — какие-то позолоченные ковчеги; я старался разузнать у них, какое значение имеют различные у каждого формы этого убора, когда и кем они установлены, не обозначают ли они принадлежности к определенному роду и т. д.; ответы были всегда уклончивые, с хитрой, слегка смущенной улыбкой; впоследствии, сблизившись более и заслужив большее доверие, я узнал, что экзотическая форма представителей киргиз была совершенно вольным измышлением их, значительная часть ее снаряжалась даже уже по приезде в столицу, и цель всего этого маскарада заключалась в желании возможно более импонировать петербургскому начальству. Не те же ли самые причины побуждали в свою очередь столичных чиновников заказывать себе форменные сюртуки, которых мы никогда почти не надевали в городе, фуражки и проч. при отъезде в провинциальную командировку? Кто к кому приспособлялся и кто над кем посмеивался в этих случаях — киргиз ли над бюрократом или последний над азиатом? Так и китайцы, презирая европейский вкус ко всему пестрому, выделывают для Европы различные мелочи в том стиле, который последняя наивно считает истинно-китайским.

С киргизами Крафт ездил в Мариинский театр; давали оперу «Дубровский»121 с Н. Н. Фигнером в заглавной роли. Мне К[рафт] с торжеством заявил, что наши гости признали Фигнера гораздо более слабым певцом по сравнению с какой-то своей степной знаменитостью; самая обстановка, по их мнению, была несравненно менее благоприятна для пения и наслаждения им, чем безграничная степь при закате солнца или в лунную ночь, когда самый запах трав как бы тянет к песне; в чтении пушкинский «Дубровский» им гораздо больше нравился, чем на сцене. Сам Крафт находил, что опера — это какой-то такой сплошной шум, что можно только удивляться бездействию полиции, которая не составляет протокола за нарушение общественной тишины.

Так в лице моем и степных друзей Крафта сталкивались два мира: один — искусственного романтизма, другой — живой природы, естественности. Но оба эти мира уже незаметно соединялись мостиком; было одно имя, которое одинаково звучало и для меня, и для азиатов — Пушкин не был для них пустым звуком; они уже его читали, они его знали. Над этим стоило задуматься; это уже вырисовывало перспективы захватывающего интереса, это говорило о той мировой роли, которая суждена России в Азии не потому, что сильна русская армия, а потому, что русский народ мог дать Пушкина.

По мере моего развития становилось ясно, что в наших спорах были неправы мы оба: и я, и Крафт. Я хотел разрушения быта, национальности; К[рафт], идеализируя его, мечтал о его сохранении чуть ли не во всей неприкосновенности, как будто бы можно было отвратить неизбежный ход исторического развития. На этой почве К[рафт] боролся за сохранение в возможно большем размере степных латифундий за киргизским народом. Отводом земельных участков под переселение крестьян ведал тогда Департамент государственных имуществ^122 Министерства земледелия, где ревизором землеотводных работ был упоминавшийся мною ранее энергичный и талантливый А. А. Кауфман. Между ним и Крафтом происходили на почве взаимно-противоречивых стремлений их частые трения; Крафт не любил лично в таких случаях беседовать с Кауфманом и поручал переговоры мне. Я помню, как иногда раздражался Кауфман и говорил мне: «Да повлияйте вы на вашего киргизофила; он уже черт знает чего домогается; так ведь киргизы навеки останутся пастухами, а русскому крестьянину не останется в степях ни одной пяди земли». Я убежденно был на стороне Кауфмана, на стороне государственно-принудительного распределения земель. Курьезно, что через десять лет та же самая Кадетская партия, к которой принадлежал Кауфман, старалась дискредитировать работу переселенческого ведомства в степных областях, работу, основанную на точных статистических данных, по тем только основаниям, что требовалась оппозиция правительственным аграрным мероприятиям во что бы то ни стало. Но об этом придется поговорить мне еще подробнее в своем месте.

В различных киргизских знакомых моих немало изумляло меня вначале, что среди них были люди с высшим образованием — юристы, доктора. Мы так привыкли, что образованный человек уходил у нас от народа, от его толщи, что возвращение универсантов-киргиз в родные их степи показалось мне с первого взгляда особенно симпатичной чертой. В этом отношении я разделял восхищение Крафта. Но впоследствии понял ошибку. Образованный киргиз обычно принадлежал к классу богачей, различных родовых начальников; ему не было никаких оснований бросать свое состояние на произвол судьбы; он, в сущности, возвращался не к народу, а к своему имуществу и привилегированному положению. Кочевой быт, при сосредоточении громадных пастбищ в руках отдельных семей, сильно способствовал крайне неравномерному распределению материальных средств среди киргизского населения. Отстаивая киргизские интересы, Крафт, как впоследствии и правительственная оппозиция в Государственной думе, не давали себе или не хотели дать себе отчета, что они, в сущности, являются защитниками классовых, а не народных интересов в киргизских степях. С течением времени среднее и высшее образование, действительно, стало проникать в толщу киргизского населения, и действительно, к чести киргиз надо сказать, что их образованные люди, не в пример нашим получившим образование крестьянам, возвращались в свои родные деревни — кочевья. При сохранении национальной низшей школы и разумных аграрных мероприятиях киргизское население постепенно, без резкой ломки и насилия, обращалось к русской культуре, не теряя своей национальной самобытности и благородных черт мусульманства. Дело, следовательно, эволюционировало правильным, чисто государственным путем. В молодые годы я только инстинктивно угадывал этот путь, не имея достаточных орудий для защиты его.

Дабы я получил возможность наиболее широко ознакомиться с литературой по инородческому вопросу, Крафт, с разрешения Савича, предложил мне половину служебного времени заниматься в Публичной библиотеке^123 и составить компилятивную справку по истории, правовому положению и быту различных наших азиатских народов на основании всех имеющихся литературных источников, как монографий, так и газетных статей и даже мелких заметок.

Я получил разрешение заниматься не в Общей зале библиотеки, а в особом, так называемом Русском отделении. Там царила полная тишина, работало обыкновенно четыре-пять человек. Нарушалась эта тишина только по временам исступленным голосом члена «могучей кучки» Стасова, который вдруг подбегал к ученому библиотекарю и неистово кричал: «Посмотрите, где он видел такой нос у Гоголя, разве мог быть у Гоголя такой нос?» и т. п. Хотя я вздрагивал от неожиданных восклицаний Стасова, но мне всегда было приятно видеть и слышать этого юного сердцем старца с могучей фигурой русского боярина. В отделении Публичной библиотеки мне волею судьбы суждено было работать за одним столом с моим любимым профессором Коркуновым. Он писал биографическую статью о своем учителе — государствоведе Градовском^124; очень ласково, своими необыкновенно умными «мужицкими» глазами смотрел на меня и неизменно выражал удовольствие, что я не довольствуюсь текущей чиновничьей работой, а занимаюсь еще и в библиотеке. «Это очень, очень хорошо, — говорил он своим глухим сипловатым голосом, — работать надо всю жизнь, умом жить»; но он жил и сердцем: издал небольшой сборник своих стихотворений, среди которых были очень недурные по мысли и технике^125. Кстати, от него лично я узнал здесь, что является вымыслом история, которую любили рассказывать в университете про экзамен его у Градовского: последний будто бы поставил ему, несмотря на хороший ответ, не пять, а только три, и по поводу недоумения К[оркунова] заявил, что «для всякого студента заслуживает пяти, то для Коркунова не может быть оцениваемо выше трех». К[оркунов] улыбнулся на этот мой рассказ и сказал: «Это было бы для меня очень лестно, но в действительности этого не было». Здесь было мое последнее свидание с знаменитым профессором. Вскоре он умер в Гельсингфорсе, где отпечатал объявления о предстоящем его концерте и был помещен в больницу для душевнобольных^126.

Вооружившись знаменитой Межовской библиографией^127, я составил себе список книг и газет, которые я должен был прочесть и использовать для моей работы. Получился весьма объемистый каталог. Впервые перестали для меня быть пустым звуком имена знаменитых сибироведов — Ядринцева, Щапова и др., впервые предстало предо мною такое курьезное, но имевшее для культуры Сибири свои положительные последствия движение, как украинофильское^128. Увы, очень многие из наших ярых украинцев и не подозревают, что название, за которое они так по дон-кихотски борются, присваивалось уже другому окраинному «самостийничеству», ничего общего не имевшему с малорусским. Литература этого движения, особенно газетная, наивна, порою противна даже, но она пробудила в обществе интерес к изучению Сибири и имела хорошее значение демонстрации против крайней централизации нашего управления, к сожалению, во вред живым интересам края, как придется мне еще говорить, сохранявшейся до последнего времени. Противен был, конечно, тот узкий и бездарный шовинизм, который проникал иркутскую прессу того времени. У меня, например, резко остался в памяти: 1) номер газеты, в котором сообщалось о смерти Тургенева^129; где-то на второй, кажется, странице маленькая заметка о том, что тогда-то, мол, умер известный «русский» писатель, написал он то-то — перечислены главные романы; и 2) номер той же газеты в широчайшем траурном ободке на всю газету, сообщающий о потере, понесенной Сибирью в лице ее «великого» поэта Омулевского^130. Это было глупо, но, повторяю, свою пользу приносило; русское общество узнавало о заслугах действительно хорошего, хотя и не первоклассного, конечно, русского поэта, а о Тургеневых оно и так, конечно, было хорошо осведомлено.

Разыскивая статьи об инородцах в различных газетах, начиная с первых дней выхода их в России, я не мог, конечно, удержаться от прочтения заметок о той области, которую я так любил, т[о] е[сть] о театрах. Это дало мне возможность значительно расширить мои сведения по истории наших театров, воочию на протяжении многих десятков лет убедиться, как часто слепа и пристрастна пресса, претендуя на руководство общественным мнением и вкусом: достаточно прочесть разнообразные противоречивые рецензии о творчестве великого русского таланта Чайковского, чтобы понять, как художник-артист должен являться себе высшим судьей и не сбиваться с намеченного пути ни похвалами, ни порицанием газетной критики. Не без волнения перелистывая пожелтевшие страницы старых газет, я читал эстафеты о том, что Наполеон перешел со своими войсками границу России^131 и т. п. Я, так сказать, непосредственно прикасался к нашей старине, к великим моментам нашей истории, и не раз у меня подымалось в глубине души сожаление, что я не пошел по научной дороге, далекой от всяких житейских мелких дрязг, по крайней мере, во время самого процесса работы.

В результате моих работ в Публичной библиотеке получился весьма солидный по объему и, вероятно, удовлетворительный по содержанию, за отсутствием в литературе другого сводного сборника всех источников по инородческому вопросу, труд в несколько сот (около тысячи) страниц, написанных мною от руки; в введении к моей работе я дал исторический очерк русского продвижения в Азии, включительно до позднейшего занятия нами Квантунского полуострова^132; литературные данные, с указанием источников, были использованы о каждом, даже самом незначительном инородческом племени Азиатской России, как то об айносах, ороченах, гиляках и т. п.; большой отдел был посвящен миссионерскому делу, в прошлом имеющему несколько блестящих имен, а, в общем, на всем протяжении сибирской истории являющем наиболее темные ее стороны, особенно если сопоставить его приемы и результаты с выдающимися колонизационными способностями самого русского народа. После редакционного просмотра моей работы И. И. Крафтом она была передана Г. Г. Савичу, который остался ею чрезвычайно доволен. В то же время меня ожидал другой деловой успех: я закончил разбор очень сложного земельного дела Кыштымских заводов^133; на составленном мною в Сенат весьма пространном рапорте товарищ министра А. С. Стишинский написал весьма лестную для меня резолюцию, в необычных выражениях восхвалявшую автора и просившую сообщить его фамилию. Кстати сказать, одно время Крафт довольно долго уклонялся от составления сенатских справок и рапортов для Стишинского, а поручал это всецело мне, так как был оскорблен его резолюцией: «Что за ерунда?» Он добился-таки, в конце концов, извинения со стороны товарища министра.

Но, несмотря на мои деловые успехи, как ранее мною упоминалось, в это время началось уже раздражение Савича против меня, усилившееся вследствие какой-то сплетни, сущность которой осталась мне неизвестной, но некоторые намеки на которую передавались мне моими друзьями впоследствии. Я испытывал на себе ряд мелких, но раздражавших меня придирок: например, я вызывался к Савичу, который, показывая мне какую-нибудь кляксу или мелкую описку, задавал вопрос: «Что это такое?» или «В какой грамматике вы узнали, что слово „искусство“ пишется через одно эс?» Я отвечал, что клякса — это перепечатка невысохшей запятой с другой страницы, что грамматики, требующей неправильно писать слово «искусство», я не знаю и т. д. Спокойствие мое еще более раздражало С[авича]. Меня стали обходить по службе: освободилось восемь вакансий помощника за то время, которое я числился первым кандидатом на эту должность, а я все оставался в прежней должности; мои младшие товарищи меня обходили по службе, но должен сказать, что это нисколько не влияло на наши взаимные приятельские отношения — о ни сами, получая назначение, открыто и громко возмущались несправедливостью; например, добрый и горячий С. Ф. Никитин, будучи назначен на должность, на которую я считался бесспорным кандидатом, расписываясь на приказе о назначении в секретарской комнате рядом с кабинетом Савича, поднял такой крик, что испуганные секретари постарались поскорее выпроводить его.

В один прекрасный день я был приглашен к С[авичу], который торжественно заявил мне, что он, в заботах о моем здоровье и дабы я мог жить поближе к своим родным, говорил обо мне с киевским генерал-губернатором Драгомировым, который согласился на мое назначение мировым посредником в Киевскую губернию. Это была принудительная высылка меня из Петербурга. Я поблагодарил С[авича] за внимание, сказал ему, что я здоров совершенно и климат столицы мне не вредит, что я еще на университетской скамье решил служить в Земском отделе и бросать в нем службу не желал бы. «Да, оставайтесь, пожалуйста, но помните, что дальнейшее движение здесь для вас закрыто». Я добавил: «Только при вас». С[авич] побагровел, должна была произойти бурная сцена, если бы я не поспешил уйти из кабинета начальства.

Нервничанье Савича увеличивалось еще под влиянием слухов об уходе любимого и почитаемого им министра Горемыкина^134. Когда последний в 1899 году находился в заграничном отпуску, стало известно о замене его Д. Сипягиным; он прислал своим родным телеграмму, не знаю, искреннюю ли, но думаю, что да, судя по характеру Г[оремыкина] — «Поздравьте, наконец меня освободили»135. У нас в отделе все, за исключением двух-трех непримиримых правых, были искренно огорчены предстоящей заменой; образованный и корректный во всех отношениях Горемыкин был уважаем и любим. Прощался он с чинами министерства в Большой зале его^136 близ Александринского театра; зал был переполнен чиновниками; некоторые, в том числе особенно Савич, плакали. С[авич], как живой и умный человек, не мог не давать себе отчета, что если он и удержится при новом министре, то ценою известных сделок со своею совестью, он плакал, несомненно, искренно, теряя честного, знающего и умного начальника.

Новый министр через несколько дней обходил все делопроизводства Земского отдела, как-то подчистившиеся к этому дню и принявшие более парадный вид; делопроизводителям он подавал руку, ему называли номер делопроизводства и род дел, которые относятся к данному отделению; от себя С[ипягин], кроме обычного приветствия, ничего делопроизводителям не говорил, а нас, молодых чиновников, приветствовал только поклоном.

Это был довольно грузный, высокого роста, с большой русской бородой, но с каким-то нерусским, по причине сильно торчащих ушей, лицом, лысый, в общем приветливый, человек — тип богатого барина-помещика; манеры, некоторая величавость и ласковость их не могли укрыть от наблюдательного глаза, что перед ним не деловой и не умный человек. Рассказы моих сослуживцев о посещении Земского отдела следующим министром, назначенным в 1902 году на место убитого Сипягина^137, а именно В. К. Плеве были совершенно иными. Этот, с очень большими знаниями и опытом чиновник отлично знал, какие дела заслуживают наиболее внимания в каждом делопроизводстве; он был в департаменте^138 как у себя дома; с каждым почти делопроизводителем беседовал с большим интересом и живостью; с И. И. Крафтом, например, очень долго говорил о дальнейшем распространении на Сибирь Положения о крестьянских начальниках^139, о башкирских межевых работах и проч. Одним словом, и внешним своим видом, удивительно живыми и умными глазами, и служебным опытом он сильно импонировал чиновникам. Хотя я тогда и не служил уже в Земском отделе, я, интересуясь просто сильной личностью В. К. Плеве, старался собрать от более или менее близких ему людей сведения о нем уже после его смерти 15 июля 1904 г. от руки убийцы-революционера Сазонова^140. И вот, насколько мне Сипягин был неприятен его, выражаясь просто, глупостью, настолько Плеве, как мужественный, сильный волей и умный человек, казался мне интересным, несмотря на все нападки на него во всякой мало-мальски либеральной прессе. И действительно, если сопоставить этих двух представителей правительственной реакции, то получаются, мне кажется, довольно интересные выводы, и образ Плеве, если только отрешиться от партийной предвзятости, вырисовывается далеко не в тех мрачных красках, как рисовали его современники; во всяком случае, он колоритен и интересен.

Сипягин вредил своим неумением и отсутствием какой-либо программы именно тем задачам, которые он должен был по своим взглядам преследовать; он не умел подбирать сотрудников потому, что он не умел разобраться в подготовке и знаниях людей; он позволял себе такие, раздражавшие даже его единомышленников распоряжения, как приказ подшить к делу, без доклада Государю, всеподданнейшие адреса дворянства по поводу дня освобождения крестьян; при нем возможно было появление в ревизионных отчетах о деятельности земских начальников таких бессмыслиц, как заключение одного ревизора-оппортуниста, что такой-то земский начальник слишком большой формалист, т[ак] к[ак] он не дворянского происхождения и т. п.141

Каюсь, при всем моем отвращении к политическим убийствам и духовным их инициаторам, я не мог скрыть чувства радости, получив в театре известие, что Сипягина больше нет. Плеве по всем данным был идеальным олицетворением типа чиновника-карьериста; для карьеры, как говорили о нем, он готов был на все, но и в нем самом для этого, зато, были все данные: мужество, настойчивость, ум и знания. Он понимал прекрасно, что дело обуздания революционного движения не может быть сведено только к чисто механическим полицейским мерам; он был человеком государственной складки ума. Мой приятель, друживший с сыном Плеве — очень хорошим и скромным чиновником, рассказывал мне, с какой гордостью Плеве-отец показывал ему в своей казенной квартире государственного секретаря^142 кресло, в котором работал еще знаменитый Сперанский. «Вот здесь сидел он, если бы хотя бы раз увидеть его», — говорил с почтением В. К. Плеве. Он глубоко ценил знания и способности своих сотрудников, например, о своем товарище министра А. С. Стишинском, тонком юристе крестьянского дела, он говорил при обходе Земского отдела: «Если бы А. С. жил в Риме, ему бы там за его тонкий юридический стиль поставили памятник». Он понимал отлично, что консерватизм не есть возвращение вспять; сам себя реакционером он никогда не считал; требовал от губернаторов работы и знаний; разносил их, увольнял, заменял другими. Понимал значение реформ и говорил иногда: «Запоздали с ними, теперь придется расплачиваться нам»143. При нем была отменена, например, смертная казнь за политические убийства^144, и именно его убийца благодаря законопроекту своей жертвы не был лишен жизни; этот факт почему-то всегда замалчивался. И главное — Плеве знал, что за опоздание в реформах расплата близка, он высчитывал, сколько обычно бывает неудачных покушений, и высчитал, что следующее покушение на него будет его смертью. Не проще ли в такой обстановке даже заядлому карьеристу уйти со сцены? Никто, обвиняя Плеве, никогда не подумал, особенно Витте в своих воспоминаниях^145, какие же причины побуждали П[леве] оставаться на своем посту уже будучи приговоренным к смерти. Не следует ли эти причины назвать их настоящим именем — «благородное сознание своего долга»? Ведь если карьерист-воин, дослужившись до высоких должностей, не бежит от службы после объявления хотя бы и гибельной беспобедной войны^146, то он получает к названию «карьерист» еще и эпитет «герой»147.

Так поступил и Плеве, и за это очень и очень многое должно было бы быть прощено ему, как цельному человеку, даже его непримиримыми врагами.

Смерть Плеве поэтому сильно огорчила меня, хотя я и не работал никогда с ним лично.

Около года я терпел выходки Савича, но потом все-таки вынужден был оставить службу в Земском отделе; это было, по пережитому тогда настроению, самое крупное мое огорчение за всю мою служебную жизнь, первый удар по моему самолюбию, к чему я совершенно не был подготовлен^148. Несмотря на скромное мое положение, прощальный обед, устроенный мне сослуживцами, привлек весь Земский отдел; говорилось много речей, в которых подчеркивалась несправедливость Савича, а бурными криками после тостов за Б. Е. Иваницкого — сочувствие ему за то, что он взял меня в порученное ему недавно Управление водяных и шоссейных сообщений и торговых портов^149.

Вскоре после моего ухода вынужден был оставить службу в Земском отделе и мой гонитель — Г. Г. Савич^150. При Сипягине он еще мог удержаться, но властный Плеве, не любивший притом до крайности людей пьющих, подыскал на должность управляющего Земским отделом своего собственного кандидата — В. И. Гурко, который вскоре был назначен товарищем министра с подчинением ему Земского отдела^151. Гурко, вероятно, для того, чтобы сохранить за собою влияние на дело этого Отдела, избрал на должность своего заместителя очень доброго, порядочного, работоспособного, но не яркого человека — Я. Я. Литвинова, особенностью которого в нашей среде был необычайный образовательный ценз: он был врачом, затем увлекся работой в земстве, а позже в крестьянских учреждениях. Савич извлек его из провинциального учреждения, и Литвинов, вероятно, неожиданно для себя, оказался во главе крестьянских дел^152.

Гурко, человек умный, смелый и любящий риск, был оклеветан в общественном мнении по поводу неисправности поставщика Лидваля; если бы последний, при тех низких ценах, которые он предложил на поставку хлеба в голодающие губернии, не провалился случайно, Гурко прославился бы за громадное сбережение государственных средств; риск не удался, и оппозиция воспользовалась этим, чтобы затоптать его в грязь разными сплетнями^153. Во время процесса Гурко в Сенате тихий провинциал-семьянин Литвинов был очень комичен, когда его допрашивали, не знает ли он такой и такой-то звезды шантанного мира, о котором он имел такое же понятие, как о китайской грамоте^154. После увольнения Гурко Л[итвинов] уцелел на своем месте, настолько он был мало заметен, в особенности после яркой, незаурядной личности Савича^155. К последнему, несмотря на причиненные им мне огорчения, я совершенно, как уже упоминал, не мог питать какого бы то ни было чувства злобы; наоборот, я в глубине души сохранял к нему всегда чувство любви, так тянуло меня ко всему, что не могло быть названо пошлым, мещанским.

Возобновились мои отношения с ним только лет через десять и то на весьма короткий срок. Я работал тогда, уже в Переселенческом управлении, над составлением дальневосточного справочника для переселенцев^156; Савич же, после кратковременного по смерти Плеве возвращения его к активной деятельности на должности помощника начальника Главного управления по делам местного хозяйства, ушел на тихую роль редактора «Сельского вестника»157. Он по телефону предложил мне отпечатать мой справочник в типографии «Вестника»; был очень любезен, звал к себе зайти поболтать о старых временах, напомнил, что у него еще хранится моя работа об инородцах, что ее следовало бы отпечатать; я заметил, что она уже несколько устарела и что ее надо будет пересмотреть и дополнить; обещал на днях побывать у него. Затем в одном знакомом доме, через несколько недель после моего разговора с С[авичем], где меня удерживали, я сказал, что тороплюсь к С[авичу], к которому давно собираюсь. Хозяйка дома мне с удивлением возразила: «Но ведь уже поздно, восемь часов, а панихида была назначена в шесть». Так и не пришлось мне больше повидаться с моим первым начальником. С[авич] умер так же неожиданно, так же беспорядочно (где-то в гостях, а не у себя дома), как были неожиданны и беспорядочны все его поступки и на службе, и в частной жизни, как живут и умирают очень и очень многие одаренные Богом, но разбрасывающиеся и вечно чего-то ищущие русские люди.

Похороны его ярко подчеркнули весь живой разнообразный склад души и образа жизни покойного. Наряду с высокими придворными чинами, важными генералами и чиновниками видно было много бритых артистических физиономий, были представители и литературы, и мелкой прессы, и даже просто «богемы». Задушевное слово перед выносом сказал священник; он говорил то, что я, а вероятно, и многие другие, всегда думал при моих столкновениях с С[авичем]: говорил, как был одарен покойный, как разнообразно и много работал и т. п., те же недостатки, которые были в нем, то нехорошее, что он мог по свойствам своего характера причинять иногда даже и близким людям — все это нами должно быть забыто; о них состоится праведный и милостивый суд Судьи всего мира.

Большая разношерстная толпа проводила останки С[авича] до его могилы в Александро-Невской лавре.

Свою работу об инородцах я так и не получил из архива покойного: не хотелось беспокоить его вдову.

Комментарии

1 С точки зрения своего персонального состава Двор (Императорский двор) являлся совокупностью членов Императорской фамилии и лиц, имевших придворные чины и звания, которые символизировали ту или иную степень близости их обладателей к носителю верховной власти. Личный состав Императорского двора включал в себя Придворный штат его величества, царскую Свиту (т. е. носителей военно-придворных званий — генерал-адъютантов, генералов Свиты, или свитских генералов, и флигель-адъютантов), лиц, имевших придворно-медицинские и придворно-духовные звания и обладательниц женских придворных званий. Наиболее многочисленной и важной составной частью Двора был, несомненно, Придворный штат его величества, распадавшийся на носителей чинов и состоявших в должности чинов («чины Двора») и лиц, находившихся в придворных званиях («придворные кавалеры»). Чины Двора разделялись, в свою очередь, на первые (обер-гофмаршал, обер-гофмейстер, обер-егермейстер, обер-камергер, обер-шенк, обер-шталмейстер, а также, при наличии чина действительного тайного советника, — обер-церемониймейстер), эквивалентные общегражданскому чину 2-го класса — действительного тайного советника и военному чину полного генерала, и вторые (гофмаршал, гофмейстер, егермейстер, шталмейстер, обер-церемониймейстер, а также директор Императорских театров), равнозначные общегражданскому чину 3-го класса — тайного советника и военному чину генерал-лейтенанта. К чинам Двора примыкали и церемониймейстеры, т. е. обладатели чина 5-го класса, сменявшегося на 4-й класс, когда церемониймейстеры получали чин действительного статского советника. Подробнее см.: Куликов С. В. Высшая царская бюрократия и Императорский двор накануне падения монархии // Из глубины времен. 1999. Вып. 11. С. 21–28.

2 Судя по всему, имеется в виду Большая Морская улица, которая начинается от арки Главного штаба (на Дворцовой пл.), пересекает Невский пр., ул. Гороховую, Вознесенский пр. и Исаакиевскую пл. и упирается в пересечение р. Мойка и Крюкова канала. Возникла в начале XVIII в. в Морской слободе (отсюда ее название). С 1887 г. находится в современных границах.

3 Здание Министерства внутренних дел около Александринского театра было построено в 1834 г. по проекту архитекторов К. И. Росси и И. И. Шарлеманя 1-го.

4 Земство (земства) — система местного общественного всесословного самоуправления, действовавшая на основании Земского положения 1890 г., изданного взамен Земского положения 1864 г. К началу Первой мировой войны земство функционировало в 43 губерниях Российской империи (из 94 губерний и областей, не включая сюда губернии Великого княжества Финляндского).

5 Под «городским делом» В. Ф. Романов имеет в виду городское самоуправление — систему общественного всесословного самоуправления в городах, которая действовала на основании Городового положения 1892 г., заменившего Городовое положение 1870 г. К началу Первой мировой войны городское самоуправление существовало во всех городах и городских поселениях Российской империи, за исключением губерний Царства Польского и Великого княжества Финляндского (имевшего свою систему городского самоуправления) и областей Туркестанского генерал-губернаторства (Закаспийская, Самаркандская, Сыр-Дарьинская и Ферганская области), а также Карсской области, городских поселений Геокчай и Сальяны Бакинской губернии и г. Закаталы Закатальского округа (Закавказье).

6 Хозяйственный департамент МВД, учрежденный в 1819 г., руководил городским хозяйством, организацией снабжения населения продовольствием, усовершенствованием земледелия и других отраслей сельского хозяйства. Данный департамент занимался также организацией переселения и устройством колоний. Состоял из семи номерных отделений. Упразднен 22 марта 1904 г. в связи с образованием Главного управления по делам местного хозяйства и при нем — Совета по делам местного хозяйства.

7 Главное управление по делам местного хозяйства МВД было создано 22 марта 1904 г. и курировало местные учреждения, прежде всего — органы земского и городского самоуправления. Состояло из пяти отделов (земского хозяйства, городского хозяйства, народного здравия и общественного призрения, страхования и противопожарных мер и дорожного) и канцелярии. Одновременно с Главным управлением был образован Совет по делам местного хозяйства для высшего руководства, согласования и направления деятельности местных учреждений по удовлетворению хозяйственных нужд населения. Делился на присутствия, соответствовавшие отделам Главного управления. Совет и Главное управление 16 декабря 1917 г. перешли в ведение Наркомата по местному хозяйству.

8 Департамент общих дел МВД был учрежден в 1842 г. для управления делопроизводством МВД. Заведовал личным составом ведомства, отчетностью по всему министерству, а также делами, не имевшими отношения к определенному департаменту или управлению, или подлежавшими непосредственному разрешению министра. Являлся ключевым структурным подразделением МВД. Упразднен после Октябрьской революции 1917 г.

9 Имеется в виду так называемый новый (реформированный) Государственный совет — верхняя палата парламента Российской империи в 1906–1917 гг. Реформа прежнего Государственного совета произошла 20 февраля 1906 г., когда Николай II подписал Манифест о преобразовании Государственного совета и новое «Учреждение Государственного совета». В отличие от большинства верхних палат в монархиях начала XX в., где их члены являлись наследственными либо полностью назначенными сувереном, Государственный совет был выборным наполовину, его вторую половину назначал император. В 1906–1917 гг. назначенные члены Государственного совета делились на две категории: присутствующих в его Общем собрании и неприсутствующих в нем. Последние 1 января каждого года выводились монархом из категории присутствующих либо изначально назначались им в верхнюю палату без определения к присутствованию в ней. Б. Е. Иваницкий был назначен членом Государственного совета 1 января 1912 г., с оставлением в звании сенатора, и вошел в Группу центра, однако 1 января 1917 г. оказался переведенным в неприсутствующие.

10 Конногвардейский полк (л. — гв. Конный полк) вел историю от Лейб-шквадрона (личного конвоя А. Д. Меншикова), созданного в 1706 г. В 1721 г. из Лейб-шквадрона, домовой драгунской роты генерал-фельдмаршала Б. П. Шереметева и драгунской роты Петербургского губернского батальона сформирован Кроншлотский драгунский полк, который в 1725 г. преобразован в Лейб-регимент. В конце 1730 г. полк назывался Конной гвардией, затем стал именоваться лейб-гвардии Конным полком. С этого времени принадлежал к числу наиболее привилегированных полков гвардии. Переформирован в 1918 г.

11 Б. Е. Иваницкий поступил на государственную службу, в Земский отдел МВД, в 1884 г., имея 27 лет от роду.

12 Барон Н. А. Гревениц скончался 7 марта 1898 г.

13 Подразумевается утвержденный Николаем II 14 марта 1911 г. по инициативе П. А. Столыпина, в порядке статьи 87 Основных государственных законов 1906 г., Закон «О распространении действия Положения о земских учреждениях на Витебскую, Волынскую, Киевскую, Минскую, Могилевскую и Подольскую губернии». Для обеспечения во вновь создаваемых земских учреждениях интересов русского населения, в противовес польскому, выборы в них базировалось на модифицированной куриальной системе, которая предусматривала деление избирательных собраний и съездов и некоторых уездных земских собраний, а также съездов кандидатов в гласные, избранных волостными сходами, на отдельные национальные, а не цензовые (как в остальных земствах), курии. Текст закона см.: П. А. Столыпин. Программа реформ. Документы и материалы: В 2 т. М., 2003. Т. 1. С. 357–365.

14 В действительности относительно позиции Николая II В. Ф. Трепов дезинформировал своих коллег по Правой группе Государственного совета. Подробнее см.: Куликов С. В. Столыпин и Николай II: соперничество или сотрудничество? // П. А. Столыпин и исторический опыт реформ в России. К 100-летию со дня гибели П. А. Столыпина. М., 2012. С. 105–107.

15 Статья 87 Основных государственных законов 23 апреля 1906 г. обосновывала чрезвычайно-указное право и постановляла: «Во время прекращения занятий Государственной думы, если чрезвычайные обстоятельства вызовут необходимость в такой мере, которая требует обсуждения в порядке законодательном, Совет министров представляет о ней Государю Императору непосредственно. Мера эта не может, однако, вносить изменений ни в Основные государственные законы, ни в учреждения Государственного совета и Государственной думы, ни в постановления о выборах в Совет или в Думу. Действие такой меры прекращается, если подлежащим министром или главноуправляющим отдельною частью не будет внесен в Государственную думу, в течение первых двух месяцев после возобновления занятий Думы, соответствующий принятой мере законопроект, или его не примут Государственная дума или Государственный совет» (Государственный строй Российской империи накануне крушения. Сборник законодательных актов. М., 1995. С. 25).

16 А. И. Гучков сложил с себя полномочия председателя III Государственной думы 14 марта 1911 г., после чего ее председателем 22 марта был избран М. В. Родзянко.

17 В апреле 1920 г. С. Н. Палеолога избрали первым председателем Белградской русской беженской колонии. Затем Общебеженский съезд русских колоний в Югославии выдвинул его на пост общебеженского представителя, и в августе 1920 г. главнокомандующий Русской армией генерал П. Н. Врангель назначил Палеолога правительственным уполномоченным по устройству русских беженцев в Югославии, а югославское правительство сделало его членом Державной комиссии по делам русских беженцев. В 1921 г. Палеолог создал в Белграде Управление правительственного уполномоченного по устройству русских беженцев в Югославии. В 1922 г. Управление организовало эвакуацию из Константинополя последней крупной партии русских беженцев в 5 тыс. человек. После завершения приема основной массы русских беженцев Управление приступило к решению проблем эмигрантской жизни, в числе которых первое место занимали вопросы подданства и правового статуса лиц российского происхождения, не пожелавших принимать иностранное гражданство. По инициативе Палеолога была образована Комиссия под председательством сенатора С. В. Безобразова, которая разработала Положение о русском беженском суде. Благодаря Палеологу после переговоров с соответствующими структурами Лиги Наций она решила вопрос о международно-правовом статусе русских эмигрантов, не пожелавших принимать гражданства стран их временного проживания, в результате чего появился знаменитый «нансеновский паспорт». Подробнее см.: Хитров А. М. О С. Н. Палеологе (1877–1933) // Палеолог С. Н. Около власти. Очерки пережитого. М., 2004. С. 5–22, 249–320.

18 Упоминаемый В. Ф. Романовым порядок был установлен согласно статье 17 Учреждения Совета министров, которая гласила: «Предположения начальников ведомств, принадлежащих к общему министерскому устройству, о замещении главных должностей высшего и местного управления поступают на обсуждение Совета министров. Правило сие не распространяется на должности по ведомству Императорского двора и уделов и по управлению армией и флотом, а также на должности дипломатические» (Государственный строй Российской империи накануне крушения. Сборник законодательных актов. М., 1995. С. 148).

19 Канцелярия Совета министров — созданное 23 апреля 1906 г. на основе Канцелярии Комитета министров учреждение, обеспечивавшее делопроизводство Совета министров. К 1917 г. состояло из девяти отделений, среди которых дела распределялись, исходя из отраслевого принципа. В состав Канцелярии входили также Экспедиция (Инспекторская часть), Архив, Павильон министров при Государственной думе и Хозяйственный комитет. Переименована в Канцелярию Временного правительства 10 марта 1917 г. Что касается ведения Канцелярией формулярных списков губернаторов, то здесь мемуарист ошибается: вплоть до 1917 г. оно сохранялось исключительно за Департаментом общих дел МВД.

20 После В. Ф. Трепова директорами Департамента общих дел МВД были А. П. Рогович (с 1 февраля по 10 августа 1902 г.), Б. В. Штюрмер (с 10 августа 1902 по 3 сентября 1904 г.) и Э. А. Ватаци (с 24 сентября 1904 по 2 февраля 1905 г.). А. Д. Арбузова назначили директором этого департамента только после Э. А. Ватаци, а не В. Ф. Трепова.

21 Ср. мнение о деловых качествах Д. С. Сипягина, принадлежащее его ближайшему сотруднику, вице-директору Хозяйственного департамента МВД С. Е. Крыжановскому: «Вопреки ходившим рассказам и анекдотам, рисовавшим его лентяем, кутилой, пустым и бездельным и даже глупым человеком, Сипягин был — по крайней мере, за время своего министерства — на редкость усердным и внимательным работником. Надо думать, что и раньше он много работал, так как в приемах сказывалась прочная привычка к труду и уменье распределять время. Он крайне добросовестно занимался, всюду и во всем стараясь вникнуть в дело и дойти до корня. Труда и здоровья он не жалел. Просиживая до глубокой ночи за письменным столом, он рано утром был уже на ногах, позволяя себе лишний час сна только по воскресеньям. От природы он обладал большим запасом здравого смысла и способностью легко разбираться в обстановке, но образование его было очень поверхностное и отвлеченная или непривычная мысль давалась ему с трудом. В стараниях понять он хмурился, затылок краснел, к лицу приливала кровь, казалось, он сердится; видно было, что мысли, как тяжелые жернова, вращаются в голове. Но вот кровь сбегала, лицо прояснялось — он понял и потом уже твердо держал нить мысли» (Крыжановский С. Е. Воспоминания. Из бумаг С. Е. Крыжановского, последнего государственного секретаря Российской империи. СПб., 2009. С. 166–167).

22 См.: Качоровский К. Р. Русская община. Возможно ли, желательно ли ее сохранение и развитие (Опыт цифрового и фактического исследования). Т. 1. Общее введение. Ч. 1. Что такое община? СПб., 1900.

23 Департамент полиции — функционировавшее в 1880–1917 гг. ключевое подразделение МВД, являвшееся высшим органом государственной полиции Российской империи и стоявшее во главе политического сыска. Возглавлялся директором, который назначался императором по представлению министра внутренних дел.

24 С. Э. Зволянский занимал пост директора Департамента полиции с 14 августа 1897 по 9 сентября 1902 г.

25 Предводители дворянства — органы местного сословного дворянского самоуправления. С изданием Екатериной II в 1785 г. Жалованной грамоты дворянству, когда в 39 губерниях Европейской России и в их уездах были созданы учреждения дворянского сословного самоуправления, существовали губернские и уездные предводители дворянства. Кандидатами на эти должности могли быть все дворяне, участвовавшие в губернском или уездном дворянском собрании, хотя бы и без права голоса. Выборы как в губернские, так и в уездные предводители производились в губернском дворянском собрании, но губернские избирались всем собранием («за губернским столом»), а уездные — своими уездами («уездными столами»). Предводители дворянства не только обслуживали дворянское общество губернии (или уезда) как самоуправляющуюся единицу, но и являлись органами общей администрации, а с 1864 г. — также земского самоуправления. Должности предводителей дворянства были упразднены после Октябрьской революции 1917 г.

26 Неклассные канцелярские чиновники — чиновники, не имевшие должности определенного класса.

27 В данном случае подразумевается журналист — канцелярский чиновник, который вел журнал входящих и исходящих бумаг.

28 После Судебной реформы 1864 г. при окружных судах состояли подчинявшиеся им судебные следователи, причем некоторые из них находились при конкретном окружном суде, большинство же — на местах, заведуя специальными участками.

29 Правительствующий Сенат — высший государственный коллегиальный орган, созданный Петром I в 1711 г. для надзора за высшей и центральной администрацией. Возглавлялся генерал-прокурором, которым, с образованием в 1802 г. министерств, по должности являлся министр юстиции. Тем самым за Сенатом была окончательно закреплена роль высшего органа суда и надзора за законностью. В качестве высшей апелляционной инстанции он рассматривал гражданские и уголовные дела для всей территории Российской империи. В конце XIX — начале XX в. в состав Сената входили: Первый (Административный) департамент (1763–1917), Второй (Крестьянский) департамент (1884–1917), Третий (Межевой) департамент (1894–1898), Четвертый (апелляционный) департамент (1805–1898), Пятый (уголовный) департамент (1805–1898), Судебный департамент (1898–1917), Департамент герольдии (1848–1917), Гражданский кассационный департамент (1866–1917), Уголовный кассационный департамент (1866–1917), Первое общее собрание (1883–1917), Второе общее собрание (1883–1917), Общее собрание кассационных департаментов (1866–1917), Соединенное присутствие Первого и кассационных департаментов (1877–1917), Соединенное присутствие Первого и Гражданского кассационного департаментов (1877–1917), Соединенное присутствие Первого и Уголовного кассационного департаментов (1877–1917), Соединенные собрания департаментов (1916–1917), Высшее дисциплинарное присутствие (1885–1917), Особое присутствие для суждения дел о государственных преступлениях и противозаконных сообществах (1872–1917). Деятельность Сената обеспечивали: Сенатская типография (1808–1917) и Хозяйственный комитет (1834–1917). Упразднен после Октябрьской революции 1917 г.

30 Должность обер-секретаря была ключевой в системе канцелярского делопроизводства Сената, поскольку рассмотрение сенаторами конкретного дела в департаменте или в общем собрании начиналось именно с доклада обер-секретаря, который излагал сущность этого дела и связанные с ним наиболее важные обстоятельства, а затем зачитывал записку по делу. Тем самым обер-секретарь обладал возможностью не только косвенного, но и прямого влияния на исход голосования сенаторов по конкретному делу.

31 Сенаторы — должностные лица, которыми комплектовались департаменты и общие собрания Сената. Сенаторы, по должности, принадлежали к 3-му классу, т. е. входили в состав высшей бюрократии, назначались указами императора по представлению министра юстиции, как генерал-прокурора Сената, и должны были иметь чин не менее 3-го класса (тайный советник или генерал-лейтенант). Сенаторы делились на присутствующих и неприсутствующих в департаментах и общих собраниях. Для неприсутствующих сенаторство являлось почетным званием и не влекло за собой получение содержания. Этим почетным званием награждались, как правило, товарищи (заместители) министров.

32 Земский участковый начальник — должность, появившаяся согласно Закону 12 июля 1889 г. и заменившая должность мирового судьи, соединив в одном лице административные и судебные функции. Главная задача земских начальников, которыми назначалась местные дворяне, состояла в контролировании деятельности крестьянских сословных учреждений. Земские начальники имели широкие полномочия по утверждению решений упомянутых учреждений, назначению и смещению служивших в них крестьян и налаганию наказаний на крестьянское население данного участка. Должность земского начальника упразднена указом Временного правительства, вступившим в силу 1 октября 1917 г.

33 Имеется в виду околоточный надзиратель. В Российской империи города подразделялись на части, а части — на участки и околотки во главе с частными приставами, участковыми и околоточными надзирателями.

34 Т. е. выпускник Училища правоведения.

35 Лицеисты — выпускники Императорского Александровского (до 1 января 1844 г. — Царскосельского) лицея, высшего привилегированного закрытого учебного заведения, учрежденного в 1810 г. Александром I и открытого в 1811 г. Находился в ведении Министерства народного просвещения, с 1822 г. — Военного министерства, с 1843 г. — Ведомства учреждений императрицы Марии. Лицеисты проходили 6-летний курс обучения (два трехгодичных курса, с 1836 г. — 4 класса по полтора года, с 1877 г. — 6 одногодичных классов) и обучались по программам средних учебных заведений (в младших классах) и университета (в старших). Александровский лицей был закрыт после Февральской революции 1917 г.

36 3-е Делопроизводство Земского отдела осуществляло надзор за деятельностью мировых учреждений и мировых посредников, ведало управлением горнозаводских крестьян, разрабатывало проекты создания волостей, рассматривало жалобы крестьян на незаконные действия чиновников крестьянских учреждений и сельской администрации, осуществляло преобразования крестьянских учреждений и сельской администрации (волостных управлений, поселковых советов и т. д.), непосредственно занималось введением в действие Положения о земских начальниках, а позднее — выдачей ссуд землевладельцам, понесшим убытки во время крестьянских волнений 1905–1906 гг.

37 Земский отдел образовывали 11 делопроизводств, а также Сельско-продовольственная часть, Канцелярия, Канцелярия межевого техника и Присутствие по крестьянским делам губерний Царства Польского.

38 Управление по делам о воинской повинности — подразделение МВД, созданное 10 июня 1900 г. Оно руководило деятельностью уездных и городских присутствий по воинской повинности, вело производство дел по призыву населения к отбыванию воинской, военно-конской и военно-повозочной повинностей, принимало подготовительные меры к мобилизации армии и образованию государственного ополчения. Упразднено в начале 1918 г.

39 Имеются в виду происходившие в 1920 г. разновременные эвакуации Белой армии, терпевшей поражение от Красной армии.

40 Подразумеваются русские эмигранты.

41 Речь идет о Консультации, при Министерстве юстиции учрежденной, которая была создана в 1802 г. для рассмотрения наиболее сложных вопросов права и процесса. Председателем консультации являлся министр юстиции. В ее состав входили: товарищ министра юстиции, директор Департамента (с 1890 г. — директора департаментов), обер-прокуроры департаментов Правительствующего Сената, старший юрисконсульт Министерства юстиции (с 1893 г.), а также лица, назначавшиеся императором по представлению министра юстиции. В консультацию поступали дела, не получившие разрешения в Сенате, требовавшие пояснения или дополнения законов, вносившиеся по особому распоряжению министра юстиции, а также дела о предании суду некоторых должностных лиц. Упразднена после Октябрьской революции 1917 г.

42 И. В. Гессен, который служил в Министерстве юстиции в 1896–1903 гг., вспоминал, характеризуя особенности его делопроизводства: «Нельзя было дважды на одной странице то же слово употребить и, чтобы такого несчастья не случилось, самая пустячная бумага проходила через несколько рук» (Гессен И. В. В двух веках. Жизненный отчет // Архив русской революции. 1937. Т. 22. С. 130).

43 II Государственная дума функционировала с 20 февраля по 2 июня 1907 г., т. е. одну сессию. Получила известность как «Дума народного невежества» вследствие низкого образовательного уровня большинства ее депутатов. Председателем II Думы являлся Ф. А. Головин (кадет), товарищами председателя были Н. Н. Познанский (беспартийный левый) и М. Е. Березин (трудовик), секретарем стал М. В. Челноков (кадет). В состав II Государственной думы входили 518 депутатов, из них: социал-демократы — 65, эсеры — 37, трудовики — 104, народные социалисты — 16, кадеты — 98, Партия демократических реформ — 1, умеренные и октябристы — 32 и правые — 22, а также беспартийные — 50, национальные группы (Польское коло и Мусульманская группа) — 76 и Казачья группа — 17. Поскольку большинство II Государственной думы образовывали представители революционных и оппозиционных партий, сотрудничество с нею правительства П. А. Столыпина не наладилось. Более того, в связи с отказом нижней палаты снять депутатскую неприкосновенность с представителей левых фракций, готовивших вооруженное восстание, 3 июня 1907 г. II Государственная дума былаК. К. распущена, причем одновременно был опубликован новый избирательный закон, ознаменовавший Третьеиюньский государственный переворот и конец Первой русской революции 1905–1907 гг.

44 Имеется в виду П. М. фон Кауфман (с 1914 г. — Кауфман-Туркестанский), занимавший пост министра народного просвещения с 24 апреля 1906 по 1 января 1908 г.

45 Т. е. Первая мировая война 1914–1918 гг.

46 Корнет л. — гв. Гусарского полка М. П. фон Кауфман-Туркестанский, единственный сын П. М. фон Кауфмана-Туркестанского, был смертельно ранен 6 августа 1914 г. под Каушеном, в Восточной Пруссии. Потери в Каушенском сражении имели столь громкий резонанс, что привлекли внимание министров, и на заседании правительства 9 августа назывались фамилии не только М. П. фон Кауфмана («Кауфман ранен, гусар»), но и других молодых офицеров, происходивших из известных фамилий и павших на поле боя под Каушеном (Н. Н. Бобриков, С. А. Гурский, П. Г. Карцов, барон В. А. Каульбарс, В. Л. Князев, А. С. Курченинов 2-й, Г. Д. Лопухин, Н. Д. Скалон, Д. В. Суровцев, князь П. П. Трубецкой и др.). См.: Заседание Совета министров 9 августа 1914 г. // Совет министров Российской империи в годы Первой мировой войны. Бумаги А. Н. Яхонтова (записи заседаний и переписка). СПб., 1999. С. 41–42.

47 Подразумеваются П. М. фон Кауфман-Туркестанский и П. А. Харитонов, находившийся на министерском посту государственного контролера с 12 сентября 1907 по 25 января 1916 г.

48 Государственный контроль — учрежденное в 1811 г. центральное ведомство финансового контроля, приравненное к министерствам и обладавшее правом документальной ревизии центральных и местных (за небольшими исключениями) государственных учреждений. После Октябрьской революции 1917 г. реорганизован в Народный комиссариат государственного контроля.

49 Императорский Оперный оркестр — старейший профессиональный хоровой коллектив России, основанный в 1479 г. в Москве в виде мужского хора так называемых государевых певчих дьяков. В 1701 г. он был реорганизован в Придворный хор, переведенный в 1703 г. в Петербург. В 1763 г. преобразован в Придворную певческую капеллу (наб. р. Мойки, 20), которая соединяла в себе церковный хор, концертную организацию и учебное заведение. При капелле в 1839 г. открылись первые в России Инструментальные классы, готовившие профессиональных музыкантов. В 1885 г. Н. А. Римский-Корсаков организовал из учащихся капеллы симфонический оркестр, который давал концерты в зале капеллы вплоть до 1917 г.

50 Императорский Придворный оркестр был основан в 1882 г. Александром III под именем Придворного музыкантского хора (музыкантскими хорами назывались духовые оркестры), который играл на придворных церемониях, балах, парадных обедах и т. п. В 1897 г. «музыкантский хор» преобразовали в Императорский Придворный оркестр, после чего, в 1901 г., с разрешения Николая II начались его публичные выступления, т. е. не только при Дворе. В 1902 г. проводились также Оркестровые собрания музыкальных новостей, продолжавшиеся до Февральской революции 1917 г. Бессменным руководителем оркестра являлся барон К. К. фон Штакельберг. В апреле 1917 г. Придворный оркестр преобразован в Государственный оркестр.

51 Лейпцигская консерватория — первая консерватория в Германии, основанная в 1843 г. Ф. Мендельсоном-Бартольди. В условиях борьбы направлений, развернувшейся в 1850–1860-е гг., Лейпцигская школа превратилась в оплот музыкального академизма, противостоявший новаторству Р. Вагнера и Веймарской школы, руководимой Ф. Листом. Наиболее близким к лучшим традициям Лейпцигской консерватории было творчество И. Брамса. К началу XX в., когда возобладали традиции, заложенные Р. Вагнером и И. Брамсом, Лейпцигская школа утратила свое значение как самостоятельное направление в музыке.

52 Российское общество Красного Креста (РОКК) — благотворительная общественная организация, созданная для оказания помощи пострадавшим от военных действий и стихийных бедствий. Учреждено в Петербурге как Общество попечения о больных и раненых воинах, чей Устав Александр II утвердил 3 мая 1867 г. В 1879 г. общество было переименовано в РОКК, действовавшее на основании Женевской конвенции 22 августа 1864 г., к которой Российская империя присоединилась 10 мая 1867 г. Конвенция установила принципы неприкосновенности санитарных служб на войне и обязательства по оказанию помощи раненым и больным независимо от их национальной принадлежности. РОКК были присвоены белые флаг и нарукавная повязка с красным крестом, установленные Женевской конвенцией. Главная цель РОКК состояла в том, чтобы «содействовать во время войны военной администрации в уходе за ранеными и больными воинами и доставлять им, по мере средств своих, как врачебное, так и всякого рода вспомоществование». В 1879 г. РОКК официально взяло на себя обязательства «оказывать в мирное время, по мере средств и возможности, пособие пострадавшим от стихийных бедствий». Устав РОКК подвергался незначительным изменениям в 1873, 1879, 1893 и 1900 гг., однако основные принципы деятельности РОКК оставались неизменными. Финансовые средства РОКК составлялись из ежегодных взносов его членов, единовременных пожертвований и казенных субсидий. Члены РОКК, в зависимости от размера вносившегося ими денежного взноса, делились на членов-учредителей, почетных членов, членов-благотворителей, действительных членов и членов-соревнователей. Высочайшей попечительницей РОКК в 1881–1917 гг. была императрица (с 1894 г. — вдовствующая императрица) Мария Федоровна. Непосредственное руководство РОКК осуществляло его Главное управление, председателем которого в 1909–1917 гг. являлся выборный член Государственного совета (Группа центра) А. А. Ильин (одновременно — член ЦК Союза 17 октября). Главное управление РОКК состояло из 25 членов, которые выбирали председателя Главного управления, двух товарищей председателя, казначея и его помощника сроком на два года. Ежегодно четвертая часть членов Главного управления выбывала по жребию и замещалась лицами, избранными на Общем собрании действительных членов, собиравшемся раз в год. На Общем собрании рассматривался годовой отчет РОКК, обсуждалась его деятельность, проходили выборы почетных членов и членов-благотворителей. Главному управлению РОКК подчинялись местные управления в столичных и губернских городах, возникавшие по общественной инициативе, набрав 200 учредителей для Петербурга и Москвы или 30 — для любого губернского города. Все члены местных комитетов и управлений исполняли свои обязанности безвозмездно и также могли собирать общие собрания для решения вопросов губернского значения. Печатным органом Главного управления РОКК был ежемесячный (в 1879–1881 гг. — еженедельный) журнал «Вестник Красного Креста». В 1898–1916 гг. как приложение к журналу издавался «Иллюстрированный календарь Красного Креста», содержавший обзорную информацию и справочные сведения.

53 Подразумеваются Положение 12 июля 1889 г. о земских участковых начальниках и Временное положение 2 июня 1898 г. о крестьянских участковых начальниках.

54 И. Л. Горемыкин являлся составителем следующих справочных пособий: Сборник решений Правительствующего сената по крестьянским делам. СПб., 1889; Свод узаконений и распоряжений правительства об устройстве сельского состояния и учреждений по крестьянским делам, с последовавшими по ним разъяснениями, содержащимися в решениях Правительствующего Сената и в постановлениях и распоряжениях высших правительственный учреждений. В 2 т. СПб., 1891 (данная книга выдержала пять изданий, последнее — в 1903 г.).

55 Статья 61 Положения 12 июля 1889 г. о земских участковых начальниках постановляла: «В случае неисполнения законных распоряжений или требований земского начальника лицами, подведомственными крестьянскому общественному управлению, он имеет право подвергать виновного, без всякого формального производства, аресту на время не свыше трех дней или денежному взысканию не свыше шести рублей» (Полное собрание законов Российской империи. Собрание третье. Т. IX. СПб., 1891. № 6196).

56 Подразумевается старый (дореформенный) Государственный совет — высшее законосовещательное учреждение Российской империи, созданное в 1801 г. В ведении Государственного совета находились все вопросы, требовавшие издания нового закона, устава или учреждения, отмены, ограничения, дополнения или пояснения прежних узаконений; общие распоряжения по исполнению существовавших законов, уставов и учреждений; принятие общих внутриполитических мер в случае чрезвычайных обстоятельств, объявление войны и другие важнейшие внешнеполитические меры. Государственный совет возглавлялся председателем, назначавшимся императором, который также назначал и его членов. Состоял из Общего собрания, Департамента законов, Департамента гражданских и духовных дел, Департамента государственной экономии, Департамента промышленности, наук и торговли (с 1900 г.) и Особого присутствия для предварительного рассмотрения жалоб на определения департаментов Сената (с 1890 г.). В Государственном совете дела рассматривались первоначально в одном из департаментов или в соединенном собрании двух департаментов (Законов и Экономии), затем — поступали в Общее собрание, куда дела могли вноситься и непосредственно. При Государственном совете неоднократно создавались особые совещания, комитеты и присутствия. Делопроизводством Государственного совета и его структурных частей ведала Государственная канцелярия. Преобразован в верхнюю палату российского парламента 20 февраля 1906 г.

57 На отчете бессарабского губернатора за 1895 г., против объяснения, что «твердой и близкой к народу властью может быть именно власть одновременно судебная и административная, сосредоточенная в одних руках, т. е. власть земского начальника», последовала высочайшая отметка: «И Я теперь так думаю», причем слова: «власть одновременно судебная и административная, сосредоточенная в одних руках» были Николаем II подчеркнуты (Свод Высочайших отметок по всеподданнейшим отчетам за 1895 г. генерал-губернаторов, губернаторов, военных губернаторов и градоначальников. СПб., 1897. С. 12–13).

58 На отчете тверского губернатора за 1895 г., относительно его свидетельства, что «практикой не оправдывается выражаемые в печати опасения о том, что порученное земским начальникам судебное дело не может стоять на должной высоте», Николай II написал: «Известный газетный вздор» (Свод Высочайших отметок по всеподданнейшим отчетам за 1895 г. генерал-губернаторов, губернаторов, военных губернаторов и градоначальников. СПб., 1897. С. 162).

59 Речь идет о всеподданнейшем отчете киевского, подольского и волынского генерал-губернатора М. И. Драгомирова от 25 января 1901 г. См.: Дякин В. С. Национальный вопрос во внутренней политике царизма XIX–XX вв. СПб., 1998. С. 441–442.

60 Министерство внутренних дел предлагало ввести институт земских начальников сначала в трех губерниях Западного края (Витебской, Минской и Могилевской), а затем в трех губерниях Северо-Западного края (Виленской, Ковенской и Гродненской) и трех губерниях Юго-Западного края (Киевской, Подольской и Волынской). В результате 12 июня 1900 г. был принят закон, согласно которому в Витебской, Минской и Могилевской губерниях Положение о земских начальниках вводилось с 1 января 1901 г. В Западном крае земские начальники приступили к своей деятельности с 1 октября 1901 г., в губерниях же Юго-Западного края, благодаря позиции М. И. Драгомирова, действовали мировые посредники, уездные мировые съезды и губернские по крестьянским делам присутствия.

61 Подразумевается судебное решение данного земского начальника.

62 Назначение В. Ф. Романова на должность младшего помощника делопроизводителя последовало 8 декабря 1898 г.

63 В действительности предшественником Земского отдела МВД был Земский отдел Центрального статистического комитета МВД. Этот отдел функционировал с 1858 по 1861 г. и проводил подготовительные работы по освобождения крестьян от крепостной зависимости. Под «Комитетом по освобождению крестьян» В. Ф. Романов имеет в виду Главный комитет по крестьянскому делу, учрежденный Александром II в 1857 г. как Секретный комитет, имевший целью выработку общих оснований отмены крепостного права и находившийся под председательством императора. В 1858 г. Александр II повелел переименовать Секретный комитет в Главный комитет по крестьянскому делу, который отныне заседал гласно и был упразднен 19 февраля 1861 г. в связи с утверждением актов об отмене крепостного права.

64 Речь идет о Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем (ВЧК) и ее местных филиалах. ВЧК была учреждена декретом Совнаркома 7 декабря 1917 г. и представляла собой высший орган по борьбе с реальными и потенциальными политическими противниками большевистского режима. ВЧК, состоявшей при Совнаркоме, руководил Президиум, в который вошли Ф. Э. Дзержинский (председатель), Н. А. Жедилев и К. А. Яковлев (заместители председателя), Я. Х. Петерс и И. К. Ксенофонтов (помощники председателя по организационным вопросам). Местные (губернские, уездные и городские) ЧК создавались местными Советами депутатов как отделы их Исполнительных комитетов. К середине 1918 г. в стране было создано 40 губернских и 365 уездных ЧК. С августа 1918 г. ВЧК стала называться «Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности». ВЧК сочетала в себе множество разнородных функций, будучи органом политического сыска, следствия, суда, охраны границ, разведки и контрразведки и т. п. В 1922 г. преобразована в Государственное политическое управление (ГПУ) при Народном комиссариате внутренних дел РСФСР. Подробнее см.: Сенин А. С. Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем // Россия в 1917 году. Энциклопедия. М., 2017. С. 198–201.

65 В 1914 г. В. Ф. Романов, на правах вице-директора, был назначен помощником начальника Отдела земельных улучшений Главного управления землеустройства и земледелия.

66 Согласно Судебной реформе 1864 г. судебная палата, состоявшая из председателя, его товарища и членов, стала окончательной апелляционной инстанцией для гражданских и уголовных дел, которые рассматривались нижестоящими окружными судами. Прокурору судебной палаты и заменявшему его товарищу подчинялись следователи по особо важным делам.

67 «Он, — писал о происхождении своего отца К. А. Кривошеин, — был сыном армейского подполковника артиллерии и польки-католички из обедневшего дворянского рода Яшинских. Мой дед, Василий Федорович Кривошеин (родился в 1829 г. в Воронеже, скончался в 1894 г. в Гродно), был сыном крестьянина слободы Кривошеино, Воронежской губернии, уже вышедшего из крепостной зависимости, когда мой дед начал свое длительное воинское служение, вернее восхождение, от унтер-офицерского звания до чина подполковника» (Кривошеин К. А. А. В. Кривошеин (1857–1921). Его роль в истории России начала XX в. // Судьба века. Кривошеины. СПб., 2002. С. 27–28).

68 По данным С. Н. Палеолога, Н. Л. Гондатти — «сын унтер-офицера музыканта» (Палеолог С. Н. Около власти. Очерки пережитого. М., 2004. С. 41). «Н. Л. Гондатти, — читаем у современного автора, — родился 8 ноября 1863 г. в Москве в семье итальянца из Лукки и русской дворянки» (Сибирские и тобольские губернаторы: исторические портреты, документы. Тюмень, 2000. С. 419). «Профессиональный скульптор Людвиг Гондатти из итальянского города Лукка, каким-то ветром занесенный в Россию, — пишет биограф Н. Л. Гондатти, — женился на русской, незнатного происхождения девушке из Тулы. По существовавшей в тогдашней России социальной классификации семья принадлежала к податному сословию — мещанам» (Дубинина Н. И. Приамурский генерал-губернатор Н. Л. Гондатти. Хабаровск, 1997. С. 7). Согласно формулярному списку Н. Л. Гондатти, он происходил «из мещан» (Куликов С. В. Социальный облик высшей бюрократии России накануне Февральской революции // Из глубины времен. 1995. Вып. 5. С. 15, 41).

69 Дед С. Ю. Витте, Ф. Ф. Витте, служил обычным землемером в Лифляндской губернии, дослужился лишь до чина 9-го класса (титулярный советник) и только после 35 лет службы получил орден Св. Владимира 4-й степени, дававший право на потомственное дворянство. Отец С. Ю. Витте, Ю. Ф. Витте, причислился к Псковскому дворянству «по заслугам» Ф. Ф. Витте в 1856 г., когда С. Ю. Витте было уже 7 лет (Ананьич Б. В., Ганелин Р. Ш. С. Ю. Витте и его время. СПб., 1999. С. 8, 9). Иными словами — по происхождению С. Ю. Витте являлся разночинцем, а не дворянином.

70 П. С. Ванновский был сыном С. И. Ванновского, учителя французского языка 1-й Киевской классической гимназии (в 1809–1811 гг.), и внуком коллежского асессора И. Ванновского (Шилов Д. Н. Государственные деятели Российской империи. Главы высших и центральных учреждений. 1802–1917. Биобиблиографический справочник. СПб., 2001. С. 112).

71 «Отец мой, — вспоминал Н. П. Боголепов, — происходил из духовного звания, служил в Серпухове квартальным надзирателем. Мать моя, немка по происхождению, по воспитанию русская» (Николай Павлович Боголепов. I. Его записка о самом себе // Русский архив. 1906. Кн. 3. С. 369). По другим данным, Н. П. Боголепов происходил «из обер-офицерских детей» и был сыном коллежского асессора П. А. Боголепова (Шилов Д. Н. Государственные деятели Российской империи. Главы высших и центральных учреждений. 1802–1917. Биобиблиографический справочник. СПб., 2001. С. 92).

72 В. Ф. Романов женился 9 сентября 1912 г. в Киеве, в Киево-Десятинной церкви, на потомственной дворянке девице Екатерине Дмитриевне Ганзен, которой было 19 лет от роду.

73 С. А. Куколь-Яснопольский занимал пост товарища министр внутренних дел с 16 октября 1916 по 31 января 1917 г.

74 Чрезвычайная следственная комиссия для расследования противозаконных по должности действий бывших министров, главноуправляющих и прочих высших должностных лиц как гражданского, так и военного и морского ведомств была учреждена указом Временного правительства 5 марта 1917 г. и работала до конца того же года. Подробнее о ее деятельности см.: Аврех А. Я. Чрезвычайная следственная комиссия Временного правительства: замысел и исполнение // Исторические записки. 1990. Т. 118. С. 72–101; Варфоломеев Ю. В. Закон и трепет: очерк деятельности Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. Саратов, 2006; Лукоянов И. В. Наказанные без вины: Чрезвычайная следственная комиссия Временного правительства и ее подследственные // Власть, общество и реформы в России в XIX — начале XX в.: исследования, историография, источники. СПб., 2009. С. 226–240. Попытки Чрезвычайной следственной комиссии обвинить деятелей старого режима в нарушении законов, действовавших до Февральской революции 1917 г., закончились полной неудачей.

75 С. А. Куколь-Яснопольский был назначен начальником Управления по делам о воинской повинности МВД 7 июля 1900 г., С. В. Корвин-Круковский сменил его на этом посту 16 октября 1916 г. и руководил управлением до Октябрьской революции 1917 г.

76 Имеется в виду, что А. П. Федоров окончил духовную академию.

77 Судя по всему, речь идет о Первом департаменте Сената — его подразделении, которое существовало с 1763 по 1917 г., возглавлялось обер-прокурором и состояло из нескольких сенаторов. Данный департамент ведал надзором за местным управлением и являлся высшим органом административной юстиции. Занимался обнародованием законов, указов и повелений и доставлением их на места и наблюдением за точным исполнением этих актов.

78 Подразумеваются непременные члены губернских присутствий, местных органов МВД, наблюдавших за деятельностью земских начальников. Согласно Положению о земских участковых начальниках 1889 г., в состав губернского присутствия входили: губернатор как его председатель, губернский предводитель дворянства, вице-губернатор, прокурор окружного суда и два непременных члена. Непременные члены назначались губернатором по согласованию с губернским предводителем из местных дворян. После Февральской революции 1917 г. губернские присутствия, как и должности их непременных членов, были ликвидированы.

79 Т. е. М. И. Глинки.

80 Петербургский политехнический институт был основан Николаем II по инициативе С. Ю. Витте в 1899 и открыт в 1902 г. Размещался в специально построенном комплексе учебных и лабораторных зданий (архитектор Э. Ф. Виррих).

81 Имеется в виду взятие Киева большевистскими войсками 26 января (8 февраля по н. ст.) 1918 г.

82 Помощником управляющего Земским отделом по сельско-продовольственной части Г. В. Глинка был назначен 1 июля 1900 г., утвержден в этой должности — 1 января 1901 г.

83 В непосредственное ведение Г. В. Глинки входила Сельско-продовольственная часть Земского отдела, которая собирала сведения о продаже хлеба, поступавшего в качестве возврата продовольственных ссуд; составляла отчет об общем продовольственном капитале, своды о состоянии местных продовольственных средств; наблюдала за произрастанием хлебов и трав; собирала сведения о справочных ценах на хлебные продукты; закупала хлеб, как специальный уполномоченный МВД; составляла сводки о ценах на хлеб; оказывала помощь населению, пострадавшему от неурожаев. После образования Главного управления землеустройства и земледелия Сельско-продовольственная часть 6 июня 1905 г. была переведена в это ведомство.

84 На должности управляющего Земским отделом В. И. Гурко сменил Г. Г. Савича 20 сентября 1902 г.

85 Назначение Г. В. Глинки на должность помощника начальника Переселенческого управления произошло 21 января 1905 г.

86 Г. В. Глинка возглавлял Переселенческое управление с 30 сентября 1905 по 29 сентября 1915 г., когда был назначен товарищем главноуправляющего землеустройством и земледелием (Куликов С. В. «Министерская чехарда» в России периода Первой мировой войны. Хроника событий (июль 1914 — февраль 1917) // Из глубины времен. 1994. Вып. 3. С. 50).

87 «Право» — еженедельная юридическая газета, издававшаяся в Петербурге с ноября 1898 по декабрь 1917 г. Изначально выходила под редакцией В. М. Гессена и Н. И. Лазаревского. Членами Редакционного комитета газеты были Ф. А Вальтер, И. В. Гессен, О. О. Грузенберг, А. И. Каминка, В. Д. Кузьмин-Караваев, В. Д. Набоков, Л. И. Петражицкий и В. М. Устинов. Впоследствии Лазаревский и Кузьмин-Караваев вышли из Редакционного комитета и их сменили Д. Д. Гримм, А. А. Жижиленко, барон Б. Э. Нольде и М. Я. Пергамент. Пайщиками газеты были представители петербургской адвокатуры: В. Н. Герард, Н. П. Карабчевский, В. О. Люстих, П. Г. Миронов, А. Я. Пассовер и П. А. Потехин. Фактическое руководство «Правом» осуществлял И. В. Гессен. В первый год число подписчиков на газету достигло 2200 чел., впоследствии поднявшись до 10 тыс. чел. После образования Кадетской партии «Право» стало одним из ее главных официозов, однако с начала 1906 г., после основания газеты «Речь», значение «Права» заметно упало.

88 Статьи И. М. Страховского вошли в следующие издания: Крестьянские права и учреждения. СПб., 1904; Губернское устройство (Правительственные учреждения). СПб., 1913.

89 И. М. Страховский занимал посты тургайского (с 14 января 1908 г.), вятского (с 2 ноября 1910 г.) и тифлисского (с 23 июня 1914 по 10 января 1916 г.) губернатора.

90 Забайкальское казачье войско начало создаваться во второй половине 1640-х гг., когда в Забайкалье появились первые отряды казаков во главе с И. Галкиным, В. Колесниковым и И. Похабовым. В XIX в. забайкальские казаки проживали в юго-западной, южной и восточной частях Забайкальской области, которая делилась на 4 военные округа (во главе с атаманами) с центром в Чите. Территориально войско делилось на 6 полковых и 12 батальонных округов, каждый из которых выставлял на службу собственную строевую часть. Казаки несли охрану границы с Китаем, конвойную службу на этапах, караульную службу в городах, на заводах и золотых приисках и т. д. В 1866 г. для казаков был установлен срок полевой службы в 15 лет, внутренней — в 7 лет. В 1878 г. на забайкальцев распространили Устав о воинской повинности Донского казачьего войска. Во главе Забайкальского казачества стоял наказной атаман, обязанности которого с 1872 г. совмещались с обязанностями военного губернатора Забайкальской области, с 1887 г. — приамурского генерал-губернатора. В 1890-х гг. в войске были 4 конных полка и 2 батареи. В начале 1917 г. оно насчитывало около 264 тыс. чел. обоего пола (в том числе около 21 тыс. чел. — буряты и эвенки). Его боевой состав образовывали 9 конных полков, одна гвардейская конная полусотня (в составе Гвардейского сводно-казачьего полка), конно-артиллерийский дивизион (3 батареи), две отдельные конно-артиллерийские батареи, запасные части — 3 конные и 3 пешие сотни, конно-артиллерийский взвод, всего — свыше 14 тыс. чел. Ликвидировано большевиками.

91 Имеются в виду две работы И. И. Крафта: Положение об управлении в Степных областях. Составлено по изданию 1892 г. и продолжениям 1893 и 1895 гг. с разъяснениями Правительствующего Сената и министерств. Оренбург, 1898; Сборник узаконений о киргизах Степных областей. Оренбург, 1898. См. также следующие работы И. И. Крафта: Судебная часть в Туркестанском крае и Степных областях. Оренбург, 1898; Из киргизской старины. Оренбург, 1900; Тургайский областной архив. Описание архивных документов с 1731 г. по 1782 г., относящихся к управлению киргизами. СПб., 1901; Законы и правила о крестьянах и переселенцах Якутской области. Якутск, 1912; Законы и правила о ссыльнопоселенцах и их семействах. Якутск, 1912; Сборник узаконений и распоряжений правительства об административном и общественном устройстве и управлении Якутской области. Якутск, 1912; Сборник узаконений, правил и разъяснений об инородцах Якутской области. Якутск, 1912.

92 Археологический институт — научно-учебное учреждение для подготовки археологов и архивистов, основанное в Петербурге в 1877 г. по инициативе Н. В. Калачова, который стал его первым директором. В институт принимались лица с высшим образованием, не вносившие плату за обучение. За 2 года в институте изучали археологию и вспомогательные исторические дисциплины. При институте издавался «Сборник Археологического института» (в 1878–1898 гг.) и «Вестник археологии и истории» (в 1885–1918 гг.). В 1922 г. был преобразован в Отделение археологии и истории искусств Факультета общественных наук Петроградского университета.

93 Приказчичий клуб — общеупотребительное название клуба Русского купеческого общества взаимного вспоможения, образованного в 1862 г. в Петербурге купцами Гостиного двора для помощи небогатым купцам и приказчикам и для доставления им «разумных развлечений» в часы досуга. Клуб, в который по его уставу принимали лиц почти всех сословий, с 1875 по 1917 г. помещался в доме князя В. П. Голицына (Владимирский пр., 12). Общество устраивало танцевальные вечера и маскарады с танцами, приглашало антрепренеров для постоянного устройства спектаклей, постановок опер и оперетт. Организовывались также разнообразные концерты и вечера силами профессионалов и любителей. Общество имело летние помещения — на Черной речке, затем — в Измайловском саду, где тоже устраивались музыкальные увеселения.

94 Имеется в виду Земский отдел МВД.

95 И. И. Крафт исправлял должность якутского губернатора с 25 ноября 1906 г., утвержден в ней 26 мая 1907 г., затем был енисейским губернатором с 12 июля 1913 г. по день кончины.

96 Т. е. Первой мировой войны 1914–1918 гг. И. И. Крафт умер 21 ноября 1914 г.

97 П. П. Зубовский был назначен старшим помощником 7-го класса делопроизводителя Земского отдела МВД 1 июля 1900 г.

98 П. П. Зубовский получил пост товарища министра земледелия 2 декабря 1916 г.

99 Имеется в виду Совет министра внутренних дел — совещательное коллегиальное учреждение, существовавшее в 1811–1917 гг. в составе МВД. Совет рассматривал дела, которые требовали пояснения или изменения закона либо выходили за рамки компетенции одного департамента МВД, а также вопросы, представлявшиеся министром внутренних дел — председателем Совета по должности.

100 Чиншевые дела — дела, возникавшие из чиншевого права, при котором чиншевику (арендатору) принадлежало право владения, пользования и распоряжения имением, с согласия собственника или без него, а самому собственнику — право на определенный постоянный оброк (чинш) и другие платежи и повинности, установленные законом или обычаем. Чиншевое право действовало в некоторых странах Западной Европы и в Западных губерниях России. В губерниях Царства Польского оно было ликвидировано на основании законов 19 февраля 1864 г. и 28 октября 1866 г., однако и после этих законов остались неупраздненными многие вечночиншевые участки в городах, т. к. они существовали на основе добровольных соглашений, и вне городов, где чиншевиками являлись лица шляхетского происхождения, лично не занимавшиеся земледелием. В Западных губерниях с уничтожением крепостного права вечночиншевые отношения ликвидированы не были, и хотя Закон 9 июня 1886 г. запретил установление в будущем этих отношений в селениях и организовал систему выкупа уже существующих чиншей, но и он сохранил чиншевые отношения в городах и местечках (Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауз и И. А. Ефрон. Т. XXXVIII. СПб., 1903. С. 849–853).

101 Подразумевается 7-е Делопроизводство Земского отдела, которое с 10 декабря 1890 г. решало дела по землевладению сельских вечных чиншевиков в Западных губерниях и рассматривало жалобы крестьян Западных губерний на незаконные действия крестьянских и судебных учреждений.

102 Крестьянский (Второй) департамент Правительствующего Сената функционировал в 1884–1917 гг. как высший кассационный суд по разрешению спорных дел пореформенного крестьянства. Предшественником департамента было Особое отделение по крестьянским делам при Первом департаменте Сената, учрежденное в 1882 г. в связи с закрытием Главного комитета об устройстве сельского состояния. В 1884 г. из отделения образовали самостоятельный департамент, который определял правильность применения законов и соблюдения установленных пределов власти ведомств; рассматривал дела по представлениям губернских присутствий и министров. При отсутствии подробного законодательства по крестьянскому праву Крестьянский департамент являлся единственным органом, обязанным пояснять и трактовать законы.

103 Имеется в виду Чернышева пл. (с 1948 г. — пл. Ломоносова) между ул. Зодчего Росси и наб. р. Фонтанки. Площадь, образованная в 1828 г., к 1834 г. получила форму шестигранника, одной из граней которого является здание МВД (наб. р. Фонтанки, 57), построенное по проекту архитекторов К. И. Росси и И. И. Шарлеманя 1-го.

104 Чернышев мост (с 1948 г. — мост Ломоносова), перекинутый через Фонтанку, соединял Чернышеву пл. (с 1948 г. — пл. Ломоносова) и Чернышев пер. (с 1948 г. — пер. Ломоносова). Построен в 1785–1787 гг. В 1912–1913 гг. разводное пролетное строение моста заменили металлическим балочным (инженер А. П. Пшеницкий). В 1915 г. на береговых устоях установлены гранитные обелиски-фонари (архитектор И. А. Фомин).

105 Подразумевается первое вооруженное выступление большевиков против Временного правительства, происходившее 3–5 июля 1917 г.

106 Имеется в виду Управление по делам о воинской повинности.

107 «Донон» — ресторан французской кухни, основанный в 1849 г. и находившийся на наб. р. Мойка, 24. С 1910 г. до начала 1920-х гг. заведение располагалось на Благовещенской пл., 36/2.

108 Мировой посредник — должность, учрежденная в 1859 г. на местах (по нескольку на уезд), в связи с освобождением крепостных крестьян, для введения уставных грамот, регулировавших отношения помещиков и бывших крепостных, и для разбора недоразумений и споров между ними и жалоб помещиков и крестьян, а также для надзора за органами крестьянского сословного самоуправления. Эта должность была упразднена в Центральной России — в 1867 г., позднее — в Западном крае и на Кавказе.

109 Т. е. 19 февраля 1911 г. Сам торжественный обед, данный Земским отделом МВД в честь 50-летия крестьянской реформы 1861 г., состоялся 20 февраля и начался в семь часов вечера (П. А. Столыпин. Биохроника. М., 2006. С. 349).

110 Имеется в виду здание на Большой Морской ул., 61, перестроенное в 1846 г. по проекту архитектора А. К. Кавоса из усадебного дома М. В. Ломоносова. В этом здании в 1870–1900-е гг. размещалась казенная квартира министра внутренних дел, которая с 1902 г. находилась по адресу наб. р. Фонтанка, 16.

111 П. А. Столыпин произнес тосты «в память императора Александра II, всех его сподвижников», «за всех гостей званого обеда», за члена Государственного совета И. Л. Горемыкина, за министра финансов В. Н. Коковцова, за главноуправляющего землеустройством и земледелием А. В. Кривошеина, за министра юстиции И. Г. Щегловитова, за начальника Земского отдела Я. Я. Литвинова, за «всех, трудящихся на ниве крестьянского дела, за процветание крестьянского дела». Затем Столыпин произнес речь, текст которой см.: П. А. Столыпин. Биохроника. М., 2006. С. 349–350.

112 Подразумевается 8-е (Инородческое) Делопроизводство Земского отдела, которое с 10 декабря 1890 г. решало дела по земельному устройству и землепользованию киргизов (т. е. казахов), башкир, калмыков и других народов, населявших Сибирь, Урал и Степной край, а также евреев-колонистов Екатеринославской и Херсонской губерний.

113 Имеются в виду следующие издания: Высочайше учрежденная под председательством статс-секретаря Куломзина Комиссия для исследования землевладения и землепользования в Забайкальской области. Материалы. Вып. 1–16. СПб., 1898; Забайкалье. Свод материалов высочайше учрежденной Комиссии для исследования местного землевладения и землепользования под председательством статс-секретаря Куломзина. Под ред. Н. И. Разумова. СПб., 1899. Содержание всех 16 выпусков таково: 1. Списки населенных мест и дач. 2. Поселенные таблицы. 3. Итоговые таблицы. 4. Географические сведения. 5. Исторические сведения. 6. Население, значение рода у инородцев и ламаизм. 7. Съемочные и землеустроительные работы с конца 18 века по 1897 г. 8. Землевладение. 9. Аренда. 10. Формы землепользования. 11. Земледелие в связи с характеристикой естественных условий пахотных угодий. 12. Характеристика естественных условий сенокосных, выгонных и лесных угодий. 13. Скотоводство. 14. Сбыт сельскохозяйственных продуктов, наемный труд, промыслы и неземледельческие заработки. 15. Подати и повинности. 16. Бюджет. На основании перечисленных материалов появился Закон 5 июня 1900 г. о землеустройстве населения Забайкальской области.

114 Речь идет о Комиссии под председательством А. Н. Куломзина для исследования землевладения и землепользования в Забайкальской области, совершившей в июне — октябре 1897 г. экспедицию в Забайкалье. Решение о необходимости экспедиции было принято Особым совещанием под председательством В. К. Плеве о поземельном устройстве населения Забайкальской области (функционировало в 1896–1903 гг.). Разрешению совещания, вспоминал Куломзин, «подлежали три крупных вопроса. На первом плане стояло разграничение области между казной и Кабинетом [Его величества], который претендовал на всю восточную половину области. Затем предстояло определение размера территории Забайкальского казачьего войска, живущего отчасти сплошными станицами, но большей частью поселками, вкрапленными как среди кабинетских земель, так и среди крестьян и бурят в Западном Забайкалье. Наконец, подлежало выработать основания для устройства быта местных крестьян и определить размеры земельных владений, на которые претендовали кочевые племена, т. е. тунгусы и буряты» (Куломзин А. Н. Пережитое. Воспоминания. М., 2016. С. 675, 715–716). На заседании 7 февраля 1897 г. Особое совещание решило провести в течение этого года экспедицию под руководством комиссии, образовав ее под председательством А. Н. Куломзина в составе семи человек. В качестве руководителя статистического исследования был выбран старший производитель работ по заготовлению переселенческих и запасных участков в районе Сибирской железной дороги В. Ю. Григорьев. В начале июня 1897 г. Комиссия и группа статистиков из 18 человек прибыли в Забайкалье, где статистики проводили сплошное подворное обследование сельского населения области, причем города и прииски не исследовались. Перепись осуществлялась путем опроса населения и заняла время с июля до середины октября 1897 г. В это время участники экспедиции посетили 1409 сельских населенных пунктов. Программа обследования подразумевала заполнение восьми формуляров: 1) подворное описание, 2) поселенное описание, 3) поволостной бланк, 4) земледельческий бланк, 5) бланк по скотоводству, 6) урожайный бланк, 7) почвенный бланк, 8) бюджетный бланк и карточка. Всего было получено 110 634 подворных и 1088 поселенных описаний, 132 поволостных бланка, 171 земледельческий бланк, 183 бланка по скотоводству, 150 урожайных, 190 почвенных и 80 сельскохозяйственных участковых бланков. Участники экспедиции составили аграрные карты региона, прилегающие к строящейся Забайкальской железной дороге, что позволило агрономам рекомендовать Переселенческому управлению МВД возможные направления хозяйственной деятельности местного населения и будущих переселенцев. Подробнее см.: Хилханов Д. Л. Материалы Комиссии А. Н. Куломзина как источник для изучения аграрного строя Забайкальской области в конце XIX в.: автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 1993. См. также: Асалханов И. А. Материалы Забайкальской комиссии как исторический источник // Труды Бурятского комплексного НИИ СО АН СССР. Вып. 21. Улан-Удэ, 1963.

115 Подразумевается Комитет Сибирской железной дороги — высший административно-законодательный орган, руководивший в 1892–1905 гг. строительством этой дороги. В состав комитета входили: председатель — наследник-цесаревич великий князь Николай Александрович (будущий император Николай II), вице-председатель — председатель Комитета министров Н. Х. Бунге (в 1893–1895 гг.), члены по должности — министры: внутренних дел, земледелия и государственных имуществ, финансов, путей сообщения и военный, а также управляющий Морским министерством и государственный контролер. Руководство делопроизводством Комитета Сибирской железной дороги в феврале 1893 г. было возложено на управляющего делами (начальника Канцелярии) Комитета министров А. Н. Куломзина. В марте 1893 г. при Комитете Сибирской дороги учреждена Подготовительная комиссия, также — под председательством Куломзина, которая занималась предварительным составлением смет на расходы по вспомогательным предприятиям Сибирской железной дороги. Под вспомогательными предприятиями понимались все мероприятия, связанные с постройкой дороги: научное обследование прилегающих к ней районов, переселения, благотворительность, издание литературы и др. Фактически Подготовительная комиссия непосредственно руководила переселенческой политикой в Сибири и на Дальнем Востоке. Назначенный на упомянутые должности Куломзин продолжал оставаться управляющим делами Комитета министров, находясь на последней должности с 1883 по 1902 г. Комитет Сибирской железной дороги упразднен в связи с завершением работ по ее сооружению. Подробнее см.: Ремнев А. В. Самодержавное правительство. Комитет министров в системе высшего управления Российской империи (вторая половина XIX — начало XX в.). М., 2010. С. 293–318.

116 Семейские старообрядцы, принадлежавшие к беглопоповскому толку, получили свое наименование вследствие того, что при Екатерине II они были переселены в Забайкалье целыми семьями из областей Польши, вошедших, в результате ее разделов, в состав Российской империи. В начале XX в. больше всего (около 45 000 чел.) семейских старообрядцев насчитывалось в Верхнеудинском уезде Забайкальской области (Азиатская Россия. В 3 т. СПб., 1914. Т. 1. Люди и порядки за Уралом. С. 235).

117 Имеется в виду раздача так называемых запасных участков Оренбургского генерал-губернаторства. В 1870 г. оренбургский генерал-губернатор Н. А. Крыжановский в своем докладе Александру II предложил раздавать участки казенной земли «в видах увеличения в крае образованного земледельческого сословия», обещая, что скоро в казну поступит до 3 млн дес. башкирских земель. В результате 4 июня 1871 г. были приняты правила о льготной продаже казенных владений в Уфимской и Оренбургской губерниях «служащим лицам». Участки нарезали площадью до 2000 дес. по распоряжению министра государственных имуществ А. А. Зеленого. Вместо казенных земель власть обратила внимание на запасные участки, которые создавались при размежевании военных припущенников, т. е. безземельных башкир. Им полагалось по 15 дес. на мужскую душу согласно 10-й ревизии, остальные 15 дес. отходили в запас для наделения припущенников из малоземельных дач (в Бирском и Мензелинском уездах таковых насчитывалось свыше 9500 душ). В 1875 г. Крыжановский получил право распределить около семи запасных участков, судьбу остальных решал новый министр государственных имуществ П. А. Валуев, который в докладах Александру II испрашивал высочайшее соизволение на продажу участков по льготной цене, и в 1876–1880 гг. было распродано 369 887 дес. Земли получили крупные чиновники, их знакомые и родственники, в частности — семь родственников Крыжановского (брат, зять, дочь и пр.), не имевшие никакого отношения к краю, к тому же по произвольным и сильно заниженным расценкам. Из 278 лиц, купивших землю на льготных условиях, 223 служили за пределами Уфимской губернии. Лишь 49 участков обрабатывались новыми владельцами, в 57 они возвели какие-либо постройки. Подавляющее большинство собственников и не собирались становиться «культурными» хозяевами, угодья приобретались со спекулятивными целями либо в лучшем случае сдавались в аренду. Убытки казны от намеренного занижения цен при продаже башкирских земель превысили 1 млн руб. (История Башкортостана во второй половине XIX — начале XX в. В 2 т. Уфа, 2006. Т. 1. С. 164–165)

118 В петербургской прессе («Неделя», «Северный Вестник» и др.) публиковались многочисленные статьи о расхищении башкирских земель, вызвавшие общественное возмущение. Особое значение имели статьи уфимца П. И. Добротворского, чьи материалы читали министр внутренних дел граф М. Т. Лорис-Меликов и сам Александр II, поручивший сенатору М. Е. Ковалевскому, проводившему ревизию Казанской губернии, разобраться и с положением дел в Оренбургском генерал-губернаторстве. С ревизией в Уфу Ковалевский прибыл 3 февраля 1881 г., и к нему потянулись сотни просителей — в канцелярию сенатора башкиры подали до 2000 прошений. Среди башкирского крестьянства распространялись слухи о возврате изъятых земель. Когда же Ковалевский в апреле распорядился отложить на время межевание Илькульмино-Кульильминской дачи, результатом оказался общий отказ припущенников повиноваться распоряжениям межевых чинов. Конец расхищению башкирских земель положил новый император Александр III, который 3 мая 1881 г. повелел прекратить льготную продажу казенных земель в Уфимской и Оренбургской губерниях, 30 марта отправил в отставку Н. А. Крыжановского, 12 июля ликвидировал само Оренбургское генерал-губернаторство и, наконец, 15 июня 1882 г. утвердил Закон о порядке продажи свободных башкирских вотчинных земель. Хотя башкиры оставались полноправными собственниками своих вотчинных владений, их распоряжение недвижимостью теперь контролировалось государством. Отныне свободные за душевым наделом угодья продавались без торгов самими жителями, но покупать вотчинные земли могли только казна или крестьянские общества. Вводились ограничения на скупку наделов в одни руки, а землевладельцы-некрестьяне (дворяне, купцы, мещане и пр.) вообще лишались прав на приобретение башкирских земель. Политика самодержавия в целом обеспечила башкирам-вотчинникам защиту от спекулятивного расхищения их наследственных владений, поскольку Закон 15 июня 1882 г. действовал вплоть до 1917 г. (История Башкортостана во второй половине XIX — начале XX в. В 2 т. Уфа, 2006. Т. 1. С. 166–167)

119 Подразумевается программа Кадетской партии, раздел VI которой (Аграрное законодательство) имел следующие пункты: «36. Увеличение площади землепользования населения, обрабатывающего землю личным трудом, как то: безземельных и малоземельных крестьян, а также и других разрядов мелких хозяев-земледельцев — государственными, удельными, кабинетскими и монастырскими землями, а также путем отчуждения для той же цели за счет государства в потребных размерах частновладельческих земель с вознаграждением нынешних владельцев по справедливой (не рыночной) оценке. Примечание. Цена земли определяется по нормальной для данной местности доходности при условии самостоятельного ведения хозяйства, не принимая во внимание арендных цен, созданных земельной нуждой. 37. Отчуждаемые земли поступают в государственный земельный фонд. Начала, на которых земли этого фонда подлежат передаче нуждающемуся в них населению (владение или пользование личное или общинное и т. д.), должны быть установлены сообразно с особенностями землевладения и землепользования в различных областях России» (Российские либералы: кадеты и октябристы. М., 1996. С. 56).

120 В дореволюционной России так называли не только киргизов, но и казахов. «Киргизы и кара-киргизы — преобладающее инородческое население Азиатской России — и х свыше 4½ миллионов, — читаем в издании, одним из авторов которого являлся В. Ф. Романов. — Обитают киргизы на всем обширном пространстве от г. Омска до Аму-Дарьи и от Алтая до южных отрогов Уральских гор. Принадлежность их к тюрко-татарской ветви монгольского племени ясно устанавливается следующими признаками: они среднего роста, широкоплечи, плотного сложения, с широким лбом, выдающимися скулами, косо поставленными глазами и редкою растительностью на лице. Голову киргизы выбривают. Собственно киргизами следует называть только „кара-киргиз“ (черных киргиз), которые проживают в Семиреченской области, в бассейне озера Иссык-Куль и по долинам рек Чу и Таласа в Сыр-Дарьинской области. Всех остальных киргиз правильнее называть „кайсаками“, потому что сами киргизы называют себя казаками (каз-гусь и заг-ворон, т. е. степные птицы, а по отношению к людям — степной, вольный, бродячий житель)» (Азиатская Россия. В 3 т. СПб., 1914. Т. 1. Люди и порядки за Уралом. С. 153).

121 «Дубровский» — опера Э. Ф. Направника в 4 действиях (5 картинах) на либретто М. И. Чайковского по одноименной повести А. С. Пушкина. Премьера оперы состоялась 3 января 1895 г. в Мариинском театре.

122 Департамент государственных земельных имуществ — существовавшее в 1894–1917 гг. подразделение Министерства земледелия и государственных имуществ. Ведал управлением казенными имениями, землями и оброчными статьями, поземельным устройством крестьян в Сибири и на Кавказе, завершением поземельного устройства бывших государственных крестьян, отводом свободных казенных земель и оброчных статей разным учреждениям, отставным нижним чинам и другим лицам на основании действующих узаконений, попечительством над кочевыми народами и распоряжением их капиталами, а также крестьянскими переселениями, управлением имениями заграничных монастырей (в Бессарабской губернии) и службой чинов по оценке и устройству оброчных статей и по поземельному устройству бывших государственных крестьян.

123 Императорская Публичная библиотека (Садовая ул., 18), одна из крупнейших универсальных библиотек мира, была основана в 1795 г., открыта для общего пользования — в 1814 г. С 1810 г. получала бесплатный обязательный экземпляр всех отечественных изданий.

124 См.: Краткий очерк жизни и деятельности А. Д. Градовского, с приложением четырех статей А. Д. Градовского. СПб., 1904.

125 См.: Коркунов Н. М. Стихи. СПб., 1899.

126 Н. М. Коркунов умер 27 ноября 1904 г. в больнице для душевнобольных на станции «Удельная» около Петербурга.

127 См.: Межов В. И. 1) Сибирская библиография. В 3 т. СПб., 1891–1893; 2) Библиография Азии. В 3 т. СПб., 1891–1894.

128 Имеется в виду так называемое областническое движение в Сибири. Подробнее см.: Шиловский М. В. Сибирские областники в общественно-политическом движении в конце 50-х — начала 60-х гг. XIX в. Новосибирск, 1989; Сибирь в составе Российской империи. М., 2007. С. 302–335.

129 И. С. Тургенев умер 22 августа 1883 г.

130 И. В. Омулевский скончался 26 декабря 1883 г.

131 Имеется в виду начало Отечественной войны 1812 г.

132 По конвенции, заключенной 15 (27) марта 1898 г., Китай уступал России в аренду на 25 лет Квантунский полуостров (южная часть Ляодунского полуострова) с городами Порт-Артур (Люйшунь) и Даляньван (Талиенван). Заключению конвенции предшествовало вхождение 2 декабря 1897 г. русской эскадры в Порт-Артур, вызванное занятием Германией в ноябре этого года китайского города Циндао.

133 Кыштымские заводы (Верхний и Нижний) — предприятия по производству железа вблизи озера Иртяш, недалеко от Челябинска, основанные в середине XVIII в. Н. Н. Демидовым. В дальнейшем заводы неоднократно меняли владельцев. Устав Общества Кыштымских горных заводов был утвержден 9 июня 1900 г.

134 Причиной отставки И. Л. Горемыкина стала, помимо прочего, происходившая в 1898–1899 гг. его полемика с министром финансов С. Ю. Витте, возникшая вследствие того, что министр внутренних дел являлся сторонником введения земства в Западном крае и Архангельской, Астраханской, Оренбургской и Ставропольской губерниях, против чего выступал министр финансов. Подробнее см.: Куликов С. В. С. Ю. Витте и земство. Взаимодействие государства и гражданского общества в России конца XIX — начала XX в. // Правовые состояния и взаимодействия: историко-теоретический, отраслевой и межотраслевой анализ. Материалы 7-й Международной научно-теоретической конференции. С. — Петербург, 1–2 декабря 2006 г. В 2 ч. СПб., 2006. Ч. 2. С. 363–372.

135 Действительно, увольнение И. Л. Горемыкина с поста министра внутренних дел и назначение его членом Государственного совета последовало 20 октября 1899 г., когда он находился в заграничном отпуске. В тот же день главноуправляющий Канцелярией по принятию прошений, на высочайше имя приносимых, Д. С. Сипягин был назначен управляющим МВД. Однако решение о замене Горемыкина Сипягиным Николай II принял до отъезда Горемыкина в отпуск и с полного ведома последнего, что видно из дневниковых записей императора. «Принял Сипягина, которому предложил быть министром внутренних дел, — записал Николай II 6 августа 1899 г. в Петергофе. — Считаю для себя решение этого назначения чрезвычайно важным». «Разговор с Горемыкиным о его уходе, — записал царь 12 августа там же, — прошел легко и просто!» «Я верю всей глубиной своей веры, что наш незабвенный Папа молится за нас, оставшихся здесь, и что Его молитвы и благословения с небес, невидимо для нас, помогают нам нести каждому своей крест, — писал Николай II матери, вдовствующей императрице Марии Федоровне 22 октября 1899 г. — Исходя из этого, с полною надеждою на лучшее будущее, я решился сделать важные для меня перемены именно 20-го; Сипягин будет назначен в этот день управляющим Министерством внутренних дел, как он сам просил это сделать тогда (т. е., очевидно, 6 августа 1899 г. — С. К.). Продолжать то, что было начато дорогим Папа, это все, что я от всего сердца желаю, на пользу и еще большую славу нашей любимой России; и я верю, что с благословением Его — Сипягин будет верным исполнителем своей обязанности!» (Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 1. 1894–1904. М., 2011. С. 485, 486, 512). См. также: Ганелин Р. Ш. «Битва документов» в среде царской бюрократии. 1899–1901 // Вспомогательные исторические дисциплины. 1985. Т. 17. С. 214–248.

136 Имеется в виду зал заседаний Совета министра внутренних дел.

137 Д. С. Сипягин был смертельно ранен 2 апреля 1902 г. членом Боевой организации Партии эсеров С. В. Балмашевым, стрелявшим из револьвера, в вестибюле Мариинского дворца, где размещались Комитет министров и Государственный совет.

138 Т. е. в Земском отделе.

139 Подразумевается утвержденное Николаем II 2 июня 1898 г. Временное положение о крестьянских начальниках, которые постепенно вводились в Сибири и на Дальнем Востоке, были аналогичны земским начальникам, но, в отличие от них, являлись исключительно административными должностными лицами и не имели судебных функций. Кроме того, для крестьянских начальников не устанавливались имущественный и сословный цензы. Подробнее см.: Островский И. В. Аграрная политика царизма в Сибири в период империализма. Новосибирск, 1991. С. 229–246.

140 В. К. Плеве погиб 15 июля 1904 г. в результате террористического акта, осуществленного эсером Е. С. Сазоновым.

141 Согласно авторитетному свидетельству С. Е. Крыжановского, представления Д. С. Сипягина по дворянскому и крестьянскому вопросам отличались большей сложностью. «Шутники утверждали даже, — писал Крыжановский о Сипягине, — что все его мировоззрение стародворянской складки сводилось к мысли: „Побольше денег дворянину — побольше палок мужику“, но, думаю, что они были неправы, так как и по убеждению и по характеру он был человек и справедливый и благородный» (Крыжановский С. Е. Воспоминания. Из бумаг С. Е. Крыжановского, последнего государственного секретаря Российской империи. СПб., 2009. С. 166–167).

142 Государственный секретарь — начальник Государственной канцелярии, имевший статус, равный министерскому (должность 2-го класса). Граф М. М. Сперанский, первый государственный секретарь в истории Российской империи, занимал эту должность в 1810–1812 гг., В. К. Плеве — в 1894–1902 гг.

143 О В. К. Плеве как реформаторе см.: Куликов С. В. Министерство внутренних дел конца XIX — начала XX в. и его роль в реформировании государственного строя Российской империи (от И. Л. Горемыкина до А. Д. Протопопова) // 210 лет МВД России: история и современность. Материалы Всероссийской научно-практической конференции, С. — Петербург, 21 сентября 2012 г. В 4 ч. СПб., 2013. Ч. 3. С. 118–122.

144 Имеются в виду статьи нового Уголовного уложения, утвержденного Николаем II 22 марта 1903 г. По мнению Г. Б. Слиозберга, Уголовное уложение 1903 г. отличалось «огромными техническими совершенствами» и «справедливо вызвало одобрительную оценку со стороны европейских ученых-криминалистов» (Слиозберг Г. Б. Дореволюционный строй России. Париж, 1933. С. 296). Однако в силу необеспеченности целого ряда статей Уголовного уложения 1903 г. соответствующими законами и институтами оно вводилось не сразу и не в полном объеме, а постепенно и по частям. Начало этому положил Закон 7 июня 1904 г., предусматривавший, в частности, передачу политических дел в ведение обычных судов (с адвокатами) и отмену смертной казни для подобного рода дел. Подробнее см.: Пушкаренко А. А. Введение к «Уголовному уложению 22 марта 1903 г.» // Российское законодательство X–XX вв. М., 1994. Т. 9. С. 240–271. Тексты частей Уголовного уложения 1903 г., введенные в действие с 7 июня 1904 по 20 марта 1911 г. см.: Уголовное уложение 22 марта 1903 г. // Там же. С. 275–320.

145 Воспоминания графа С. Ю. Витте выходили в течение 1922–1923 гг. См.: Витте С. Ю. Воспоминания. Т. 1–3. Берлин, 1922–1923 (Т. 1. Царствование Николая II. Берлин, 1922; Т. 2. Царствование Николая II. Берлин, 1922; Т. 3. Детство. Царствование Александра II и Александра III (1849–1894). Берлин, 1923). Поскольку, однако, В. Ф. Романов писал свои воспоминания в 1922 г., то, скорее всего, он имеет в виду газетные варианты виттевских мемуаров, которые стали публиковаться еще в 1920 г. См.: Мемуары С. Ю. Витте // Руль. 1920. № 36, 37 (29, 30 декабря); 1921. № 41–43 (5–7 января); № 92 (6 марта); № 290 (30 октября); Воспоминания гр. С. Ю. Витте: А. Н. Куропаткин // Руль. 1921. № 290 (30 октября); Первые дни моего премьерства // Руль. 1922. № 426, 430, 431 (9, 14, 16 апреля); Трепов и великий князь Николай Николаевич // Руль. 1922. № 432 (19 апреля); Из воспоминаний графа С. Ю. Витте: Священная дружина // Руль. 1923. № 700, 702–704, 706 (18, 21–23, 25 марта).

146 Подразумевается «война» революционеров против самодержавия и его защитников в лице В. К. Плеве.

147 Судя по всему, мнение В. Ф. Романова о В. К. Плеве навеяно следующими рассуждениями С. Ю. Витте: «Для меня было совершенно очевидно, что <…> меры, принимаемые Плеве, приведут к тому, что он будет убит, ибо если есть тысячи и тысячи людей, которые решаются пожертвовать собою, для того, чтобы убить того или другого сановника, то можно избегать этой катастрофы месяцы, наконец, год, но, в конце концов, человек этот будет непременно убит, и я помню, за несколько месяцев до его убиения, как-то раз я к нему заехал, для того, чтобы с ним объясниться по поводу одного из его заявлений, сделанных в Государственном совете, что будто бы я принципиально буду всегда идти против всякой его меры. Плеве думал, что я хочу занять его место, вследствие сего я хотел его убедить, чтобы он оставил эти опасения. Я ему старался объяснить, что если ему иногда возражаю, то потому, что мои воззрения расходятся с его воззрениями по большинству государственных вопросов, и что в моем положении добиваться поста министра внутренних дел значит быть глупым, а этого, по крайней мере — до настоящего времени, мне никто не приписывал. Затем я старался убедить его, что принятый им курс политики кончится дурно и для него, и для государства. Что при той политике, какую он ведет, он в самом непродолжительном времени будет устранен от всякой деятельности, потому что он неизбежно погибнет от руки какого-нибудь фанатика. Он такое мое предсказание выслушал, был им очень подавлен, но ничего на это не ответил. Конечно, этот разговор на него мало подействовал» (Витте С. Ю. Воспоминания. В 3 т. М., 1960. Т. 2. С. 220–221).

148 В. Ф. Романов перешел 18 ноября 1901 г. из Земского отдела МВД в Управление водяных и шоссейных сообщений и торговых портов МПС на должность старшего помощника делопроизводителя Отдела водяных и шоссейных сообщений со старшинством с 6 ноября того же года.

149 Управлением водяных и шоссейных сообщений и торговых портов — подразделение в составе МПС, преобразованное 3 мая 1899 г. из Департамента шоссейных и водяных сообщений. После 7 ноября 1902 г., когда было создано Главное управление торгового мореплавания и портов, которому передали заведование последними, называлось Управлением внутренних водных путей и шоссейных дорог. В его компетенцию входило общее заведование водными путями и шоссейными дорогами. Управление составляли: начальник, Комитет управления, Канцелярия, Счетная и Юридическая части и отделы: Эксплуатационный и водяных и шоссейных сообщений. Кроме того, при управлении состояли инспекторы водяных сообщений и портов (до 7 ноября 1902 г.) и инженеры для технических работ. Преобразовано в 1915–1916 гг., в марте 1918 г. передано в ведение Всероссийского совета народного хозяйства.

150 Г. Г. Савич был уволен из управляющих Земским отделом 20 сентября 1902 г., когда его преемником стал В. И. Гурко.

151 В действительности В. И. Гурко был назначен товарищем министра внутренних дел 28 марта 1906 г. не В. К. Плеве, а другим руководителем МВД — П. Н. Дурново.

152 Управляющим Земским отделом Я. Я. Литвинов стал 28 марта 1906 г.

153 В период неурожая 1905–1906 гг. в руках В. И. Гурко, как товарища министра внутренних дел, было сосредоточено руководство всеми продовольственными операциями, в том числе и заключение контрактов на казенные поставки хлеба в пострадавшие местности. В октябре 1906 г. Гурко заключил с Л. Лидвалем договор о поставке последним 10 млн пудов хлеба в неурожайные местности, выдав ему задаток в 800 тыс. руб., но контракт оказался исполненным только в незначительной части, не покрывшей даже аванса. Узнав об этом, оппозиционные газеты запестрели обвинениями Гурко в коррупции, однако современные исследователи отмечают: «Когда пресса подняла шум вокруг казенных поставок, план оказался сорванным. Злоупотребления со стороны Гурко и злого умысла во всей этой истории, разумеется, не было, был риск, значительный, но разумный, суливший в случае успеха огромную экономию казенных средств и понижение хлебных цен, к чему стремился Гурко» (Соколов Н. П., Степанский А. Д. Записки государственного человека // Гурко В. И. Черты и силуэты прошлого. Правительство и общественность в царствование Николая II в изображении современника. М., 2000. С. 11).

154 По всеподданнейшему докладу председателя Совета министров П. А. Столыпина для расследования дела В. И. Гурко и Я. Я. Литвинова 17 ноября 1906 г. было образовано Особое совещание под председательством члена Государственного совета И. Я. Голубева по рассмотрению обстоятельств сдачи торговой фирме «Лидваль» поставки хлеба для местностей, пострадавших от неурожая. Членами Особого совещания стали сенаторы А. Ф. Кони и Н. Н. Шрейбер, петербургский губернский предводитель дворянства граф В. В. Гудович и председатель Петербургского биржевого комитета А. Я. Прозоров. После завершения расследования Голубев 2 января 1907 г. представил Николаю II всеподданнейшее донесение о результатах и завершении деятельности совещания. Царь передал это донесение на рассмотрение Первого департамента Государственного совета, занимавшегося делами о преступлениях высших должностных лиц. Первый департамент нашел, что против Гурко и Литвинова надлежит возбудить уголовное преследование, начав предварительное следствие, которое Николай II возложил на сенатора В. Н. Варварина. По итогам произведенного Варвариным следствия Первый департамент постановил: «предать В. И. Гурко суду Уголовного кассационного департамента Правительствующего Сената, с сословными представителями, по обвинению в неправильных действиях по сдаче торговой фирме „Лидваль и Ко“ подряда на поставку 10 000 000 пудов ржи в неурожайные губернии, превышении власти и упущениях по службе, с временным устранением его от занимаемой должности товарища министра внутренних дел, а уголовное преследование, возбужденное против управляющего Земским отделом Министерства внутренних дел Литвинова дальнейшим производством прекратить; за допущенное же Литвиновым нерадение в отправлении должности управляющего Земским отделом признать его подлежащим выговору по распоряжению непосредственного его начальства». Данное постановление Первого департамента Государственного совета Николай II утвердил 8 июня 1907 г. (Всеподданнейший отчет председателя Государственного совета за вторую его сессию (февраль — июнь 1907 г.). СПб., 1907. С. 18–20) Судебное присутствие Уголовного кассационного департамента Сената признало Гурко виновным «в превышении власти и нерадении в отправлении должности» и приговорило его 17 сентября 1907 г. к отставлению от службы с запрещением в течение трех лет заниматься государственной и общественной деятельностью. Однако уже 27 марта 1908 г. Гурко был помилован императором, а 8 апреля 1909 г. — освобожден от всех законных последствий осуждения.

155 Я. Я. Литвинов являлся управляющим Земским отделом до 17 октября 1915 г., когда был назначен сенатором.

156 См.: Справочная книжка для ходоков и переселенцев на 1906–1914 гг. СПб., 1906–1914.

157 «Сельский вестник» — информационная газета, выходившая в Петербурге (Петрограде) в 1881–1917 гг. сначала еженедельно, с № 24 (1905) — 3 раза в неделю, с 1906 г. — ежедневно. Редакторами газеты были: с № 24 (1905) — М. М. Тебеньков, с № 142 (1907) — В. Д. Лошаков, с № 152 (1907) — Г. Г. Савич, затем, с № 86 (1908) — разновременно В. Д. Лошаков и П. П. Зубовский. Газета издавалась МВД при редакции «Правительственного вестника» как приложение, с июня 1905 г. — как самостоятельное издание. В 1906–1914 гг. воскресные очередные номера выпускались с иллюстрациями, с 1915 г. воскресные номера выделились в самостоятельный журнал «Воскресение». В 1908–1911 гг. номера, выходившие по средам, назывались «Деревенское хозяйство», которое с 1912 г. выделилось в особое приложение. С 1912 г. номера, выходившие в 1909–1911 гг. по пятницам с подзаголовком «Разъяснения и ответы на вопросы», выделились в особое приложение. Кроме того, в качестве приложения к «Сельскому вестнику» выходили журналы: «Бог помочь» (в 1901–1911 гг.), «Хроника учреждений мелкого кредита» (1902–1904), «Крестьянское дело» (1908–1911), «Кустарный труд» (1911–1916) и «Деревенское хозяйство» (1912–1916).

Глава 4. Служба по ведомству водных и шоссейных путей. Война с Японией и революция в 1905 году (1901–1906 годы)

Серое чиновничество; сближение с отдельными юристами; кратковременное пребывание в адвокатуре. Роль Б. Е. Иваницкого, как главы ведомства; отношение к нему министра кн. М. И. Хилкова. Старые и новые инженеры; реформы. Мое участие в разработке законопроектов о судоходстве и сплаве, о найме служащих, об эксплуатации силы падения воды, о Черноморско-Балтийском водном пути. Крупное значение и захватывающий интерес этих вопросов. Наши военные неудачи; пораженчество. Манифест 17 октября 1905 года о конституции. Уличные сцены. Мое сочувствие самодержавию. Государственная дума первого и второго созыва как тормоз для государственной работы. Мой «кадетизм» и персональная ненависть к «кадетам».

С большим смущением и предубеждением даже я вступил на службу в чужое ведомство. Необходимость расстаться с людьми, среди которых было уже много моих истинных друзей, а также вообще лиц, которых я уважал и ценил, как выдающихся честных работников, принудительное, так сказать, не по моей воле устранение меня от дел, которыми я уже начал живо интересоваться, и обучение новому, совершенно чуждому мне делу — все это не могло не действовать угнетающе вообще на мою психику.

Обстановка в новом для меня ведомстве действительно была такова, что нескоро удалось мне прийти в относительно нормальное состояние душевного равновесия. С течением времени мне пришлось и здесь увлечься полной живого интереса работой и завязать связи с несколькими весьма почтенными и достойными деятелями, но должен сказать, что мысль о том, чтобы вернуться к крестьянскому делу, никогда меня не покидала в течение пятилетней моей службы в чужом ведомстве. Управление водяных и шоссейных дорог и торговых портов, как тогда оно называлось, во многом еще носило следы старых дореформенных учреждений. Б. Е. Иваницкий был приглашен князем М. И. Хилковым, тогдашним министром путей сообщения, на должность начальника названного управления в целях, вероятно, освежения его^1. Б. Е. И[ваницк]ий был первый глава этого учреждения без инженерного образования. Он пользовался большой любовью и доверием со стороны министра и сам был привязан к нему лично, как к оригинальному и безупречно честному человеку, весьма горячо. Я помню такие резолюции кн[язя] Хилкова на докладах по Управлению водных путей, как, например: «Не понимаю, не согласен» и т. п. Чиновники, особенно инженеры, вышучивали за это министра, не понимая, что в этом проявлялось хорошее здравое отсутствие формализма с его стороны и полное доверие к своему сотруднику, без чего никакая работа не может быть интересной и производительной.

Лично я по службе был у кн[язя] Хилкова только один раз; осталось впечатление чего-то очень теплого, ласкового. Характерна одна подробность: князь подписал среди принесенных мною бумаг одно личное письмо Витте как министру, а в городе, когда я вернулся, было уже известно об увольнении Витте; так неожиданно произошло это даже для членов правительства^2.

Назначение «штатского», не принадлежащего к касте инженеров путей сообщения человека на должность их руководителя не могло, конечно, не порождать известного озлобления, особенно в той среде, которая имела основания бояться «освежения».

Личный состав и без того был разделен в Управлении водных путей той перегородкой, которая отделяет привилегированную касту специалистов-инженеров от обыкновенных смертных — просто чиновников^3; в первое же время появления во главе путейского дела чиновника Земского отдела еще более обостряло изолированность чиновников, в особенности тех, которые появились в ведомстве вслед за Иваницким; на них смотрели как на «лезущих в управление по протекции», в силу личного знакомства их с новым начальником-юристом. К числу таких подозрительных типов принадлежал, конечно, и я, несмотря на то что никаких личных, кроме далеких служебных, отношений у меня в то время с И[ваницким] не было. Поэтому в новой для меня среде я встречал большей частью вежливый, но достаточно холодный прием.

Сближение с чиновниками, т[о] е[сть] с массой их, как это произошло у меня в первые же дни службы в Земском отделе, не могло иметь места, так как здесь преобладал какой-то серый глухо-провинциальный тип того служащего, которого принято называть «чинушом». Общего интереса к делу у большинства не было, потому что дело это было для них, так сказать, чужое, главным образом техническое, потому что до высших должностей, за малыми исключениями, дослужиться здесь не инженеру было очень трудно; на службу масса смотрела только как на источник заработка, доступный людям с небольшими сравнительно способностями и знаниями; это было нечто вроде положения почтово-телеграфных чиновников, мелких полицейских и т. п. Все интересы и заботы сосредоточивались на личной семейной жизни; большинство имело, как это обычно бывает в мелкой буржуазной среде, много детей; жило мыслью о[б] их кормлении, одевании, воспитании. Поэтому здесь возможны были так вначале меня изумившие, но столь естественные для злободневных забот о куске хлеба прошения о пособии, как, например, «на погребение тяжко больного отца», на чем Б. Е. Иваницкий положил довольно злую, но вполне естественную резолюцию: «На погребение живых людей никогда пособий выдавать не буду»; или в таком роде: «Чувствуя крайнюю потребность вступить в первый законный брак, прошу…» и т. д. Впоследствии, ближе знакомясь с отдельными представителями этого серого чиновничества, я открыл и во многих из них добрые сердца и природный ум, и начитанность, и понимание искусства. Особенно я полюбил старика архивариуса Р[ыбкин]а, по образованию юриста. Он почти всегда сидел у своего архива на лестнице, на площадке, мимо которой приходилось проходить многим служащим, преимущественно Юрисконсультской части^4; это давало ему возможность с каждым на ходу перекинуться несколькими словами, поделиться текущими политическими новостями. В архив он заходил только в тех редких случаях, когда требовалось выдать кому-либо какую-нибудь справку или старое дело, либо принять дела, подлежащие уже сдаче в архив. Я сначала изумлялся, почему он, человек с высшим юридическим образованием удовольствовался столь скромным положением, но потом стал понимать его спокойную философию. «По какой должности мог бы я, — говорил он мне, — дослужиться до такой пенсии, как жалование архивариуса? Теперь я обеспечен пожизненно, читаю что хочу, беседую с интересными людьми и стою вне всяких чиновничьих дрязг, волнений, обиженных честолюбий и т. п.». Строгий моралист скажет: «Кому нужно, какая польза от такого прозябающего человека обществу». Я же всегда буду защищать таких скромных Р[ыбкин]ых, ибо и ничего не делая, они бессознательно полезны: никто от них никогда не видел зла, а это уже само по себе возвышает нравственно людей, но самое главное, что многие в минутных своих горестях и печалях находят большое утешение от беседы с подобными простейшими философами, чем-то вроде монахов-отшельников в мире; у Р[ыбкина] не было семьи, он был одинок и всю свою благожелательность к людям изливал на лестнице, подбодряя и утешая, когда надо, чин[овни]ков, волнующихся по поводу и мелких своих служебных неудач, и семейных неурядиц. Я иногда шутя говорил Р[ыбкин]у, что буду проситься на его место, так, мол, мне хочется покоя; он смеялся и просил подождать его смерти.

Даже некоторые старшие чины на вице-директорском уже положении поражали меня своей внешней серостью по сравнению с составом Земского отдела. Вспоминаю, например, очень добродушного, но с хитрецой одного заведующего отделом^5 (так назывались в управлении вице-директора или помощники начальника управления) А[гар]ева. В различных комиссиях, в которых собирались и представители других ведомств, и водные судопромышленники, он, нарушая всякую торжественность, принятую в правительственных совещаниях, называл присутствующих «братцы». «Ну как же, братцы, не пора ли нам уже начать совещаться?» — примерно таким приветствием открывалось им заседание. Зависимость чиновников-юристов, каковым был А[гаре]в, от различных мало понятных им в деле технических подробностей и необходимость полагаться на экспертизу техников-специалистов создавали иногда также курьезы, которые давали повод инженерному миру несколько свысока относиться к чиновнику. Однажды, например, при обсуждении в большой Комиссии судопромышленников^6 Правил о перевозке огнеопасных грузов^7, председательствовавший в комиссии А[гаре]в особенно убеждал присутствующих признать крайне опасным какой-то груз, название которого я теперь уже забыл. Свои убеждения А[гаре]в основывал, конечно, на сведениях специалиста — морского техника, который, ввиду редкости груза, дал его даже такое описание: «Состоит главным образом из шерсти, похож на мыло». «Братцы, — убежденным голосом просил А[гаре]в, — ну уж этот-то груз, несомненно, надо отнести в первый разряд по огнеопасности; иначе уж никак нельзя». К удивлению А[гаре]ва, никаких возражений из среды «братцев» не последовало, хотя ранее они старались по поводу всякого груза смягчить строгость правил. А[гаре]в уже довольно улыбнулся, когда вдруг какой-то особенно любопытный член комиссии спросил: «Да что же это такое за груз; я такого названия и не слышал никогда». А[гаре]в быстро обернулся в сторону нашего моряка-специалиста, но того не оказалось на месте; А[гаре]в тер некоторое время себе лоб, потом благодушно развел руками и заявил: «Черт его знает, братцы, что это за штука такая». Общий смех и… перешли к обсуждению следующих статей.

Постепенно нашлось несколько людей, юристов, выделявшихся из общей серой массы, с которыми я сошелся близко. Несколько месяцев я работал в скучнейшем в общем Эксплуатационном отделе управления^8. Мне повезло, однако, здесь в отношении работы, так как я получил личное поручение Б. Е. Иваницкого составить справку об иностранных законодательствах по водным путям и так называемым водным товариществам, получившим блестящее развитие в Германии^9. Управление имело богатую библиотеку, в которой я имел все необходимые источники и обработал весьма интересный в юридическом отношении материал. В названном отделе моим ближайшим начальником явился правовед Н. А. Пантелеев — сын иркутского генерал-губернатора. Очень живой, веселый, остроумный и прекрасный товарищ, он представлял из себя как бы оазис в серой среде окружавшего его чиновничества; почему он избрал себе такой род службы — он, кажется, сам себе не давал ясного отчета; помню только, что он был тогда либерального образа мыслей и считал службу в технических ведомствах более приятной, чем в политических, к каковым он относил, например, Земский отдел. Мы подружились быстро, но вскоре же и расстались, хотя личные отношения не порвались, и я бывал в его семье, а также часто довольно встречался и на нейтральной почве. Вопреки своим взглядам, он не выдержал скуки Эксплуатационного отдела и перевелся в одну особую канцелярию Министерства внутренних дел, которая так же неожиданно была упразднена, как и создана; это была Канцелярия по дворянским делам^10. Любя острить, П[антелеев], представляясь директору канцелярии Мордвинову и смотря на портреты Екатерины II и Александра III, висевшие на стенах директорского кабинета, выразил изумление, почему не помещен портрет издателя «Гражданина»11 князя Мещерского, который является столь ярким защитником дворянских привилегий. После этой фразы карьера П[антелеева] в Дворянской канцелярии была кончена, и он перевелся в тот самый Земский отдел, из которого я попал к нему в помощники.

Комичная история вышла с моим визитом к П[антелееву] в Дворянскую канцелярию в первые же дни его службы там. Канцелярия только что была сформирована, размещалась в нескольких разбросанных комнатах рядом с Департаментом общих дел; курьеры не знали, кто где помещается. Я спросил П[антелеева], мне предложили подождать, пока ему доложат обо мне, и, как мне показалось, указали на ближайшую дверь, где, я думал, находится общая приемная; я вошел в большую очень комнату с рядом стульев вдоль стен; в комнате за большим столом сидел только один пожилой человек. Считая его за такого же ожидающего приема, как и я, не обратив поэтому на него никакого внимания, я стал прогуливаться вдоль одной стены комнаты и рассматривал висящие на ней портреты. Вдруг я заметил, приближаясь к столу, что сидевший за ним господин уже не сидит, а как-то полупривстал и пристально испытующе смотрит на меня; затем раздался его взволнованно-тихий голос: «Но что же вам надо здесь?!» Я объяснил, кого я поджидаю, на что мне было разъяснено, что это кабинет директора канцелярии, а не приемная; я извинился и вышел. Когда я сидел в отделении П[антелеева], к нему зашел М[ордвино]в, сказать, что он уезжает в какую-то комиссию. «Если вашему гостю почему-либо приятнее побыть с вами в моем кабинете, — добавил он, улыбаясь, — то милости просим». П[антелеев] очень смеялся, напомнив, что теперь все сановники напуганы террористическими актами, почему мое странное появление в кабинете директора могло, естественно, навести его вначале на самые мрачные предположения.

Второй юрист, с которым я познакомился, а затем несколько лет под руководством которого интересно проработал, был тогдашний помощник управляющего Юридической частью управления^12, впоследствии директор Канцелярии министра путей сообщения^13 и сенатор Туган-Барановский^14. Эта часть управления, для юристов наиболее интересная, главным образом привлекала желающих работать и интересующихся работой чиновников; в ней были сосредоточены юрисконсультские дела и разработка наиболее сложных законопроектов. Служебное преимущество этой части заключалось в праве ее чиновников зачисляться в адвокатуру, причем лица, отказывавшиеся от прав государственной службы (пенсии и производства в чины), имели право быть не только помощниками, но и присяжными поверенными; служба в части засчитывалась в пятилетний стаж для получения звания присяжного поверенного.

О Т[уган]-Б[арановск]ом до моего знакомства с ним я слышал от Б. Е. Иваницкого как о человеке на пути к влиянию, способном; мне ставилось в некоторый упрек, что я его игнорирую. Игнорирование же мое выражалось только в том, что я избегал с ним встречаться и здороваться, так как он производил на меня впечатление важничающего, как-то особенно небрежно подающего руку молодым чиновникам. Замечание И[ваницкого], при моем упрямстве, еще более оттолкнуло меня от мысли искать сближения с Т[уган-Барановским]. Однако случай или судьба и здесь, как часто со мною бывало, быстро привели к противоположному, т[о] е[сть] к продолжительной и наиболее интересной, за время службы моей в чужом ведомстве, связи именно с Т[уган-Барановским].

В каком-то большом совещании, рассматривавшем предположения Т[уган-Барановского], мне было поручено составить журнал совещания; я и юридически, и по стилю очень удачно формулировал возражения Т[уган-Барановского] его противникам и конечные выводы совещания. Когда я принес Т[уган-Барановскому] проект журнала, он его бегло просмотрел, потом видимо с интересом перечел внимательно еще раз и спросил: «Кто это писал?» Узнав, что автор — я, он немедленно предложил мне работать вместе; я, конечно, согласился и был переведен из скучного для меня Эксплуатационного отдела в Юридическую часть^15; кстати должен сказать, что вскоре я был назначен чиновником особых поручений VII^16, а потом VI класса^17, оставаясь фактически на работе в названной части, а впоследствии я почти до конца моей службы мирного времени занимал должность чиновника особых поручений разных классов, хотя фактически нес, конечно, различные штатные обязанности: начальника отделения и вице-директора.

Т[уган]-Б[арановский] был человек незаурядных способностей, хороший, образованный юрист, но большой неврастеник, как преобладающее большинство тех, кого мне приходилось иметь своим начальством. На этой почве у него довольно часты были столкновения, более юмористического, чем серьезного характера, с Иваницким. В манере себя держать с подчиненными, не умышленной, впрочем, но скорее по рассеянности, Т[уган-Барановский] был неприятен какой-то своею небрежностью, особенно в способе подавать руку. Я ему об этом сказал в первые же дни нашей совместной работы; уходя со службы, он всем сослуживцам в день нашего разговора кланялся очень почтительно, почти в пояс, а затем, смеясь, спросил меня, доволен ли я им теперь; я ему заявил, что подчеркнутая вежливость так же обидна, как и небрежность. Такие объяснения не портили наших хороших служебных отношений. Т[уган-Барановский] был, кроме того, очень честолюбив и сильно горячился, когда, по его мнению, его недостаточно ценили или долго о нем забывали; впрочем, как я уже говорил, у него были для хорошей карьеры все данные. Один остряк говорил мне про Т[уган-Барановского], что если он в утренней газете прочтет о назначении какого-нибудь епископа архиепископом, то сейчас же вспоминает о медленном своем, по его мнению, продвижении по службе и нервничает после этого целый день.

В Юридической части качественно состав служащих напоминал мне дорогой по воспоминаниям Земский отдел; здесь был ряд хороших, воспитанных и остроумных людей. Взаимные отношения не отдавали архаичными дореформенными временами. Помню, например, как один мой сослуживец на шутливый упрек, что он в служебное время читает газету, тогда как по закону чиновник в свободное от занятий время обязан читать Свод законов^18, очень остроумно парировал это замечание: «Я закона не нарушил, ибо по закону я должен читать Свод законов в свободное от занятий время, у а меня же сейчас масса не конченных служебных дел». Тонкие юридические шутки, живое дело, которое начало меня постепенно захватывать, хорошие, в общем, товарищеские отношения постепенно примиряли меня с происшедшей в моей чиновничьей жизни переменой.

Для большего разнообразия в работе я зачислился в сословие помощников присяжных поверенных^19, где пробыл, однако, недолго, не более, кажется, двух лет. Не понравилось мне там по первым поверхностным, конечно, моим впечатлениям, да и не было у меня намерения отказаться от государственной службы, которая привлекала меня больше, чем свободные профессии, так как в душе я лелеял мысль вернуться все-таки к крестьянскому делу.

В обществе распространен ошибочный взгляд, что адвокатура обеспечивает ту свободу, которой не дает государственная служба; это большое заблуждение. Там, где дело идет о заработке, о добывании себе куска хлеба, там вообще не может быть речи о большой свободе. Сотни адвокатов, как мне пришлось лично наблюдать, лишены на многие годы даже тех месячных отпусков, которыми пользуются чиновники; уехать в отпуск малоизвестному адвокату равносильно потере практики на срок, значительно превышающий его отпуск. Кроме того, мелкие адвокатские дела цепляются одно за другим, сроки судебного слушания их зависят не от адвокатов, и часто задуманный отпуск приходится откладывать с одного месяца на другой в течение нескольких лет подряд. Более того, масса адвокатов не только к делам прикреплена, но еще и к определенному району города, к определенной квартире; я знал адвокатов, которые не меняли давно им надоевшей неудобной квартиры только из-за боязни потерять клиентов, привыкших к известному месту конторы. Остаются знаменитости, так сказать, единицы, лавры которых не дают иногда спать некоторым чиновникам. Но прежде всего для «знаменитости» нужен талант, способности, которые и на государственной службе выводят на арену интересного влиятельного дела. Зависимость «знаменитости», так сказать, рабство ее еще сильнее, чем в средней адвокатской или чиновничьей среде. Тут уже совершенно невозможен частый отказ от выгодного выигрышного процесса; «знаменитость» непрестанно должна поддерживать свою популярность, как истинный карьерист постоянно думает и поступает, имея в виду преследуемую им цель.

Свободы личной в свободных профессиях нет. Можно говорить только о большей сравнительно интересности работы и лучшем материальном положении, но и в этом отношении далеко не так обстоит дело, как принято его рисовать в различных общественных кругах, но чиновничьих в особенности. Работа среднего и тем более мелкого адвоката, каковых подавляющее большинство, ничем не интереснее работы среднего столоначальника, так как для заработка надо браться за массу мелких шаблоннейших, трафаретных дел о мелких кражах, взысканиях, оскорблениях и т. п.; рука на них быстро набивается, работа обращается в скучное однообразное ремесло. Для «знаменитостей» же, для громадного их большинства неизбежны часто такие же, если не хуже, сделки с совестью, как и для типичных карьеристов бюрократического мира при переменах политического курса. Я не могу забыть фразы одного первоклассного адвоката — моего товарища, который мне говорил, что нет иска, в котором не было бы зернышка формальной правды; уметь взрастить, укрепить, развить это зерно — в этом и заключается искусство выдающегося адвоката. В переводе на обывательский язык это ведь означает, что нет такого неправосудного дела, за которое не взялся бы знаменитый адвокат с надеждой объегорить противника.

Материальная сторона адвокатской работы выше, конечно, чиновничьей, но не привыкли еще русские люди беречь копейку, и чаще конечный жизненный итог в материальном отношении у адвоката и у чиновника или одинаков, или прочнее даже у последнего.

Я не думаю сказанным мною бросить вообще тень на адвокатское сословие, среди которого очень много хороших, достойных и принципиальных людей. Я имел в виду только подчеркнуть некоторую предвзятость и односторонность взглядов нашего либерального общества на чиновничью работу. В итоге мне приходится повторить только, что почтенна всякая работа, в каждой преследуются не одни личные, но и общественные выгоды, а такая работа возможна на всяком поприще, независимо от того, носит ли последнее название свободного или чиновничьего, полной же личной свободы для живущего своим трудом человека нет и не может быть.

Когда я встретился в Ставке^20 со старым моим знакомым по адвокатуре П. Н. Переверзевым, он мне убежденно говорил, что «теперь», т[о] е[сть] после революции^21, он ни за что не променял бы государственной службы на адвокатуру; так как технические принципы государственной службы и адвокатуры всегда в общем одни и те же, независимо от того или иного режима, то это заявление старого адвоката меня особенно убеждает о мнимых преимуществах адвокатуры как представительницы «свободного» труда^22.

На меня самое удручающее впечатление произвело бесконечное, с 9 утра до 2 или 3 часов дня сидение мое в приемной в ожидании назначенного мне президиумом Совета помощников присяжных поверенных^23 представления этому президиуму. То, что я увидел и услышал в зале заседания президиума, окончательно оттолкнуло меня от мысли посвятить себя всецело «свободному» сословию. За большим столом, покрытым красной скатертью, с важностью восседало человек шесть, почти исключительно евреев. Мы, новые члены сословия, были посажены на стульях у стены; председатель внимательно осмотрел нас, каждого по очереди опросил относительно фамилии его и патрона, а затем начал говорить. Опять пахнуло на меня гимназией, лицемерием, студенческой сходкой; так было все это шаблонно, глупо, пошло. Как небо от земли отличался этот какой-то маскарадный прием от простого делового отношения ко мне со стороны Савича при первом моем деловом представлении ему. Пробыв недолго в «свободном» сословии, я вышел из его состава навсегда.

В чисто чиновничьей среде Водного управления должен еще отметить встречу мою со старшим моим гимназическим товарищем И. А. Рубаном, с которым, вследствие его крайне живого общительного характера и чрезвычайно доброго сердца, я скоро и близко сошелся, сохранив с ним самые теплые дружеские отношения вплоть до его преждевременной смерти во время Европейской войны^24 от как-то неожиданно постигшей его тяжелой болезни — туберкулеза легких. И. А. всей душой был предан судебной деятельности, но, желая жить в столице, решился перейти в совершенно чуждое ему ведомство на относительно, впрочем, хорошо оплачиваемую должность правителя Канцелярии управления^25. Его вскоре потянуло к любимому делу, и ему удалось вернуться в прокурорский надзор, в котором он и закончил свою службу на должности товарища прокурора Петербургской судебной палаты, пробыв довольно долго прокурором Ревельского суда. Рубан старался всячески меня вовлекать в семейные дома. Как я уже говорил, свои редкие досуги я проводил обычно в холостой компании или в оперном театре; чаще же всего отдых мой заключался в лежании на громадной кушетке в компании различных моих товарищей и друзей. Эта кушетка в семье Ковалевских так и называлась «залежи интеллигенции». Мы слушали бесконечные рассказы П. О. Ковалевского то о пребывании его в Риме, то на философически-семейные темы, всегда подкрепляемые выдержками из толстовских произведений; часто бывали и различные, как всегда беспорядочные политические споры, особенно с приезжавшими из провинции товарищами; наш общий любимец и друг, посвятивший себя частной работе в Туркестане, Л. Кистяковский часто и долго гостил в столице; по своим взглядам он усвоил почти полностью программу Кадетской партии еще задолго до ее возникновения; он и был тем ферментом, который поднимал жар спорящих; «залежи интеллигенции» с его участием порою затягивались до утра.

И. А. Рубан отвлекал меня от домашнего сидения; сблизил на почве уже частного, а не только служебного знакомства с Б. Е. Иваницким, а через него и с семьей их общего друга С. А. Куколь-Яснопольского, затем с Г. В. Глинкой, в семье которого я бывал ранее только урывками, и другими знакомыми.

Круг этих лиц, да холостых друзей, в сущности, и составлял долгие годы мое единственное общество, так как прочих моих семейных знакомых я посещал очень редко в качестве праздничного визитера.

Что касается не чиновничьего, а привилегированного инженерного состава нашего управления, то он резко делился на две группы: одна старая, большей частью находившаяся в скрытой оппозиции к новому начальнику управления не-инженеру, и другая, молодая, стоявшая на стороне последнего.

Тип старого инженера, за целым рядом, конечно, исключений, характеризовался преданностью прежде всего своим личным интересам; среди них, в особенности в провинции, на должностях начальников округов путей сообщения^26 были люди с большими знаниями, опытом и энергией. Округ, охватывая определенный водный бассейн, например, Волжский (Казанский округ), Днепровский (Киевский округ) и проч., представлял весьма сложную и крупную в техническо-административном отношении единицу; должности начальника округа был присвоен высокий класс — четвертый, одинаковый с губернаторским местом; соответственно, с чиновничьей точки зрения, был высок и оклад жалования. Однако инженерная точка зрения на материальную сторону службы была иная. Инженер еще на студенческой скамье усваивал взгляд, что он, как специалист, должен иметь не только возможность безбедно жить, но и богатеть. Поэтому большинство старых начальников округов составляли себе обычно хорошие состояния, которые по размерам их явно превышали самую высшую сумму сбережений, доступных при самой экономной жизни чиновнику с окладом до восьми-десяти тысяч рублей в год. Инженеры не считали ниже своего достоинства класть в свой карман все сбережения, которых удавалось достигнуть экономией против утвержденных цен на работы, получать процентное вознаграждение от различных подрядчиков и поставщиков; худшие же и наименее устойчивые попросту брали взятки и крали казенные деньги. Общественная точка зрения на дело была им, конечно, чужда. Сказанное особенно относится к инженерам-полякам; они, к сожалению, всегда давали в России главный контингент нечестных чиновников. У меня были среди поляков хорошие знакомые, приятели, даже один очень близкий друг — доктор З. В. Чернявский; я довольно хорошо знаю польскую среду и должен сказать, что люблю ее именно за те качества, которые больше всего желал бы видеть в русских: за горячую любовь к своей родине, за национализм; хорошо знаком я с польской литературой, и после русской она давала мне максимум духовного удовлетворения; если не считать Шекспира, Гете и Мопассана, Ожешко и Сенкевич всегда были моими настольными книгами. При всем колебании моих политических взглядов я никогда не мог примириться с участием русской императрицы, впрочем, кстати сказать, вообще чрезвычайно нелюбимой мною, как все рекламное, в несчастном и бессмысленном разделе Польши^27. И тем не менее я не могу не сказать, при моих служебных воспоминаниях, что худший элемент на русской государственной службе, за исключением высоко честных и благородных единиц, представляли поляки. Инженерное дело, как наиболее материально выгодное, они особенно предпочитали. Объяснение сказанному мною надо, очевидно, искать в психологических основаниях: большинство служащих поляков считало, что они служат не родной стране, в которой дозволено им все в отношении наживы и ничто не может обязывать к честному исполнению долга. Я уверен, что теперь у себя «дома» психология эта изменилась, и многие наши враги-поляки стали честными работниками на пользу своей, а не чужой, родины.

Одно время, чтобы смягчить хищнические наклонности начальников округов, возникала курьезная мысль при начатом, по инициативе Б. Е. Иваницкого, пересмотре Положения об управлении округами и их штатах^28 увеличить содержание начальников округов до норм, отвечающих их привычному незаконному заработку; мысль эта, если не ошибаюсь, принадлежала самому министру. Это предположение вызвало сильные возражения со стороны представителей, кажется, финансового ведомства, совершенно справедливо указывавших, что привычка инженеров зарабатывать что-то сверх жалования так сильна, что все равно они будут получать жалования 20 тысяч рублей в год, а привычную добавку к жалованию приобретать прежними способами.

Само собой разумеется, что старый инженерный мир не мог хорошо относиться к человеку совершенно иных с ним взглядов, другого общественного и служебного воспитания, каким был Б. Е. Иваницкий. Я помню, как в одном, именно польском, обществе мне пришлось быть свидетелем разговора о Б. Е. после возвращения его из продолжительной командировки за границу, где он выполнил весьма ответственное и сложное, сопряженное с очень крупными расходами поручение по заказу судов для пробного полярного рейса от Архангельска к устью Оби^29. «Ну, теперь он, конечно, обеспеченный человек», — сказал кто-то, не зная моих личных отношений с Б. Е. Я вспылил и довольно резко просил не судить о всех по инженерам-полякам. Когда я рассказал потом про скромный образ жизни Б. Е. и вообще дал его характеристику как лица, которое я давно и близко знаю, мне, по-видимому, поверили, но не без удивления, что возможна покупка чиновником громадных судов без личной наживы.

Слишком добрый и мягкий по своей натуре Б. Е. не мог явиться тем начальником, который способен был произвести то, что называется радикальной чисткой ведомства. Его отношение к людям нечистоплотным, его борьба с ними проявлялись исключительно внешним образом, в крайне резком, порою просто грубом обращении с ними; с каждым годом эта резкость и грубость усиливались; легкая раздражительность сделалась привычным свойством Б. Е. и переносилась уже часто, даже по мелочным причинам, с тех, кто действительно заслуживает его гнева, на лиц, им любимых и уважаемых. К брани быстро привыкали, не могли не привыкнуть те, для кого служебное положение и сопряженные с ним материальные выгоды были альфой и омегой их бытия. «Брань на вороту не виснет», а выгнать со службы, до этого добрый Б. Е. не дойдет, такова была психология старого состава управления. Не встречая, при таких условиях, отпора своим выходкам, начавшим по резкости их превосходить иногда те сцены, свидетелем которых я бывал в приемной первого моего начальника Савича, Б. Е. доводил иногда служебные разносы до таких пределов, что потом о них рассказывались весьма занимательные и часто преувеличенные анекдоты.

В моей памяти сохранилось два очень характерных не анекдота, а случая подобного рода.

Однажды достаточно бездарный генерал-моряк вывел Б. Е. своим тягучим докладом в такой мере из терпения, что он крикнул: «Я не понимаю, дослужились вы до генеральского чина, а вместо делового доклада лепечете что-то непонятное, как бебешка». Слово «бебешка» переполнило чашу терпения генерала, тем более что он своим розовым аккуратненьким лицом и маленьким ростом действительно напоминал нечто детское, и он отправился к министру жаловаться. Совет, данный ему добрейшим князем Хилковым, поверг его в полную растерянность, и он долго спрашивал у сослуживцев, как ему действовать дальше. Министр сказал: «Ну, не обращайте внимания на крики Б. Е., он и на меня иногда кричит; это не от злобы, он очень добрый человек».

Другой случай, исполненный массы юмористических подробностей, которые мне трудно передать, заключался в следующем. В Петербурге, в нашем управлении как-то появился весьма престарелый инженер-инспектор шоссе, кажется, лет десять, если не более, не посещавший столицы; репутацию он имел прескверную. На расспросы его приятеля поляка-инженера, чего он прибыл, тот отвечал, что давно не видел высшего начальства и чувствует какую-то душевную потребность представиться, чтобы хотя посмотреть, как выглядит новый начальник. «Ну, как знаешь, но не понимаю, чего тебе лезть, когда не зовут тебя», — заметил вскользь столичный приятель; однако прямого и ясного объяснения, почему было бы провинциалу гораздо лучше не напоминать о себе и убраться из Петербурга подобру-поздорову, дано не было, и тот попросил доложить о себе. По словам моего приятеля, бывшего в это время в приемной, когда открылись двери в кабинет И[ваницкого], и шоссейный инспектор стоял еще на пороге, раздалось громкое приветствие, которым был встречен последний приблизительно в таких выражениях: «А-а, воры пожаловали к нам, наконец!» Затем дверь закрылась; слышался неистовый крик, и через некоторое время в полубессознательном состоянии появился обратно инспектор, упавший на первый попавшийся стул; его поливали водой, чтобы привести к сознанию; курьера, державшего стакан с водой, он со страха величал «Ваше превосходительство», а когда, наконец, пришел в себя, его приятель задал ему злой вопрос: «Ну что, осталась в тебе еще душевная потребность видеться с начальством?» «О, никакой!» — прошептал несчастный, и больше его в управлении никогда не видели.

Способ обращения Б. Е. с недостойными инженерами не мог, как я говорил, заставить их уйти со службы: он только, так сказать, косвенно способствовал их уходу, не со службы только, а вообще из сего мира; так, один влиятельный начальник округа после служебного объяснения с Б. Е., придя домой, скончался от паралича сердца; некоторые переводились не на активную роль членов совещательного органа при управлении — Комитета^30, другие уходили в отставку за выслугу лет.

Шедшее на смену им новое поколение инженеров было в большинстве проникнуто уже новыми, не грубого материально-эгоистического свойства стремлениями; это были или карьеристы, воодушевленные мыслью о государственных пользах, или люди ученой складки, для которых успех работы, ее прогресс составляли смысл их скромной служебной деятельности, или просто хорошие честные работники-техники.

Несомненно, личность нового начальника управления, его широкие взгляды на государственное дело, начатые им реформы во всех областях довольно-таки отсталого ведомства, каким было Управление водных и шоссейных путей, стоявшее всегда в тени по сравнению с железнодорожным ведомством, в весьма большой степени способствовали появлению и служебному продвижению нового типа инженеров.

Постепенно со многими из них на деловой почве, а с годами и на личной, я близко сошелся.

Общение с новыми для меня людьми было полезно мне в том отношении, что открывало передо мною путем живого слова, как обучение меня Сибири И. И. Крафтом, мощные перспективы водного дела для нашего народного хозяйства. Зазубренные в свое время без смысла и связи названия великих рек России оживали, получали кровь и плоть; вырисовывались громадные народно-хозяйственные возможности при надлежащем устройстве и эксплуатации наших естественных путей сообщения. Вторая, кажется, по хлебным оборотам Мариинская система делалась любимой, понятной, возбуждала чувство национальной гордости^31. Сравнение смелого размаха Петра Великого с последующим относительно робким продвижением нашего речного дела вперед заставляло критически относиться к настоящему и развивало желание быть хотя чем-нибудь полезным этому делу, в мере сил толкать его вперед, всемерно защищать его — другими словами, наступало то, что одно дает смысл всякой принудительной работе — живой интерес к ней.

Ряд технико-экономических партий работал по обследованию наших водных путей, по проект[ир]ованию новых систем. Наиболее крупной, можно сказать, смело величественной, представлялась работа — проект водного пути между Балтийским и Черным морем посредством соединения З[ападной] Двины с Днепром и ряда шлюзных устройств, а также канализации Днепровских порогов. В управлении имелись уже весьма ценные и интересные материалы по этому делу, представлявшие не только специально технический, но и выдающийся экономический интерес. Так как в мое время обсуждались различные предложения частных, преимущественно иностранных соискателей по проведению означенного пути, то мне было поручено составить сводную историческо-статистическую справку о данных его обследования, охватывавшего до 25 губерний. Я не могу здесь останавливаться на подробностях этого великого по своему экономическому значению плана, который, дополняясь проектом соединения Дона с Волгой, включал в одну речную систему бассейны трех морей: Балтийского, Черного и Каспийского; по частному вопросу об эксплуатации порогов Днепра мне придется говорить несколько подробнее ниже. Теперь же замечу только, что отсутствие в стране капитала и несчастная наша боязнь вторжения иностранных капиталов, в связи с еще более несчастными и еще менее обоснованными, все иногда заполнявшими стратегическими соображениями, затормозили осуществление названного мною проекта^32. Для меня же лично изучение этого дела имело большое значение, как потому, что вводило в область новых знаний, так и потому, что способствовало сближению моему с рядом новых интересных людей-специалистов и дало, благодаря этому, возможность воочию наблюдать эволюцию нашего инженерного мира, нравственный прогресс русского служилого люда даже в тех частях службы, которые еще недавно казались наименее доступными ему. Эта подробность моих служебных наблюдений особенно ценна для меня, как горячего националиста, ибо она укрепляет веру в русские силы, в силу русского народа. Если наиболее некогда темное и развращенное наше ведомство — судебное живым духом реформ императора Александра II^33 могло найти в несколько лет тысячи кристально-честных деятелей, для которых, вопреки знаменитому по гнусности заявлению Керенского, понятие «честь» заменяло все личные материальные выгоды в жизни^34, если уже на моих глазах считавшийся весьма подозрительным акциз мог быть превращен, главным образом энергией одного человека — Витте, а отчасти и его предшественников и некоторых их сотрудников, в совершенно чистый род службы, к которой потянулась масса молодежи с высшим образованием^35, если тому же человеку удалось найти в России громадный кадр людей тоже с высшим образованием для сформирования столь соблазнительной для взяточников податной инспектуры, в которой злоупотребления считались совершенными исключениями^36, и т. д., и т. д., то еще лишний штрих к сказанному мною: мои личные светлые впечатления от новых инженеров не могут не представлять утешительной, радостной картины для всякого, кто хочет верить в русский народ и его честные творческие силы.

Из молодых инженеров особенно сблизился я с выдающимся, европейски образованным специалистом-гидротехником, инженером путей сообщения С. П. Максимовым; его, как вообще и всю инженерную молодежь, а также, конечно, и честных представителей старого инженерного мира очень ценил и любил Б. Е. Иваницкий, которому эта молодежь отвечала естественно тем же. Максимов впоследствии перешел в ведомство землеустройства по Отделу земельных улучшений^37, в котором занимал должность помощника управляющего отделом (вице-директора), так что наши служебные пути встретились и по оставлении мною службы в ведомстве путей сообщения. Он интересовался не только технической, но и правовой стороной дела, в которой умело для не-юриста разбирался. Совместно и довольно долго пришлось мне работать с ним по сложным вопросам эксплуатации силы падения воды в связи именно с проектом канализации Днепровских порогов, каковая работа и установила между нами приятельские отношения.

Из инженеров новой формации назову П. П. Чубинского, Тренюхина, С. В. Васильева, Тухолку, Старицкого, Попова — в се они, как и многие другие, фамилии которых теперь мною позабыты, были весьма незаурядными, а некоторые и прямо выдающимися честными деятелями.

Талантливый и с громадной инициативой инженер П. П. Чубинский широко развернул свои технические и организационные способности на Дальнем Востоке в ответственной должности начальника Управления водных путей Амурского бассейна, т[о] е[сть] по европейской терминологии — округа путей сообщения^38. Обстановка р. Амура, для правильности ее требовавшая тщательных повторных обследований, крайне сложная при извилистости и изменчивости фарватера, являлась технической гордостью нашего ведомства и возбуждала почтительное изумление со стороны иностранцев. Огромность бассейна этой реки с полноводными, но малоизученными притоками (Зея, Бурея, Сунгари и др.) требовала серьезного научно-технического изучения; с этой целью там работал ряд инженерных партий. Чисто хозяйственные операции по содержанию довольно крупной казенной флотилии, разрешение массы правовых вопросов, связанных с полицией безопасности и благоустройством водных путей, с делом найма многочисленного персонала служащих на частные суда, наконец, разрешение различных ответственных пограничных вопросов с нашим правобережным соседом — Китаем и проч., и проч. — все это ставило местное водное управление в исключительное по сложности работы положение.

Кстати, вспоминаю где-то прочтенные мною воспоминания одного из наших ссыльных революционеров, где он, описывая свои скитания, приведшие его к временной работе в Управлении водных путей Амурского бассейна, с «глубокомысленной» иронией замечает: «В России и такое было управление». Это невежество, всегда заставлявшее меня вспомнить крыловскую «Свинью под дубом»39, удивительно характерно вообще для нашей революционной среды. Утопическая, без конкретных, сколько-нибудь основанных на реальных знаниях данных. Брошюрки заменяли этим несчастным русским людям всякое образование, в особенности знание подлинной России; поэтому-то так легко разрушалось по их инициативе во время революции все то, ценности чего они понимать не могли, то, что при всяких социально-политических строях остается неизменно-необходимым для блага народа.

С П. П. Чубинским я работал впоследствии совместно в Амурской экспедиции^40, и эта работа и сдружила нас.

В заключение для характеристики новых веяний в инженерной среде должен упомянуть о том изумлении, в которое привели разных поставщиков и подрядчиков приемы работы, введенные новым молодым начальником Киевского округа путей сообщения Тренюхиным. Когда евреи-подрядчики при заключении условий на работу объявили ему сумму личного его процентного от них вознаграждения, он согласился на их предложение, а затем при утверждении цен на работы сбросил соответственную сумму с этой цены, заявив удивленным контрагентам, что они ведь сами признали, что работы фактически обойдутся без убытка для них дешевле на сумму предложенного ему «гонорара». Так же поступал и заместивший Тренюхина в должности названного округа инж[енер] Попов.

О личном богатстве от службы эти люди уже не думали. Не революционным, а эволюционным путем достигалось самое ценное для всякого человека и народа качество — умение честно работать; революция, развратив население и перебив лучших его работников, причинила на многие десятки лет гораздо больший ущерб России, чем материальное расхищение ее богатств, на котором главным образом сосредотачивается ошибочно внимание русских и европейских врагов керенщины и большевизма. Но об этом в своем месте.

Работы по реформированию дела заведования водными путями при Б. Е. Иваницком касались, как я говорил, всех сторон дела. Заведование портами, после различных ведомственных трений и обострения отношений между Б. Е. и сторонниками великого князя Александра Михайловича, ставшего во главе дел торгового мореплавания, было изъято из ведения нашего управления^41, и главное внимание последнего всецело сосредоточилось на реках и отчасти шоссе.

Мне лично, с переводом моим в Юридическую часть, пришлось принимать непосредственное близкое участие в разработке: 1) нормального устава судоходства и сплава, 2) правил о найме служащих и 3) положения об эксплуатации силы падения воды. Кажущаяся, судя по названию работ, для поверхностного взгляда сухость и как бы второстепенность их обманчивы; более близкое знакомство с их содержанием открывает весьма заманчивые для государственно-мыслящего человека вообще, а для юриста в частности деловые перспективы. Я не могу останавливаться на утомительных для неспециалиста подробностях названных законопроектов, но охарактеризовать их в кратких, так сказать, популярных и бытовых чертах считаю не лишним для полноты моих служебных воспоминаний.

Начну с Устава о судоходстве и сплаве. Постановления закона по этому предмету, составлявшие приложения к Уставу путей сообщения^42, устарели до курьезности и в большей их части на практике уже не применялись; они содержали в себе правила еще Петровского времени, когда законодатель стремился, в целях большей доступности текста закона мало образованному обывателю, знакомить его не только с той или иной правовой нормой, но и с различными основаниями, обусловившими ее издание, а кроме того загромождал закон массой подробностей чисто циркулярного характера; были, например, статьи устава, которые за успешное исполнение тех или иных операций судоходной инспекцией обещали ей различные награды: «не только денежные, но и самим орденом или чином»; определялось даже, сколько дней в неделю запрещается напиваться и т. п. Канцелярия Государственного совета^43 не решалась уничтожить архаические правила в кодификационном порядке, что, в сущности, было бы самым правильным; она добросовестно ждала замены их новыми законодательными нормами по инициативе «заинтересованного ведомства». Последнее действительно пыталось дать новые законодательные правила взамен устаревших, но попытки эти не имели успеха, так как техники-специалисты, поглощаемые всегда массой мелочных подробностей, не имели ясного представления, как разграничить область законов от области административного циркулярного усмотрения; они определенно сознавали одно, что судоходное дело настолько живое и подвижное, что если подчинить его неподвижным и трудно изменяемым нормам закона, то кроме вреда от этого ничего не получится: либо закон вскоре не во всех частях будет исполняться, либо он будет обходиться путем злоупотреблений должностных лиц. С другой стороны, в лучшей, наиболее юридически образованной среде ведомства не было сомнений, что и полный произвол, безграничное, не сдерживаемое никакими законодательными нормами усмотрение ведомства в деле подчинения судоходства и сплава каким-либо полицейским стеснениям представляется совершенно недопустимым. Еще до назначения начальником управления Иваницкого Министерство путей сообщения входило с законодательным представлением проекта Положения о судоходстве и сплаве; этот проект, по объясненным мною причинам, заключал в себе целый ряд мелких полицейских правил и заканчивался весьма курьезной, чтобы не сказать более, с правовой точки зрения статьей, которая предоставляла министру путей сообщения отменять, изменять и дополнять все правила положения. В Государственном совете или Комитете министров (не помню теперь) вполне естественно министру путей сообщения был задан вопрос, почему он, собственно, домогается постатейного рассмотрения представленного им проекта, когда, в сущности, законодательное значение имеет одна последняя его статья, дающая министру право обязывать судоходцев и сплавщиков любыми, по его усмотрению, правилами. Само собою разумеется, что в таком дискреционном праве в виде постоянной меры министру было отказано.

При Иваницком дело приняло уже иное государственно-правовое направление; предварительная разработка его была поручена Н. И. Туган-Барановскому, а затем выработанный законопроект был внесен на рассмотрение междуведомственного совещания^44. К участию в этой работе Н. И. пригласил меня.

В основу законопроекта были положены нами такие общие соображения: 1) законодательные правила судоходства и сплава должны заключать в себе исключительно общие нормы, совершенно не касаясь изменчивых технических подробностей, опираясь на каковые нормы, сдерживаясь, так сказать, их пределами, исполнительное ведомство получит законное право регулировать в подробностях этот важный вид народного промысла и 2) дабы многочисленные административные правила, которые будут издаваться в развитие закона, были возможно более обеспечены от произвольного усмотрения одного ведомства и были всегда возможно ближе к действительным условиям жизни, издание таких правил должно производиться не единоличным усмотрением министра, но через коллегиальный орган, Совет по делам судоходства и сплава, состоящий из представителей различных ведомств и выборных представителей от самих судопромышленников и сплавщиков^45. Таким образом, в отсталое в правовом отношении дело вносилась свежая струя привлечением к нему различных специалистов и общественности.

Разработка законодательных норм по судоходству и сплаву потребовала весьма напряженной работы, понятной только юристу: требовалось внимательно изучить громадный материал разновременно издававшихся полицейских правил, систематизировать его, отобрав из устаревшего хлама все жизненное, и, наконец, самое главное, из целого ряда однородных мелких правил извлечь одну обобщающую их законодательную норму, которая не только подводила бы законный фундамент под существующие административные правила, но и служила бы основанием для возможного их развития в будущем. Все это требовало очень тонкой, чеканной и для юриста весьма занимательной работы. Занятия мои с Т[уган]-Б[арановским] в этой области продолжались долго, кажется, целую зиму; проект был одобрен и министром, и начальником управления, а также благополучно в общем прошел через междуведомственное совещание, после чего был разослан еще на заключение всех министров^46.

Вторая довольно крупная работа, которая была поручена мне уже единолично — это разработка законопроекта о найме служащих по судоходству и сплаву. Знаток судоходного дела морской офицер А. И. Одинцов составил весьма обстоятельный проект соответственных правил^47, но они частью устарели, частью опять-таки, по недостатку у автора юридических методов мышления, требовали серьезной переработки. Не полагаясь на материал А. И. Одинцова, хотя и чрезвычайно ценный для меня, но не снабженный совершенно ссылками на какие-либо источники, я, прежде всего, познакомился со всеми аналогичными законами по другим отраслям труда, как в бедном по этой части нашем законодательстве, так и в западноевропейском, особенно германском. Затем я прочел русскую литературу по этому предмету, которая, к моему величайшему изумлению, вполне, впрочем, естественному при недостатках нашего образования, оказалась весьма богатой именно в интересовавшей меня области судоходства. Печатные труды санитарных врачей округов путей сообщения, совершенно почти не известные нашему обществу, как все «казенное», в таких подробностях, цифровых и описательных, освещали быт и тяжелые условия труда различного рабочего нашего люда на реках, начиная с матросов и кончая пароходными лакеями и знаменитыми волжскими крючниками-грузчиками, что осталось только, внимательно изучив их, извлечь из них те конечные выводы, которые могли бы быть переработаны в законодательные обобщающие нормы. Попутно мне хочется еще раз сказать, как обидно, как досадно, что университет наш, давая схоластические сведения о «значении прилежного труда для его производительности», о том, что «веревка есть вервие простое» и т. п., не знает и не хочет знать родной жизни, задачи из которой с успехом поддаются интереснейшей научной разработке, хотя бы если не на лекциях, то в виде практических занятий. Право, студенту-экономисту было бы гораздо полезнее порекомендовать прочесть, например, работы об условиях труда наших грузчиков, в связи с главой по рабочему вопросу, чем преподносить ему изустный в течение года пересказ печатного учебника.

Само собою разумеется, что та картина рабочей обстановки, которую дали мне изученные мною материалы, поставила меня всецело на сторону служащих и против эксплуататорских наклонностей промышленников-нанимателей. Это не могло, конечно, не отразиться на общем направлении моей работы. Т[уган]-Б[арановский], познакомившись с составленным мною законопроектом, назвал его, смеясь, социалистическим, но признал, что как база для торга с судопромышленниками он вполне целесообразен и если даже подвергнется некоторым изменениям под их натиском и во внимание к действительно упущенным мною некоторым затруднениям для них (например, по моему проекту потребовалась бы перестройка некоторых мелких пароходов для улучшения жилищных условий прислуги), то, во всяком случае, явится крупным шагом вперед в нашем законодательстве о рабочих.

Не помню, что затормозило дальнейшее продвижение моей работы, но законопроект о найме долго оставался у меня в портфеле. Министр как-то внезапно заинтересовался этим проектом; на вопрос Т[уган]-Б[арановского], под рукою ли у меня проект и хорошо ли переписан, я обещал принести его на другой день. С портфелем, в котором находилась моя многомесячная работа, я отправился обедать с приятелями по Земскому отделу в ресторан; министр куда-то уехал на один день, и представление ему законопроекта было отложено. Обед наш, по поводу какого-то чествования, прошел в отдельном кабинете чрезвычайно оживленно, и уже под утро только я вернулся домой. На другой день Т[уган]-Б[арановский] спрашивает у меня снова о законопроекте, я иду по привычке к своему столу, чтобы достать бумаги из портфеля, и в тщетных поисках его припоминаю, что вчера со службы на обед я ушел с портфелем, а пришел домой без него. Начались безрезультатные поиски и по телефону, и личные; в конце концов, я должен был объявить начальству о пропаже так долго составлявшегося законопроекта, как подлинника, так и переписанного на машинке для министра. Т[уган]-Б[арановский] был очень взволнован, главным образом тем, что неизбежно увольнение меня от службы, очень сетовал на мое легкомыслие и убедил еще раз самому съездить в ресторан поискать портфель; к большому моему изумлению и радости, последний действительно был найден мною почему-то на кушетке возле стола; это событие было отчествовано тут же мною должным образом с вызванными по телефону друзьями из Земского отдела, уже знавшими о моей неудаче и сильно за меня волновавшимися, но с тех пор я никуда никогда больше не брал с собою никаких служебных дел при поездках по частным делам.

Законопроект мой начал свое обычное странствие по ведомствам и совещаниям^48.

Наконец, последняя, пожалуй, наиболее интересная и увлекательная работа, в которой я принял участие, заключалась в разработке вопроса «об эксплуатации силы падения воды», как гласило официально его название, или о «белом угле», как принято было говорить в технической литературе.

«Белый уголь», т[о] е[сть] использование водопадов и речных течений для получения электрической энергии, получивший мощное развитие в Америке и отчасти в Западной Европе, России почти не известен. Проект соответственного устройства Днепровских порогов был, как я уже говорил, разработан в связи с проектом Черноморско-Балтийского водного пути. Осуществлением электрификации Днепровских порогов были бы достигнуты грандиозные экономические задачи: русский Манчестер — Екатеринослав и весь его фабрично-заводской район получали бы дешевую энергию в количестве, обеспечивающем в десятки раз увеличенное по сравнению с существующим производство, не говоря уже о том, что Юго-Западный край с Киевом во главе был бы соединен сплошным дешевым путем сообщения с Черным морем, которое с низовьями Днепра отрезано теперь от среднего и верхнего его плеса именно Екатеринославскими порогами.

Однако использование силы падения воды в Днепровских порогах, вполне осуществимое технически, сталкивалось с серьезными затруднениями юридического свойства. Каковы права частных прибережных владельцев на эту силу, а если таковая и была бы признана, подобно праву судоходства, принадлежащей общественно-государственному распоряжению, то какие пределы вознаграждения берегового владельца за принудительно отчуждаемую от него, обычно скалистую, береговую полосу: по местной оценке стоимости земли, либо по расчету, принимающему во внимание специальную ценность берега, расположенного у таких источников двигательной силы, как Днепровские пороги и т. п.? На эти вопросы в нашем законодательстве не заключалось сколько-нибудь определенных ответов^49. Владельцы, осведомившись о тех выгодах, которые дает им приречное расположение их имений, не желали дешево расстаться с ценной их частью, но, не располагая достаточными средствами на производство крупных гидротехнических работ, сами не эксплуатировали силу падения воды, которую они считали своей собственностью, а, выражаясь вульгарно, лежали как собака на сене. Кроме того, надо сказать, что, в свою очередь, эксплуатация силы падения воды сложно сплеталась с правом судоходства и сплава, так как, понятно, то или иное гидротехническое устройство не могло не влиять на общее состояние водного пути и требовало государственного разрешения и наблюдения за частным предприятием по эксплуатации силы водного падения. Это вызывало необходимость создания на местах особых специальных административно-технических органов.

Все изложенное побудило наше ведомство приступить к разработке общего вопроса об условиях добычи «белого угля», поставив дело о Днепровских порогах в зависимость от выработки общих для России правовых оснований пользования водной силой для получения двигательной силы.

С Высочайшего соизволения с указанной целью было образовано Особое совещание под председательством единственного, кажется, сенатора с образованием инженера путей сообщения, престарелого Фадеева; в состав совещания вошли крупные юридические силы различных ведомств, а разработка и подготовка материалов, также и ведение журналов совещания было возложено на чинов нашей Юридической части, с усилением их состава несколькими молодыми специалистами-инженерами^50. Во главе образованного таким образом делопроизводства совещания, как было принято у нас называть исполнительные органы совещаний, был поставлен присяжный поверенный М. И. Свешников. В бытность мою студентом С[вешников] занимал на правах приват-доцента вторую кафедру государственного права^51; читал живо, имел свою аудиторию, но, как говорил Коркунов, давал слушателям скорее календарные, чем научные сведения, так как по натуре своей он был всецело практик, а не ученый, почему, выйдя в оппозиционном порядке из состава профессоров, он всецело предался адвокатуре, преимущественно по делам различных акционерных компаний и проч. Дела его то шли в гору, то падали; поэтому его полную фигуру с упитанным бритым лицом типичного бонвивана приходилось видеть то в удобной собственной коляске, то пешком, когда он, весь красный и потный от тяжелой и непривычной ему ходьбы, бегал по всему городу по различным учреждениям и клиентам. Пешая его фигура была моим последним воспоминанием о нем: в 1905 году он во главе процессии адвокатов с каким-то, кажется, флагом в руках с трудом, но торжественно шествовал по Литейному проспекту; позже мы не встречались. Это был типичный столичный интеллигент от оппозиции: способный, красиво говорящий, больше всего в этой жизни любящий удобства сытой жизни и не выдерживающий никакой длительной упорной работы, если в особенности она не обещает сколько-нибудь приличных материальных выгод. Хотя иметь общение с[о] С[вешниковым] было в общем весьма приятно, как с живым и остроумным собеседником, но, конечно, назначение его во главе делопроизводства или канцелярии серьезного совещания в деловом отношении не могло ничего обещать хорошего. Милый, добрый и высоко добросовестный сенатор Фадеев сначала отнесся с полным доверием к своему сотруднику — «профессору» и адвокату; возлагал, видимо, на него большие надежды и в первые недели не вносил никаких предположений в совещание, не получив соответственной справки или заключения «профессора». Первые дни С[вешников] действительно увлекся работой, но вскоре переложил на меня главную ее часть; постоянно отвлекался от дел переговорами с разными своими клиентами-концессионерами; писал наскоро в заседаниях совещания проекты различных частных уставов, иногда внезапно покидал заседание для длительных разговоров с ожидавшими его даже в коридоре управления клиентами; опаздывал, а часто и совсем не приходил в назначенный час на квартиру сенатора Фадеева, где он устраивал предварительные совещания с ним чинов нашей канцелярии по отдельным юридическим подробностям.

Старец Фадеев в тщетных поисках «профессора» разводил иногда беспомощно руками и добродушно говорил про него: «Что же это за работа? Там пробежал, здесь плюнул и исчез». В конце концов, несмотря на свое благодушие, Ф[адеев] начал не на шутку сердиться и стал игнорировать С[вешникова], фактически передав делопроизводство совещания в мое ведение.

Те, кто не соприкасался с внутренней жизнью наших министерских учреждений и, в особенности, кто относился к ним с предубеждением, никогда, конечно, не представлял себе, с какой горячностью, с какой чисто научной пытливостью постигнуть истину протекали многие «казенные» совещания.

В нашем совещании, по ознакомлении с законодательными и литературными материалами, сразу же определились два течения мысли: одно стоявшее на точке зрения широких государственных интересов, другое отстаивавшее, по основаниям, впрочем, чисто правовым, частноправовые интересы. Оба течения были представлены серьезными юридическими силами: первое поддерживали главным образом юрисконсульты Мин[истерства] юстиции Нечаев и финансов Гернгросс, второе — сенатор Гасман; прочие участники совещания распределились почти поровну между этими, так сказать, лидерами двух противоположных взглядов. Обе стороны проделали чрезвычайно обстоятельные исторические изыскания в области нашего водного права, начиная с Уложения царя Алексея Михайловича^52 и отдельных законов Петра Великого. Государственники, парируя обвинение их в колебании устоев права личной собственности, снабжали свои доводы целым рядом исторических справок, которые, с моей точки зрения, вполне убедительно доказывали истинно-государственный взгляд наших царей, особенно Петра Великого, на речное наше хозяйство как на достояние общественное, в котором береговой владелец имеет лишь некоторые права в интересах своего земельного имения, в пределах, не нарушающих интересов общественных и государственных. Защитники частноправовых интересов оперировали с не меньшей горячностью данными позднейших законов, которые они считали вредным и опасным колебать. Это — так сказать, схема возникшего разногласия; я не могу говорить о подробностях, чрезвычайно интересных для специалистов-юристов; вокруг таких подробностей разгорались часто весьма тонкие по юридическому анализу прения. Должен только заметить, что в горячих поисках затуманенной законодательными и бытовыми наслоениями истины нервы у активных членов совещания так истрепались, отношения так обострились, что лидеры противоположных течений мысли перестали подавать друг другу руку, а иногда заседание совещания закрывалось Фадеевым до окончания его по причине слишком обостренного характера прений. Припоминаю, что в первые дни работ совещания, когда начала уже определяться непримиримость основных точек зрения на вопрос, раздался предостерегающий голос одного умного и очень практичного инженера В. Е. Тимонова. Он был настолько практичен, что, как говорили о нем злые языки, менял свою внешность в зависимости от наружности данного министра: то он ходил в поношенном сюртуке, с растрепанными волосами на голове, со всклокоченной бородой, то при министрах не ученой, а светской внешности одевался с иголочки, стригся и имел бороду в виде аккуратного клинышка a la Henri IV[70]. В совещаниях он всегда был интересен тонким и злым своим остроумием; например, когда говорили об исправности какого-то шоссе, он, любезно улыбаясь, задал вопрос, почему именно на этом самом шоссе сокрушился автомобильный свадебный поезд дочери одного сановника, по небрежности ли шоферов или, быть может, вследствие некоторых недостатков именно самого шоссе.

Зная пристрастие Т[имонова] быть оригинальным, идти против общего течения, увлеченные делом юристы не обратили внимания на его предостережение, а оно заключалось в том, чтобы выработать специальный новый закон в отношении одних только Днепровских порогов, а общими юридическими вопросами заниматься уже потом сколько угодно. На этот раз, как показало будущее, Т[имонов] оказался прав; из-за общего вопроса надолго затормозилось разрешение дела о «белом угле» для Екатеринославщины. Нам, всем юристам, показалось тогда, однако, обидным прерывать начатое общее изучение сложного юридического вопроса и заниматься какими-то частностями. Предложение Т[имонова] было единогласно отвергнуто^53.

В разгар обострения споров в совещании, однажды ночью, среди сна, как это часто бывало со мною при увлечении какой-нибудь служебной работой, меня вдруг осенила показавшаяся мне тогда блестящей мысль примирить противоположные течения, сочетав государственные и общественные интересы. Я тотчас же, встав с постели, набросал схему моих соображений, а утром поспешил к сенатору Фадееву поделиться моим открытием. Я забыл теперь различные подробности дела, но насколько могу вспомнить, мое предложение сводилось, в общем, к пред[о]ставлению береговому владельцу права в течение известного срока после того, как поступит предложение другого частного лица или правительственного ведомства, самому использовать силу падения воды для однородных по размеру и общественной выгодности гидротехнических устройств. Фадеев радостно ухватился за мою мысль, очень благодарил меня и уверенно говорил: «Ну, слава Богу, теперь, верно, мы придем к концу». С согласия Ф[адеева] я составил подробно мотивированную записку и доложил ее совещанию; когда по ней открылись прения, то, к искреннему моему и Ф[адеева] изумлению, они сразу же приняли столь обостренный характер, что в результате заседание пришлось закрыть, а некоторые из членов совещания отказались принимать в нем участие вообще.

Бедный Ф[адеев] был чрезвычайно удручен, я пытался его утешить, говоря, что у нас есть еще способ закончить работы, что во всяком случае выработаны нами уже положения о местных водных учреждениях, органах надзора и проч., а вопрос о праве на движущую силу воды можно направить в дальнейшие инстанции в двух редакциях, и что вообще нельзя терять надежды на созыв хотя бы последнего совещания для подписания протоколов и прочих заключительных действий. Ф[адеев] печально посмотрел на меня и сказал со вздохом: «Нет, чувствую, что мое место даже не в совещаниях, а там», — и он поднял руку вверх по направлению к небу.

И действительно через несколько дней я провожал уже к месту последнего успокоения этого честного старого работника^54. Несомненно, страстная работа совещания подорвала физические силы Ф[адеева], у которого было больное сердце, и ускорило его кончину. Можно радоваться одному, что не дожил Ф[адеев] до времени, когда тысячи подобных ему расстреливаются за принадлежность к «нетрудовому классу населения»55.

После скандала в совещании в связи с обсуждением моей записки я имел первое неспокойное объяснение с Б. Е. Иваницким. «Как вы решились входить с какими-то самостоятельными представлениями, не посоветовавшись даже с М. М. Свешниковым; ведь вы недавно со школьной скамьи и видите, что наделали!» Я обиделся, объяснил, что я кончил университет, служу пятый год, и ушел недовольный начальством, но, конечно, не объяснив, почему нельзя и не стоит советоваться с «профессором».

После смерти сенатора Фадеева начались тщетные поиски заместителя ему в совещании. Сенатор Варварин, с которым велись предварительные переговоры, прямо так и написал: «Ознакомившись с журналами и материалами совещания, не нахожу возможным принять в нем председательствование». И действительно, груда исторических изысканий, а главное обостренные отношения в среде совещания, которые ярко выявлялись в его журналах, не могли быть привлекательными для свежего со стороны человека.

К этому времени наступили события, которые все вообще наши законодательные предположения, а не только по «белому углю» затормозили на много лет: война с Японией и первая после нее революция^56.

На этих событиях я должен хотя бы самым кратким образом остановиться в моих воспоминаниях, конечно, только постольку, поскольку они отразились на моей личной обывательской и чиновничьей жизни; за эти пределы не распространяется, как я говорил, задача моих записок. Наша война и наши новые, порожденные первой революцией законодательные учреждения^57 имеют своих специальных мемуаристов.

Война в столице^58 глубоко волновала общество, в особенности чиновничий мир: мы остро переживали каждый шаг военных событий; печалились гибелью адмирала Макарова, художника Верещагина^59, генерала Кондратенка^60; ненавидели адмирала Алексеева за его бездарность и ликовали по поводу назначения главнокомандующим генерала Куропаткина^61. У каждого из нас пошел на войну ряд близких людей, у меня, в частности, мои друзья-доктора: В. Ковалевский, С. Кистяковский, М. Костеркин и З. Чернявский; по их письмам мы переходили от надежды к разочарованиям. Провинции нашей, в массе ее, война была чем-то чуждым, неинтересным. Оппозиционно большей частью настроенное под влиянием прессы и земств, провинциальное общество в лучшем случае не интересовалось этим событием, а в худшем исповедовало веру в то, что «чем хуже — тем лучше». Слухи о том, что виновники войны — мы, а не японцы, что у нас был выгодный и почетный способ избежать нападения на нас японцев, что наша дипломатия и другие заграничные представительства на Дальнем Востоке проявили преступную и тупую неосведомленность в отношении политических целей и военных средств Японии — все эти слухи постепенно разрастались, но в государственно-мыслящих людях они могли только пробуждать желание исправления ошибки, без унижения русского авторитета на Дальнем Востоке, в среде же утопистов, к которым принадлежало большинство оппозиционной интеллигенции, вызывали одно стремление — к поражению.

Наши государственные ошибки на Дальнем Востоке получили, по моему мнению, наиболее яркое и понятное выражение в вышедших теперь мемуарах С. Ю. Витте^62. Для меня, посвятившего ряд лет службы делам Приамурья, данные и соображения Витте теперь особенно близки и дороги, как подкрепляющие мои собственные взгляды, но, повторяю, во время Японской войны над всем преобладало у меня естественное чувство скорби по поводу наших военных неудач.

Столкновение в настроениях и взглядах с инакомыслящими и чувствующими представителями нашей оппозиционной, особенно провинциальной, интеллигенции вносило уже в наши споры сильное раздражение, увеличивало пропасть между двумя совершенно непримиримыми идеологиями.

На одной стороне находились те, как я, которые знали и чувствовали, что в России, при ее непочатых богатствах и массе требующих разрешения, так сказать, обыкновенных текущих вопросов во всякой решительно области, с которой хотя бы случайно соприкоснешься, не наступило еще время для резких скачков вперед по пути политическо-социальных задач, на другой стороне были те, кто по принципиальным или часто просто личным соображениям верил, что главное для России то, что написано в европейских научных книгах, либо социалистических брошюрках, т[о] е[сть] ограничение самодержавной власти, четырех[х]востка (всеобщее, прямое, тайное и равное голосование), передел и раздача частновладельческих земель и т. п. Значение для России самодержавного строя прекрасно выявлено опять-таки в тех же мемуарах Витте; он вполне отчетливо выражает те причины, которые могли побуждать известную часть государственных работников держаться за этот строй, единственно удобный для быстрого проведения главным образом хозяйственных реформ^63. Я не стану здесь повторять его доводов. Мне важно только отметить наличность такой убежденной идеологии, к которой я тогда примыкал всецело и под влиянием событий укреплялся все сильнее и сильнее.

Я не давал еще тогда себе отчета, что в жизни народов, государств, как и в частной жизни человека, наступают такие моменты, когда доводы ума и логики должны уступать место психологии, области простого чувства. Психологически, а не по объективным условиям для России или, по крайней мере, для единственной влиятельной части ее населения — так называемой интеллигенции наступило время предпочесть конституционный строй старому самодержавному, как для крестьян чисто психологически настало время потребовать себе помещичьи земли, как в нынешнее смутное время психологически необходимо оказалось попробовать большевизма и коммунизма. Никакие доводы логики и ума вообще не имеют в таких случаях силы, раз известная масса населения, подготовленная односторонней прессой и пропагандой, настроена так, что в первый удобный для нее момент с общим увлечением и подъемом потянется за тем, что ей кажется в данное время для нее наилучшим. Наше правительство не знало контрпропаганды, да и едва ли сумело бы с нею быстро и хорошо справиться, а раз этого не было, и широко развивалась проповедь других идей — крушение старого самодержавного строя было неизбежно.

Крестьянам и интеллигенции внушалось, что стоит отдать помещичьи земли нашим землепашцам — и наступит общее их благоденствие; десятки лет эта мысль всячески вдалбливалась в головы крестьян, внедрялась в их сердца как какая-то радужная мечта — «синяя птица», и теперь В. И. Гурко («Что есть и чего нет в мемуарах Витте». Журнал «[Русская]Летопись». 1922^64) и другие авторитеты нашего землеустроительного дела могут сколько угодно, оперируя чисто научными цифровыми выкладками, доказывать отсутствие оснований и невыгодность раздела частновладельческих имений, им не победить ни логикой, ни цифрами, не победить умом там, где замешалось чувство, не признающее ни цифр, ни логических доводов. Ведь своевременной контрпропаганды по вопросу о национализации или социализации земель В. И. Гурко не устраивал^65.

Итак, к 1905 году я, не считаясь, повторяю, с психологическими условиями, был ярым сторонником самодержавия, ибо в этом убеждении укреплял меня мой ум. Но кроме того и постоянное оскорбление во мне моего национального чувства выпадами пораженцев, считавших, что за какую-то четыреххвостку можно платить сотнями тысяч жизней русских офицеров и солдат, не могло не настраивать меня крайне враждебно к революционному движению этого времени.

Колебания и уступчивость Царя, когда смерть Плеве была использована как подходящий момент для делания «весны» новым министром внутренних дел [Святополк-]Мирским^66, издание различных Высочайших актов, взаимно противоречивших друг другу^67, наконец, совершенно неожиданное появление конституционного манифеста 17 октября^68 — все это впервые враждебно настраивало меня к тому, к которому я относился некогда с полной верой и обожанием, не позволяя себе учитывать его мелкие ошибки и слабости.

Не помню, 17 или 18 октября утром я был у Г. В. Глинки с Б. Е. Иваницким и некоторыми другими знакомыми; последнему обещали срочно прислать из редакции «Правительственного вестника»69 оттиск ожидаемого манифеста; точное содержание его еще не было известно; говорилось только, что ожидается объявление конституции. Наконец появился курьер с узким свежеотпечатанным листком бумаги, в котором заключались судьбы России. Объявлялось, помимо всяких свобод, что ни один новый закон не будет иметь силы без предварительного одобрения Государственными Думой и Советом, т[о] е[сть] давалось именно то, что составляет сущность всякой конституции, ограничивающей власть монарха; почему нашей прессе и различным оппозиционным профессорам требовалось продолжать свои утверждения, что в России нет конституции, об этом не стоит здесь говорить. Я понял, что неограниченной, самодержавной власти, хотя термин этот и остался в наших Основных законах, но уже в ином смысле, более в России нет^70. Было подано вино, и я впервые в жизни отказался принять участие в тосте за Царя, предложенном Г. В. Глинкой; все присутствующие были, естественно, сильно взволнованы. Дома не сиделось, на службе не работалось, тянуло на улицы посмотреть, как отразился манифест на настроении масс, принимавших тогда большое участие в различного рода забастовках. Я провел, с небольшими перерывами для сна, около двух суток вне дома, преимущественно на Невском. При моем отвращении к толпе это было для меня большим подвигом тем более, что кроме самого искреннего отвращения при моих взглядах и настроениях я ничего не мог получить от «конституционных ликований».

По Невскому день и ночь ходили толпы, разделяемые политической враждой или соединяемые симпатией. То появлялась толпа с национальным флагом, на котором была надпись: «Да здравствует свобода и Царь», то с красным, то с зеленым, то с бело-синим и т. п. Некоторые флаги, некоторые моменты продвижения толп по широкой длинной линии Невского были сами по себе красивы, но не умолкающий, какой-то дикий, грубый крик, с звериными завываниями наиболее исступленных участников процессии, крик, который не умолкал потом в собственной голове даже во время сна, но пошлые побоища одной толпы с другой при встрече враждебных флагов, с раздиранием до крови физиономий и истреблением флагов, но пролетавшие на извозчиках в стоячем положении какие-то лохматые студенты, преимущественно кавказской наружности, сиплыми звериными голосами кричавшие: «Ночью, товарищи, на тюрьмы» и другие лозунги, и проч., и проч., все это было до гнусности гадко, унизительно для человеческого достоинства и культуры. Запечатлелись в памяти на всю жизнь некоторые образы: с разбитым, истекающим кровью носом какая-то пьяноватая проститутка со шляпой на затылке патетически кричала: «Помогите кровь свою проливающей за свободу». Затем пристав, проезжавший в пролетке мимо Казанского собора; усы как у кота, вокруг глаз добродушные морщинки, посмотрел в сторону собора, хотел перекреститься, вдруг взгляд его упал на орущего что-то с возвышения у собора студента без шапки с южной копной курчавых грязных волос; у ног студента, разинув набожно рот, какая-то старушка, типичная церковная принадлежность, вероятно нищенка; пристав долго смотрел на эту группу и потом отвернулся в сторону с таким выражением, как будто увидел какую-то невероятную нечисть, вроде самого черта, что ли. Наконец, поздним вечером на Васильевском острове возле университета — громадная толпа, сходка студентов; какой-то сиплый голос кричит, что Черноморский флот обстреливает Крым и Одессу^71, как будто это так было бы радостно для обстреливаемых городов; я стараюсь на извозчике пробраться мимо университета по набережной; обычное место городового занято каким-то студентом; жестом типичного провинциального околодочного, грубым голосом он останавливает извозчика: «Сворачивай, здесь проезда нет»; извозчик ворчит: «Вот те на, новая полиция!» и мы возвращаемся к Дворцовому мосту. В том же роде пошлые сцены разыгрываются и в день открытия Первой Государственной думы^72. Все это создает и укрепляет во мне настроение ненависти к этому учреждению. В нем начинаются бесконечные речи, дела останавливаются. То, что дорого, возбуждает живой интерес в деловой среде, очень мелко для представителей «народного гнева». Самые разумные меры только потому, что они исходят от Правительства, тормозятся. Один член оппозиции договаривается до того, что по поводу прекрасной прогрессивной декларации министра народного просвещения Кауфман-Туркестанского^73 заявляет в прессе: «Будь эта речь сказана в европейском парламенте, ее приветствовали бы аплодисментами. Но у нас надо критиковать во имя оппозиции». Всякое мелкое дело, например, о срочном кредите на университетскую оранжерею^74, признается «вермишелью», которой Правительство умышленно заваливает Думу, как будто бы государственную, хотя бы и мелкую, работу можно остановить, как будто бы сама Дума не начала бы метать гром и молнии, если бы в каждом мелком, для нее не интересном, случае нарушалась конституция и кредиты отпускались в порядке управления. Получается впечатление, что одна цель оппозиции — это добиться министерских портфелей, а разные текущие государственные нужды — на втором плане. Ничего, абсолютно ничего ни Первая, ни Вторая Дума не делают для того, чтобы планомерным, мирным, так сказать, походом на Правительство показать, что они в своей среде имеют людей, которые и по работоспособности, и по знаниям выше стоят чинов Правительства, ничего не делают такого, что воочию показало бы безусловную деловую необходимость Думы. Это пустословие и отсутствие практических способностей уметь завоевать себе деловое положение со стороны первых двух Дум явилось роковым для последующих взаимных отношений между таким чистым душой человеком, как царь Николай II, и нашими новыми законодательными учреждениями. Лидеры оппозиционных партий (я не говорю, конечно, про утопистов — для них закон не писан) не умели понять простейшей вещи, что Царь — это могучая сила, которую им важнее привлечь на свою сторону, переделать его, так сказать, психологически, чем считаться рабски с каждым словом нашей дешево-либеральной прессы; эти лидеры не умели завоевать для себя, т[о] е[сть] для своих партий, влиятельного делового положения, признания их незаменимости, а этого достигнуть было легко при таком Царе, который всей душой искал только правды и добра своему народу, особенно крестьянам. Впрочем, остается еще открытым вопросом, способны ли были вообще «лидеры» к чему-либо другому, к какому-либо творчеству, кроме словопрения.

Царь не мог не отойти душой от Дум, потому что он видел в них мелкую, с его точки зрения, борьбу честолюбий, самолюбий, притом чуждую толще русского народа — крестьянству.

Я лично, оскорбленный в моих патриотическо-национальных чувствах, в такой мере озлобился на Думу, что объявил моей тетке, сдававшей в ее большой квартире на Таврической улице^75 две комнаты, о намерении моем переселиться от нее в случае сдачи ею квартиры «кадету» или тем более кому-либо из социалистов Думы. Наша квартира по близости ее к Государственной думе очень привлекала именно провинциальных ее членов. Наниматели комнат чрезвычайно изумлялись, когда моя тетка добросовестно опрашивала их еще до осмотра квартиры в прихожей о политических их взглядах и объявляла, что вот, мол, у нее есть такой-то и такой-то племянник. Надул меня и ее, конечно, еврей, который заявил, что он только прошел в Думу под флагом Кадетской партии, за неимением в их городишке другой партии, а фактически по своим убеждениям он почти правый. Потом я мог убедиться из думских отчетов, что он ревностный член своей партии, но как квартирант он был человек приятный, и я, конечно, не мог настаивать на его выселении.

Здесь я должен с полной откровенностью отметить то, что с первого взгляда может показаться странно-противоречащим всему мною только что рассказанному: я с первых же дней новой политической жизни в России, желая ориентироваться партийно, почти всецело примкнул, оставаясь принципиально сторонником самодержавия, к программе именно Партии народной свободы; от октябристов^76 меня отвращало главным образом отрицательное их отношение к вопросу об автономии Польши и «психологическое» непонимание земельного вопроса. Программу Кадетской партии я считал и считаю наиболее для описываемого мною времени государственной, но вредная, неумная тактика ее и чисто персональные особенности возбуждали во мне вражду к данному составу лидеров этой партии. При мечтах моих о «самодержавном» проведении реформ я рисовал себе большинство их именно такими, как они намечались в «кадетской» программе: свобода Польши, принудительное отчуждение части помещичьих земель, вообще подчинение частных интересов, а часто просто привычек и симпатий государственным, хотя бы и по чисто психологическим основаниям, равноправие евреев — все это составляло мое политическое «credo», частью по доводам ума, частью по доводам сердца, считавшегося с психологией общественных явлений и течений. Я не сомневался и не сомневаюсь, что подобно тому, как самодержавие провело такую величайшую реформу, как освобождение крестьян^77, так проводились бы сверху, а не снизу естественно дополняющие эту реформу меры; медленно, но прочно, без ненужных жертв. Моя ошибка заключалась только в том, что и само самодержавие психологически было тогда уже трудно отстаивать.

Сказанное мною о моем «credo» я считаю очень характерным в отношении выявления отношения правящих сфер к Государственным думам первых двух созывов; как много и умно надо было им сделать, чтобы завоевать доверие со стороны тех сил, которые не имели никаких объективных оснований им доверять, раз возможны были такие единомышленники их, как я, которые их искренно ненавидели.

В нашем ведомстве, как и в других, начались частые смены их главных начальников — министров. Иваницкий еще до ухода князя Хилкова^78 был назначен товарищем министра, но, кажется, уже не считал себя прочным и предвидел назначение в Сенат^79. Начальником управления вместо Иваницкого был назначен инженер, пользовавшийся большим авторитетом в гидротехническом мире, Н. И. Максимович^80, замененный через несколько лет вновь не инженером князем Шаховским^81. Курьезно, что Максимович — специалист-техник, а не чиновник, б[ывший] начальник округа [путей сообщения], а не министерский служащий, с первых же своих шагов стал уделять много внимания канцелярскому формализму, чего не было совершенно в его столичном предшественнике. Меня он удивил сразу же тем, что лично пришел в мою комнату редактировать пустейшее пригласительное письмо к одному промышленнику. Мне потом часто приходилось наблюдать, что максимум внешнего канцеляризма разводили не те, кого принято было упрекать в этом, а именно провинциалы, в особенности из состава земских и так называемых общественных деятелей, вплоть до членов Временного правительства^82, наследники коего — большевики перешли в этом отношении всякие пределы и возможности, сведя всю почти текущую правительственную работу к бумагам и воззваниям.

В управлении становилось скучно работать; меня ожидало назначение на должность делопроизводителя, т[о] е[сть] начальника отделения в Эксплуатационном отделе; когда открылась соответственная вакансия, я отказался от назначения. По этому поводу Туган-Барановский сказал мне: «Но таким образом для вас закроется дальнейшее движение по службе у нас». Сказано это было другим тоном и по другим основаниям, чем предупреждение Савича в Земском отделе, но я понял, что действительно надо подумать о другом деле; тянуло меня, конечно, к сельским ведомствам. Переговорив с Г. В. Глинкой, я получил принципиальное согласие его на принятие меня в Переселенческое управление и ожидал вакансии, надеясь, естественно, на заблаговременное предупреждение меня, дабы я в свою очередь мог, как того требовала служебная вежливость, предупредить свое начальство. Вдруг в один прекрасный день меня приглашают к товарищу министра, у которого сидит начальник нашего управления Максимович, и я при нем выслушиваю ряд упреков в неблагодарности и узнаю, что мое назначение в Переселенческое управление состоялось^83. Б. Е. Иваницкий, упрекая меня в неожиданном переходе в ведомство землеустройства^84, что он в результате нашего разговора признал вполне естественным для меня, не предполагал тогда, что через несколько месяцев мы с ним встретимся вновь и в этом ведомстве^85.

Комментарии

1 Назначение Б. Е. Иваницкого начальником Управления водяных и шоссейных сообщений и торговых портов МПС последовало 1 октября 1899 г.

2 Имеется в виду состоявшееся 16 августа 1903 г. увольнение С. Ю. Витте с поста министра финансов и назначение его председателем Комитета министров.

3 Наблюдения В. Ф. Романова касаются, прежде всего, Отдела водяных и шоссейных сообщений Управления водяных и шоссейных сообщений и торговых портов МПС, куда он был назначен старшим помощником делопроизводителя. Отдел водяных и шоссейных сообщений осуществлял обзоры деятельности МПС по водяным сообщениям, рассматривал дела о планах и ходе работ (по округам путей сообщения), об исследовании водных систем, устройстве каналов, шлюзов, укреплении берегов, о наблюдении за уровнем воды и проведением водомерных работ, о составлении карт, об отчуждении земель под устройство гаваней, пристаней и др.; руководил организацией землечерпальных и камнеподъемных работ; содержанием и текущим ремонтом судов, заказом судов, приборов и пр., наблюдением за исполнением заказов; рассматривал предположения о новых судовых и механических конструкциях; заведовал устройством и содержанием шоссейных сообщений; рассматривал ходатайства земств о проведении и содержании шоссе; ведал составлением договоров, заявок на кредиты и распределением пособий городам и земствам на строительные, ремонтные и шоссейные нужды, приемом в ведение МПС частных дорог и передачей казенных дорог в ведение городов (Высшие и центральные государственные учреждения России. 1801–1917. Т. 3. Центральные государственные учреждения. СПб., 2002. С. 44–45).

4 Подразумевается Юридическая часть Управления водяных и шоссейных сообщений и торговых портов МПС, которая ведала производством всех дел судебного и судебно-административного характера; рассматривала вопросы, возникавшие по делам управления; осуществляла надзор за ведением их окружными правлениями путей сообщения (Высшие и центральные государственные учреждения России. 1801–1917. Т. 3. Центральные государственные учреждения. СПб., 2002. С. 45).

5 Имеется в виду Эксплуатационный отдел Управления водяных и шоссейных сообщений и торговых портов МПС. Эксплуатационный отдел ведал рассмотрением уставов судоходных предприятий и акционерных обществ, правил судоходства и сплава леса, учреждением портовых управлений, арендой пристаней, затонов и т. п. (до 1902 г.); судоходными, шоссейными, мостовыми и другими сборами; организацией врачебно-санитарного надзора; рассматривал дела по судоходному надзору, об улучшении судоходства, о происшествиях на судах, по составлению и исполнению смет, по страхованию рабочих, об открытии и закрытии навигаций, об исследовании рек, об освидетельствовании судов и заготовке топлива, дела о различных происшествиях и о преступлениях должностных лиц, о преобразовании округов путей сообщения, а также прошения и иски (Высшие и центральные государственные учреждения России. 1801–1917. Т. 3. Центральные государственные учреждения. СПб., 2002. С. 44).

6 Подразумевается Комиссия при Управлении внутренних водных путей и шоссейных дорог для выработки правил перевозки по внутренним водным путям грузов, требующих особой осторожности от огня. См.: Журнал Комиссии, образованной при Управлении внутренних водных путей и шоссейных дорог для выработки правил перевозки по внутренним водным путям грузов, требующих особой осторожности от огня. СПб., 1904.

7 См.: Временные правила перевозки по внутренним водным путям грузов, требующих особой осторожности от огня. СПб., 1904.

8 В. Ф. Романов 4 февраля 1903 г. был переведен в Эксплуатационный отдел Управления внутренних водных путей и шоссейных дорог МПС на должность старшего помощника делопроизводителя со старшинством с 21 января того же года.

9 Подробнее о них см.: Флексор Д. С. Законы Франции, Австрии, Пруссии, Бадена, Гессена и Вюртемберга о водных товариществах. СПб., 1904. С. 50–95.

10 Речь идет о Канцелярии министра внутренних дел по делам дворянства, созданной 12 июня 1902 г. и упраздненной через шесть лет, 15 июня 1908 г. Это подразделение МВД руководило решением вопросов, касавшихся дворянского сословия.

11 «Гражданин» — политическая и литературная газета-журнал. Издавался в 1872–1879 и 1882–1914 гг. в Петербурге. Выходил в 1872–1879, 1883–1884 и 1911–1914 гг. еженедельно, в 1882, 1885–1886 и 1897–1909 гг. — 2 раза, в 1887 г. — 3 раза в неделю, в 1888–1895 гг. — ежедневно. Основателем, издателем и главным автором «Гражданина» являлся князь В. П. Мещерский. Его редакторами были Г. К. Градовский (1872), Ф. М. Достоевский (1873–1874), В. Ф. Пуцыкович (1874–1879), Мещерский (1882–1906) и М. Н. Назаров (1906–1914). Первоначально «Гражданин» издавался на частные пожертвования, в том числе наследника престола великого князя Александра Александровича, будущего Александра III, по повелению которого с 1888 г. на издание «Гражданина» казна ежегодно отпускала 62 000 руб. В 1894 г., с восшествием на престол Николая II, Мещерский перестал получать казенные субсидии, возобновившиеся, в гораздо меньшем масштабе (18 000 руб. в год), только в 1902 г., в связи с 30-летием «Гражданина».

12 Т. е. Управления внутренних водных путей и шоссейных дорог.

13 Канцелярия министра путей сообщения — структурное подразделение МПС, созданное путем преобразования в 1865 г. из Особенной канцелярии главноуправляющего путями сообщения и публичных зданий. В 1870–1880 гг. называлась Департаментом общих дел МПС, в 1880 г. — получила прежнее название. Канцелярия ведала распределением бумаг, поступавших на имя министра, производством дел Совета министра, секретными делами, не подлежавшими ведению департаментов и других частей министерства, составлением общих финансовых смет и общих годовых отчетов по министерству. При реорганизации канцелярии по Учреждению МПС 3 мая 1899 г. ее делопроизводства были заменены шестью отделениями: по личному составу (Первое отделение), Наградное и по всеподданнейшим докладам (Второе), Законодательное (Третье), Пенсионное и эмеритальное (Четвертое), Финансовое (Пятое), Советское с делопроизводствами Совета министра путей сообщения и Совета по железнодорожным делам (Шестое). Кроме того, при канцелярии был образован Отдел по отчуждению имуществ, состоявший из управляющего (вице-директор Канцелярии министра), помощника управляющего, чиновников особых поручений и делопроизводителей. Отдел заведовал делами по общему наблюдению за производством отчуждений на местах, производством и дальнейшим направлением поступавших в министерство дел о вознаграждении за принудительное отчуждение недвижимых имуществ и о временном их занятии, а также делами об установлении права участия в пользовании ими в случаях, когда не последовало бы добровольного соглашения с владельцами. Упразднена после Октябрьской революции 1917 г. Подробнее см.: Высшие и центральные государственные учреждения России. 1801–1917. Т. 3. Центральные государственные учреждения. СПб., 2002. С. 29–30.

14 Н. И. Туган-Барановский был назначен сенатором 29 сентября 1916 г.

15 Согласно формулярному списку В. Ф. Романова (РГИА. Ф. 391 (Переселенческое управление Министерства земледелия). Оп. 7. Д. 3008. Л. 118–121), из Эксплуатационного отдела он был переведен 7 июля 1903 г. в Счетную часть Управления внутренних водных путей и шоссейных дорог МПС на место старшего помощника делопроизводителя со старшинством с 20 июня. Счетная часть управления ведала составлением смет, распределением кредитов, составлением срочной и годовой отчетности, рассматривала вопросы по применению урочного положения, по начетам, а также вела строительную статистику.

16 Чиновником 7-го кл. для особых поручений при Управлении внутренних водных путей и шоссейных дорог МПС В. Ф. Романов стал 3 ноября 1903 г.

17 Назначение В. Ф. Романова чиновником особых поручений 6-го кл. при Управлении внутренних водных путей и шоссейных дорог МПС произошло 12 сентября 1905 г.

18 Свод законов Российской империи — официальное издание расположенных в тематическом порядке действующих законодательных актов Российской империи. Все государственные и гражданские законы были разделены на восемь книг, в свою очередь состоявшие из 15 томов: Книга I. Учреждения. Том I. Основные законы и учреждения государственные. Том II. Учреждения губернские. Том III. Уставы о службе гражданской. Книга II. Уставы о повинностях. Том IV. Свод уставов о повинностях рекрутской и земских. Книга III. Уставы казенного управления. Том V. Уставы о податях, пошлинах, питейном сборе и акцизе. Том VI. Учреждения и уставы таможенные. Том VII. Уставы монетный, горный и о соли. Том VIII. Уставы лесной, оброчных статей, арендных и старостинских имений. Книга IV. Законы о состояниях. Том IX. Свод законов о состоянии людей в государстве. Книга V. Законы гражданские и межевые. Том X. Свод законов гражданских и межевых. Книга VI. Уставы государственного благоустройства. Том XI.

Учреждения и уставы кредитных установлений, учреждения и уставы торговые, постановления о фабричной, заводской и ремесленной промышленности. Том XII. Учреждения и уставы путей сообщения, устав строительный и устав пожарный, постановления о благоустройстве в городах и селениях. Книга VII. Уставы благочиния. Том XIII. Устав об обеспечении народного продовольствия, устав об общественном призрении, учреждения и уставы врачебные. Том XIV. Уставы о паспортах и беглых, о предупреждении и пресечении преступлений, о содержащихся под стражей и о ссыльных; Книга VIII. Законы уголовные. Том XV. Свод законов уголовных. Свод законов Российской империи был впервые напечатан в течение 1832 г., Манифестом 31 января 1833 г. Николай I объявил его действующим источником права с 1 января 1835 г. Законы, изданные после этой даты, подлежали опубликованию по порядку книг Свода и с указанием на их статьи и распределялись в ежегодном продолжении. Все тома Свода законов были переизданы в 1842 и 1857 гг. После Судебной реформы 1864 г. в качестве отдельного, XVI, тома вышли Судебные уставы. Последний Свод законов издан в 1899 и 1902 гг. с продолжением 1906 г.

19 Присяжные поверенные — адвокаты, которые могли иметь помощников, чей статус отличался неопределенностью, поскольку в Учреждении судебных установлений 1864 г. о них упоминалось только в одной статье — 354. Она постановляла: «Присяжными поверенными могут быть лица, имеющие аттестаты университетов или других высших учебных заведений об окончании курса юридических наук или о выдержании экзамена в сих науках, если они сверх того прослужили не менее пяти лет по судебному ведомству в таких должностях, при исправлении которых могли приобрести практические сведения в производстве судебных дел, или также не менее пяти лет состояли кандидатами на должности по судебному ведомству (ст. 407), или же занимались судебною практикою под руководством присяжных поверенных в качестве их помощников» (Российское законодательство X–XX веков. Т. 8. Судебная реформа. М., 1991. С. 71). Практика дополнила закон, признав, что помощники присяжных поверенных — это своего рода адвокаты-стажеры, причем условия для поступления в помощники были те же, что и для поступления в присяжные поверенные, за исключением судебного стажа.

20 Речь идет о Ставке верховного главнокомандующего, которая в период Первой мировой войны 1914–1918 гг. являлась высшим органом управления всеми вооруженными силами России. Первоначально находилась в Барановичах, с 8 августа 1915 г. — в Могилеве, с 28 февраля 1918 г. — в Орле. Ликвидирована 11 марта 1918 г.

21 Имеется в виду Февральская революция 1917 г.

22 В. Ф. Романов встречался с П. Н. Переверзевым уже после того, как он занимал пост министра юстиции Временного правительства (с 5 мая по 6 июля 1917 г.).

23 Дореволюционная практика указывала, что помощник присяжного поверенного мог приниматься в это звание не по единоличному усмотрению присяжного поверенного, а по определению особого совета, выбиравшегося помощниками присяжных поверенных из своей среды, однако дисциплинарной ответственности они подлежали перед советом присяжных поверенных на одинаковых с ними основаниях.

24 Подразумевается Первая мировая война 1914–1918 гг.

25 Канцелярия Управления внутренних водных путей и шоссейных дорог МПС заведовала делами личного состава управления и составлением смет на его содержание в округах путей сообщения.

26 Округа путей сообщения — сформированные в 1809 г. территориально-административные структуры Главного управления путей сообщения, позднее, с 1899 г. — У правления водяных и шоссейных сообщений и торговых портов, с 1902 г. — Управления внутренних водных путей и шоссейных дорог МПС. Начальники округов путей сообщения ведали состоянием водных путей и шоссейных дорог данного округа. К 1917 г. существовало 10 округов путей сообщения: С. — Петербургский (с 1914 г. — Петроградский; р. Нева, Ладожское озеро, бассейны Ильменя и Чудского озера, р. Волхов, р. Нарова, Вышневолоцкий водный путь, р. Волга от истока до г. Рыбинска и ее притоки, кроме Мологи), Вытегорский (реки бассейнов Белого моря и Ледовитого океана, водные пути: Мариинский, Тихвинский, от Волги до Ладожских каналов и канала герцога Александра Вюртембергского), Московский (р. Ока, от верховьев до пределов Нижегородской губернии и все водные пути бассейнов рек Оки и Дона), Казанский (р. Волга с притоками, от г. Рыбинска до устьев, исключая бассейн Оки; сама р. Ока на 10 верст от устья), Киевский (р. Днепр и ее притоки, исключая Березину и Припять, р. Днестр), Ковенский (р. Западная Двина, Неман, искусственные водные пути Огинский, Днепровско-Бугский, Березинский, реки Березина и Припять, Перновский порт), Варшавский (бассейн р. Вислы, Западный Буг и искусственный путь, соединяющий Вислу с Неманом, т. е. Августовский канал), Кавказский (водные пути Кавказа), Томский (р. Обь и ее важнейшие притоки) и Амурский (р. Амур от устья). Расформированы после Октябрьской революции 1917 г.

27 Имеется в виду участие Екатерины II Великой в трех разделах территории Польши (Речи Посполитой) между Пруссией, Австрией и Россией. Первый раздел был оформлен в 1772 г., второй — в 1793, третий — в 1795. В результате последнего раздела Польша прекратила свое существование как самостоятельное государство.

28 Вопрос о пересмотре Положения об управлении округами путей сообщения и их штатах был возбужден еще в конце 1860-х гг., но выработанные и вносившиеся на рассмотрение Государственного совета в 1869, 1879 и 1894 гг. проекты пересмотра не получили законодательного утверждения. Согласно утвержденному Николаем II 3 мая 1899 г. Мнению Государственного совета министру путей сообщения князю М. И. Хилкову поручалось внести на законодательное рассмотрение, помимо прочего, новые проекты узаконений о местных установлениях МПС по заведованию водяными и шоссейными сообщениями. В связи с этим в Управлении внутренних водных путей и шоссейных дорог производились работы по общему преобразованию местных органов ведомства путей сообщения. Соответствующие проекты в 1903 г. обсуждало Межведомственное совещание под председательством Хилкова, после чего была выработана их окончательная редакция. Однако данные проекты, из-за начавшейся русско-японской войны 1904–1905 гг., не смогли получить законодательного утверждения к сроку, указанному во Мнении Государственного совета 3 мая 1899 г. Поэтому Хилков вошел с представлением в Государственный совет о продлении действия временных постановлений Закона 3 мая 1899 г., и на основании высочайше утвержденных мнений Государственного совета действие упомянутого закона было продлено сперва до 1 января 1905 г., а затем — до 1 января 1906 г. (Обзор деятельности Министерства путей сообщения за десятилетие 1895–1904 гг. СПб., 1906. С. 202, 404) В начале 1906 г., перед открытием I Государственной думы, МПС подготовило законопроект о преобразовании округов путей сообщения, который подразумевал: а) привлечение к широкому участию в деятельности местных установлений МПС общественного элемента в лице заинтересованных общественных групп, судопромышленности, биржевых комитетов и пр., а равно периодическое рассмотрение местных вопросов на созываемых с этой целью порайонных съездах, б) видоизменение границ округов путей сообщения применительно к главнейшим водным системам, в) усиление полномочий местных учреждений в области хозяйственно-распорядительной и изменение условий технического надзора, г) установление для некоторых округов с обширной территорией и сложной деятельностью более мелких административных подразделений с полномочиями по хозяйственной, технической и административной частям и д) улучшение условий службы и материального положения служащих (Проект программы деятельности Министерства путей сообщения. 1906 г. // Министерская система в Российской империи. К 200-летию министерств в России. М., 2007. С. 531).

29 В 1905 г., во время русско-японской войны 1904–1905 гг., Б. И. Иваницкий был командирован в Западную Европу в целях покупки и отправки через Ледовитый океан к устьям Енисея речной флотилии для перевозки железнодорожных грузов по причине переполнения ими Транссибирской железнодорожной магистрали (Куликов С. В. Иваницкий Борис Евгеньевич // Государственный совет Российской империи. 1906–1917. М., 2008. С. 102).

30 Комитет Управления внутренних водных путей и шоссейных дорог, под председательством начальника управления, состоял из управляющих отделами и членов от министерств путей сообщения, финансов и Государственного контроля. В заседаниях комитета участвовали на правах членов при рассмотрении вопросов, касавшихся не только Управления внутренних водных путей и шоссейных дорог, но и других установлений МПС, представители этих установлений по представлению министра путей сообщения; при рассмотрении дел, касавшихся торговых портов, — представители Морского министерства; по делам, касавшимся Военного министерства, — его представители; по делам, касавшимся Главного управления почт и телеграфов, — его начальник или помощник. Для председательствования в комитете в случае отсутствия начальника Управления внутренних водных путей и шоссейных дорог министром путей сообщения назначался постоянный заместитель председателя из числа членов комитета от МПС или управляющих отделами управления. Заместители могли назначаться также из членов комитета от посторонних ведомств, либо соответствующими министрами, либо государственным контролером. В заседаниях комитета могли участвовать с правом свидетельского голоса правитель Канцелярии и управляющий Юридической частью управления, каждый по предметам своего ведения. В обязанности комитета входило: рассмотрение финансовых смет управления, обсуждение предположений об устройстве новых шоссейных, водяных и портовых (до 1902 г.) сооружений и об утверждении или изменении проектов этих сооружений, смет и расценочных ведомостей; о способах исполнения работ и поставок, производившихся по распоряжению управления, выборе подрядчиков и поставщиков, об изменении и дополнении, по соглашению с подрядчиками и поставщиками, договоров, заключенных на работы и поставки; о сложении с подрядчиков и поставщиков в уважительных случаях штрафов и неустоек и возвращении им залогов; об окончании миром дел по всякого рода претензиям и искам, предъявляемым по водяным и шоссейным сообщениям и торговым портам (до 1902 г.) к казне, и казной — к различным учреждениям и частным лицам; определение потребностей шоссейных, водяных и портовых (до 1902 г.) сооружений по отчуждению недвижимых имуществ, временному занятию их и установлению права участия в пользовании ими; рассмотрение отчетов по водяным и шоссейным путям и торговым портам (до 1902 г.); рассмотрение дел о разногласиях, возникавших в местных учреждениях по сооружению торговых портов (до 1902 г.); составление планов пользования принадлежавшими МПС судами и землечерпальными машинами; обсуждение издаваемых в развитие действовавших узаконений правил пользования состоявшими в ведении МПС водными путями, бечевниками, дамбами, набережными, пристанями, мостами, шоссейными дорогами, портовыми (до 1902 г.) и дорожными сооружениями и территориями, а также портовыми приспособлениями (до 1902 г.); рассмотрение правил плавания по внутренним водам империи для всякого рода паровых и непаровых судов и правил перевозки пассажиров и грузов на пароходах и других судах, а также сплава леса и дров; распоряжение и распределение между местными учреждениями кредитов, предназначенных на производство новых и ремонт существующих сооружений по водяным и шоссейным сообщениям и торговым портам (до 1902 г.); обсуждение проектов договоров на работы по управлению; обсуждение всякого рода вопросов, выносимых по распоряжению министра путей сообщения (Высшие и центральные государственные учреждения России. 1801–1917. Т. 3. Центральные государственные учреждения. СПб., 2002. С. 43–44).

31 Мариинская водная система — искусственный водный путь, соединяющий Волгу с Балтийским морем, а через Беломорско-Балтийский канал — и с Белым морем. Движение по ней было открыто в 1810 г. Трасса начиналась у Рыбинска, шла по Шексне, Белому озеру, Ковже, Мариинскому каналу, затем по Вытегре, Онежскому озеру, Свири, Ладожскому озеру и Неве. Длина этой трассы — около 1100 км. Отходящий от Шексны Северо-Двинский канал (открытый в 1828 г.) дал выход через Сухону и Северную Двину к Белому морю. Для удобства прохождения небольших плоскодонных судов позже проложили обходные каналы — Белозерский, Онежский и Новоладожский. В 1890–1896 гг. была проведена крупная реконструкция Мариинской системы, в результате которой ее пропускная способность удвоилась, доставка грузов ускорилась (до 30 суток от Рыбинска до Петербурга против 50 суток в 1862 г.), фрахты понизились (до 9 коп. с пуда против 14,5 коп. в 1862 г.). После кардинального улучшения бечевника человеческая тяга судов более на системе не применялась (Житков С. М. Исторический обзор устройства и содержания водных путей и портов в России за столетний период. 1798–1898. СПб., 1900. С. 249).

32 В действительности министр путей сообщения С. В. Рухлов по согласованию с начальниками других ведомств уже приказом от 27 февраля 1909 г. образовал Межведомственную комиссию под председательством В. Е. Тимонова для составления плана работ по улучшению и развитию водяных сообщений Империи. В состав Комиссии вошли представители министерств путей сообщения, промышленности и торговли, Морского, Военного, внутренних дел, Императорского двора и уделов, Главного управления землеустройства и земледелия и Государственного контроля, а также ученых обществ и общественных учреждений. В 1910 г. комиссия разработала программу исследований водных путей на пятилетие 1911–1915 гг., которая включала изыскания на намеченных магистралях и вне магистралей, составление проектов и пр.). В 1911 г., под руководством начальника Управления внутренних водных путей и шоссейных дорог князя В. Н. Шаховского, на основе программы комиссии был подготовлен план капитальных работ на пятилетие 1912–1916 гг., и, таким образом, водное строительство в России с 1912 г. стало планомерным, причем определялись его этапы и конечная цель. В качестве «первичной схемы основной сети водяных сообщений Империи» Комиссия Тимонова наметила следующие взаимосвязанные магистрали: 1) Северо-Российская магистраль (от Балтийского и Белого морей через Обь в Обскую губу), 2) Средне-Российская магистраль (от Вислы до Амура), 3) Южно-Российская магистраль (от Днестра через Каспийское и Аральское моря до Сыр-Дарьи и Аму-Дарьи), 4) Черноморско-Балтийская магистраль (от Черного до Балтийского моря), 5) Каспийско-Балтийско-Беломорская магистраль (от Каспийского моря до Балтийского и Белого морей), 6) Обская магистраль (по Иртышу до Ледовитого океана), 7) Енисейская магистраль (по Енисею до Ледовитого океана), 8) Ленская магистраль (от Байкала через Лену до Ледовитого океана). Широтные магистрали предположенной Комиссией водной сети России намечались в связи с Европейскими водными магистралями: Южно-Российская Черным морем связывалась с водным путем Дунай — Майн — Рейн — Марна — Сена, Средне-Российская через Вислу связывалась с системами Висла — Одер — Везер — Рейн, Северо-Российская через Балтийское море связывалась с шведской водной системой, соединяющей Стокгольм с Готенбургом (Готский канал). К числу значительных капитальных работ, выполненных МПС в 1912–1914 гг., по плану Комиссии Тимонова принадлежали шлюзование Северского Донца от станицы Гундоровской до устья (6 гидроузлов) и Оки от Коломны до Рязани (2 гидроузла) (сооружения эксплуатируются и в настоящее время). Начались также крупные (на 35 млн руб.) работы по улучшению Мариинской системы, включавшие, в частности, шлюзование рек Шексны и Свири. Из-за начавшейся в 1914 г. Первой мировой войны ассигнования на водное строительство сократили, и некоторые работы, которые комиссия планировала начать не позднее 1916 г., в том числе шлюзование Днепровских порогов, соединение Камы с Иртышом («Волга-Сибирь») и др., были отложены. Подробнее см.: Беляков А. А. Водяная сеть России. Экономико-исторические этюды. М.; СПб., 2014. С. 60–67.

33 Подразумевается Судебная реформа 1864 г.

34 Имеются в виду слова, произнесенные А. Ф. Керенским, как революционным министром юстиции, 7 марта 1917 г, когда он выступал в Совете присяжных поверенных округа Московской судебной палаты. «Приветствую товарищей адвокатов, — сказал тогда Керенский, — единственную корпорацию, до последнего времени сохранившую верность чести и долгу. Как только я был назначен министром юстиции, я, прежде всего, отправился в Петроградский Совет присяжных поверенных, чтобы подчеркнуть, что я выше всего ставлю право, что новый строй должен быть основан на праве и справедливости и что право соблюдалось только в этой корпорации» (Звягинцев А. Г., Орлов Ю. Г. В эпоху потрясений и реформ. Российские прокуроры. 1906–1917. М., 1996. С. 232).

35 Сразу после своего назначения на пост министра финансов С. Ю. Витте приступил к повышению образовательного уровня личного состава чиновников финансового ведомства. Первым мероприятием его в этом отношении стал циркуляр 18 октября 1893 г. «О привлечении на службу по Министерству финансов лиц с высшим образованием». Витте обращал внимание на то, что даже в центральные учреждения министерства «на службу принимается весьма значительное число лиц, не получивших высшего образования». Выпускники высших учебных заведений, как отмечалось в циркуляре, составляли меньшинство служащих и во многих других учреждениях ведомства. Считая сохранение такого положения недопустимым, Витте указывал, что чиновники наиболее успешно могут справляться с работой в области финансового управления только «при достаточном знакомстве с методами и приемами исследования». От выпускников высших учебных заведений, по мнению Витте, можно было с бо́льшим успехом требовать необходимого для работы в Министерстве финансов умения разбираться в конкретных ситуациях, действовать применительно к обстоятельствам. «Применение существующих узаконений и правительственных распоряжений часто требует тщательного и серьезного соображения с намеченными в каждом отдельном случае условиями и особенностями, что, — подчеркивалось в циркуляре, — далеко не всегда по силам для чиновников с узким кругом знаний и понятий». Исходя из этих соображений, министр финансов нашел нужным «настойчиво рекомендовать всем начальствующим лицам <…> прилагать особые старания для привлечения возможно большего числа лиц с высшим образованием». На должности по банкам, «а равно по счетной и торговой части», предписывалось принимать людей, «окончивших курс учения в коммерческих училищах». В заключение Витте особо отмечал, что он сам намерен обращать «самое серьезное внимание на образовательную подготовку вновь принимаемых на службу… лиц». Циркуляр 18 октября 1896 г. оказал значительное влияние на улучшение личного состава чиновников Министерства финансов. Подробнее см.: Дубенцов Б. Б. Попытки преобразования организации государственной службы в конце XIX в. (Из практики Министерства финансов) // Проблемы отечественной истории. Сборник статей аспирантов и соискателей. М.; Л., 1976. С. 202–224.

36 В действительности инициатором создания при казенных палатах (губернских органах Министерства финансов) института податных инспекторов являлся министр финансов Н. Х. Бунге, видевший в этом институте зародыш будущей единой системы податного управления. В законопроекте, который он внес в Государственный совет 6 ноября 1884 г., предлагалось поручить податным инспекторам выявление облагаемых налогами доходов, надзор за поступлением окладных сборов и ревизию уездных казначейств. Александр III утвердил законопроект 30 апреля 1885 г. «Личный состав податной инспекции, представленный почти полностью, за редкими исключениями, лицами с высшим образованием, — вспоминал В. Б. Лопухин, — был повсеместно превосходный, даже на окраинах, куда люди отправлялись вообще неохотно, и было неосмотрительно принято, особенно по другим ведомствам, „спускать для исправления“ худшие элементы. Налоговое дело настолько тонкое, требует такой гибкости, широты взгляда, проницательности и такта, что его невозможно вверять людям недостаточно развитого интеллекта. Это было хорошо понято финансовым ведомством, и в результате институт податных инспекторов, благодаря соответствующему подбору, стоял высоко и внушал к себе вполне заслуженное уважение» (Лопухин В. Б. Записки бывшего директора Департамента Министерства иностранных дел. СПб., 2008. С. 169).

37 Отдел земельных улучшений был учрежден 21 марта 1894 г. в составе Министерства земледелия и государственных имуществ для руководства мероприятиями по орошению и обводнению земель, осушению болот и торфодобыванию; для заведования делами по относящимся к этим предметам законодательным вопросам, по геодезической и чертежным частям. В отделе сосредоточилось управление водными учреждениями, руководство работами и изысканиями перешедших в его непосредственное ведение Западной, Южной и Северной экспедиций; работами по осушению и орошению, производившимися ранее в департаментах Лесном, земледелия и сельской промышленности, а также руководство Торфмейстерской частью. Во главе отдела стояли управляющий и его помощник. На основании высочайше утвержденного мнения Государственного совета 3 июня 1902 г. «Об изменении порядка производства осушительных и обводнительных работ в Европейской России» произошла децентрализация отдела. Взамен экспедиций были учреждены на местах, при некоторых управлениях земледелия и государственных имуществ, должности инженеров-гидротехников, старших техников и техников 1–2-го разрядов. Заведование деятельностью гидротехнических чинов поручалось особым местным управлениям. При отделе учреждался Экономический комитет для обсуждения предположений, проектов и смет по гидротехническим изысканиям и работам и выяснения целесообразности намечаемых работ, их технической осуществимости, очереди исполнения и потребных на это средств. С учреждением 6 июня 1909 г. Технического комитета при отделе последний получил большую независимость, и с 1913 г. к нему переходит руководство всеми видами мелиоративных работ на пространстве всей империи. После Октябрьской революции 1917 г. Отдел земельных улучшений вошел в состав Наркомата земледелия. Подробнее см.: Высшие и центральные государственные учреждения России. 1801–1917. Т. 3. Центральные государственные учреждения. СПб., 2002. С. 86–88.

38 Для заведования водными путями Сибири, согласно утвержденным Николаем II 20 марта 1895 г. и 3 января 1900 г. мнениям Государственного совета, были созданы Томский округ путей сообщения и Управление водными путями Амурского бассейна.

39 Имеется в виду басня И. А. Крылова «Свинья под дубом», написанная в 1823 и опубликованная в 1825 г.

40 Подразумевается Амурская экспедиция во главе с томским губернатором Н. Л. Гондатти, которая действовала в течение 1910–1912 гг. В главе 5 своих воспоминаний В. Ф. Романов дает об Амурской экспедиции более подробную информацию, поскольку являлся правой рукой Гондатти в этом деле.

41 Главное управление торгового мореплавания и портов, на правах министерства, было учреждено 7 ноября 1902 г. В состав нового ведомства, которое возглавил великий князь Александр Михайлович, из Министерства финансов передали Отдел торгового мореплавания, Совет по делам торгового мореплавания и Комитет по портовым делам, из Управления водяных и шоссейных сообщений и торговых портов МПС — Отдел торговых портов. В октябре 1905 г. вошло в состав вновь образованного Министерства торговли и промышленности.

42 См.: Нюренберг А. М. Устав путей сообщения (Свод законов. Т. XII. Ч. 1). Официальный текст по изданию 1887 г., исправленный по свободному продолжению 1893 г. и по новым узаконениям. СПб., 1897.

43 Подразумевается Государственная канцелярия — центральное учреждение, ведавшее делопроизводством Государственного совета и созданное одновременно с ним 1 января 1810 г. С 1893 г. ведала также кодификацией. Упразднена после Октябрьской революции 1917 г.

44 Законопроект о судоходстве и сплаве на внутренних водных путях обсуждался в образованном 15 августа 1903 г. при МПС Межведомственном совещании под председательством М. И. Хилкова. Совещание, признав проект соответствующим преследуемым им целям, согласилось вместе с тем и с необходимостью поставить дело издания обязательных, в развитие закона, постановлений на вполне прочные основания, путем учреждения, по мысли представителей ведомства путей сообщения, в составе МПС Совета по делам внутреннего судоходства.

45 Управлением внутренних водных путей и шоссейных дорог выработало проект образования в составе центральных установлений МПС особого Совета по делам внутреннего судоходства. Необходимость учреждения особого коллегиального межведомственного учреждения по делам внутреннего судоходства вызывалась тем, что, в силу одновременно проектировавшегося законопроекта о судоходстве и сплаве на внутренних водных путях, на МПС возлагались обязанности по подробному регламентированию условий пользования водными путями, так как, согласно упомянутому законопроекту, силою закона закреплялись бы лишь общие основания производства судоходства и сплава на этих путях. Подробные правила, в развитие общих оснований, должны были, по законопроекту, издаваться административной властью, т. е. министром путей сообщения. В связи с тем, что ведение хозяйства на водных путях и надзор за ними выходили за пределы предметов исключительного усмотрения МПС, Совет по делам внутреннего судоходства предлагалось образовать в форме вневедомственного учреждения наподобие Совета по железнодорожным делам МПС или Совета по тарифным делам Министерства финансов. Поэтому в состав Совета было предположено привлечь представителей от ведомств, заинтересованных в условиях содержания водных путей или пользования ими, а именно: от министерств финансов, внутренних дел, юстиции, земледелия и государственных имуществ, Военного и Морского, а также Главного управления торгового мореплавания и портов и Государственного контроля. Ведению Совета по делам внутреннего судоходства подлежали бы: а) рассмотрение общих предположений о развитии и улучшении внутренних водных путей и об установлении очереди предпринимаемых в этих целях работ и сооружений, б) рассмотрение и издание, в пределах существующих узаконений, правил о судоходстве и сплаве на внутренних водных путях, равно как правил пользования состоящими в ведении МПС бечевниками, дамбами, набережными и пристанями, в) обсуждение общих мероприятий, направленных к поощрению внутреннего судоходства и сплава, г) рассмотрение ходатайств местных общественных учреждений: о производстве упомянутых в пункте а) работ и сооружений и вообще о местных нуждах по вопросам судоходства и сплава и д) рассмотрение тех дел, касающихся вопросов пользования внутренними водными путями и их содержания, которые министр путей сообщения признал бы полезным подвергнуть предварительному обсуждению в Совете (Обзор деятельности Министерства путей сообщения за десятилетие 1895–1904 гг. СПб., 1906. С. 405–407).

46 Заключение большинства членов Межведомственного совещания М. И. Хилкова и проект Правил о судоходстве и сплаве на внутренних водных путях, исправленный согласно заключению и отменявший около 250 статей Устава путей сообщения, в октябре 1904 г. разослали заинтересованным ведомствам, а в декабре 1904 г. им разослали также проект Положения и штата Совета по делам внутреннего судоходства. В начале 1906 г., накануне открытия I Государственной думы, законопроект о судоходстве и сплаве был выработан окончательно, причем в нем законодательные нормы по судоходству и сплаву четко отграничивались от правил, которые издавались бы в развитие этим норм в административном порядке. Действию спроектированного закона предполагалось подчинить все способы производства судоходства и сплава: пароходство, судоходство на непаровых судах (в том числе и на мелких перевозных судах) и сплав в плотах и россыпью. Устанавливалось, как общее правило, что для производства судоходства и сплава не требуется (за исключением искусственных водных путей и сплава россыпью) разрешения правительственной власти. Для обеспечения безопасности и порядка пользования внутренними водными путями были сконструированы законодательные нормы: а) об условиях постройки и содержания судов и плотов, б) о служащих на судах и плотах, в) о записи, освидетельствовании и осмотре судов и плотов, г) о движении и остановках судов и плотов, д) о перевозке людей и грузов, е) о несчастных случаях на водяных путях, ж) о сплаве россыпью и з) о порядке производства дел по правонарушениям в области судоходства и сплава. В отношении перечисленных вопросов законодательные нормы касались лишь основных положений, право же издания инструкционных правил, в развитие этих норм, предоставлялось как центральным, так и местным учреждениями ведомства путей сообщения. При МПС предполагалось учреждение Совета по делам внутреннего судоходства «для обсуждения и разрешения главнейших общих вопросов по судоходству и сплаву, при участии представителей судопромышленности, торговли, промышленности и сельского хозяйства» (Проект программы деятельности Министерства путей сообщения. 1906 г. // Министерская система в Российской империи. К 200-летию министерств в России. М., 2007. С. 530–531). На заседании 12 января 1907 г. Совет министров решил внести «Правила о судоходстве и сплаве» во II Государственную думу, причем решение правительства Николай II утвердил 15 февраля того же года (Особый журнал Совета министров 12 января 1907 г. «По вопросу о законопроектах, подлежащих внесению в Государственную думу» // Особые журналы Совета министров Российской империи. 1906–1908 гг. 1907 год. М., 2010. С. 78, 80–81). Выступая во II Государственной думе 6 марта 1907 г. с правительственной декларацией, председатель Совета министров П. А. Столыпин заявил, что вниманию нижней палаты будут предложены «срочные, имеющие большую важность, проекты, касающиеся правовых отношений, как, например, закон о судоходстве и сплаве» (Столыпин П. А. Нам нужна Великая Россия… Полное собрание речей в Государственной думе и Государственном совете. 1906–1911 гг. М., 1991. С. 60). Однако законопроект о судоходстве и сплаве остался нерассмотренным Государственной думой.

47 См.: Одинцов А. И. Опыт изложения условий найма по судоходству. СПб., 1899.

48 Законопроект о найме служащих по судоходству и сплаву был подготовлен МПС полностью в начале 1906 г., к открытию I Государственной думы. Законопроект имел целью вместо устаревших постановлений Устава путей сообщения о взаимных правах и обязанностях судохозяев или судопромышленников и бурлаков или судорабочих и в дополнение Законов гражданских установить правила найма людей как на суда и плоты, так и вообще на работы по судоходству и сплаву на внутренних водных путях. Законопроект определял: 1) лиц, которым предоставлялось право на заключение договоров о найме, 2) порядок заключения этих договоров, причем предусматривалась возможность заключения договоров посредством выдачи нанимаемым расчетных книжек, являвшихся бы для судов и плотов обязательными, 3) предмет и условия договоров, с установлением норм, ограждающих стороны от произвольного изменения и неправильного исполнения одной из сторон условий договора, 4) права, обязанности и ответственность сторон по договору о найме, с возложением имущественной ответственности, во всех случаях найма, на владельцев судов, плотов и предприятий по судоходству и сплаву, 5) порядок и условия прекращения договоров, а также последствия от этого для стороны и 6) порядок производства дел по нарушениям спроектированного закона и о наказаниях за такие нарушения (Проект программы деятельности Министерства путей сообщения. 1906 г. // Министерская система в Российской империи. К 200-летию министерств в России. М., 2007. С. 531–532). Законопроект о найме служащих по судоходству и сплаву законодательного утверждения не получил.

49 Главная юридическая проблема, препятствовавшая развитию гидроэнергетики судоходных и сплавных рек Российской империи, состояла в том, что эти реки были в ней общим достоянием, а потому рядом законодательных актов, начиная с Соборного уложения 1649 г. (Гл. IX, ст. 17–18), устройство гидросиловых установок на подобных реках не допускалось, причем для причисления реки к сплавным с 1890 г. было достаточно лишь констатации ее технической пригодности для сплава. Даже на реке, не причисленной к «водам общего пользования», подпор при устройстве гидросиловой установки мог повлечь нарушение земельных прав верхних, по водотоку, береговых владельцев (Свод законов Российской империи. Т. Х. Ч. 1. Ст. 442; ПСЗРИ-1, № 1982; ПСЗРИ-2, № 19868, 20822). Если для классического права всякая текущая вода (aqua profl uens), как солнце или воздух, не могла быть объектом собственности, а являлась «вещью всеобщей» (res omnium communes), то для российского права водоток, не причисленный формально к «водам общего пользования», считался принадлежностью земельного владения (подробнее см.: Беляков А. А. Римское право и законы Российской империи в связи с проблемой рационального водопользования // Древнее право. 1998. № 1 (3). С. 125–135). Все это ограничивало возможности устройства на российских реках гидросиловых установок, однако из-за наличия огромного количества неэлектрических установок на малых реках (несудоходных и несплавных — они считались принадлежностью земельного владения), Россия по использованию водной энергии накануне Первой мировой войны занимала третье место в мире после США и Канады. В отношении судоходных рек Российское государство было обязано для обеспечения общего права свободного судоходства нести расходы по улучшению судоходных условий, но, не будучи собственником «вод общего пользования», не имело права использовать их водяную силу. Это и являлось основной причиной отказов по ходатайствам конца XIX — начала XX в. о разрешении предприятий по промышленной утилизации водяной силы судоходных рек: она «не входит в сферу права берегового владельца, а правительство, не будучи собственником судоходных рек, не имеет права на нее тоже, не может приобрести ее путем экспроприации, а следовательно, и предоставить третьим лицам». Указанная коллизия разбилась о соображения общей пользы, поскольку уничтожение порогов больших судоходных рек — в первую очередь Днепра, Волхова и Наровы — было насущной народнохозяйственной и государственной необходимостью. Вместе с тем представлялось, что при шлюзовании порогов с утилизацией водяной силы «продажа энергии частным лицам или обществам не может считаться коммерческим предприятием правительства, а явится одним из способов покрытия строительных и эксплуатационных расходов по шлюзованию» (Беляков А. А. Водяная сеть России. Экономико-исторические этюды. М.; СПб., 2014. С. 68–70).

50 Особое межведомственное совещание под председательством П. А. Фадеева по выработке общих оснований пользования водной силой действовало в 1902–1904 гг. В 1902 г. МПС командировало за границу инженера С. П. Максимова для ознакомления с существующими там гидроэлектрическими установками. В вышедшей в 1905 г. книге «К вопросу о гидроэлектрических установках» Максимов впервые поставил на обсуждение назревшие вопросы использования энергии рек и дал первую сводку примерных сведений о гидравлических силах 24 рек Европейской России. С 1904 г. начались первые исследования П. П. Дмитренко и Г. О. Графтио гидравлической мощности рек, прежде всего — в Закавказье. Исследования были произведены также на р. Вытегре и на порожистой части Западной Двины. В 1905 г. И. А. Живилов и Е. Л. Кениг предложили проект утилизации водной энергии Нарвского водопада (Федосеев И. А. Развитие гидрологии суши в России. М., 1960. С. 188). Позднее, в 1909 г., при Управлении внутренних водных путей и шоссейных дорог МПС была учреждена Особая комиссия по электрогидравлической описи водных сил России, обсудившая вопросы, связанные с утилизацией водной силы и произведшая многочисленные исследования гидравлической энергии наиболее крупных рек Европейской России и Кавказа. Кроме того, с 1913 г. при Управлении внутренних водных путей и шоссейных дорог функционировало Бюро исследований водных путей.

51 Имеется в виду кафедра государственного права Юридического факультета Петербургского университета.

52 Подразумевается Соборное уложение 1649 г.

53 Тем не менее вопрос о строительстве Днепрогэса начал конкретно разрабатываться с 1910 г., когда начальником Управления внутренних водных путей и шоссейных дорог был назначен князь В. Н. Шаховской, находившийся на этой должности до 1915 г. «Осуществлению проекта шлюзования днепровских порогов я, — вспоминал Шаховской, — придавал исключительно важное значение. У меня не было ни малейших сомнений в том, что работа эта должна считаться самой первоочередной. Экономическая целесообразность ее очевидна. С точки зрения движения грузового потока совершенно недопустимо оставление реки Днепра, разделенной порогами на два не сообщающихся участка. Нельзя упускать из вида, что Днепр протекает по богатейшим промышленным и земледельческим районам. Если же принять во внимание, что при улучшении судоходных условий необходимо использовать силу падения воды, получить так называемый белый уголь и электрифицировать весь промышленный район, то высоко государственное значение этого предприятия становится во всем своем объеме. Можно сказать, что с осуществлением этой задачи получился бы громадный экономический переворот. Моей мечтой было приступить к осуществлению этой грандиозной исторической задачи: „из варягов в греки“, как говорилось в старину. Составление технического проекта было поручено весьма опытным и дельным инженерам Юргевичу, бывшему в то время начальником Киевского округа путей сообщения, и инженеру Розову. К этому вопросу они подошли осторожно. По их проекту порожистая часть была разделена на четыре бьефа с четырьмя подпорными плотинами, из них две давали возможность с выгодой использовать силу падения воды. К такому решению они пришли потому, что при устройстве плотин для искусственного подпора приходилось сильно считаться с колоссальными затоплениями городов, селений и весьма ценных прибрежных земель» (Шаховской В. Н. Sic transit gloria mundi (Так проходит мирская слава). 1893–1917 гг. Париж, 1952. С. 30). Проект МПС о шлюзовании порожистой части Днепра между городами Екатеринославом и Александровском, подразумевавший использование силы падения воды в этой части реки для получения электрической энергии, был готов к весне 1913 г. и обсуждался 6 июня того же года на заседании Совета министров. Правительство рекомендовало министру путей сообщения С. В. Рухлову отложить до осени внесение законопроекта в IV Государственную думу, дождаться до 15 июля поступления от частных лиц проектов шлюзования Днепра, подвергнуть их рассмотрению Инженерного совета МПС и затем внести в Совет министров окончательное заключение Рухлова относительно дальнейшего направления данного дела. Инженерный совет признал четыре проекта частных лиц неприемлемыми, а потому на заседании 18 января 1914 г. Совет министров предоставил Рухлову внести в Государственную думу проект, выработанный МПС (Особый журнал Совета министров 18 января 1914 г. «По представлению Министерства путей сообщения от 8 января 1914 года, за № 412 (по Управлению внутренних водных путей и шоссейных дорог), о шлюзовании порожистой части реки Днепра между городами Екатеринославом и Александровском» (По журналу дел, разрешаемых собственною властью Совета министров) // Особые журналы Совета министров Российской империи. 1909–1917 гг. 1914 год. М., 2006. С. 56–60). Общее собрание Государственной думы 4 февраля 1914 г. избрало Комиссию под председательством Д. И. Герценвица о шлюзовании порожистой части реки Днепра для обсуждения соответствующего правительственного законопроекта. «В ближайшем же заседании думской комиссии, — вспоминал В. Н. Шаховской, — представление министерства было одобрено и внесено в Общее собрание Думы, где получено одобрение даже с высказанным пожеланием о скорейшем приступе к работам. Далее дело было передано в Государственный совет. Весенняя сессия должна была окончиться в ближайшие дни, и в Государственном совете решили, по серьезности вопроса, невозможным пропускать его в числе „вермишели“, и отложили на осень. Месяца через полтора была объявлена война!» (Шаховской В. Н. Указ. соч. С. 33). Государственный совет, обсуждавший законопроект уже весной 1916 г., принял во внимание, что первоначальные расчеты МПС относительно стоимости шлюзования Днепра могут оказаться значительно преуменьшенными вследствие вызванного войной повышения цен. Поэтому верхняя палата признала предпочтительным, не отпуская ныне средств на начало шлюзования Днепра, предоставить МПС необходимые средства лишь на окончательные изыскания, составление проекта и подготовку работ по шлюзованию, определив размер этих расходов в 1916 г. — в 200 000 руб., а в 1917 — в 300 000. К заключению Государственного совета присоединилась Государственная дума при вторичном обсуждении ею этого вопроса. Закон «Об отпуске из Государственного казначейства средств на работы в порожистой части реки Днепра» Николай II утвердил 25 июня 1916 г. См.: Всеподданнейший отчет председателя Государственного совета за XII сессию 1916 г. СПб., 1916. С. 31–32, 43.

54 Сенатор П. А. Фадеев скончался 24 июля 1904 г.

55 Имеется в виду большевистский террор, последовавший после Октябрьской революции 1917 г.

56 Подразумеваются русско-японская война 1904–1905 гг. и Первая русская революция 1905–1907 гг. Министр путей сообщения С. В. Рухлов и начальник Управления внутренних водных путей и шоссейных дорог князь В. Н. Шаховской понимали, что главным препятствием для широкого строительства гидроэлектростанций является юридическая невозможность использования принудительного отчуждения недвижимых имуществ, которые необходимы для этого. К началу 1914 г. МПС подготовило проект Положения «об объявлении средоточий силы падения воды имеющими государственное или общественное значение». Положение установило особый порядок объявления наиболее ценных «средоточий силы падения воды» имеющими государственное или общественное значение, с допущением по отношению к ним начала принудительного отчуждения от береговладельцев. Такие источники гидравлической силы, при объявлении их имеющими публичное значение, предполагалось, после этого, эксплуатировать средствами и распоряжением правительства либо передавать в срочное пользование частным предпринимателям, при условии возложения на них обязательств, обеспечивающих соблюдение государственных и общественных интересов. Представляя соответствующий законопроект на рассмотрение Совета министров, Рухлов сообщил, что по законопроекту МПС достигло соглашения с министерствами юстиции и торговли и промышленности, а также с Главным управлением землеустройства и земледелия и Государственной канцелярией. По распоряжению председателя Совета министров И. Л. Горемыкина перед обсуждением законопроекта правительством он, по причине его юридической важности, был передан на заключение министра внутренних дел Н. А. Маклакова и кавказского наместника графа И. И. Воронцова-Дашкова, поскольку строительство гидроэлектростанций получило особое развитие именно на Кавказе. Однако начавшаяся Первая мировая война, а затем — состоявшаяся 23 августа 1915 г. замена Воронцова-Дашкова великим князем Николаем Николаевичем затормозили движение законопроекта. Заместитель наместника на Кавказе в высших государственных установлениях П. Н. Милютин, назначенный на этот пост 30 мая 1916 г., полагал, что законопроект необходимо пересмотреть в Особом межведомственном совещании, с тем, чтобы согласовать его с особыми организациями водного управления, действовавшими на основании специальных узаконений в Закавказье, Крыму и Туркестане. Тем не менее по распоряжению нового председателя Совета министров Б. В. Штюрмера законопроект и поступившие по нему замечания были внесены на рассмотрение правительства, которое в заседании 29 июля 1916 г. решило отложить обсуждение данного вопроса до предоставления кабинету дополнительных сведений как от МПС, так и от Кавказского наместничества. На заседании Совета министров 6 сентября 1916 г., после того как Милютин сообщил, что альтернативный законопроект, исходящий от наместничества, будет подготовлен к началу октября, министр путей сообщения А. Ф. Трепов предложил, ввиду возражений Николая Николаевича на рассматриваемый законопроект, «выделить совершенно Кавказ и ограничиться распространением действия закона лишь на Европейскую Россию». В ответ 9 участников заседания (министры: военный — генерал Д. С. Шуваев, земледелия — граф А. А. Бобринский, внутренних дел — А. А. Хвостов и юстиции — А. А. Макаров, государственный контролер Н. Н. Покровский, обер-прокурор Св. Синода Н. П. Раев, товарищи министров: морского — адмирал П. П. Муравьев и народного просвещения — В. Т. Шевяков, а также Милютин) поддержали мнение, что законопроект МПС «затрагивает существенные вопросы гражданского права, а именно права водного, которые не должны бы получить различное решение для Европейской России и для Кавказской окраины». Однако 4 участника заседания (Штюрмер, Трепов, министр финансов П. Л. Барк и товарищ министра торговли и промышленности С. П. Веселаго) полагали необходимым «ныне же, не ожидая представления предположений по сему предмету главного кавказского начальства, разрешить внести выработанный МПС законопроект на рассмотрение Государственной думы». На Особом журнале Совета министров, посвященном этому вопросу, Николай II написал 16 сентября 1916 г.: «Согласен с мнением председателя и меньшинства» (Особый журнал Совета министров 6 сентября 1916 г. «По вопросу о внесении на законодательное рассмотрение проекта Положения об объявлении средоточий силы падения воды имеющими государственное или общественное значение» // Особые журналы Совета министров Российской империи. 1909–1917 гг. 1916 год. М., 2008. С. 428–431). В результате Законопроект об объявлении средоточий силы падения воды имеющими государственное или общественное значение был внесен в IV Государственную думу, которая до Февральской революции 1917 г. его не рассмотрела.

57 В. Ф. Романов ошибается, когда пишет, будто «законодательные учреждения» были «порождены первой революцией». Планы создания высшего представительного органа Николай II обсуждал со своими ближайшими сотрудниками, хотя и в тайне от широкой общественности, как минимум начиная с 1900 г. См.: Куликов С. В. Создание Государственной думы Российской империи: революция сверху или снизу? // Таврические чтения 2015. Актуальные проблемы парламентаризма: история и современность. Сборник научных статей. В 2 ч. СПб., 2016. Ч. 1. С. 34–49.

58 Манифест «Об открытии военных действий протия Японии» Николай II подписал 27 января 1904 г.

59 Командующий Тихоокеанской эскадрой вице-адмирал С. О. Макаров и художник-баталист В. В. Верещагин погибли, находясь на броненосце «Петропавловск», который 31 марта 1905 г. подорвался на мине.

60 Начальник сухопутной обороны Порт-Артура генерал-майор Р. И. Кондратенко погиб 2 декабря 1904 г. при артиллерийском обстреле японцами одного из фортов крепости.

61 Замена адмирала Е. И. Алексеева генералом А. Н. Куропаткиным на должности главнокомандующего всеми вооруженными силами на Дальнем Востоке произошла 13 октября 1904 г. Главнокомандующим А. Н. Куропаткин оставался до 3 марта 1905 г.

62 См., в частности: Витте С. Ю. Воспоминания. В 3 т. М., 1960. Т. 2. С. 173–186 (глава «Боксерское восстание и наша политика на Дальнем Востоке»). См. также: Лукоянов И. В. «Не отстать от держав…». Россия на Дальнем Востоке в конце XIX — начале XX в. СПб., 2008.

63 В. Ф. Романов, судя по всему, намекает на те места воспоминаний С. Ю. Витте, в которых он пишет о роли самодержавия при введении винной монополии и золотого денежного обращения. См.: Витте С. Ю. Воспоминания. В 3 т. М., 1960. Т. 2. С. 82–98.

64 См.: Гурко В. И. Что есть и чего нет в «Воспоминаниях графа С. Ю. Витте» // Русская летопись (Париж). 1922. Кн. 2. С. 59–153. Развернутая критика В. И. Гурко идеи принудительного отчуждения помещичьего землевладения находится на с. 127–132.

65 В данном случае В. Ф. Романов ошибается хотя бы в том смысле, что именно «своевременную контрпропаганду по вопросу о национализации или социализации земель» В. И. Гурко «устраивал», выступив, как товарищ министра внутренних дел, в Общем собрании I Государственной думы 19 и 23 мая 1906 г. См.: Речи В. И. Гурко в I Государственной думе. Сессия I, заседание 12. 19.05.1906; заседание 13. 23.05.1906 // Ораторы России в Государственной думе (1906–1917 гг.). В 2 т. СПб., 2004. Т. 1. 1906–1907 гг. С. 110–122. Эти речи имели самый широкий общественный резонанс.

66 Речь идет о назначении 26 августа 1904 г. князя П. Д. Святополк-Мирского министром внутренних дел, что знаменовало собой начало «политической весны», поскольку, помимо прочего, он был причастен к появлению императорского Указа 12 декабря 1904 г. «О предначертаниях к усовершенствованию государственного порядка», который содержал программу либеральных реформ.

67 Подразумеваются акты 18 февраля 1905 г. — Манифест «О призыве властей и населения к содействию самодержавной власти в одолении врага внешнего, в искоренении крамолы и в противодействии смуте внутренней», Указ о разрешении частным лицам и учреждениям посылать в Совет министров адресованных императору «видов и предположений по вопросам, касающимся усовершенствования государственного благоустройства и улучшении народного благосостояния» и Рескрипт на имя министра внутренних дел А. Г. Булыгина о согласии монарха создать народное представительство. Согласно воспоминаниям С. Ю. Витте, перед заседанием Совета министров 18 февраля 1905 г., на котором Николай II подписал рескрипт, император заявил, что «он того направления, под влиянием которого был издан Указ 12 декабря [1904 г.], не изменял, что он остается при этих мнениях и что он не видит разногласия между Манифестом о нестроениях и смутах и Указом Сенату о праве петиций с Указом 12 декабря, хотя Манифест, — по мнению Витте, — находился с ним в явных противоречиях». «Таким образом, — заключал Витте, подразумевая манифест и рескрипт, — в один и тот же день появились два совершенно противоположных государственных акта» (Витте С. Ю. Воспоминания. В 3 т. М., 1960. Т. 2. С. 377–378). Но, как установил Э. И. Бакст, Николай II «рассматривал и манифест, и рескрипт как документы, тесно связанные между собой», поскольку в письме к Булыгину от 25 мая 1905 г. прямо указывал, что «они имеют единый замысел („смысл возвещенных мною в Маниф[есте] и Рескрипте от 18 февраля предначертаний“). Позже, выступая на июльских совещаниях 1905 г. в Петергофе, посвященных обсуждению практических вопросов созыва законосовещательной Думы, Николай II, — подчеркивал Э. И. Бакст, — сославшись на изданные 18 февраля „Манифест“ и „Рескрипт“, категорически заявил: „Связь между обоими актами естественная и не нуждается в пояснении“». Хотя Николай II «рассматривал манифест и рескрипт в известном идейном единстве, однако, несмотря на это, их оценка и толкование вызвали у современников разногласия. Объяснение этому, — справедливо полагал Э. И. Бакст, — следует искать в том, как эти документы использовались в конкретной политической борьбе тех дней». «Изучая акты 18 февраля 1905 г., — отмечал Э. И. Бакст в другом месте, — некоторые историки, видимо, учитывая оценки современников, пришли к выводу, что „Манифест“ и „Рескрипт“ противоречат один другому. С такой оценкой трудно согласиться. Сопоставление текстов „Рескрипта“ и „Манифеста“ показывает, что „Рескрипт“ по содержанию дополняет „Манифест“, а не противоречит ему. В „Манифесте“ выражено намерение царя принять меры к „усовершенствованию государственного порядка“, но при этом резко осуждается революционное движение и говорится о необходимости борьбы с ним. В „Рескрипте“ же раскрывается, что практически эти „меры“ означают необходимость привлечь выборных к участию в предварительной разработке и обсуждении законодательных предложений. Булыгину поручается учредить особое совещание для обсуждения вопросов, связанных с осуществлением этого желания царя. И при этом так же, как в „Манифесте“, подчеркивается „неразрывность крепкой исторической связи с прошлым“ и сохранение „незыблемости основных законов империи“» (Бакст Э. И. Документы по истории борьбы царизма с революцией 1905 г. // Археографический ежегодник за 1984 год. М., 1986. С. 258–259). Об истории актов 18 февраля 1905 г. см.: Ганелин Р. Ш. Российское самодержавие в 1905 г. Реформы и революция. СПб., 1991. С. 85–121.

68 В Манифесте 17 октября 1905 г. Николай II предписывал Совету министров подготовить дарование населению политических свобод, наделение Государственной думы законодательными полномочиями и расширение избирательного права. Манифест 17 октября мог показаться «совершенно неожиданным» только неосведомленным современникам, к числу которых принадлежал и В. Ф. Романов. Еще в апреле 1905 г. Николай II обсуждал с главноуправляющим Канцелярии по принятию прошений, приносимых на высочайшее имя, бароном А. А. Будбергом проект «Манифеста 17 апреля», ставшего прообразом Манифеста 17 октября. Издание акта, аналогичного ему, напрямую подразумевал Манифест 6 августа «Об учреждении Государственной думы». См.: Куликов С. В. 1) К истории создания законодательной Государственной думы. Николай II, У. Т. Стэд и Манифест 17 октября 1905 г. // Таврические чтения 2012. Актуальные проблемы парламентаризма: история и современность. Сборник научных статей. В 2 ч. СПб., 2013. Ч. 1. С. 19–69; 2) Сергей Витте и Манифест 17 октября 1905 г.: к вопросу о том, кто был отцом «русской конституции» // Россия и мир в конце XIX — первой половине XX в. Сборник к 85-летию Бориса Васильевича Ананьича. СПб., 2017. С. 478–490.

69 «Правительственный вестник» — официальная газета, которая была «общей и единственной для всех министров и главных управителей» и издавалась редакцией, находившейся при Главном управлении по делам печати МВД. Первый номер газеты вышел 1 января 1869 г., последний номер — 25 февраля 1917 г. В газете печатались высочайшие повеления и приказы, правительственные и министерские постановления и распоряжения, официальные известия, статьи на политические, экономические и литературные темы, казенные и частные объявления. При редакции «Правительственного вестника» издавались: газета для народа «Сельский вестник» (с 1881 г.), ежемесячный журнал «Бог помочь» (с 1897 г.), вечерняя газета «Русское государство» (с 1 февраля 1906 г.), переименованная 16 мая 1906 г. в «Вечернее прибавление „Правительственного вестника“».

70 Статья 4 Основных государственных законов 23 апреля 1906 г. гласила: «Императору Всероссийскому принадлежит Верховная Самодержавная власть. Повиноваться власти Его не только за страх, но и за совесть, Сам Бог повелевает». Между тем ст. 1 прежних Основных законов постановляла: «Император Всероссийский есть монарх самодержавный и неограниченный. Повиноваться Верховной Самодержавной власти его не токмо за страх, но и совесть Сам Бог повелевает» (Государственный строй Российской империи накануне крушения. Сборник законодательных актов. М., 1995. С. 15).

71 В ходе восстания моряков в Севастополе, происходившего под руководством лейтенанта П. П. Шмидта, который находился на крейсере «Очаков», последний 15 ноября 1905 г. стрелял по береговой батарее № 6 и по броненосцу «Ростислав». Во время восстания на броненосце «Князь Потемкин-Таврический» 16 июня 1905 г. матросы дали по Одессе три холостых и два боевых пушечных выстрела.

72 I Государственная дума была торжественно открыта 27 апреля 1906 г. В ее деятельности принимали участие 499 депутатов, большинство из которых представляли оппозиционное либо революционное движение, вследствие чего I Дума прославилась как «Дума народного гнева». Председателем Думы был С. А. Муромцев (кадет), его товарищами являлись князь П. Д. Долгоруков и Н. А. Гредескул (оба — кадеты), секретарем нижней палаты стал князь Д. И. Шаховской (кадет). Самую многочисленную фракцию имели кадеты (161 депутат), за ними шли трудовики (97), Партия мирного обновления (25), социал-демократы (17), Партия демократических реформ (14), прогрессисты (12), беспартийными считали себя 103 депутата. Кроме того, в I Думе присутствовали национальные группы: польское коло (32 депутата), группа Западных окраин (20), литовская (7), латышская (6) и эстонская (5). Думское большинство, во главе с кадетами, требовало немедленной отставки кабинета И. Л. Горемыкина и создания вместо него правительства, ответственного перед нижней палатой, а не императором. В центре внимания I Думы находился также аграрный вопрос. Кадеты выдвинули идею принудительного отчуждения помещичьих земель и внесли в нижнюю палату «проект 42-х», предлагавший увеличение крестьянских наделов за счет казенных, церковных, удельных и кабинетских земель, а также частичное отчуждение помещичьих земель за выкуп по справедливой оценке. Фракция Трудовой группы выступила с «проектом 104-х», который подразумевал создание общенародного земельного фонда и введение уравнительного землепользования по трудовой норме. Наконец, 33 депутата внесли законопроект о социализации земли, содержавший положения о немедленном уничтожении частной собственности на землю и о переходе ее в общенародное достояние. Антиправительственные выступления большинства депутатов I Думы способствовали революционизации населения, особенно — крестьян, а потому Николай II распустил ее досрочно 8 июля 1906 г.

73 Министр народного просвещения П. М. фон Кауфман выступал не в I, а во II Государственной думе, на ее заседании 4 мая 1907 г. См.: Государственная дума. II созыв. Стенографические отчеты. 1907 год. Сессия 2. В 2 т. СПб., 1907. Т. 2. Стлб. 141–146.

74 Действительно, кабинет И. Л. Горемыкина внес в I Государственную думу законопроект об отпуске 40 029 руб. 49 коп. на перестройку оранжереи и сооружение прачечной при Юрьевском университете. Однако этот законопроект являлся исключением из правил, поскольку остальные законопроекты, представленные правительством I Думе, имели в виду проведение крупных либеральных преобразований. Таковы законопроекты о земельных обществах, владеющих надельными землями, об актах на эти земли, о преобразовании местного суда, об изменении порядка производства дел по взысканию вознаграждения за вред и убытки, причиненные должностными лицами, об изменении порядка производства дел по преступным деяниям по службе, наконец, о вознаграждении потерпевших вследствие несчастных случаев рабочих и служащих промышленных и технических заведений Министерства финансов (Куликов С. В. Государственная дума Российской империи: политическое измерение ораторских ристаний (1906–1907) // Ораторы России в Государственной думе (1906–1917 гг.). В 2 т. СПб., 2004. Т. 1. 1906–1907. С. 12). Объясняя, почему первым законопроектом, внесенным от имени правительства, оказался пресловутый законопроект об оранжерее и прачечной, И. И. Тхоржевский писал: «Вышло это случайно, по недосмотру. Состав министров был сменен за день до открытия Думы. Новый министр народного просвещения Кауфман подписал это представление в порядке спешной очередной „вермишели“ и никак не думал, что оно окажется эффектным „номером первым“» (Тхоржевский И. И. Последний Петербург. Воспоминания камергера. СПб., 1999. С. 183).

75 Таврическая улица проложена в середине XVIII в. и находится между Суворовским пр. и Таврическим пер. Свое название получила в конце XVIII в., после того как около нее построили Таврический дворец и разбили Таврический сад.

76 Союз 17 октября (Партия октябристов) — политическая партия, названная в честь Манифеста 17 октября 1905 г. Занимала центральный сегмент политического спектра, будучи умеренно-либеральной. Сформировалась на Первом съезде Союза 17 октября, состоявшемся 8–12 декабря 1906 г. в Москве. Основателями и лидерами Партии октябристов были граф П. А. Гейден, А. И. Гучков, барон П. Л. Корф, М. В. Красовский, П. Е. Рейнбот, М. В. Родзянко, М. А. Стахович, Н. А. Хомяков, Д. Н. Шипов, однако наиболее авторитетным из них являлся Гучков. Во главе партии находился Центральный комитет, избиравшийся на съезде и руководимый председателем. К 1909 г. прошли три октябристских съезда. Основными печатными органами союза являлись газеты «Слово» и «Голос Москвы», всего — около 50. В отличие от более левой Кадетской партии, Партия октябристов выступала за реализацию Манифеста 17 октября 1905 г. и превращение России в конституционную (левые октябристы — и парламентарную) монархию, но против польской автономии и «немедленного и безусловного разрешения еврейского вопроса». В I и II Государственной думе октябристы составляли незначительное меньшинство, в III и IV, после изменения 3 июня 1907 г. избирательного закона, — относительное большинство. Хомяков, Гучков и Родзянко были председателями III Государственной думы, причем последний — и IV Думы в течение всей ее легислатуры. В 1907–1909 гг. Союз 17 октября, поддерживая правительство П. А. Столыпина, фактически являлся правительственной партии, затем начался постепенный переход Союза в оппозицию. В результате в конце 1913 г. прежде единая Фракция октябристов в IV Государственной думе распалась на две фракции — октябристов (более левую) и земцев-октябристов (более правую), причем формально Союз 17 октября продолжал оставаться единым. После Февральской революции 1917 г. Партия октябристов распалась окончательно.

77 Т. е. крепостных крестьян в 1861 г.

78 Увольнение князя М. И. Хилкова с поста министра путей сообщения последовало 25 октября 1905 г.

79 Назначение Б. Е. Иваницкого товарищем министра путей сообщения произошло 25 февраля 1906 г., сенатором — 21 февраля 1907 г.

80 Н. И. Максимович являлся начальником Управления внутренних водных путей и шоссейных дорог с 25 февраля 1906 по 8 февраля 1910 г.

81 Князь В. Н. Шаховской возглавлял Управление внутренних водных путей и шоссейных дорог с 8 февраля 1910 по 8 февраля 1915 г.

82 Временное правительство — коллективный орган верховной власти, существовавший в России с 2 марта по 25 октября 1917 г. Возникло в ходе Февральской революции 1917 г. Во Временное правительство первого состава вошли: князь Г. Е. Львов (министр-председатель и министр внутренних дел), П. Н. Милюков (министр иностранных дел), А. И. Гучков (военный и морской министр), А. Ф. Керенский (министр юстиции), М. И. Терещенко (министр финансов), Н. В. Некрасов (министр путей сообщения), А. И. Шингарев (министр земледелия), А. И. Коновалов (министр торговли и промышленности), А. А. Мануйлов (министр народного просвещения), И. В. Годнев (государственный контролер) и В. Н. Львов (обер-прокурор Св. Синода). Первое коалиционное Временное правительство было сформировано 5 мая, когда его пополнили пять министров-социалистов: П. Н. Переверзев (министр юстиции), В. М. Чернов (министр земледелия), А. В. Пешехонов (министр продовольствия), М. И. Скобелев (министр труда) и И. Г. Церетели (министр почт и телеграфов). Военным и морским министром вместо Гучкова стал Керенский, МИД вместо Милюкова возглавил Терещенко, замененный в должности министра финансов Шингаревым, Министерство государственного призрения получил князь Д. И. Шаховской. Второе коалиционное Временное правительство сформировалось 24 июля, когда князя Львова сменил Керенский, сохранивший портфели военного и морского министров, Чернов, Пешехонов и Скобелев также сохранили свои посты. Министром финансов стал Некрасов, путей сообщения — П. П. Юренев, внутренних дел — Н. Д. Авксентьев, юстиции — А. С. Зарудный, торговли и промышленности — С. Н. Прокопович, народного просвещения — С. Ф. Ольденбург, почт и телеграфов — А. М. Никитин, государственного призрения — И. Н. Ефремов, государственным контролером — Ф. Ф. Кокошкин и обер-прокурором Синода — А. В. Карташев. Наконец, 25 сентября было сформировано третье коалиционное Временное правительство, в котором Керенский остался министром-председателем, а Терещенко — министром иностранных дел, министром торговли и промышленности вместо Прокоповича снова стал Коновалов, военным — генерал А. И. Верховский, морским — адмирал Д. Н. Вердеревский, внутренних дел — Никитин (сохранивший портфель министра почт и телеграфов), юстиции — П. Н. Малянтович, финансов — М. В. Бернацкий, путей сообщения — А. В. Ливеровский, земледелия — С. Л. Маслов, продовольствия — Прокопович, труда — К. А. Гвоздев, народного просвещения — С. С. Салазкин, государственного призрения — Н. М. Кишкин, исповеданий — Карташев и государственным контролером — С. А. Смирнов. В третье коалиционное Временное правительство вошел, на правах министра, и председатель Экономического совета С. Н. Третьяков. Свергнуто 25 октября в результате Октябрьской революции 1917 г.

83 Официально В. Ф. Романов 14 октября 1906 г. был переведен из МПС в Главное управление землеустройства и земледелия чиновником особых поручений 6-го кл., с поручением исполнять обязанности делопроизводителя центрального учреждения ГУЗиЗ с 10 октября.

84 Имеется в виду Главное управление землеустройства и земледелия (ГУЗиЗ) — центральное учреждение по проведению землеустройства, покровительству сельскому хозяйству и управлению государственными имуществами. Учреждено 6 мая 1905 г. в результате вызванного проведением аграрной реформы преобразования Министерства земледелия и государственных имуществ. Переименовано в Министерство земледелия 26 октября 1915 г. Упразднено после Октябрьской революции 1917 г.

85 Назначение Б. Е. Иваницкого товарищем главноуправляющего землеустройством и земледелием произошло 2 августа 1907 г. На этом посту он находился до 1 января 1912 г., после чего стал назначенным членом Государственного совета.

Глава 5. В ведомстве землеустройства (1906–1914 годы)

Наша переселенческая политика до девятисотых годов и позже. Злобно-несправедливое отношение к переселенческому делу со стороны Первой и Второй Государственных дум и прессы. Развитие этого дела под руководством Г. В. Глинки. Отсутствие государственного колонизационного плана; ложный взгляд на Сибирь. Характеристика Г. В. Глинки как начальника и человека; его религиозность и народничество; знакомство его с Распутиным. Ближайшие сотрудники Глинки. Дела Дальнего Востока. Мои поездки в Приамурье. Характеристика местного состава; отзыв о нем кн. Г. Е. Львова. Неврастения на почве работы и служебных столкновений. Генерал-губернатор П. Ф. Унтербергер. Командировка по высочайшему повелению на Дальний Восток Б. Е. Иваницкого; Хабаровское совещание. Учреждение постоянного совещания по делам Дальнего Востока под председательством П. А. Столыпина. Высочайшее командирование в Приамурье особой экспедиции под председательством Н. Л. Гондатти; состав и труды экспедиции; их научное и практическое значение. Мой доклад П. А. Столыпину; его отношение к дальневосточному вопросу. Трения и неприятности в Петербурге. Отношение к экспедиции прессы: замалчивание и ложь. Смерть Столыпина и конец Дальневосточного совещания. Мои служебные неудачи и смута в моей душе. Назначение в Отдел земельных улучшений. Конец службы мирного времени; некоторые выводы.

Около восьми лет лучшей поры моей служебной деятельности было отдано мною переселенческому делу, наиболее интересному и живому в ряду правительственных работ моего времени.

Дело это было сосредоточено с 1906 года в ведении образованного из Министерства земледелия Главного управления землеустройства и земледелия, в состав которого было включено Переселенческое управление, ранее представлявшее из себя орган Министерства внутренних дел.

Когда мысленным взором бегло оглядываешься на те этапы, которые прошло это дело, как в области критической, в отношении к нему нашей публицистики, так и в области практической — правительственного отношения к нему, невольно мне всегда приходит в голову вульгарное сопоставление судеб его с моим фраком. Как этот единственный парадный костюм мой на протяжении двадцати лет то попадал в особую честь у модников, то забраковывался ими как старомодный, так и в переселенческой нашей политике одни и те же принципы и явления признавались то прогрессивными, либеральными, то реакционными, в зависимости от модных лозунгов нашей оппозиционной мысли, в зависимости от тактики, а не объективного отношения к делу. Впрочем, то же самое можно сказать и относительно остро волновавших в свое время общественные правительственные круги других основных вопросов нашей сельской жизни: о земских начальниках и общине. Я сам читал в старых номерах [18]70-х годов серьезного прогрессивного органа печати «Голоса»1 горячие доводы против предрассудка, побуждающего нашу власть слепо следовать теории Монтескье о разделении властей; газета ссылалась на английских мировых судей как на пример целесообразного и экономного соединения судебных и административных функций. Та же газета через десять лет метала уже гром и молнии против введения института земских начальников, как грубо нарушающего именно общепризнанное в науке начало о недопустимости смешения упомянутых функций. Надо ли вспоминать, как защита крестьянской общины признавалась у нас то признаком славянофильской ретроградности, то, на наших глазах, модным либеральным лозунгом против так называемых «столыпинских» землеустроительных реформ^2.

Переселение крестьян в наши азиатские колонии долго встречало препятствие со стороны реакционных наших кругов, защищавших классовые интересы нашего крупного землевладения: боязнь помещиков остаться без дешевой рабочей силы делала их врагами свободного переселения. Право переселения было обставлено различными более или менее сложными формальностями и разрешениями. Наша прогрессивная печать справедливо негодовала на внесение в это великое государственное дело узких эгоистических стремлений одного сословия. В девяностых годах, ко времени окончания предпринятой по инициативе императора Александра III постройки величайшего в мире железнодорожного пути, соединявшего в конечном итоге Европу с побережьем Тихого океана^3, общегосударственные задачи начали побеждать частноклассовые, как это обычно бывало у нас при самодержавном строе, вопреки утверждениям, которые любят повторять наши утописты^4. Правила крестьянского переселения постепенно смягчились^5, и с 1904 года (если мне память не изменяет, я пишу ведь без всяких материалов — только по памяти) была установлена незыблемо полная свобода переселения в Сибирь для лиц сельского состояния; требовалось только, по соображениям осмотрительности, ознакомиться предварительно с земельным участком лично или через групповых представителей — так называемых ходоков^6. Кроме того, разными, большей частью административно-полицейскими правилами регулировались очереди отправки переселенцев из разных губерний Европейской России, во избежание массового скопления переселяющихся на железных дорогах и т. п. Само собою разумеется, что свобода переселения обуславливала широкое усиление работ по размежеванию земельных участков, ускорению землеустройства местного инородческого и старожилого населения, по ряду вспомогательных работ: гидротехнических, агрономических, ботанических и почвенных обследований, дорожных, наконец, даже по постройке школ, церквей и организации продажи в кредит сельскохозяйственных орудий. Для осуществления таких работ требовался громадный кадр всякого рода специалистов. Понятно также, что при объявленной свободе переселения надо было широко распространять среди населения сведения об отводимых под заселение землях. Уже при мне лично начальником Переселенческого управления^7 было составлено написанное простым и образным языком объявление-листовка, сжато дававшее все главнейшие сведения, необходимые для лиц, задумывающих переселение; объявление, напечатанное жирным шрифтом, предупреждало о всех ожидающих переселенцев трудностях^8; кроме такого объявления, на основании литературных данных и подробных донесений с мест составлялись справочные популярные книжки по каждому отдельному району заселения, массами рассылавшиеся в волости для продажи по дешевой цене. В книжках помимо сведений о земле, климате, промыслах и т. п. содержались все главнейшие правила переселения и ряд справочных сведений с адресами правительственных учреждений, почтово-телеграфных контор, расстояниями от станции до станции на железной дороге, реках и грунтовых дорогах.

В первые же месяцы моей службы в Переселенческом управлении я составил такую книжку по Забайкальской, Амурской и Приморской области.

И вот, прежде всего, именно эти ценные справочники, а не что другое, были использованы оппозицией в нашем новом законодательном учреждении^9, чтобы обрушиться на новую переселенческую политику правительства, пошедшую именно по пути, который еще недавно противополагался реакционным классовым интересам. Какой-то кавказец, не помню его фамилии, потрясая листовкой-объявлением Глинки, гневно выкрикивал с кафедры Думы банальные фразы о том, как правительство наше, «желая оградить классовые интересы дворянства», торопится переселить малоземельных крестьян в Сибирь и тем затормозить разрешение аграрного вопроса. Листовки, наши книжки рассматривались исключительно как реклама, как зазывание, сбивание с толку «бедного» крестьянина; жирно напечатанное предостережение об осторожности, о необходимости подумать, прежде чем решиться на переселение, игнорировалось, конечно, оппозицией и рабски вторившей ей нашей либеральной прессой. В жертву партийности, выброшенному оппозицией лозунгу раздачи помещичьих земель приносилось большой государственной важности дело заселения наших окраин. Наши социалисты, особенно грузины, отличались вообще крайним невежеством, но Партия народной свободы не могла не понимать, какой вред приносит она государственному делу, дискредитируя в общественном мнении мероприятия по заселению русскими людьми наших окраин. Это было тем более непростительно, что вдумчивые представители партии, как и сам Г. В. Глинка, отлично знали, что в основе нашей переселенческой политики лежит не стремление устранить безземелье в губерниях Европейской России, а именно забота о заселении главным образом Сибири и Туркестана русскими людьми, почему в справочниках прямо подчеркивалась трудность быстрого, хорошего устройства на новых местах для лиц, не располагающих никаким запасом собственных средств. Неумная, не по существу дела, которое, как всякая человеческая работа, имело, конечно, свои недостатки, о чем скажу ниже, а чисто демагогическая формальная критика переселенческой политики отбивала у нашей интеллигенции, без того чрезвычайно невежественной в отношении отечествознания, в особенности знания наших колоний, какое бы то ни было желание знакомиться с «казенными» трудами Переселенческого управления. Между тем его ученые партии изучили всю Сибирь в естественно-историческом отношении; ими был издан «Атлас Азиатской России»10, который по художественности исполнения, руководимого известным профессором по истории искусств Праховым, и по его научному значению составил бы предмет гордости любого европейского ученого общества. Хотя бы в этой, так сказать, чисто ученой изыскательной области несчастная наша оппозиция — этот идейный вождь нашей интеллигенции — сочла необходимым рекомендовать ей труды «казенного» ведомства. Нет, это было ниже ее достоинства, ее сокровенных намерений: похвалить за что-нибудь царского министра — это значило бы отдалять от себя момент завоевания его портфеля. До большого нравственного ничтожества доводит людей политиканство!

Тот размах, который вполне естественно, а не в рекламном, конечно, порядке принимало переселенческое дело, требовал, чтобы оно возглавлялось смелым, порывистым русским человеком, и А. В. Кривошеин, этот с необыкновенным чутьем выбирать способных и талантливых людей чиновник, не мог ничего сделать более удачного, чем рекомендовать своим заместителем на должности начальника Переселенческого управления Г. В. Глинку. Его энергии и его умению преодолевать препятствия мы были обязаны тем, что бюджет по колонизации Азиатской России, несмотря на невероятную скупость наших министров финансов^11, возрос за десятилетие, кажется, в пятнадцать раз, дойдя с 2 миллионов до 30 миллионов в год^12.

Здесь я подхожу к наиболее слабому или, вернее, просто слабому месту нашей переселенческой политики; оно обнаружилось уже после того, как Первые две Государственные думы, показавшие полную свою деловую импотенцию, были разогнаны; так говорю, ибо считаю, что проявление одного «гнева», включительно до юмористически-гневной поездки части разогнанных депутатов в Выборг^13, не может, конечно, почитаться деловой работой. Слабая сторона переселенческого дела составляла уже предмет критики, порою довольно резкой со стороны 3-й Государственной думы^14, критики, которая, надо сказать, встречала сочувствие со стороны большинства самих переселенческих чиновников, являвшихся в лице их старших представителей лишь козлами отпущения за общие грехи Правительства, что было неизбежно при единстве Кабинета министров^15.

Энергия переселенческого ведомства в развитии им специально дела переселения крестьян не находилась в соответствии с работой и взглядами других ведомств, особенно финансового и путей сообщения, без участия которых не могла идти правильным путем колонизация азиатских наших владений.

Несчастная наша централизация и плохое вообще понимание окраинных условий порождали ничем не оправдываемый взгляд на Сибирь, Степные области, Туркестан как на обычные российские губернии. Понятие «колония» и нашему правительству, и нашему обществу было чуждо^16, если не считать наивных украинофильских увлечений в Сибири, о которых я уже упоминал выше^17. Хотя наши азиатские владения и по отдаленности их, и по своеобразию местных условий, и в особенности по пространству их ничем не отличались от колоний крупнейших западноевропейских держав, у нас они управлялись не вице-королями, а в лучшем случае генерал-губернаторами с совершенно призрачной самостоятельностью от центра; их особые права, в сущности, сводились к мелочам чисто полицейского характера, которыми они только и отличались от обыкновенной губернаторской власти. Что касается губернаторов, то это были фактически чиновники Министерства внутренних дел. При этом как раз в окраинные наши губернии, где не было должного общественного контроля в виде выборных земских и дворянских учреждений, назначались наименее опытные администраторы, преимущественно военные; перевод в Европейскую Россию считался повышением, в то время как в деловом отношении, в смысле разнообразия и ответственного значения действительно крупных культурно-колонизационных задач губернаторство в Забайкалье или Приамурье, например, требовало гораздо больших инициативы, знаний и опыта, чем где-нибудь в Москве, Киеве и т. п. Во время одной из моих поездок по Сибири я дал в письме на имя Г. В. Глинки подробную характеристику нашей дальневосточной губернской администрации; о некоторых из губернаторов я выразился так резко, что, когда Глинка прочел мое письмо нашему министру Кривошеину, последний отказался передать его Столыпину, посоветовав Глинке самому это сделать при удобном случае. Столыпин на моем письме сделал надпись: «К сожалению, он прав»; но система выбора военных губернаторов осталась прежняя.

То же отношение к нашим колониям отражалось и на деятельности центральных ведомств. Интересы Европы преобладали над азиатскими. В то время как железнодорожные вопросы легко проходили, поскольку они касались наших западных границ, особенно по стратегическим соображениям, громадная наша колония Сибирь оставалась при одной колее. Если экономическое влияние магистрали распространяется на 100–150 верст от нее, то легко понять, что усиленный прилив хлебопашцев в Сибирь требовал одновременно подъездных путей и параллельной даже магистрали для Южной Сибири. Между тем только в 1913 г. появилась одна ветка Тобольск — Омск и с громадными трениями было дано разрешение на проведение южной магистрали от Туркестана на Алтай^18. Переселенческое управление выполняло свои колонизационные задачи, другие ведомства отставали от них, и настало время, когда избыток хлеба оставался на местах у крестьян; его экспорт по отдаленности железнодорожной магистрали был невыгоден.

Я не буду говорить подробно о нелепостях нашей тарифной политики в отношении окраин, о недостатке средств, отпускавшихся на водные и грунтовые сообщения, почему, в сущности, единственным строителем дорог в Сибири являлось Переселенческое управление специально для крестьян-переселенцев, а не в интересах, конечно, сколько-нибудь крупной промышленности и т. п. Несколько слов по этому поводу мне придется сказать при описании мною работ Амурской экспедиции. Теперь же мне важно только отметить, что в России не было, одним словом, специального ведомства колоний, существующего во всех крупных государствах Европы, а потому и не было с надлежащей государственностью и полнотой продуманного колонизационного плана, а было только переселение крестьян, имевшее, несомненно, первостепенное культурно-экономическое значение для наших азиатских владений, но являющееся лишь одной стороной всякой колонизации, требующей одновременно и торгово-промышленных мероприятий. Переселенческому управлению приходилось по собственной инициативе и собственными силами корректировать одностороннее направление работы, вводя в круг ее отвод земельных участков под поселения городского типа и под бессословное промысловое использование.

Под крестьянские, чисто земледельческие участки отводилось до 15 десятин удобной земли на каждую душу м[ужского] п[ола]19, а в Приамурском крае, до издания новых правил, даже по сто десятин на каждую семью^20. 15-десятинная норма понижалась, конечно, там, где качество земли было особенно высоко, например, в Алтайском округе^21, в котором покойный император Николай II уступил под переселение крестьян громадные земельные пространства из личной собственности Царя за ничтожную сумму (10 и 20 коп[еек] с десятины, дабы не создавать прецедента безвозмездного отчуждения частновладельческой земли)22. Земли были таковы, что 8–10 десятин на душу признавались вполне достаточными для обеспечения хозяйственного благополучия переселенцев. Один сельский сход, узнав, что ходоки его деревни отказались от зачисления земли в Алтайском округе ввиду уменьшения в нем душевого надела с 15 до 8 десятин, так был огорчен нераспорядительностью ходоков, что постановил выпороть их, когда они вернулись в свою деревню из Сибири. Под промысловые участки отводилось от нескольких сот квадратных сажень до нескольких десятков десятин, в зависимости от рода хозяйства.

Меры по отводу таких участков развивались сравнительно медленно. Мне кажется, я не ошибусь, если скажу, что большую роль в этом отношении играли народнические тенденции начальника Переселенческого управления^23, который, может быть, и без умысла, каждую пядь земли берег для крестьянства и прямо ликовал, когда Царь щедро уступил свои земли под переселение. Глинка, по моему мнению, не мог быть по свойствам его увлекающегося характера объективен там, где дело касалось «мужичков», этой «соли земли русской» в его представлении. Без сомнения, в известной степени он был прав, но высшие задачи государства требовали, по моему мнению, иных взглядов.

Когда я пытаюсь объяснить себе, почему наше правительство так упорно придерживалось каких-то кустарных приемов в отношении богатейших колоний России, я думаю, что и правительство, и наше общество находились всегда под гипнозом целостности территории Российской империи; было странно признавать колонией те части ее, которые соединены со столицами сплошным железнодорожным путем, а не отделены от метрополии морями подобно английским, германским и французским колониям.

Итак, поскольку дело касалось собственно свободного развития крестьянского переселения, трудно было найти более подходящего, скажу прямо, талантливого, проникнутого горячей любовью к русскому землепашцу и верой в его творческие силы исполнителя, чем Г. В. Глинка; его руководство переселенческим ведомством составило самую блестящую страницу в этом деле. Но поскольку Г. В. приходилось сталкиваться с теми затруднениями, которые проистекали от общего дефекта нашей колонизационной политики, он, мне кажется, разбирался в них слабо, слишком примитивно, приписывая некоторые неудачи только скаредности нашего финансового ведомства. Препятствия и неудачи, при горячности характера Глинки, приводили его в раздраженное состояние; с годами он делался таким же вспыльчивым крикуном, каким был покойный Савич, каким сделался и Б. Е. Иваницкий. Одним словом, и третий мой начальник, по отсутствию выдержки в русских людях, школы, так сказать, самообладания, был тяжел в служебных отношениях, то, что называется, капризен. Все это, в конце концов, не могло не отразиться на моем собственном, от природы чрезвычайно хладнокровном характере. Разговоры в повышенном тоне с начальством сделались для меня обычным явлением. К чести Глинки должен сказать, что им всегда допускался обоюдный громкий разговор — это был горячий, порою грубый, но всегда товарищеский спор, а не разнос начальником подчиненного. Поэтому почти все сослуживцы по Переселенческому управлению действительно горячо были привязаны к своему начальнику; им гордились и его любили, а слабости прощались.

Для характеристики моих отношений с Глинкой приведу несколько случаев, дающих представление о бытовой стороне моей новой службы и душевных свойствах Глинки.

Как-то в состоянии раздражения я на переданную мне просьбу одного генерал-губернатора ответил говорившему со мной по телефону чиновнику особых поручений при этом генерал-губернаторе, что я не могу быть исполнителем всяких глупостей, что вчера о том же меня просил мой прямой начальник Глинка, и то я не исполнил его просьбы. Дело шло о даче какой-то служебной справки в таком направлении, которого я совершенно не разделял. Чиновник особых поручений немедленно передал содержание нашего разговора и генерал-губернатору, и Глинке. Я был приглашен в кабинет последнего, и он мне прямо и просто поставил вопрос: «Б. передал мне, что вы назвали ему меня дураком; это правда?» «Да», — отвечал я и повторил содержание нашего разговора. «Как же это так?» Я объяснил, что разговор наш происходил частным образом, что в припадке раздражения и сам Глинка величает иногда министра дураком. «Да, это верно, — уже смеясь, заметил Г[линка], — но все-таки какая же сволочь Б.»; последний очень был потом сконфужен, тем более что он, без сомнения, не имел намерения мне вредить, а действовал тоже сгоряча.

Когда мне не доплатили за одну командировку сто рублей, я, обидевшись по «принципиальным соображениям», усматривая в этом произвол, опротестовал Глинке его распоряжение; в конце концов между нами завязалась пикировка, закончившаяся телеграммой мне Г[линки] (я был тогда в Чите): «Ваше обращение нахожу служебно недопустимым, [в] товарищеском отношении не корректным». Я решил подавать в отставку. Когда я прибыл в Петербург, меня на вокзале встретил радостный и ласковый Глинка; несмотря на мое желание ехать домой, чтобы привести себя в порядок, он почти насильно повез меня прямо в управление; здесь почему-то представлял мне всех давно знакомых сослуживцев, а когда я вошел в свое отделение^24, то Г[линка] сделал какой-то жест рукой в соседнюю Счетную часть^25, и оттуда появился начальник ее и торжественно на каком-то блюде поднес мне пакет; я вскрыл его, и там оказалось сто рублей. Я был хорошо унижен перед всеми сослуживцами, но Г[линка] так добродушно и радостно смеялся, что мне ничего не оставалось, как расцеловаться с ним.

Бывало на службе произойдет злобная перепалка, выслушаешь и наговоришь много колкостей, а вечером дома слушаешь пение Г[линки] и все забывается; у него был небольшой баритональный голос, но манера его петь, тембр голоса и музыкальная дикция были таковы, что большего удовольствия от камерного пения я никогда не получал; особенно я любил его собственный романс «Огонек» на слова Апухтина «Заперты ставни, забиты ворота; где же ты светишь и греешь кого ты, мой огонек дорогой?!»26 Когда он пел эту фразу, мой один сослуживец и друг Глинки после обычной стычки говорил мне: «Вот ненавижу прямо его порою, злюсь, а запоет, подлец этакий, и плакать хочется». Глинка само себе аккомпанировал, играл все по слуху и, кажется, нот не знал; я никогда не слышал такого вдохновенного и сильного исполнения нашего национального гимна^27. Приверженный всей душой церкви, Г[линка] больше всего писал в области духовной музыки.

Кстати, заговорив о церкви, я не могу не вспомнить, какое вообще значение придавал Г[линка] религии в жизни нашего крестьянства. Ему пришлось вести горячую борьбу за отпуск кредитов на постройку костелов в польских переселенческих деревнях. Он, до мозга костей православный человек, любивший и знавший православные обряды во всех их мелочах, чрезвычайно скептически относившийся ко всему не русскому и не православному, понимал своим сердцем верующего, как тяжело и опасно положение тех инославных, которые надолго будут лишены своих храмов^28. Наше духовенство, так же как и католическое, уйдя в свои богословские споры, забывало нередко о живой душе человека, о том, что Христос — главное, а остальное — второстепенное, и готово было бы иногда предпочесть полное отсутствие церкви постройке лишнего костела, как теперь поляки в изуверстве своем рушат русские церкви, которые могли бы быть в Польше лучшим свидетелем культурной веротерпимости ее^29. Г[линка] был более чуток и так горячился в своих хлопотах за польские переселенческие церкви, что, когда дело увенчалось успехом, к нему на дом приехал католический митрополит благодарить его. Г[линка] много смеялся по поводу вопроса митрополита, не католик ли он; так странен был для такого православного человека, как Г[линка], этот вопрос. Но, очевидно, иначе психология Г[линки] для католического иерарха становилась совершенно недоступной: он, вероятно, не разрешал бы православным переселенцам постройки своих церквей.

В период «Распутинских влияний» в столице фамилию Г[линки] некоторые начали примешивать к личности этого негодяя^30. Действительно, как только на столичном горизонте появился «старец», Г[линка] поспешил его разыскать и познакомиться с ним; Распутин, как и ко всем знакомым, обращался к Г[линке] на «ты». Не пойти к «старцу» Г[линка] по натуре своей религиозного народника не мог; «старец-богоискатель из народа» — это ведь был идеал для Глинки^31.

Какое же деловое или протекционное влияние на Г[линку] имел Распутин, об этом я могу рассказать со слов очевидцев — моих сослуживцев.

Однажды в приемную управления явился какой-то господин и, передавая с известной торжественностью письмо дежурному чиновнику, заявил: «Это от старца Григория начальнику управления, доложите ему обо мне». Дежурил молодой «причисленный»32, который отличался не принятой у нас и очень нелюбимой Г[линкой] утрированной почтительностью при собеседовании с начальниками, титулованными особами и вообще важными лицами. Беря письмо, он всей своей фигурой изобразил полное почтение перед просителем и немедленно отправился с письмом Распутина к Глинке. «Прочтите», — отрывисто сказал Г[линка]. Что происходило в кабинете Г[линки], неизвестно, но только проситель через минуту-две не вышел, а как-то вылетел, как будто бы под воздействием посторонней силы, из кабинета Г[линки] весь в поту, красный. Увидев любезного дежурного чиновника, он подошел к нему излить свою оскорбленную душу: «Подумайте, письмо от такой особы и вдруг подобное обращение; кто бы мог ожидать!» Молодой чиновник, всегда и во всем считая правым начальство, на этот раз уже был чрезвычайно сух и холоден: «К тому, что угодно было сказать вам его превосходительству господину начальнику Переселенческого управления, я ничего от себя не могу добавить», — такой фразой, произнесенной с надлежащей важностью, напутствовал он совершенно растерявшегося просителя^33.

Г[линка] был человек глубокой религиозности, богоискатель, он тоже мог не разобраться сразу в грязной личности Распутина, но в отличие от тех монахов, которые позволили себе так неосмотрительно провести Распутина ко Двору^34, он был человек живой души, живого дела; его вера не была мертва. Поэтому для него «старец» мог быть предметом духовного интереса, но не способом придворной карьеры, тем менее средством личной эгоистической борьбы за религиозное влияние при Дворе.

Г[линка], впрочем, органически не выносил протекционных давлений на него, особенно в сколько-нибудь грубой форме. Его подозрительность в этом отношении была так велика, что он несправедливо настраивался против лиц с большими связями. Так, он был как-то особенно умышленно груб с одним из моих молодых помощников — племянником весьма влиятельного в придворных сферах министра только потому, что подозревал его в намерении использовать свою родственную связь; этот помощник мой возненавидел, кажется, Г[линку] и должен был оставить службу в нашем управлении; впрочем, для меня в деловом отношении это не было большой потерей. Я не помню ни одного мало-мальски заметного назначения по переселенческому ведомству во время управления им Глинкой, состоявшегося в порядке протекционном. Очень быструю карьеру проделал мой другой молодой помощник — лицеист Т[атищев], имевший какие-то родственные связи с высокими мира сего^35. Он в возрасте до 30 лет занимал уже ответственные должности на Дальнем Востоке и в Туркестане по нашему ведомству, а затем вернулся в столицу на сравнительно с его годами очень большое место помощника Переселенческого управления^36. Злые языки обвиняли и его, и Г[линку] в использовании связей. Я находил неосторожным такое быстрое продвижение по службе молодого Т[атищева], не потому, что сам был обойден при этом, но просто считая необходимым для известных должностей наличность надлежащего не только служебного, но и житейского опыта. Однако должен сказать, что если бы не способности и умение работать, которые с первых же дней обнаружил Т[атищев], никакие его связи не могли бы побудить Глинку содействовать его быстрым служебным повышениям. Очевидно, в этом случае, как и в некоторых других, сказалась увлекающаяся натура Г[линки], далеко не всегда имевшего силы оставаться на почве холодной справедливости.

Как протекции, так Г[линка] не выносил и никаких громких трескучих фраз, которыми любили рекомендоваться некоторые чиновники, добиваясь какого-нибудь назначения.

Я еле удерживался от смеха, будучи свидетелем в кабинете Г[линки] разговора с ним одного просителя, домогавшегося какого-нибудь назначения в Сибирь; Г[линка] старался выяснить деловой ценз просителя, а тот с типичными «интеллигентскими» манерами и шаблонными фразами говорил общие места о «святости долга» и т. п.; наконец, когда Г[линка], постепенно раздражаясь, услышал от просителя, что он бы хотел быть, «так сказать, оком его превосходительства в Сибири», он окончательно вспылил, закричал, что ему шпионов не надо, что его чиновники на своих местах делают свое дело честно и т. п. Проситель ушел от Г[линки] крайне недовольный, обиженный.

Особенно раздражали Г[линку] так называемые светские любезные дамы; среди них в столице была всегда какая-то постоянная группа любительниц посещать министров и других высокопоставленных лиц, у которых они своей праздной болтовней и мелкими, ненужными просьбами отнимали много времени в приемные часы, заставляя дольше ожидать приема серьезных просителей и чиновников. Г[линка] крестьян принимал обычно в первую очередь, во всяком случае раньше подобных «кумушек». Так как увидя в приемной мужика, Г[линка] пускался с ним в бесконечные разговоры, с радостной пытливостью расспрашивая у него о всех мелочах деревенской жизни, дамы уже заранее злились на подобное «хамство». В кабинете у Г[линки] они старался быть внешне любезными, но долго не засиживались. «Merci, merci[71], до свидания», — лепечет, бывало, какая-нибудь из таких просительниц, а Г[линка] хмуро ее обрывает, провожая к дверям кабинета: «Ну, merci — не знаю за что, а до свидания наверное».

Вспомнив о собеседованиях Г[линки] с крестьянами, не могу не упомянуть, какое впечатление произвел на группу ходоков-переселенцев молебен в управлении, на который они случайно попали, придя к Г[линке] по делу. Когда диакон провозгласил сочиненное самим Г[линкой] многолетие «переселившимся и переселитися хотящим», т[о] е[сть] ходокам, видно было, как растроганы были крестьяне, что о благополучии их молятся в Петербурге.

Подобно своему знаменитому предку, Г[линка] был удивительно беспорядочен в частной его жизни, что особенно отражалось на внешнем его виде: всклокоченные волосы, хохлацкие усы вниз и обычно какой-то не столичного вида костюм. Я раз уговорил его сшить сюртук у дорогого портного, чтобы, по крайней мере, в заседание Думы являться в приличном виде; у старого его сюртука подкладка так износилась, что торчала из-под него в виде какой-то бахромы. За сюртук было заплачено 120 рублей; такая цена очень огорчила и злила Г[линку], тем более, что и новый сюртук вскоре потерял свой фасон, и Г[линка] раздраженно говорил: «Вот вам и дорогой портной, ерунда все это!» Как-то раз я пришел к Г[линке] после обеда; он прилег отдохнуть в своем кабинете на кушетке; вижу под головой его какой-то темный комок вместо подушки; это был новый модный сюртук. Тогда я понял причину столь быстрой потери им своего фасона.

Эта небрежность в частной жизни переходила и на служебные занятия Г[линки], выражаясь в рассеянности, опаздывании на доклад министру, разбрасывании бумаг по столам, карманам и т. п. За ним в этом отношении надо было внимательно и любовно следить. Любовно потому, что при желании повредить ему ближайшие его сотрудники всегда могли бы использовать его недисциплинированность. Надо было напомнить, что сейчас ему следует ехать туда-то, подписать такую-то бумагу; отыскать его по телефону, если он где-нибудь застрял, забыв о назначенном докладе министру; привести в порядок бумаги на столе, а иногда и обшарить карманы Г[линки]; разложить в известной системе переписку, предназначенную для доклада министру и т. д.

Наиболее близкие к Г[линке] чиновники были идеальным в данном отношении его дополнением. Старший помощник его П. Н. Яхонтов, человек доброго сердца и высоких нравственных качеств, на службе был очень сух, формален, аккуратен. Он, горячо любя Г[линку], оберегал его как нянька. Случалось нередко, что Г[линка] за кипой дел вдруг прекратит чтение или подписывание бумаг, вспомнит про вчерашний вечер и начнет весело рассказывать, как вчера в Мариинском или другом театре «здорово» пел или пела такие-то и т. п. Яхонтов мягко остановит Г[линку]: «Потом, потом расскажете нам, а пока вот надо то-то», — и подсунет под руку Г[линке] какую-нибудь спешную бумагу. Секретари его М. Е. Сурин и В. Б. Ферингер были привязаны к Глинке, как в Земском отделе к Савичу его секретари. Сурин заведовал многочисленным личным медицинским составом переселенческих больниц и проходных пунктов, а также особенно близким сердцу Г[линки] делом оборудования походных церквей; всякая заминка в этом деле приводила Г[линку] в ярость, на службе происходили жаркие перепалки его с С[уриным], а после службы они искали свидания друг с другом, так как были сильно взаимно привязаны вообще, а в особенности пристрастием к пению, в частности, родных хохлацких песен. Кстати сказать, оба они всегда зимой носили серые «смушковые» шапки^37; Плеве, встречая Г[линку] в такой шапке, которая очень шла к его красивым чертам лица, расспрашивал даже о нем, не мечтает ли, мол, Г[линка] о гетманстве. Добросовестнее Ферингера я, кажется, за всю мою жизнь не встречал чиновника; в его ведении находилась переписка о всем громадном личном составе местных учреждений переселенческого ведомства; он вел формуляры^38 всех агентов, начиная с землемеров и кончая заведующими областными районами, докладывал о желательных перемещениях, назначениях, следил, чтобы не пустовали различные вакансии, испрашивал пособия служащим и т. д., и т. д.; одним словом, нес на себе тяжесть различных мелких, большей частью очень скучных и в карьерном отношении невыигрышных дел, без правильного хода которых, однако, не может правильно работать ни одна деловая машина. Помимо служебной переписки Ф[ерингер] вел еще громадную частную переписку со служащими по различным мелочам их службы; у него всегда под рукой был большой запас открыток, и на каждый вопрос из далекой Сибири Ф[ерингер] немедленно отвечал своему корреспонденту; поэтому его знали и любили почти все провинциальные работники, как мелкие, так и крупные. От массы работы и на дому, и в управлении Ф[ерингер] часто бывал раздражителен, вспыльчив, отвечал порою резко и грубовато, но рассердиться на него нельзя было: уж слишком много активной доброты к человеку светилось в его славных немецких глазах. В лице Ф[ерингера] Г[линка] имел вторую, после Яхонтова, няньку-друга, сотрудника, так сказать, по мелочам службы. Пока Г[линка] был окружен ближайшим образом этими тремя абсолютно чистыми душой помощниками, с которыми и у меня установились самые добрые отношения с первых дней моей работы в Переселенческом управлении, я пользовался полным служебным доверием Г[линки]; впоследствии же, к сожалению, это отношение его ко мне изменилось, отчасти, может быть, по моей собственной вине — невыдержанности моего характера, отчасти же потому, что другие советники Г[линки] были уже люди не «моего романа». Они были честные, вполне добросовестные, умные работники, но, как мне казалось, некоторые из них злоупотребляли в личных интересах некоторыми слабостями Г[линки], особенно его впечатлительностью и способностью легко менять мнения о людях. Один из новых советчиков Г[линки] оказался к глубокому нашему огорчению неустойчив и в моральном отношении; наша среда благотворно на него действовала, ибо честность и бессеребрие проникали всю эту среду сверху донизу, но по выходе из нее, когда Россия ступила на путь потрясений^39, он не устоял и все свое внимание, всю свою работоспособность отдал стяжательству.

Я не останавливаюсь подробно, как в моих воспоминаниях о службе в Земском отделе, на характеристике отдельных моих сослуживцев по переселенческому ведомству, чтобы не повторяться. Отличительной чертой большинства их была горячая любовь к родине и порученному им делу и абсолютная деловая честность. Из наиболее талантливых моих современников по службе в Переселенческом управлении должен отметить И. И. Тхоржевского и Г. Ф. Чиркина. Первый — изящный поэт^40, который в области официального языка сыграл такую же примерно роль, как Дорошевич в области фельетона. Второй — Г. Ф. Чиркин — дал очень много печатных работ по различным колонизационным районам^41.

Говоря об абсолютной честности Переселенческого управления времени Глинки, я могу рассказать один характерный случай, иллюстрирующий наивный «романтизм» старорежимных чиновников, как говорят теперь некоторые современные дельцы, отзываясь о «чрезмерной» нравственной щепетильности. Типографские работы управления исполнял обычно студент-еврей Вайсберг, имевший собственную типографию, унаследованную от отца. Помимо материальных соображений, он действительно искренно был привязан к составу нашего управления, привык к нему, любил даже Глинку, несмотря на нередкую грубость последнего, когда запаздывала хотя бы на один день какая-нибудь работа. Желая отблагодарить всех нас чем-нибудь за постоянные заказы ему, Вайсберг в день нового года разложил на столе каждого чиновника роскошно изданный иллюстрированный календарь. Такой подарок вызвал смущение среди чиновников, начались разговоры, не будет ли принятие дорогого календаря компрометировать нас как взятка, и после совместного обсуждения решено было вернуть все календари Вайсбергу. Последний, зная наши нравы, не придавал, конечно, сколько-нибудь плохого значения своему подарку и был огорчен чрезвычайно. Успокоить его удалось принятием всеми в подарок от него простенького карманного календарика, разъяснив ему, что для него и для нас важна память, внимание от него, а не стоимость календаря.

Кстати, в связи с этой, может быть, наивной, но все-таки хорошей историей, я припоминаю случай вымогательства от Вайсберга процентного вознаграждения за принятие исполненной им работы. Глинка для оживления наших литературных трудов решил взять на службу одного сотрудника какой-то большой московской газеты. Он составил справочную книжку для переселенцев, сдал ее печатать Вайсбергу и не принимал от него исполненной работы, пока тот не заплатил ему какой-то процент от стоимости работы. Смущенный Вайсберг пришел к нам в управление советоваться с нами, как ему быть, не скомпрометирует ли такая необычная в нашем обиходе сделка управление. Об этом от нас узнал Глинка, и, к счастью, представитель свободной профессии был изгнан из управления, пробыв в нем без всякой существенной пользы для дела менее двух месяцев.

В жизни провинциальных наших учреждений, ввиду многочисленности и разношерстности их состава, случались, конечно, различные служебные злоупотребления, но и здесь они были сравнительно редки; масса работников, особенно землемеров и агрономов, работала идейно, часто была неблагонадежна политически^42, справедливо и несправедливо будировала против центра, страдала утопической мечтательностью, как большинство средней провинциальной интеллигенции, но на службу не смотрела как на средство наживы. О местных наших работниках я буду говорить ниже, здесь же только замечу, что всякое злоупотребление в нашем ведомстве чрезвычайно нервировало и удручало искренно весь состав нашего управления как одну семью. За время моей службы в центральном управлении был только один случай растраты по легкомыслию казенных денег недолго служившим у нас кассиром. Когда еще не была выяснена точно сумма растраты, мы решили сложиться и пополнить растрату, чтобы не выносить сора из избы при систематической враждебности к нам думской оппозиции. Однако впоследствии растраченная сумма оказалась нам не по средствам, и дело было передано суду. В провинциальных наших учреждениях громкое сравнительно дело возникло о растрате довольно большой казенной суммы при постройке дорог в Иркутской губернии; в растрате оказался замешанным совершенно неожиданно руководитель переселенческим делом в этой губернии С. Он пользовался тем лучшей репутацией, что был очень дружен с нашим абсолютно честным и преданным делу ревизором землеотводных работ У., который незадолго перед обнаружением растраты ревизовал его и нашел все в полном порядке. Известие о растрате С., который запутался в силу несчастных личных обстоятельств, произвело такое впечатление на нашего ревизора, что он долго нервно болел, а от дрожания головы так и не излечился.

Кстати, говоря о служебных злоупотреблениях, я должен упомянуть, что и в первом учреждении по крестьянским делам, в котором я служил, Земском отделе, не было за мое время ни одного случая взятки или растраты. Мой приятель Б. был уволен только за то, что в срок не отдал долг знакомому земскому начальнику; последний в чем-то попался, был привлечен к ответственности и в оправдательных своих объяснениях между прочим упомянул, что «вот, мол, Б., служа в делопроизводстве по ответственности земских начальников^43, должен ему 200 рублей; однако этот факт сам по себе нельзя ведь рассматривать как принятие взятки». На переписке по этому делу П. А. Столыпин по поводу ссылки на Б. положил резолюцию: «Б. сам должен догадаться, что он теперь обязан сделать», и Б. подал в отставку.

Переселенческое управление делилось на несколько отделений-делопроизводств, дела между которыми распределялись не по обычно принятой во всех департаментах системе в зависимости от рода их, но территориально, т[о] е[сть] были следующие отделения: 1) Европейской России — дела по выселению; 2) по Д[альнему] Востоку и Кавказу; 3) по Степным областям и Туркестану и 4) по губерниям Сибири. Кроме того, были, конечно, специальные отделения: счетное, ревизорское, по складам и т. п. Во главе делопроизводств стояли чиновники особых поручений VI, а по выслуге более продолжительного срока — и V класса, дававшего право на производство в «генеральский» гражданский чин^44.

Мне было поручено заведование дальневосточными и кавказскими делами; последние давали сравнительно мало инициативной работы, так как с учреждением Кавказского наместничества дело было в значительной степени децентрализовано^45; за Петербургом оставалось главным образом рассмотрение и обоснование перед законодательными учреждениями сметных предположений. Дальний же Восток потребовал большого изучения материалов и представлял возможность проявления широкой инициативы.

Заведующим переселенческим делом в Приморской области был С. П. Шликевич, человек с большой инициативой, горячего темперамента, который приводил его порою к несправедливой оппозиции центральному ведомству. Он, как многие из наших провинциальных агентов, не считался с объективными условиями работы центрального управления, с теми затруднениями, которые приходилось последнему преодолевать в Государственной думе, задерживавшей утверждение смет на полгода и более. По закону до утверждения сметы приходилось жить месячными отпусками кредитов в размере одной двенадцатой прошлогоднего бюджета^46; понятно, что никакое большое хозяйство, в особенности столь живое и многостороннее, как переселенческое дело, не может идти правильно, раз финансовые средства на него переводятся не сразу в необходимой сумме, а небольшими частями, тем более, что потребность в том или ином расходе не распределялась равномерно по отдельным месяцам; например, выдавать ссуды переселенцам нельзя было в течение всего года, а требовалось немедленно по приступе их к хозяйству на новом месте, также необходимо было сразу снабжать необходимым запасом средств межевых и других техников при самом отъезде их на полевые работы, нередко в весьма отдаленные от центров глухие места. Задержка в кредитах не могла не нервировать местных руководителей делом, в особенности когда истомленные долгим путем крестьяне начинали волноваться по поводу неполучения обещанной им денежной помощи на домообзаводство, грубили местным агентам, порою подозревая их в расхищении денег, назначенных на помощь переселенцам и т. п. Местные агенты, сами нервничая, склонны были обвинять свое центральное ведомство в недостатке энергии, в неумении ускорить отпуск кредитов, испросить их в размере, достаточном для действительных потребностей дела. Кроме того, на нашем Дальнем Востоке назрел ряд вопросов государственно-колонизационного значения, разрешение которых встречало препятствие в упомянутых мною выше общих условиях, в отсутствии широкого колонизационного плана. В последнем отношении положение заведующего Приморским районом переселения было особенно интересно и ответственно. Предшественниками Шликевича по этой должности были такие незаурядно-крупные деятели, как А. А. Риттих, будущий последний министр земледелия империи^47, и Н. Л. Гондатти, впоследствии приамурский генерал-губернатор^48. Но в их время для переселения землепашцев, притом в относительно весьма скромных размерах, было вполне достаточно удобных земельных пространств, а кроме того, желтая опасность не вырисовывалась еще так ярко, как после Японской войны, когда пришлось работать Шликевичу. Глубокий патриот, он чрезвычайно горячился, что различные его широкие предположения тормозятся в Петербурге. В это самое время я вступил в заведование дальневосточным отделением в центральном управлении; познакомился с имеющейся литературой о Дальнем Востоке, с трудами так называемых Хабаровских съездов, которые созывались местными генерал-губернаторами и имели значение настоящих местных земских соборов^49; опять-таки широкой публике эти труды, несмотря на все их прогрессивно-общественное и государственное значение, почти совершенно не были известны^50. Я изучил переселенческое законодательство времен мало оцененного русским обществом, по незнанию и непониманию им наших колонизационных задач, великого государственного деятеля гр[афа] Муравьева-Амурского^51. Все эти материалы дополнялись живыми нетерпеливыми донесениями Шликевича. Передо мною открывался схематический план, которым необходимо руководствоваться нашему Правительству для освоения наших богатейших дальневосточных окраин. О плане этом я буду говорить при описании работ Амурской экспедиции, подведшей под него прочный, основанный на научных данных фундамент. Разрабатывая схему плана, я чувствовал себя вначале весьма беспомощно и одиноко. Слишком завалено было наше управление мелочами крестьянского переселения, чтобы могло уделить много внимания широким колонизационным мероприятиям в отношении одной нашей самой далекой окраины, а главное, разработка и осуществление такого плана выходили за пределы одного землеустроительно-крестьянского ведомства; требовалось создание какого-то органа, объединяющего начинания различных ведомств. План касался и устранения тех стратегическо-кабинетных препятствий, которые чинились военным ведомством колонизации Приамурья, например, запрещением проводить дороги от побережья вглубь страны, и разрешения земельного казачьего^52 и старожило-крестьянского вопроса^53, который получил, в искажение государственной мысли гр[афа] Муравьева-Амурского, узкоклассовое направление предоставлением в пользование небольшой кучки людей громадных земельных и лесных пространств, наиболее удобно расположенных по береговой полосе Амура и Уссури, и устройства сети дорог, необходимых для оживления нашей промышленности, главным образом золотой и лесной, и приведения в порядок подъездных водных путей, и пересмотра тарифов на рыбу, так составленных, что русская кета попадала в Петербург из Лондона и т. д.

Я приступил к разработке проекта об учреждении Особого дальневосточного комитета^54. Глинка в общем сочувственно отнесся к этому моему начинанию, хотя и не очень долюбливал те общие вопросы, которые не имели прямого отношения к интересам крестьян; но в «сферах» против проекта было чрезвычайное предубеждение под незабытым еще впечатлением от печальных результатов деятельности подобного комитета, приведшего к русско-японской войне^55. Мое упорство в этом деле привело к некоторым результатам: кн[язь] Васильчиков, стоявший тогда во главе ведомства землеустройства и земледелия, получил принципиальное согласие Государя на разработку Положения о предметах ведения постоянного Совещания по делам Дальнего Востока, как решено было назвать этот орган во избежание напоминания о печальной памяти комитете. Государь повелел даже кн[язю] Васильчикову представить ему список лиц, наиболее подходящих к должности председателя в намеченном совещании. Составить этот список, с деловой характеристикой каждого кандидата, было поручено мне, с указанием, что в список не должен быть включен никто из деятелей прежнего комитета, в особенности же адмирал Алексеев, опозорившийся в Порт-Артуре. Я теперь не помню фамилий всех внесенных мною в список лиц; уверенно могу сказать только, что в него были включены ген[ерал] Куропаткин и Б. Е. Иваницкий; наиболее подробная и яркая справка была дана мною, по вполне естественным причинам, о последнем. Я указал на те преимущества его, которые заключались в знании им и крестьянского дела, и вопросов, связанных с нашим дорожным делом. Предположения, близившиеся к осуществлению, почему-то затормозились года на два, и единственный результат моих настояний по этому делу свелся к приглашению Б. Е. Иваницкого, который в то время уже не был у активной работы, будучи назначен сенатором, на должность товарища главноуправляющего землеустройством и земледелием^56. Назначение это было для него совершенно неожиданным и обрадовало его как возвращение на активный пост. При встрече он мне не без удивления говорил, что его по телефону кн[язь] Васильчиков просил переговорить относительно сотрудничества; между тем он знаком с князем ранее не был. Без сомнения, моя справка сыграла решающую роль в выборе кн[язем] Васильчиковым ближайшего помощника себе. Еще лишний штрих в подтверждение высказанных мною соображений о минимальном значении протекций в нашем старом служебном строе, по сравнению с деловыми соображениями.

В разгар моих работ приехал в Петербург из Владивостока С. П. Шликевич. Когда он появился в нашем управлении, ко мне прибежали молодые чиновники сказать об этом и, смеясь, предсказывали немедленную мою распрю с ним: очень-де у него злой вид. Действительно, взаимное наше представление отличалось чрезвычайной сухостью; он злился на меня, видя во мне столичного «чинуша», ничего не понимающего в местных делах и бездействующего, а я злился, чувствуя себя заранее несправедливо обижаемым. Светлые свирепые глаза Ш[ликевича] впились в меня без каких-либо признаков не только приветливости, но даже вежливости; как-то под влиянием выражения этих глаз одна дама, сидевшая на пароходе против Ш[ликевича], смущаясь его пристальным машинальным взглядом на нее, долго крутилась и, наконец, не выдержала и громким шепотом, слышным все палубе, воскликнула: «У-у, демон!» Я тоже, вероятно, был мало приветлив, ибо по складу моего лица даже тогда, когда хочу быть любезным, часто заслуживаю упреки в отсутствии приветливости.

Через несколько часов собеседования, когда Ш[ликевич] увидел во мне единомышленника и не ленивого, а работающего, у нас установились хорошие отношения, перешедшие через несколько месяцев при моей поездке на Дальний Восток^57 в близкие, приятельские.

Особенно тогда волновал Шликевича и меня казачий и старожило-крестьянский вопрос. Это первое дело, которое требовалось и можно было бы разрешить, не выжидая созыва Дальневосточного совещания.

Гр[аф] Муравьев-Амурский для защиты пограничной полосы начал селить вдоль Амура и Уссури забайкальских^58 и других казаков, обычно штрафных, от которых рады были отделаться их общества^59. Никогда в своих правилах о переселении не предрешал Муравьев вопроса о том, что вся указанная полоса будет предоставлена казакам; равным образом надо сказать, что нигде в его правилах не имелось постановления, в силу которого подлежали бы безусловному закреплению и за крестьянами-переселенцами стодесятинные их наделы; наоборот, говорилось прямо, что надел, который в течение пяти лет не будет личным трудом переселенца обрабатываться, подлежит отобранию от него^60. Таким образом, дело по плану Муравьева покоилось на истинно-государственных колонизационных основаниях, а не на узко-сословных и частноправовых началах. Между тем с течением времени муравьевские заветы были забыты: генерал-губернатор Духовской^61, основываясь на одном весьма юридически спорном полномочии наказного атамана, очертил на карте совершенно произвольно район войскового казачьего землепользования, с тем чтобы во избежание чересполосицы в этот район не допускались крестьяне^62. Войско начало считать себя чуть ли уже не собственником всего очерченного района, не ожидая его окончательного землеустройства. По этой причине до 15 миллионов десятин земли и леса оказались под запретом для крестьянского переселения, в то время как вся численность войскового населения не превышала ничтожной цифры в 60 000 душ обоего пола. Запрет коснулся именно наиболее удобно расположенных пространств, ибо опыт переселенческого дела показывает, что массовое заселение всегда идет по долинам рек и до их заполнения не может быть искусственно переброшено в оторванные от естественных путей сообщения районы. Обширные наделы не могли, конечно, не привлекать к себе желтых арендаторов-китайцев; земля истощалась, казак отвыкал от землепашества. Повторялось, одним словом, нечто вроде башкирской земельной истории, но гораздо более опасной по своим политическим последствиям. Казачество в наших правящих сферах, несмотря на давно изменившиеся исторические условия, являлось каким-то фетишем, прикасаться к которому не разрешалось. Кубанские и прочие рады^63 достаточно, кажется, показали в наше смутное время узкий сословный эгоизм и антигосударственность нашего казачества в его массах, но и теперь все-таки упорно повторяются слова в защиту «исконных прав», как в свое время исконным признавалось и крепостное право. Борьба в казачьем дальневосточном вопросе была трудна и крайне медленна; шаг за шагом, путем утомительнейших ведомственных трений и представлений Сенату удавалось отвоевать под общие переселенческие нужды тот или иной кусок земли, пока не последовало общее разрешение вопроса по образовании Дальневосточного совещания^64. Неприкосновенности наделов старожилов-крестьян, в нарушение муравьевских правил, так и не удалось поколебать, хотя и они могли бы дать некоторый колонизационный фонд, и хотя этой мерой тоже была бы сокращена желтая аренда.

Я не могу останавливаться на всех перипетиях земельного вопроса, тянувшегося несколько лет, на всех тех волнениях, обидах и столкновениях, которые переживали по этому поводу Шликевич на месте — во Владивостоке, я — в центре. Кончилось дело тем, что мы оба заболели довольно сильным нервным расстройством. Ш[ликевич] — раньше, я — позже. У Ш[ликевича] было много врагов, на него писались доносы. Знаменитый фельетонист «Нового времени»65 Меньшиков, не проверив достоверности своего корреспондента, посвятил большую статью делам Д[альнего] Востока, в которой обвинял Ш[ликевича] чуть ли не в государственной измене. Сведения Меньшикова указывали, что Ш[ликевич] как поляк, которым он, кстати сказать, никогда не был (он дворянин Курской губернии), умышленно тормозит заселение Уссурийского края, имеет сношения с Японией и т. п. Я написал Меньшикову довольно резкое письмо, в котором рассказал, как Ш[ликевич] борется за каждую пядь земли в интересах русских переселенцев; предлагал лично или через кого-нибудь другого ознакомиться со всеми делами и перепиской моего отделения^66, чтобы убедиться, что мои заявления — не голословны. Меньшиков ничего не ответил на мое письмо, если не считать вскользь брошенной им в следующей очередной статье фразы о том, что некоторые упрекают его в неточности иногда даваемых им сведений, не понимая, что он не министр, имеющий на местах в своем распоряжении массу чиновников. Поразительно легко относилась наша пресса к репутации и нервам чиновников: налжет что-нибудь и даже не сочтет долгом исправить свою ошибку. Я уж не говорю о нашей оппозиционной прессе — та допускала заведомую ложь. Например, я сам читал в какой-то дальневосточной газете совершенно фантастическое описание приезда в Никольск-Уссурийский теперь убитого, конечно, большевиками протоиерея Восторгова^67, так ненавидимого нашей левой прессой и так радостно всегда встречавшегося даже левыми переселенческими чиновниками за его удивительное умение говорить с крестьянами, подбадривать и успокаивать их; один эсдек^68 говорил мне после одной из таких речей с возмущением: «Представьте, и я не выдержал: плакал, сам злясь на себя». Описание газеты начиналось так: «Небезызвестный священник Восторгов, выйдя из поезда ранним утром, прежде всего, направился в станционный буфет, где по обыкновению своему выпил большой стакан водки» и т. п. в том же духе. В[осторгов] никогда ничего спиртного не потреблял и добродушно хохотал, читая мне эту газетную заметку^69. Но на то и была эта оппозиционная газета, почему же Меньшиковым и ему подобным было стыдно заявить публично, что они ошиблись в таком-то и таком-то случае, — этого не понять. Шликевич во мнении читателей «Нового времени» так и остался «государственным изменником». Сам он счел ниже своего достоинства опровергать возведенную на него клевету. Он просто начал плакать без всякого иногда серьезного к тому повода. Увидит какого-нибудь старика со старухой, подумает, что и он с женой когда-нибудь будет так же беспомощен, и заплачет; скажут при нем слово «казак» — плачет часа два подряд. К этому примешивался, конечно, обычный неврастенический страх.

Я почувствовал себя плохо совершенно неожиданно. Возвращался домой, и вдруг ноги отказались мне служить; я взял извозчика, хотя до квартиры моей оставался всего только один квартал; мне казалось, что я упаду на панели. Начались истерические спазмы в горле, боязнь перейти через площадь, боязнь упасть на улице и т. п., я пересиливал себя сначала, ходил на службу, но стоило мне прочесть слово «казак», как у меня холодели как лед руки, горло сжималось, и я должен был убегать из управления. Пришлось лечиться; помогли мне углекислые и электрические ванны; особенно благотворно действовали на меня ножные и ручные теплые ванночки с электрическим током. Года два, однако, после этой болезни я не выносил звуков музыки. Шликевич был помещен в санаторий для нервных больных под Москвой. В осенний мрачный вечер, когда моросил скучный дождь и парк санатории был весь окутан белесоватым туманом, мы ходили с Ш[ликевичем] по аллеям парка и печально беседовали. Я ехал в продолжительную командировку в Хабаровск; нервы мои еще были чрезвычайно плохи, прошло только чувство страха, но истерический спазм в горле оставался, Шликевич же часто плакал. Мы оба считали, что наша работа, способность работать кончена, что теперь придется только как-нибудь доживать свою жизнь. Расстались мы с большой грустью, не предвидя, что впереди нас ожидала еще большая живая деятельность, как в дорогом нашим сердцам Приамурье, так потом и на театре Великой войны^70.

Неврастенику надо постепенно научиться взять себя в руки, научиться владеть собой, заняться, так сказать, самовнушением; особенно полезно для этого прочесть о Крестных Муках Христа и понять после этого ничтожество собственных мелких переживаний; благотворно действуют также героические сказания, например, «Огнем и мечом» Сенкевича^71, который так и говорил впоследствии, что написал он это свое произведение «для укрепления сердец». Я совершенно исцелился от болезни только тогда, когда нашел истинный путь к укреплению своего сердца, когда мне стало стыдно своей слабости; медицина же лишь облегчала и ускоряла поиски этого пути. Тогда же, во время моей поездки в Сибирь, я переживал отвратительные припадки малодушия; каждый час продвижения моего на восток наводил на меня все более и более мрачные мысли — я думал, что больше не увижусь с родными и близкими людьми. Порою, когда становилось очень плохо, я еле удерживался, чтобы не пересесть в обратный поезд; я с завистью смотрел на каждого пассажира, который двигался на запад; завидовал моим попутчикам, которые ехали во Владивосток всего на одну неделю; перед Байкальским озером, которое, казалось, станет стеной между мною и родным городом, я уже начал собирать вещи, чтобы оставить поезд, но пересилил себя с большим напряжением воли и благодарил потом судьбу, что преодолел свое малодушие, за которое мне пришлось бы, конечно, впоследствии всегда краснеть. Я ехал ведь не для личного развлечения, а в помощь местному представителю Главного управления землеустройства и земледелия В. П. Михайлову, впоследствии перешедшему на должность начальника Алтайского округа Кабинета Его Величества^72 и скончавшемуся теперь на Юге России от тифа^73.

Я несколько забежал вперед, так как первая моя поездка на Дальний Восток состоялась раньше на год, до болезни моей, которая и явилась, вероятно, отчасти следствием большого нервного утомления после первой моей командировки.

Для того, чтобы подготовить материалы Совещания по делам Дальнего Востока, мысль о котором не была оставлена, главноуправляющий нашим ведомством испросил в 1908 году Высочайшее соизволение на командирование с этой целью в Приамурский край Б. Е. Иваницкого; я был назначен в его распоряжение в качестве начальника его канцелярии для систематизации собранных материалов, ведения журнала местных совещаний и составления отчета^74; в помощь мне был дан мой собственный помощник по отделению, ожидавший нас уже в Иркутске, А. А. Татищев, а хозяйственной частью нашего путешествия заведовал чиновник особых поручений камер-юнкер Ф. И. Ожаровский, удивительно добрый, внимательный, старавшийся всемерно облегчить всякую мелочь нашей кочевой жизни^75. К общему нашему горю, он по каким-то личным причинам покончил с собою вскоре по возвращении нашем в Петербург.

Поездка наша и в деловом, и в бытовом отношении была чрезвычайно интересна, в особенности для меня, впервые побывавшего на нашей дальневосточной окраине.

С первого часа у меня начались мелкие столкновения с моим начальником. Я не привык долго находиться под чьей бы то ни было опекой; одно дело — служба, другое — совместная жизнь в одном вагоне (нам был дан отдельный удобный салон-вагон); создается обстановка, при которой все время находишься на службе, под бдительным начальническим оком. В Сибири долго потом рассказывались различные анекдоты о наших «семейных» сценах. Так как они характерны для определения чиновничьих взаимоотношений моего времени, я вкратце остановлюсь на них.

Иваницкий с его педагогическими привычками был, конечно, весьма тяжел для меня вмешательством его в различные мелочи моей путевой жизни. Я же не мог его не раздражать тем, что не умел отказаться от многих давно усвоенных личных привычек; кроме того, как я уже неоднократно отмечал, я был весьма плохо дисциплинирован и избалован моей свободной с детства жизнью, я любил слегка хулиганить. В деловом отношении приемы нашей работы тоже были различны: Иваницкого интересовало дело во всех его технических подробностях, он, как физик, мыслил индуктивным способом, я же — классик и юрист — признавал только дедукцию; меня занимали общие положения, из которых уже для меня сами собой вытекали частности. На этой почве И[ваницкий] часто раздражался, что я забыл записать при разговоре с кем-нибудь из местных агентов какую-нибудь подробность, название какой-нибудь деревни, либо не взял в Петербурге какой-либо цифровой справки и т. п. Я же с первых дней, а особенно ночей, когда я лучше всего всегда думал, мысленно составлял общий план работы, предрешал ее основные выводы. Как всегда бывает, истина, добытая и путем индуктивным, и путем дедуктивным, должна быть одна, а потому итог работ примирил мое начальство со мною, но процесс их сопровождался часто большим взаимным раздражением, мешавшим спокойной работе и утомлявшим нервы. Русские в этом отношении не умеют, как немцы, бережно обходиться со своей и чужой мозговой энергией; треплют ее как неискусный кучер горячих лошадей.

«Недоразумения», как я говорил, начались с первых дней нашей совместной жизни. И[ваницкий] запретил мне брать с собой штатское платье; я вынужден был, ворча, заказать себе форменное одеяние, хотя шпаги так и не купил (за всю мою жизнь я не имел этого оружия)76. Мне досадно было затраченных на форму денег, но И[ваницкий] находил, что форма будет способствовать большей моей дисциплинированности. На вокзал я всегда любил приезжать за пять-десять минут до отхода поезда, чтобы не толкаться долго в толпе. Так я поступил и на этот раз. Начальство мое уже давно находилось на вокзале; ко мне по его поручению говорили по телефону; считалось, что я опоздал и не еду. Поэтому в вагоне сразу же было заметно недовольство мною. Разговор начался с того, во что обошлась мне форменная одежда; я назвал какую-то низкую сравнительно сумму. «О, да у вас, значит, много осталось денег от прогонных», — заметил И[ваницкий]. Когда я возразил, что мне пришлось произвести некоторые другие расходы, например, оплатить квартиру вперед, заплатить долги приятелям, попрощаться с ними и т. п., И[ваницкий] уже озабоченно спросил: «Сколько же вы взяли с собою денег?» Я назвал сумму, немногим большую, чем стоила мне форменная одежда. Тогда И[ваницкий], хотя и шутя, но уже сердясь, начал выпытывать у меня, не намерен ли я остаться на постоянное жительство во Владивостоке или, быть может, предполагаю брать взятки с местных чиновников и т. д. «Как же вы, на какие средства приобретете себе обратный билет? — обратился ко мне И[ваницкий], когда я ему спокойно возразил, что ни жить постоянно в[о] Владивостоке, ни брать взятки я не собирался. — На кого или на что вы рассчитывали, выезжая из Петербурга; вы должны были отказаться от командировки, если растратили ваши прогонные деньги». Я заявил, что рассчитывал в случае нужды перехватить именно у него. И[ваницкий] надулся и возразил, что он мне ничего не даст, так как у него самого денег в обрез, и что вообще он умывает руки во всей этой моей истории. И действительно, когда настало время отъезда, он мне ничего не дал, а сказал Ожаровскому: «Купите этому билет, но только не говорите, что я дал деньги». Потом я узнал, что И[ваницкий] вытребовал из Петербурга свое жалование, чтобы купить мне и себе обратные билеты.

Всю дорогу И[ваницкий] следил, чтобы я вставал рано и являлся на утренний кофе на позже 8 часов утра; когда я опаздывал, а бывало это часто в силу моей привычки лучше всего спать под утро, И[ваницкий] очень волновался; видя иногда меня в коридоре идущим в умывальную без верхней одежды, он громко шептал: «Видеть не могу этот цвет увядшей надежды»; такого цвета, вялой зелени, было на мне нижнее белье. Заботился он также о том, чтобы я не простудился. Когда мы приехали уже поздней осенью в Уссурийский край, он настоял, чтобы я купил себе калоши. Я не привык к этому виду обуви и забывал их при первом удобном случае, почему по требованию И[ваницкого] мне приходилось покупать их неоднократно. Близ Никольска-Уссурийского в помещении волостного или полицейского управления И[ваницкий] разбирал один земельный спор, возникший по всеподданнейшей жалобе местных кулаков. Государь, введенный в заблуждение жалким тоном их прошения, вначале стал на их сторону, но после всестороннего освещения дела на месте оно было разрешено справедливо. Когда мы, возвращаясь после допроса жалобщиков, подъезжали уже к станции, т[о] е[сть] проехали почти весь довольно широко раскинувшийся город, И[ваницкий] обратил внимание на мои сапоги без калош. «Где же ваши калоши?» — озабоченно спросил он. «Очевидно там, где мы были, в волостном правлении», — отвечал я. На предложение вернуться за калошами я отвечал отказом, и рассерженный И[ваницкий] объявил, что в таком случае он сам поедет разыскивать мои калоши. Я, в свою очередь, рассердился на такую опеку и предоставил ему ехать, но, конечно, не одному, а вместе. Калоши были разысканы, а потом И[ваницкий] в течение нескольких дней, недовольно показывая на меня, говорил среди наших чиновников: «Хороши современные чиновники; товарищ министра должен заниматься поисками их калош!»

На той же станции было назначено рано утром совещание местных лесничих. Перед заседанием И[ваницкий] предложил мне пойти постричься. Так как он был лыс, парикмахер быстро привел его в порядок, а со мною возился дольше, и я опоздал на заседание. По растерянности лесничих и выражению лица И[ваницкого] я понял, что мое отсутствие всех истомило, так как И[ваницкий] за что-то в ожидании открытия заседания разносил лесничих. Когда я вошел, И[ваницкий] встретил меня такой фразой, произнесенной крайне раздраженным тоном: «Если вы не желаете быть вежливым с вашим начальством, то, по крайней мере, подумали бы о ваших сослуживцах, теряющих зря деловое время». Я обозлился, так как к парикмахеру я был отведен именно самим И[ваницким], и совершенно официально отрапортовал: «Ваше превосходительство, я не считал приличным являться на заседание с половиной бороды». Лесничие и другие члены совещания еле удерживались от смеха, а И[ваницкий] потом мне сказал, что если бы я сопровождал Плеве, то давно уже этапным порядком был бы возвращен в Петербург.

В Хабаровске, решив пойти в баню, я вынужден был подвергнуться одеванию меня по распоряжению И[ваницкого] и при его участии в его шубу и разные теплые вещи; это напоминало мне времена детства. И[ваницкий] был искренно обрадован, когда узнал, что в выбранный мною день баня закрыта, но, конечно, не преминул саркастически высмеять свойства моего беспорядочного характера. «Наряжается в баню и даже не справится, открыта ли она; так вот и на службе: не признает никакого порядка», — говорил он.

Все эти мелочи при воспоминании о них рисуют только добрые черты характера моего начальника, но во время работы сильно злили меня и мешали мне сосредоточить мысли над занимавшим меня делом, тем более, что до окончания работ не было уверенности, при выслушивании порою злых упреков И[ваницкого] и сравнений меня с другими петербургскими чиновниками, что я буду в состоянии удовлетворить всем его деловым требованиям и что он разделит те соображения, которые давно уже назрели у меня за время моей столичной подготовки к дальневосточному вопросу.

Работа была очень напряженная, и нервы трепались.

Местные чиновники боялись товарища министра не потому, что им было чего бояться или стыдиться в своей деятельности, но просто потому, что они наслышались уже о его вспыльчивости и придирчивости на словах. Однако вскоре они осваивались с его манерой держать себя и через короткий срок совершенно не стеснялись его, видели в нем только старшего товарища и привязывались к нему. Помню, как долго подготовляли к встрече с И[ваницким] одного из самых неотесанных «подрайонных» — Луцкевича, как назывались переселенческие чиновники, ведавшие частью области — уездом, двумя или более, в зависимости от местных условий^77. Это был типичный мелкий степной помещик; здоровый, коренастый, с сильным сиплым голосом, с громадным кулаком, в смазных сапогах. Он любил крестьян, служил идейно, впрочем, как и большинство «переселенных» — так называли наших чиновников переселенцы. Говоря о делах, он любил неожиданно изо всей силы ударить собеседника своей широкой ладонью по колену, доводы свои подкрепить отборным русским ругательством и т. п. Шликевич и другие старались внушить Луцкевичу примитивные понятия служебной дисциплины; товарища министра, мол, надо называть «Ваше превосходительство», говорить с ним спокойно, без крика и жестов, не чертыхаясь и т. д. Добродушный Луцкевич выслушивал все эти увещания с полным вниманием, смеялся по поводу сомнений о неумении его совладать с собою. Представление Луцкевича товарищу министра состоялось в вагон-салоне; я застал их уже за оживленным разговором; рука Л[уцкевича] крепко держала колено И[ваницкого], к счастью, не поднимаясь в воздухе; во время доклада прорывалось слово «черт его…», после чего докладчик кашлял и подыскивал другие выражения. Иваницкому этот энергичный наш работник понравился, но служебная судьба его была печальна: он был предан суду за растрату. Дело это очень интересно для тех, кто за формой не видит часто живого дела, особенно для наших контрольных чиновников^78. Наплыв переселенцев в Уссурийский край в 1909 году был так сравнительно велик, кредит на выдачу ссуд на домообзаводство так опоздал, что чиновники, когда получали деньги, из кожи лезли вон, чтобы поскорее удовлетворить первую острую нужду новоселов. Работа шла и днем, и ночью. Ссуды выдавались порою без расписок получателей, во избежание задержки очередей; оформливалась выдача на другой или даже через несколько дней. В результате у Луцкевича не хватало расписок на несколько десятков тысяч рублей. Никто из сослуживцев его не сомневался в его честности, всем было ясно, что его горячность и безалаберность были причиной его формальной неисправности; близким к нему нашим чиновникам было известно, что он не только не растратил казенных денег, но и вложил в дело помощи переселенцам весь личный капитал, вырученный от продажи его имения, кажется, тысяч двадцать. Тем не менее по официальным основаниям Луцкевича пришлось устранить от должности до разрешения дела судом. Коронные судьи, при всей их обычной суровости, с полной идеальной справедливостью разобрались в этом деле: они признали, что в той обстановке, в которой работал Л[уцкевич], нельзя было требовать от него исполнения всех формальностей, что так как никто из крестьян не заявил о неполучении ими ссуды в районе Луцкевича, то о растрате не может быть и речи, что переселенческое ведомство обязано уплатить Л[уцкевичу] полное содержание за все время состояния его под судом и следствием (т[о] е[сть] за два года, в течение которых Л[уцкевич] получал по закону только половинное содержание) и предоставить ему при первой возможности место, равное тому, которое он занимал ранее. Л[уцкевич], однако, за это время устроился уже в тайге на каких-то частных работах. С делом Л[уцкевича] было связано как-то и нарушение, допущенное владивостокским казначеем; этот скромный агент Министерства финансов в ту же горячую переселенческую пору выдал Л[уцкевичу] и другим чиновникам авансы в несколько сот тысяч рублей, кажется, свыше миллиона, не оформив эти выдачи оправдательными документами, так как деньги требовались в исключительно срочном порядке. Через неделю все было, конечно, оформлено, но в течение недели казначей, семейный человек, не мог быть спокоен за свою судьбу. Управляющий казенной палатой^79 сделал, кажется, замечание или выговор казначею, и этим ограничились кары за его формально большую «провинность». Я лично беседовал с казначеем по поводу происшедшего, и на мое заявление, что он все-таки сильно рисковал, так как получатель крупного аванса мог бы и умереть, я услышал простую, без всякой рисовки фразу: «Да ведь у переселенцев нужда была сильная в деньгах; как же не помочь, хотя бы и с риском, в таком случае?» Я, к сожалению, забыл фамилию этого незаметного героя-альтруиста.

Один наш видный переселенческий деятель «первого призыва» П. П. Архипов был так чужд контрольным тонкостям^80, что, не будучи в состоянии отсчитаться[72] в давно израсходованном им авансе, написал просто: «Могу сказать одно, что деньги пошли полностью на переселенцев, а не в мой карман». Потребовалось, однако, вмешательство кавказского наместника^81, чтобы этого честнейшего нашего работника освободили от начета по Высочайшему повелению.

Знакомясь при моих поездках в Сибирь все ближе с разнообразными агентами нашего ведомства, я все более и более проникался чувством глубокой радости за русский народ, который мог выдвигать из своей среды столько оригинальных недюжинных работников. Их имена оставались неизвестными обществу, они не достигали ни крупного служебного, ни сколько-нибудь прочного материального положения, они получали личное удовлетворение в самой работе. Сотни неизвестных людей совершали часто географические экспедиции, часто в те места, в которых еще не было ни разу ноги исследователя; многие доклады землеотводных чинов имели большое научно-литературное значение. Работа их часто сопрягалась с большими опасностями для жизни. Я знаю случаи, когда приходилось в далекой тайге лишаться всех запасов продовольствия, чтобы облегчить себе продвижение вперед к поставленной цели. Знаю одного фанатика-исследователя из дальневосточных переселенческих чиновников, который умышленно потопил все продовольственные запасы своей партии, чтобы отрезать ей путь отступления, когда в ее среде начались колебания и возникло предположение с остатком провианта вернуться в Благовещенск. Такие люди становились похожи на майнридовских героев^82; они знали всеми фибрами своего тела и души, знали и чувствовали дикую прелесть природы далеких окраин Сибири, почти обожествляли эту природу, были красиво суеверны. Мне не забыть, с каким выражением лихорадочно блестящих черных глаз и верою в особую духовную мощь моря закричал на нас упомянутый мною фанатичный чиновник, когда мы смеялись по поводу невероятно сильного подбрасывания волнами нашей моторной лодки при выходе в свежую погоду из устья пограничной с Кореей реки в открытое море, где на рейде ожидал нас пароход. «Молчите, море мстит за смех над ним!» — было сказано нам таким тоном и с таким повелительным жестом, что невольно среди нас установилось гробовое молчание; впрочем, положение наше в устье реки — самом опасном месте плавания в Японском и Охотском морях — было действительно весьма рискованное: остановись мотор на несколько секунд только, и мы погибли бы; волна в устье достигает высоты почти двухэтажного дома, лодку медленно втягивает на гребень и затем стремительно бросает вглубь, так что кажется, будто вот-вот разобьется о дно, всегда более приподнятое в уст[ь]ях реки.

Князь Г. Е. Львов, будущий неудачный глава нашего неудачного Временного правительства, и тот, ознакомившись с составом местных переселенческих работников, не постеснялся дать им эпитет «героев». Этим заявлением кончается большой печатный труд Всероссийского земского союза^83 по обследованию Приамурья. Книга эта составлена тенденциозно, проникнута вся желанием показать несостоятельность нашего правительства, почему верные критические мысли перепутаны в ней с необоснованными мелкими выпадами^84. Но тем ценнее заключение книги о личном землеотводном составе переселенческого ведомства. Кстати, всякому, кто хочет познакомиться в кратких, но ясных чертах с историей освоения нами Приамурской окраины, стоит прочесть прекрасно составленный сжатый исторический очерк, являющийся введением в книгу Земского союза. В остальном собранные им данные значительно устарели и недостаточны по сравнению с обширными печатными трудами Амурской экспедиции, о которых я буду говорить ниже^85.

Досадно, что беспристрастному отзыву князя Львова о наших «переселенных» не следовала периодическая пресса; тогда бы общество хотя что-нибудь знало и ценило в нашем окраинном правительственном аппарате, а может быть, поинтересовалось и прочесть что-либо из интереснейших печатных работ переселенческого ведомства, во всяком же случае знало бы больше правды, чем из меньшиковского фельетона о государственных изменниках в составе этого ведомства.

Местные наши агенты были любимы населением; слово «переселенный» произносилось крестьянами совершенно иным тоном, чем «земский». «Переселенных» знали, и с ними охотно советовались. Однажды на одну нашу партию обследователей, спускавшуюся по реке в лодке, было сделано с берега вооруженное нападение; «производитель работ» был ранен; когда нападающие с берега узнали форменные фуражки наших чиновников, они начали выкрикивать извинения; не узнали, мол, сразу, кто это.

Иваницкий, сделав визит приамурскому генерал-губернатору Унтербергеру в Хабаровске, решил объехать сначала наиболее типичные старожилые и переселенческие деревни, осмотреть некоторые работы по отводу переселенческих участков, посетить некоторые лесопромышленные и рыболовные предприятия и т. п., а затем уже обсудить собранные данные и план дальнейших действий в совещании под председательством генерал-губернатора^86.

Поездка по переселенческим районам представляет тоже особый интерес [тем], что наглядно видишь процесс зарождения хозяйственно-культурной жизни, начиная от первого шалаша вновь прибывшего переселенца и кончая богатыми, каких, может быть, мало и в метрополии, селами со школами, здания которых не уступают нашим средним губернским гимназиям, с церквами и проч. Срок более или менее прочного хорошего устройства на новом месте достигал пяти лет; все стадии пятилетнего развития новосельческих поселений можно было наглядно изучить в день-два, так как группы новых отведенных участков примыкают к отведенным за последние годы. В бытовом отношении чрезвычайно интересно то, что в течение тех же двух дней можно проехать, так сказать, по всей России: переселенческие деревни, за небольшими исключениями, заселяются выходцами из одной и той же губернии или даже уезда и волости; поэтому из чисто хохлацкой, например, деревни с уютными белыми мазанками через несколько часов пути попадаешь в бойкую ярославскую деревню, либо к профессионалам по нищенскому промыслу пензенцам, либо в серую, лениво бездарную жизнь белоруса, наконец, даже в старообрядческую обстановку наших реэмигрантов из Турции и Румынии^87 и т. п. Быт, особенности русского крестьянства нигде нельзя, кажется, изучить скорее и легче, чем в наших колониях. В один день, бывало, то приходишь в восторг от самостоятельности, сметливости и жизнерадостности наших северян: архангельцев, ярославцев и проч., то смеешься по поводу нытья и детской хитрости малоросса, вечно ноющего, чтобы выпросить что-нибудь лишнее для улучшения своего хозяйства, обычно всегда и так прекрасно устраиваемого, то злишься, когда видишь полную апатию какого-нибудь витебца и т. д. Кстати, о пресловутой малорусской хитрости: как-то в приморском переселенческом участке в разгаре лова рыбы, количество которой днепровские жители и вообразить себе не могут, я шутя спросил хохла-новосела у громадной лодки, полной рыбы: «Хорошо ловится?» Он почесал себе затылок и отвечал угрюмо, что ожидал большего, а затем добавил: «А що же, буде добавочна допомога?» Как контраст с этим, всегда ожидающим чего-то лучшего, вспоминаю мою встречу у парома с ярославской очень красивой молодицей, проживавшей в одном из самых диких таежных участков — в Тарском уезде Тобольской губернии. «Ну, как живете?» «А как на каторге», — последовал со смехом веселый бойкий ответ. Действительно, в этом лесном участке происходила героическая борьба с богатой, но суровой природой, но никто ни о каких «допомогах»-пособиях не заикался. Там жили те, кем сильна Русь.

При моих поездках я всегда думал о том, как хорошо узнала бы наша учащаяся молодежь родину, если бы кроме европейских столиц она совершала экскурсии по нашим колониям. И как бы она научилась тогда любить коренное русское население.

С Иваницким мы посетили подготовительные работы к постройке Амурской железной дороги. Тогда начинались, кажется, только изыскания^88. В совершенно глухой дикой местности, на границе Забайкальской и Амурской областей устраивался материальный склад, строились бараки для рабочих. На реке Зее у меня остался в памяти один переселенческий участок — Суражевка. Он был так назван в честь единственного переселенца, выходца из Суражского уезда Черниговской губ[ернии], который почему-то расположился на этом далеком, неприветливом и, в земледельческом отношении, малоинтересном участке. В официальной ведомости участков Амурской области так и значилось в графе о населенности участков: «Душ обоего пола — одна». Тогда нельзя было предвидеть, что население с одной душой обоего пола обратится в довольно большой уездный город. Такие чудеса делает железная дорога в дикой тайге. Об этой интересной подробности моей работы я расскажу ниже при описании деятельности Амурской экспедиции.

Путешествие наше с Иваницким по приморским селениям на север и юг от Владивостока (Татарский пролив и залив Посьет) познакомило нас с опасностями, которым подвергались так часто наши местные агенты; мы были близки к гибели, чему в следующие мои странствия по Приамурью я подвергался, впрочем, неоднократно. По пути из Татарского пролива во Владивосток море стало тихо, как зеркало, и постепенно стало обволакиваться густым молочным туманом. Это было предвестником бури — через несколько часов мы попали в «тайфун» — так называемый воздушный смерч на Тихом океане, направление которого объявляется телеграфом во все порты, и мореплаватели в этом случае избегают районов, близких к движению тайфуна. Нашу «рыбохранную» изящную, но небольшую, всего в 500 тонн яхту «Лейтенант Дыдымов» начало сильно трепать. К вечеру появился у Иваницкого командир яхты Щербина испрашивать указаний; нас наносило еще на неубранные после войны с Японией минные заграждения^89; неминуемо предстояло нам взорваться на них; поэтому надо было бы взять курс в открытое море на Японию, но за благополучие поворота ввиду высокой волны командир не ручался. И[ваницкий] распорядился, конечно, сделать поворот в открытое море. Ощущение было чрезвычайно сильное: казалось, что мы рухнули в какую-то пропасть. Во время поворота приамурский управляющий государственными имуществами^90 В. К. Бражников, известный ученый-ихтиолог и человек большой отваги, лично стоял у капитанской рубки; его смыло волной, и он уцелел лишь случайно, ухватившись в темноте рукой за железную перекладину и повиснув на некоторое время в воздухе. Всю ночь мы держали курс на Японию и потом очень сожалели, что под утро повернули на Посьет, будучи уже вблизи Японии, куда мы могли бы зайти на законном основании^91.

В Государственной думе были предвзятые нарекания на неудачный заказ нашим ведомством двух яхт для охраны наших морских промыслов; вторая яхта «Командор Беринг» была однотипной с первой. Нападки думской оппозиции сводились именно к указаниям на плохую будто бы устойчивость наших яхт и непригодность их к плаванию в таких бурных морях, как Охотское и Японское. Иваницкий был очень доволен, что случай дал ему возможность лично убедиться в прекрасной мореходности наших яхт. Капитан Щербина, делавший продолжительные ежегодные рейсы на Камчатку и вдоль ее побережья, всегда хорошо отзывался о своей яхте. Щербина был то, что называется «морской волк»; он много рассказывал мне про своего начальника капитана Гека, в честь которого нашим ведомством был назван рыбоохранный катер. Семью Гека вырезали китайцы-хунхузы^92, почему он убивал их беспощадно при всяком удобном случае. Это был человек, для которого жизнь представлялась бесцельной; в последнее свое плавание, уже будучи стариком, он вызвал своего помощника Щербину на рубку и передал ему управление, а сам тут же застрелился.

Ночь на «Лейтенанте Дыдымове» мы провели, конечно, тревожно, а некоторые, склонные к морской болезни, и весьма болезненно; впрочем, таких среди нас было мало. В каюте Иваницкого ударом волны выбило иллюминатор; ее заливало; его с чемоданом выбрасывало то из каюты в столовую, то обратно; понятно, он почти не спал. Я же помещался в одной каюте с Шликевичем: он на загороженной койке, а я на клеенчатом диванчике, почему при сильных ударах меня сбрасывало все время на пол. Спать было трудно, но мне большое развлечение доставлял Ш[ликевич] своим злым ворчанием. Он перед этим поссорился с И[ваницким] из-за того, что три деревни подряд называл одним именем «Буссовка» (Буссе был энергичный переселенческий чиновник, первый из назначенных в Приамурскую область для руководства здесь переселенческим делом; его отчеты очень интересны и ценны), а кроме того уговорил И[ваницкого] совершить поездку на одну станцию для демонстрации изобретенного каким-то крестьянином плуга, режущего древесные корни; когда мы приехали, ударил мороз, и плуг не мог работать. Ш[ликевич] считал, что силы природы не в его власти, а И[ваницкий] говорил, что он, как местный человек, должен был бы знать местные климатические условия. Это и другие мелочи влекли мимолетные ссоры, и Ш[ликевич] порою в тарантасе писал прошения об отставке, а затем наступало, конечно, примирение. Перед бурей произошла ссора, и Ш[ликевич] всю ночь в разговоре со мною упрекал И[ваницкого] в том, что он виновник нашей гибели, что из праздного любопытства И[ваницкого] мы болтаемся теперь по морю и т. д. Это собеседование очень скрасило мне ненастную длинную ночь.

Через месяц или полтора мы вернулись в Хабаровск, пробыв некоторое время во Владивостоке для предварительного совещания с местными деятелями. Из владивостокских чиновников у меня резко запечатлелся в памяти образ старого вице-губернатора, уже тайного советника, Омельяновича-Павленко^93; это был очень умный и чрезвычайно хитрый хохол. Не зная, чья сторона возьмет верх в казачьем вопросе, как умный человек, понимая все его колонизационное значение, он в совещании высказал по этому вопросу такое мнение, что понять его содержание не было совершенно никакой возможности. Как И[ваницкий] ни наседал на старика, чтобы он выразил свои мысли и как старожил края определенно сказал «да» или «нет», — ничего не выходило. Омельянович начинал свои ответы с излюбленной им фразы: «Оно, конешно, с одной стороны, если…» и затем так запутывал свою речь, что И[ваницкий] махнул рукой и оставил его в покое.

Среди местных чиновников О[мельянович] славился тем, что не было такого затруднения, из которого он не находил бы выхода. Даже с мелочами шли к нему советоваться. Например, кому-то надо было написать письмо начальнику Главного тюремного управления^94; должность эту занимал тогда Галкин-Врасский^95, но чиновник не знал точно его фамилии, кончается ли она на «ий» или «ов», т[о] е[сть] надо ли писать «Врасскому» или «Врасскову». Обратился к Омельяновичу; последний заявил, что «оно, конэшно, и сам я не знаю точно его фамилии, написать же надо отчетливо „Враско“, а две последние буквы скорописью, неразборчиво».

Мне лично пришлось иметь следующее курьезное объяснение с О[мельяновичем]. Из Петербурга Иваницкий получил Высочайший запрос, готова ли церковь в каком-то селении Уссурийского края; был по телефону запрошен губернатор, и О[мельянович], за отъездом последнего, в тот же день ответил, что церковь построена. Когда мы проезжали через это селение, И[ваницкий] пожелал лично осмотреть церковь; оказалось, что постройка ее еще не началась. Я был срочно отправлен во Владивосток для выяснения недоразумения. Выслушав меня, О[мельянович] совершенно спокойно возразил мне: «Оно, конэшно, сведения, которые я дал, оказались неверными, но зато я ответил без задержки в тот же день».

По открытии совещания мы опасались резких столкновений с генералом Унтербергером, взгляды которого вообще на способы колонизации Приамурья, а в особенности по казачьему вопросу были резко противоположны нашим.

Этот честный русский немец был бы хорош в любой европейской губернии, ибо он, хотя по образованию военный инженер, был чрезвычайный законник. Там, где требовались смелость и широкий полет мысли, он пасовал. На наши окраины он смотрел как на запас для будущих далеких поколений для России; считал, что форсировать их колонизацию незачем; иностранного капитала боялся, как хищника, который разграбит русские богатства. Что природа не терпит пустоты, что если не мы, то наши желтые соседи протянут руку за нашими втуне лежащими богатствами — об этом он не думал. Раз незачем усиленно заселять русскими людьми Приамурье, то, ясно, незачем колебать прав старожилого крестьянского и казачьего населения на землю, хотя бы даже если бы эти права и возбуждали какие-либо юридические сомнения. Одним словом — благоразумная осторожность и умеренность во всем. Например, приезжает столичный представитель крупной фирмы с предложением эксплуатировать для добычи йода богатейшие по запасам и количеству йода водоросли нашего побережья в Татарском проливе; с ним начинается такая длительная торговля о различных мелочах производства, что можно подумать, будто бы мы не получаем йода по крайне дорогой цене из Франции, а у нас самих производство его поставлено уже чрезвычайно широко, будто бы лишний рынок сбыта продуктов не привлечет лишнего русского поселенца и т. д.

Одним словом, несомненный честный русский патриот, каковыми были многие из наших прибалтийских немцев, Унтербергер не имел в своей натуре «колонизационной изюминки». Мой знакомый встретил этого почтенного генерала в начале смуты^96 в Петербурге; он был очень опечален происходящими событиями, но главное, что его мучило, было не революция. «Это внутреннее русское дело, Россия переживет беспорядки, — говорил он, — ужас в том, что в Петербург могут теперь войти германцы». Такова была психология этого человека, характеризующая его как гражданина своего отечества^97.

Петербург, особенно придворные сферы, зная такие качества генерала Унтербергера, долго не могли понять, что он не на месте. Только в результате сенаторской ревизии Приамурского военного округа^98 и настойчивости П. А. Столыпина удалось добиться в 1911 году назначения более подходящего лица на должность приамурского генерал-губернатора с разделением в крае впервые гражданской и военной власти. Этим лицом явился бывший переселенческий чиновник Н. Л. Гондатти, о котором мне придется говорить при описании работ Амурской экспедиции^99. Покойный Столыпин лично рассказывал Г[ондатти], с каким предубеждением Государь относился к доводам его о необходимости поставить во главе генерал-губернаторства гражданского чиновника. Мера эта была принята сначала в отношении Иркутска, куда на место генерала Селиванова, честного, прямого, но не искушенного в современной администрации солдата, был назначен пользовавшийся среди населения большой популярностью «штатский» генерал-губернатор Князев^100, и только через год после этого состоялось назначение в Хабаровск Гондатти.

Благодаря такту Иваницкого, многочисленное и разнообразное по составу совещание благополучно миновало все острые подводные камни; несогласия генерал-губернатора с его партией и представителей нашего ведомства подробно, но, в общем, спокойно обсуждались, и спорные заключения заносились в журнал в двух редакциях, с тем, что окончательное решение последует в Совете министров. Только чрезвычайно неуравновешенный помощник Шликевича — М. Н. Савинский, во всякое дело вносивший много юной страстности, порою бывал почти груб в своих выражениях генерал-губернатору. Иваницкому пришлось даже однажды после заседания извиниться перед Унтербергером за горячность С[авинского]. К чести У[нтербергера] надо сказать, что он вполне терпеливо относился к задору С[авинского] и сказал И[ваницкому], что он не в претензии, так как в резкости С[авинского] видит только большую любовь к делу. Иваницкий увлекся живостью С[авинского] и, несмотря на его молодые годы, провел его, после очередной ссоры со мною, на место Шликевича, когда последний был назначен представителем нашего ведомства при генерал-губернаторе. С[авинский], по отсутствию служебной выдержки, дающейся обыкновенно с годами, недолго продержался на самостоятельном месте, хотя и был весьма энергичным работником. Во время войны он преждевременно умер под впечатлением смерти единственной дочери.

Мои выступления в совещании показали, как отвыкли мы еще с университетской скамьи связно, продуманно, без волнений говорить при большой аудитории. При первом моем докладе о хуторских работах я так запутался, что явственно слышал сердитый шепот сидевшего против меня Иваницкого: «Что за чушь он несет?» Это, конечно, не могло меня подбодрить. Впоследствии мне пришлось много поработать над собою, чтобы привыкнуть к самообладанию при публичных выступлениях, к сожалению, со времен революции, сделавшихся для меня, помимо моей воли, на много лет вес[ь]ма обычным занятием.

В Хабаровском совещании подверглись обсуждению не только вопросы о крестьянском переселении, но и об отводе промысловых сельских участков, о лесо- и рыбопромышленности, о сети дорог для общеэкономического оживления края, в частности — богатых приисковых районов и т. д., т[о] е[сть], другими словами, была уже дана снабженная местными материалами схема колонизационного, а не узко переселенческого плана^101. Составленный мною и отчасти Татищевым журнал работ совещания представил обширный труд, страниц 300 печатного текста^102. Его содержание с несомненностью предрешало уже необходимость какого-то междуведомственного органа для принятия тех или иных решений и окончательной разработки поставленных широко колонизационных задач. Индуктивный и дедуктивный методы работы, как и следовало ожидать, сошлись в конечных итогах; Иваницкий, читая журнал, уже довольным тоном говорил: «Ну, за это вам надо поставить пять с плюсом!»

Лестный отзыв по поводу произведенной нами работы был дан в Петербурге таким авторитетом, как старик А. Н. Куломзин. В то время он был членом Государственного совета^103, но интересовался всеми мелочами переселенческого дела, заходил к нам в управление, обижался, если какое-нибудь издание управления случайно забывали ему послать, вообще продолжал проявлять неизменный живой интерес к делу, несмотря на частые довольно припадки болезни. Однажды я был приглашен в кабинет начальника управления, у которого сидел Куломзин. В законодательных учреждениях тогда рассматривался законопроект об Амурской железной дороге^104; К[уломзин] пожелал для поддержания этого проекта иметь подробную цифровую справку по вопросам земледельческой колонизации Амурской области. Он мне указал, какие должны быть включены в справку данные, причем предрешал некоторые цифры и выводы. Я на последнее предложение заявил, что мне надо подумать. К[уломзин] вскинул с удивлением пенсне и посмотрел на меня строго-внимательно. Глинка во избежание каких-либо недоразумений поспешил сказать Куломзину, что я, мол, такой тип, который может писать только то, что думает и знает. К[уломзин] с еще большим удивлением осмотрел меня всего, а когда я вышел, спросил Г[линку]: «Что, этот тип новой формации?» Сильный человек, К[уломзин] не выносил противоречий и действительно импонировал своим умом. Мой ответ не повлиял отрицательно на его отношение ко мне, но произошла странная история: я все-таки написал не «то, что думал», а чего хотел К[уломзин], и даже должен был расписаться на моей справке; по отпечатании в типографии Государственного совета^105 эта справка в среде Государственной канцелярии и была известна именно под названием «Романовской». Она для тактических целей того момента была полезна, но включенные в нее данные я сам через год горячо опровергал в последующих своих печатных трудах.

Похвала Куломзина по поводу работ Хабаровского совещания была чрезвычайно ценна для нас, ибо он зря и легко похвалы свои не расточал.

В следующем, 1909 году, с уходом Шликевича в отставку по болезни, я снова отправился в Хабаровск, чтобы, как я уже упоминал, помочь новому представителю нашего ведомства В. П. Михайлову в разработке некоторых подробностей, касавшихся отвода промысловых участков, хуторов, тарифов на хлеб и рыбу, организации заграничного экспорта леса и т. п.106

Если бы не нервное мое расстройство и огорчение по поводу оставления службы Шликевичем, я уже с радостью уезжал из Петербурга. Месяц почти до отъезда я просидел на заседаниях Государственной думы; бледные по содержанию, ненужные речи оппозиции, невежественное кривляние кавказских социалистов — все это было чрезвычайно далеко от живого настоящего русского дела. Ближайшие громадные задачи упускались, а говорилось о чем-то далеком, о какой-то «маниловщине», но Манилов мечтал с добротою, а тут в каждой мелочи слышалась одна злоба. Не забыть мне, как один представитель оппозиции беседовал любезно с Глинкой, а потом, вскоре взойдя на кафедру, сразу приобрел какое-то озлобленнейшее выражение лица и с деланным враждебным отвращением начал говорить об ошибках и бездействии переселенческого ведомства. Г[линка] перед первым выступлением в Думе сильно волновался, советовался со мною о схеме его речи, я ему подробно рассказал, что бы надо было включить в речь; он охал, вздыхал, затем произнес прекрасную, обстоятельную программную речь, в которой не было ни одного почти слова из моей схемы^107. Развлекали в Думе выходки В. М. Пуришкевича; я с ним встретился в Думе впервые после оставления им недолгой службы в Земском отделе^108; когда мимо нас проходил Милюков с подвязанной щекой, П[уришкевич] радостно приветствовал его словами: «Ага, побили, наконец». М[илюков] в ответ кисло улыбнулся. Кстати, речи большинства кадетских лидеров отличались удивительной сухостью и были большей частью мертвенно скучны. Скучен был и живой Шингарев, в особенности потому, что он с одинаковым пафосом говорил по вопросу государственной важности и об относительной стоимости, например, яйца в Дании и у нас; дешевые знания и трескучие фразы утомляли порою до озлобления. Из такой обстановки приятно было вырваться.

В разгар наших работ в Хабаровске мною было получено сообщение о том, что последовало Высочайшее повеление образовать постоянное Совещание по делам Дальнего Востока под председательством П. А. Столыпина, как председателя Совета министров; управление делами совещания было возложено на Г. В. Глинку^109. Это известие дало мне большое нравственное удовлетворение, так как я знал, что принятая мера есть плод моей личной инициативы и настойчивости. Такое сознание является всегда большим стимулом к производительной усиленной работе.

К сожалению, смерть Столыпина в 1911 году^110, т[о] е[сть] через полтора приблизительно года после учреждения совещания, не дала возможности извлечь их этого учреждения всей той пользы, на которую можно было рассчитывать. Наши финансовые ведомства боялись крупных затрат, которые требовались сколько-нибудь широкими, планомерными колонизационными мероприятиями. С утратой Столыпина, если не считать энергичного, но сравнительно недостаточно влиятельного А. В. Кривошеина, заменившего князя Б. А. Васильчикова в должности главноуправляющего землеустройством^111, не оставалось у нас лица, которое могло бы с настойчивостью и влиянием покойного премьера отстаивать необходимые ассигнования. Однако многие вопросы, в том числе и знаменитый казачий, получили если не полное, то хотя бы частичное разрешение. Главнейшим же результатом деятельности Дальневосточного совещания было широко задуманное и выполненное изучение в колонизационном отношении районов строившейся Амурской железной дороги. По инициативе Столыпина с этой целью было испрошено Высочайшее повеление на командирование в Приамурье особой экспедиции^112.

Начальником экспедиции был назначен томский губернатор Н. Л. Гондатти, а управляющим делами ее и представителем ведомства землеустройства и земледелия — я^113. В состав экспедиции, помимо представителей всех ведомств, входили различные специалисты: по геологии, агрономии, ботанике, водным и шоссейным сообщениям, гидротехнике, санитарии, статистике, животноводству и проч.; кроме того, в распоряжение экспедиции была прикомандирована партия военных геодезистов и топографов. Одним словом, состав экспедиции обеспечивал выполнение возложенных на нее задач вполне научными, истинно колонизационными методами, что, во всяком случае, при всяких практических трениях и затруднениях должно было дать громадный вклад в область познания русским правительством и обществом значительнейшей части нашей дальневосточной окраины. Сознание открывающихся перед экспедицией возможностей поднимало настроение, воодушевляло ее участников, а состав их был весьма незаурядный.

Н. Л. Гондатти по окончании курса естественных наук в Московском университете был оставлен при нем, но вскоре уехал на Камчатку на должность начальника округа, где занимался этнографскими исследованиями, и с тех пор работал исключительно в Сибири, страстно к ней привязавшись^114. Он умел очень красиво, красочно, приятным тягучим московским говором рассказывать о различных своих окраинных впечатлениях; слушать можно было его часами, не утомляясь. Работать с ним было очень приятно и легко, так как он давал широкий простор личной инициативе и отличался чрезвычайным спокойствием; за всю мою служебную жизнь это был первый начальник мой, который никогда не волновался, не говорил вспыльчиво со своими подчиненными. По его словам, такие черты характера он выработал в себе постепенно, усилием воли, в молодости же был будто бы крайне раздражителен. Постоянная, ровная ласковость его со всеми при долгом знакомстве с ним возбуждала, однако, какие-то подозрения, сомнения в ее искренности. Грубость Глинки мне лично была, в конце концов, дороже, так как искренность в человеческих отношениях всегда была дороже других качеств. Мне пришлось-таки лично убедиться, что Гондатти недолюбливал меня, на словах выражая мне дружеские чувства. Другим недостатком этого человека было болезненное самолюбие; наедине ему можно было говорить все что угодно и заставить разделять ваше мнение, которое затем он выдавал как свое давнишнее убеждение; те же, кто пытался при посторонних настойчиво отстаивать свой личный взгляд, например, в совещании, нарывался часто на сопротивление Гондатти, принимавшее порою даже характер враждебного упрямства. Вполне разумные проекты одного моего приятеля-инженера, всегда говорившего властным авторитетным тоном, систематически критиковались Гондатти в наших общих совещаниях. Поняв истинную причину этих неудач, я посоветовал инженеру докладывать свои проекты Гондатти заранее наедине. С тех пор неудач не было; Г[ондатти] был горячим единомышленником моего приятеля, заявляя в совещаниях, что он «уже давно составил себе такое мнение». Эта слабость Г[ондатти], да еще любовь его абсолютно всем все обещать даже при заведомой неисполнимости данной просьбы, слегка затрудняла, конечно, нашу совместную работу, но положительные качества Г[ондатти] были настолько велики, что в главнейшей своей части работа шла успешно, без всяких трений.

Ко времени приезда Г[ондатти] в Читу — штаб и сборный пункт нашей экспедиции в первый год ее работ, я составил общий подробный план действий. Партии специалистов подлежали отправке непосредственно в район Амурской железной дороги для подробных обследований различных природных богатств этого района, с одновременной съемкой тех местностей, на которые не имелось еще карт, и разработкой плана подъездных путей. Но так как Амурская железная дорога, соединяя Забайкалье с Хабаровском магистралью около 1500 верст, должна была внести крупные изменения вообще в экономическую жизнь Приамурья, то отдельные чины экспедиции получили задание обследовать уже в общих чертах, каждый по своей специальности, и более отдаленные регионы, на которые должно было распространяться влияние дороги, включительно до богатейших рыбных промыслов устья Амура и Охотского побережья. Для глазомерной съемки некоторых, совершенно не изученных еще окраин, например, перевала из Забайкальской области в Якутскую, в наше распоряжение с разрешения генерала Селиванова была командирована партия офицеров местных стрелковых полков; эти офицеры, покрывшие впоследствии неувядаемой героической славой свои родные полки во время европейской войны^115, и в мирное время держали себя героями культурной работы. Вполне интеллигентные, добросовестные и выносливые, они с опасностью для жизни совершили трудный переход через Становой хребет, привезя нам уже к зиме, которая застала их в тайге и без провианта (пробавлялись охотой), ценные географические описания и схематические карты, заставившие наших ученых признать ошибочность некоторых мест на прежней карте указанного района. Опять хочется мне сказать: как досадно сознавать, что наше общество знало нашу офицерскую среду главным образом по рассказу Куприна «Поединок»116 и т. п., а ничего не слышало о культурной ее работе.

Наиболее ответственным делом экспедиции, кроме работ по сельскохозяйственному обследованию, было проектирование подъездных путей. Во главе этого дела стоял энергичный живой инженер П. П. Чубинский. Организованные им партии своими обследованиями обхватили все главнейшие левобережные притоки Амура, произвели изыскания некоторых шоссейных магистралей от Амура к нашим богатым приисковым районам на границе Амурской и Якутской областей и выяснили экономическое значение служебных подъездных путей к Амурской железной дороге, так называемых «времянок», которые всегда после постройки магистралей уничтожаются, здесь же в большинстве имели серьезное колонизационное значение. Можно смело утверждать, что работам партии Чубинского Приамурье было обязано тем, что экономическое влияние Амурской железнодорожной магистрали сразу же было расширено. По получении кредитов на приступ к постройке намеченных грунтовых путей Ч[убинский] прибег к героическому средству для осуществления полностью плана дорожного строительства, одобренного Амурской экспедицией. Кредиты отпускались как всегда по частям, скуповато; по смете 1911 года на первые сто-двести верст и т. д.; не было уверенности, что какие-либо события не задержат отпуск денег в следующем году, и вместо тысяч верст путей дело сведется только к постройке сотен. Поэтому, чтобы отрезать пути отступления Правительству, Ч[убинский], получая деньги на определенное число верст, не строил их, а производил предварительные работы по всей сети задуманных дорог. Когда это обнаружилось, в конце концов, Ч[убинский] едва не лишился места, но вышел победителем: к войне, к 1914 году почти весь наш план был осуществлен.

А какое значение имело дорожное строительство для экономического развития Приамурья, можно судить хотя бы по такому примеру, оставшемуся у меня в памяти: цена драги (машины для правильной добычи золота) в Америке была, в мою бытность на Дальнем Востоке, 200 000 рублей; столько же стоило доставить драгу при бездорожье края от станции р[еки] Амура до приисков. Неудивительно, что на большинстве приисков золото добывалось кустарными, портившими залежи способами. Я лично был на приисках одной английской кампании у Охотского побережья; это были прииски, считавшиеся уже отработанными, невыгодными, но англичане, привезя машины, с большой выгодой работали на них. Рядом возникло, конечно, огородное хозяйство, имевшее прочный сбыт; началась вообще культурная жизнь в дикой глуши. Никогда не забуду того впечатления, которое произвела на меня английская колония после долгого странствия в бурю и проливной дождь по тайге. За мною к пристани был выслан изящный английский кэб, представлявшийся чем-то совершенно несуразным на фоне мрачно дождливой таежной непогоды; он сломался на первой же версте пути. Я всю дорогу полувисел на сидении, обнимая кучера с длинным хлыстом за шею; вода обливала меня, как душ, от головы до пяток; деревья силою ветра ломались то там, то сям; обратный путь нам пришлось совершать с партией дровосеков, шедших впереди нас и рубивших упавшие деревья; иначе двигаться по дороге нельзя было. И вот из мрака, холода и дождя я вдруг попал в какой-то уголок Европы; хорошо освещенная, теплая, с хорошей мебелью комната, мягкое волохатое белье^117, прекрасный одеколон, великолепный ужин с закусками, ромом и винами, в желтой обложке современные романы, томный доктор в шезлонге, про которого я вскоре узнал, что в тайгу из Лондона его загнала неудачная любовь, — все это было какой-то сказкой, а главное — жизнь, работа на приисках и вокруг них, как будто бы какой-то оазис в пустыне. Иностранный капитал, техника и русские рабочие создали жизнь там, где десятки, а быть может, и сотни лет все еще было бы мертво. Колонизационный закон таков, что жизнь порождает новую жизнь: там, где появился какой-нибудь одинокий «заимщик», за ним потянется другой, тем более это относится не к отдельному человеку, а целому предприятию.

Я видел «заимки», окруженные уже поселениями; новоселы учатся у первого «заимщика»; он же их обычно презирает. Сибирский «заимщик» — это особый тип человека: сильный, здоровый, храбрый, он больше всего на свете любит самостоятельность и независимость от людей, которых ему заменяет природа. Он ищет далекого от селений места, приводит в культурное состояние участок земли, никому, ни правительству, ни отдельным людям не нужный еще, с величайшими трудами добивается пшеницы или арбузов там, где им, казалось бы, никогда не расти, и вдруг бросает с героическим трудом устроенное хозяйство, как только к его «заимке» приближаются поселения, идет дальше, как будто бы его провиденциальная роль — завоевывать природу. Это первый, добровольный переселенческий обследователь. Такие же «обследователи» изыскивают залежи золота в одиночном порядке; по их пути идут ученые-геологи.

Геологические партии нашей экспедиции обследовали различные обширные районы на золото и каменный уголь, громадные залежи которого (бурого, впрочем) были найдены у самой линии строившейся железной дороги.

Общие же вопросы по золотопромышленности, равно как вообще по торговле и промышленности, изучал представитель Министерства торговли^118 профессор-технолог А. Н. Митинский. «Купец, а не технолог», — как живо и весело отрекомендовался он мне при первой нашей встрече. По свойствам своего характера это был, действительно, типичный русский купец: умный, энергичный, жизнерадостный, наблюдательный, но с явно выраженным признаком «моему нраву не препятствуй», особенно когда он для подъема своего настроения и работоспособности предавался отдыху за бутылкой вина. Он очень быстро приобрел громадную популярность среди представителей местных промышленников, особенно в приисковых районах; к большинству из них обращался на «ты», ругал их последними словами за косность и вообще разносил их при всяком удобном случае, что заставило их признавать безусловную авторитетность профессора. Как-то в ожидании владельца одного из крупных приисков М[итинский] разделся и влез в реку, чтобы отдохнуть от жары; приехал владелец, обрадовался, что у него профессор, и пошел его разыскивать; М[итинский] вышел к нему в костюме Адама, но тот, нисколько тоже не смущаясь, представился профессору, пожал его мокрую руку и титуловал превосходительством. М[итинский] все свои выводы и наблюдения записывал немедленно, во всякой обстановке, на длинных полосах бумаги и в таком виде сдал свой отчет нам. Мне как редактору всех трудов экспедиции пришлось в буквальном смысле слова измучиться над разбором и приведением в систему этих разрозненных записей. Тем не менее отчет М[итинского] был удивительно жизненен, интересен и мог служить для правительства почти исчерпывающей базой для направления нашей торгово-промышленной политики в Приамурье. Резко, не любя стесняться в выражениях своих мыслей, раскритиковал, между прочим, М[итинский] отсталость хозяйственно-технических приемов на приисках Его Величества в Нерчинском округе^119. Управляющие ими преследовали обычно одну цель — дать доход не менее того, который давался их предшественниками, всякая затрата на улучшение дела увеличила бы этот доход в десятки раз, но, понятно, не сразу, а через несколько лет, может быть, уже при другом управляющем, а следовательно, для личных целей данного управляющего представлялась невыгодной. Государя обманывали, и не возмущаться этим нельзя было. Между тем, как я расскажу ниже, данные Митинского, подкрепленные и моими личными наблюдениями, введенные в составленный мною сводный отчет^120, явились одной из причин печального лично для меня конца моей работы на Дальнем Востоке.

Что касается собственно сельскохозяйственных работ, то, как и в других областях, они производились, с одной стороны, специальными партиями ученых-почвоведов и ботаников, изучавших новые районы, а с другой стороны, отдельными лицами, которым поручалась разработка того или иного специального общего вопроса.

Во главе почвенных изысканий стоял глубоко преданный делу многолетний сотрудник Переселенческого управления профессор Н. И. Прохоров; в его распоряжении находился целый кадр студентов и студенток. Я посетил, между прочим, самый северный пункт этих работ — Токмак на р[еке] Зее близ границы с Якутской областью; там производилось изучение явлений так называемой вечной мерзлоты и опыты с посевами путем неоднократной перепашки местных почв. Один студент был оставлен экспедицией в этом пустынном, диком месте на всю зиму для заведования опытной почвенно-метеорологической станцией. Когда я с ним прощался, мне было даже страшно за него: какая-нибудь серьезная болезнь — и юноша без помощи мог бы пропасть. Помню, как я встретил там одного заболевшего аппендицитом студента; требовалась срочная операция; он пролежал в шалаше недели две в ожидании парохода и уже условился с одним лодочником о сплаве его вниз на лодке в ближайшую больницу, т[о] е[сть] приблизительно верст за 500 от Токмака, когда случайно подошел наш пароход.

На р[еке] Зее вверх от города «Зея-Пристань» — центра золотопромышленности — правильных пароходных рейсов не было; приходилось главным образом пользоваться случайными пароходами, подвозившими продукты в приисковые районы. Я попал именно на такой пароход, лишенный всяких удобств, и потерпел крушение при довольно юмористических условиях. Содержательница одного «веселого домика», выйдя замуж, решила переменить свою малопочтенную профессию на более красивое занятие: купила небольшой весьма старый пароход, погрузила его рисом в двойной против грузоподъемности парохода норме и отправилась для продажи этого продукта в приисковые районы вверх по Зее. Чтобы не терять времени в ожидании лучшего парохода, я оказался среди немногочисленных пассажиров его с сопровождавшим меня стражником; несколько рабочих, китайцев, баб с детьми, да громадный старый таежник-золотоискатель, несомненно на душе своей имевший несколько убийств, составляли, кроме хозяев, все наше пароходное общество. Духота, грязь и вонь были очень тяжелы, но я радовался тому, что ускоряю свое прибытие в Токмак; мне предстояло еще проехать по краю несколько тысяч верст и на лошадях, и на пароходах, и на лодках; понятно, приходилось дорожить каждым днем летнего времени. Я сразу же обратил внимание на чрезвычайную загруженность парохода: вода была совсем близка к его бортам. На другой день рано утром, когда я вышел на палубу, я был изумлен тем, что вечерний скалистый пейзаж реки, которым я любовался накануне, не изменился. Я подумал, не простояли ли мы ночь на какой-нибудь пристани. Капитан объяснил мне, что мы проходили через перекат «Разбойник» и что сейчас мы подходим к другому перекату по имени «Владимир»; переход совершается так: на берег забрасывается канат, его привязывают к прибрежной сосне и наматывают затем канат медленно и осторожно на пароходную лебедку; таким примитивным способом пароход подтягивается от одного дерева к другому, делая за часов десять версту-две. Перед «Владимиром» мужчинам предложили выйти на берег; остались на пароходе бабы с детьми, таежник и я, потом только понявший, почему мой компаньон-стражник так горячо убеждал меня пройти пешком по берегу. Я стоял рядом с капитаном, молодым человеком довольно наглой наружности. Ему хотелось показать мне свой опыт и ловкость. Он самоуверенно цедил через зубы, когда канат подтягивал пароход: «Все дело сводится в этих случаях к искусству капитана; неопытный человек не проведет благополучно пароход; надо следить, чтобы пароход шел по прямой линии, так как по бокам острые подводные камни; если пароход сядет на такой камень, то ввиду канатной привязи его ставит поперек течения и тогда — конец; полетишь вверх дном». Как только он кончил это объяснение, произошло как раз то, чего, по его словам, должен и может избегнуть опытный судоходец: мы почувствовали два-три сильных толчка в дне парохода и его медленно стало разворачивать поперек реки. Бледный как стена капитан, потерявший всю свою самоуверенность, бросил руль и совершенно растерянно крикнул: «Теперь мы погибли», а потом начал вопить по направлению к матросам, стоявшим у сосны: «Руби канат, руби канат, сволочи!» На пароходе начался невообразимый плач баб и детей. Передо мною мелькнуло бледное, жалкое лицо свирепого «таежника»; у него тряслись губы и руки. Я, как всегда на воде, по давней с детства привычке к ней, был совершенно спокоен; крикнул машинисту, чтобы он загасил топку, и подошел к борту, выискивая место, куда прыгнуть, надеясь вплавь достигнуть берега; я забыл, что Зея — не родной мой Днепр, и упустил из виду, что в этом случае меня сразу же разбило бы о камни, как на всяком сильном водопаде. Через пять минут мы были у берега на пароходе, погруженном в воду до верхней палубы. Вопреки предсказаниям капитана, мы, к счастью, не перевернулись, так как канат лопнул или был разрублен, пароход от этого быстро описал дугу, понесся стремительно вниз по течению, колотясь о камни, и почему-то оказался у берега, носом снова вверх по течению. Началось вылавливание багажа, затопленного в каютах; мне удалось вытянуть мой чемодан. Затем долго вылавливали матросы мешки с погубившим нас рисом; его раскладывали тонким слоем вдоль берега. Хозяйка парохода с мужем сидела на берегу, плакала навзрыд и причитала: «Видно, Бог не хочет, чтобы мы занимались пароходным делом», предполагая, вероятно, что перегрузка по ее собственной жадности парохода была делом Божьего вмешательства в ее дела. Среди скал Зеи табор наш со складом разнообразного багажа и риса был очень поэтичен; мы напоминали каких-то контрабандистов. «Таежник» на мой вопрос, чего он так перетрусил, довольно наивно ответил мне: «Вам хорошо говорить так, вы, видно, человек привычный», а между тем человек этот в тайге, по словам знавших его лиц, не раз смотрел спокойно в глаза смерти. Так уж относительно понятие храбрости. Было очень досадно сознавать, что можешь потерять очень и очень много времени; по словам некоторых, мы могли сидеть на берегу в ожидании парохода и неделю, и две, но судьба сжалилась надо мною, и я продолжал свое путешествие на более культурном пароходе уже вечером того же дня; только проход перекатов я уже совершал пешком.

На всех станциях профессора Прохорова я наблюдал любовное, порою даже близкое к экстазу искание знания местных условий нашей учащейся молодежью; всходы, например, пшеницы там, где она еще не культивировалась, приветствовались с таким восторгом, как появление на море долгожданной земли^121.

Из работ по сельскому хозяйству отдельных членов экспедиции я должен особо отметить, не останавливаясь на подробностях, следующие. С. П. Шликевич, принявший охотно участие в экспедиции уже будучи в отставке, дал на основании собранных им лично и другими сотрудниками историко-экономических данных очень интересную, тонко продуманную монографию о земледелии в Приамурье в его настоящем состоянии и в отношении видов на будущее. Эта монография должна была бы служить исходной базой в нашей земледельческой политике на Дальнем Востоке^122. Она обосновала разрозненные взгляды на невозможность прочного закрепления за Россией Приамурского края при посредстве чисто крестьянской колонизации, без одновременного торгово-промышленного развития края и без создания из Приамурья особой колонии, так сказать, «Желтороссии», которая рядом государственно-экономических выгод была бы прочно спаяна с Россией.

Наличность этой, основанной на данных опыта и проверенных цифрах, работы должна бы исключить на будущее время возможность повторения таких фантастических проектов наших некоторых кустарных колонизаторов, как Генеральный штаб Военного министерства^123, который предлагал как-то, кажется, в 1907 г[оду], запретить переселение в Сибирь, разрешая его только в Приамурье, дабы ускоренным темпом уплотнить здесь русское население. Что-то в этом роде писал и бывший петербургский градоначальник Клейгельс, записка которого по переселенческому делу, поданная им прямо Государю, пройдя различные высшие инстанции, была передана на мое заключение как начальника Дальневосточного отделения^124; я испросил через Г. В. Глинку разрешение министра принять это безграмотное произведение к архивному делу, дабы не терять непроизводительно время на его критику^125. Теперь добытые знания и опыт могут быть снова надолго потеряны, возможность появления фантастических предположений о колонизации наших окраин не исключается, и труд С. П. Шликевича надо рекомендовать в первую голову всякому, кто хочет подойти к нашей Дальневосточной проблеме.

Кроме этой основной работы Шликевич собрал и систематизировал материалы о нашем пушном промысле и торговом^126.

Другую фундаментальную и первостепенного научно-практического значения работу по земледелию представил труд переселенческого агронома Крюкова^127. Сведения о годных для землепашества районах Забайкальской, Амурской и Приамурской областей, их географическое и естественно-историческое описание были разбросаны в многочисленных, большей частью не печатных отчетах различных «производителей работ» переселенческого ведомства и других специалистов. Систематизировать, обработать весь имеющийся материал, дополнив его новыми данными, полученными партиями экспедиции, и было поручено Крюкову. Его труд, около 500 печатных страниц, надо рассматривать как настольную книгу по земледельческой колонизации Приамурья. Пригодный для землепашества запас земель в названных трех областях был исчислен, на основании точных данных, в несколько миллионов десятин (кажется, до трех) и то при условии производства, конечно, некоторых мелиораций, преимущественно гидротехнических, но ни в каком случае не в несколько десятков миллионов, как хотелось бы некоторым мечтателям, думавшим, что употреблением русского крестьянского населения разрешается сложный вопрос о борьбе нашей с желтой опасностью; поэтому уплотнению ставился предел естественными условиями края: 200 000 душ м[ужского] п[ола] русского крестьянства на громадной территории нашего громадного Д[альнего] Востока (считая по 15 дес[ятин] на душу) не могли быть оплотом против миллионов китайских переселенцев, которых могла принять Маньчжурия. Снова становилось ясно, а для нас просто подтверждалось, что для удержания Приамурья требуется ряд смелых широких колонизационных мер, а не одна земледельческая его колонизация, т[о] е[сть] нужна правильная работа всех, а не одного Переселенческого управления. Что было нужно самое главное в этом отношении — об этом ниже. Интересно только отметить, что разнообразные труды Амурской экспедиции языком опыта и цифр различных авторов неизбежно приводили к одному заключению, к одинаковым выводам.

Параллельно с изучением новых районов в экспедиции шло подробное изучение существующих переселенческих и старожилых поселений.

Амурская и Приамурская области были в этом отношении впервые обследованы подробно по весьма широкой программе особой статистической партией. Во главе партии стоял известный русский статистик С. П. Швецов, социалист по его партийной принадлежности. Партийность, когда приходится работать над живым делом научными методами, никогда не отразится отрицательно, по моему глубокому убеждению и опыту, на результатах работы. В нашей Думе и в прессе партийность вырождалась в политиканство, в антигосударственные и антиобщественные тактические приемы, в действительно же рабочей среде, надлежащим образом руководимой, партийность побеждается интересом и целями работы. Я вспоминаю, как такой глубокий консерватор, каким был б[ывший] иркутский генерал-губернатор Селиванов, герой Перемышля^128 и единственный, кажется, генерал, отказавшийся присягнуть Временному правительству в 1917 году^129, отстоял нашего энергичного руководителя переселенческим делом в Забайкальской области Д. М. Головачева. Департамент полиции требовал его удаления с государственной службы; после долгих безуспешных препирательств Г. В. Глинки, дорожившего работой Головачева, его спас Селиванов, заявивший, что он берет на свою личную ответственность наблюдение за Головачевым. Старорежимная бюрократия умела извлекать деловые выгоды из опыта и знаний всех, кто хотел и умел работать, как Петр Великий по недостатку интеллигентных сил пользовался в Сибири услугами сосланных туда преступников, требуя от них административной работы на пользу края. Старое правительство никогда не могло бы дойти до такого безумия, как наши временные правители, гнавшие массами опытных судей, даже офицеров при заведомом их недостатке и отсутствии равноценных заместителей^130. Отдельные случаи ухода из России некоторых ученых по причинам политическим обращали на себя внимание прессы, о них кричали, как о признаке мракобесия, но отдельный случай не есть правило, это не равносильно тому разгрому, который производится в России с 1917 года.

Я высказал это, чтобы оправдать перед сомневающимися совершенно сознательное приглашение нами, т[о] е[сть] Гондатти и мною, заведомого социалиста Швецова в состав экспедиции. По возвращении в Петербург он был арестован, впрочем, кажется, ненадолго, но ценнейшие научно-статистические обследования, произведенные его партией в Приамурье, в значении и в качестве их от этого нисколько не пострадали. Все пять (кажется) больших печатных томов этого обследования всеми своими цифрами и выводами подтверждали блестящее прочное положение крестьянского сельского хозяйства на Д[альнем] Востоке и опровергали излюбленные нашей левой прессой ламентации по поводу жалкой судьбы переселенца^131.

Отдельно велось в экспедиции обследование животноводства. Работало два специалиста, Лемперт и Чукаев. Они дали ценные указания на пути и способы улучшения скота и лошадей в Приамурье^132.

Наконец, надо еще сказать, что экспедицией собран был большой материал о ходе китайской колонизации в соседней с нами Маньчжурии и по вопросу о распространении на Приамурье земского самоуправления.

По первому вопросу работал представитель иностранных дел В. В. Граве, приятный, корректный, как все наши дипломаты, молодой человек, с которым быстро установились хорошие, почти дружеские отношения, но, вопреки качествам многих наших дипломатов, относившийся с большой серьезностью к порученному ему делу. Он объехал верхом многие китайские поселения в Маньчжурии и дал интересный обзор мер китайского правительства по заселению пустующих земель^133. Должен попутно сказать, что земледельческий класс Китая, так мало известный русским людям, производил на меня всегда, при посещении китайских деревень, по его работоспособности, кротости и нравственным устоям самое хорошее впечатление. Европа много приобретет когда-то, может быть — и в недалеком будущем, от сближения с настоящим китайским населением, а не его, конечно, отбросами, которые теперь служат большевикам^134. Как высоко ценится нравственная личность в Китае сама по себе, независимо от ее скромного общественного положения, я сужу уже по надписи на одном памятнике, перевод которой я получил, кажется, от В. В. Граве. Памятник был поставлен по повелению императора в честь женщины, которая, отказавшись от личного счастья — от замужества, всю свою жизнь посвятила воспитанию многочисленных своих малолетних братьев и сестер, поставила их на ноги, вывела в люди. Надпись эта содержала подробное трогательное описание жизни женщины, исполнившей свой долг самопожертвования.

Вопрос введения в Приамурье земства натыкался всегда в своем разрешении на то нелепое заблуждение, которое, как и масса других ошибочных выводов о русской жизни вообще, покоилось на пристрастии наших ученых, публицистов, а за ними и правителей к так называемым средним цифрам. Делят различные цифровые данные на всю площадь России и приходят в ужас, как относительно мало развита у нас сеть железных дорог по сравнению с Европой, даже каким-нибудь балканским государством и т. п.; как будто бы живая часть России и ее необъятные тундры и леса — одно и то же. То же, чисто механическое деление численности населения и его подоходной платежеспособности на громадные пространства Дальневосточных областей приводило к сомнениям, как же справится земство с такими пространствами, какими материальными средствами и личным составом обслужить ему, например, 37 миллионов десятин земли Амурской области. А между тем заселенная землепашцами часть этой области, два-три громадных уезда, по плотности населения, так же, как и значительная часть Уссурийского края, не уступали такой старо-земской крестьянской губернии, как Вятская.

Член экспедиции В. А. Закревский объехал почти все волостные правления Приамурья и на местах собрал и систематизировал все подготовительные для введения земства данные о сельских сборах и повинностях. Его материалы, снабженные решительными доводами в пользу земского самоуправления в Приамурье, составили большой печатный том в несколько сот страниц^135.

Очень характерны для нашего старого времени условия, в которых кончал в Петербурге обработку своих материалов этот чиновник, далекий мне по некоторым личным свойствам, но глубокоуважаемый по честному исполнению им своего долга. Мы жили с ним во время печатания трудов экспедиции в одной гостинице, так как столичную квартиру свою я вследствие продолжительности командировки оставил. Перед обедом или вечером Закревский заходил в мой номер рассказать, как подвигается его работа. Иногда я звал его пообедать или поужинать вместе, но он отказывался, говоря, что зван к знакомым. Я обратил внимание, что с каждым днем З[акревский] становится худее и бледнее. На мои расспросы о здоровии он отвечал, что устает от работы. В конце концов выяснилось, что попросту З[акревский] голодал. Секретарь экспедиции Ф. В. Болтунов узнал случайно, что З[акревский] обедал очень редко и ел, обычно — один раз в день, горшочек простокваши за 10 копеек. Содержание по экспедиции, дополнительное к основному, было прекращено для З[акревского] с первого, кажется, мая, работа же его затянулась еще на несколько месяцев, на жалование его, как непременного члена губернского присутствия^136, проживала в Сибири его семья, и ему в Петербурге можно было существовать только при крайней экономии. Бросить работу, не закончив или скомкав ее, не проследив самому за корректурами, З[акревский] не хотел и предпочел жить впроголодь. Я испросил ему из запасных средств пособие, но знаю, что не будь этого — он все равно довел бы свою работу до конца.

Все полезные работы экспедиции, как я упоминал выше, сопровождались в новых районах производством военно-топографических работ. Неудачный выбор руководителя ими не повлиял на ход работ, так как почти все офицеры-топографы во главе со старшим из них, милейшим полковником Ладновым, в высшей степени добросовестно и с интересом относились к работе^137; помимо новой съемки, топографической партией был дан систематизированный список всех имеющихся в крае астрономических пунктов. Один штаб-офицер, фамилии которого я, к сожалению, не помню, погиб от выстрела какого-то хулигана в самом начале полевых работ.

О работе моей с офицерами военно-топографического корпуса я всегда вспоминаю с чувством живой благодарности и искренней теплоты.

Перехожу в заключение к моей личной работе. Я уже говорил, что я был назначен управляющим делами экспедиции, т[о] е[сть] на мне лежала, прежде всего, чисто канцелярская работа: разассигнование средств, распределение личного состава, проверка денежной отчетности, затем общее редактирование большинства печатных трудов экспедиции и составление единого сводного отчета с общими выводами и колонизационным планом. Вся моя канцелярия состояла из одного секретаря — Ф. В. Болтунова, чрезвычайно старательного, необразованного, но от природы очень неглупого, способного чиновника, требовавшего, однако, бдительного над ним надзора во избежание вольных и невольных с его стороны ошибок; для переписки имелась одна, порою две машинистки; для отправки почты — пьяница сторож-сибиряк, который очень обижался, когда я его упрекал за нетрезвый вид, и категорически заявлял мне, что он уже потому не может пить, что ему давно это запрещено докторами. Вот и все-все наши канцелярские силы. Ясно, что работы было по горло. Гондатти очень внимательно относился к делу; ежедневно посещал канцелярию (зимой, когда все мы вернулись с полевых работ), лично проверял денежные книги и т. п. Какую канцелярию при масштабе работ экспедиции развело бы новое правительство России — можно себе легко вообразить!

Всякие формальности, особенно контрольные, были доведены мною до минимума, что легко было сделать при таком далеком от формализма начальнике, как Гондатти. Ревизуя денежную отчетность, я руководствовался степенью возможного доверия к данному лицу. Например, когда Болтунов обратил мое внимание на подозрительность больших расходов одного землемера, представлявшего внешне блестящую отчетность, так любимую нашим Государственным контролем, я, несмотря на то, что стоимость купленной и проданной им партии лошадей подтверждалась даже нотариально засвидетельствованными документами, попросил Б[олтунова] переговорить сначала частным образом с землемером, предложив ему сократить все расходные документы в два раза, а при отказе исполнить это — пригласить ко мне. Предложение мое было исполнено беспрекословно, и нотариальные документы исчезли, а были даны обыкновенные расписки, соответствующие ценам других однородных агентов экспедиции. Отсутствие формализма дало возможность секретарю экспедиции составить обстоятельный финансовый отчет, в котором точно была исчислена стоимость единицы каждой отдельной нашей операции. Отчетность наша и финансовый отчет Болтунова не вызвали никаких замечаний со стороны Государственного контроля.

Так как кроме обязанностей управляющего делами я одновременно являлся в экспедиции и представителем Главного управления землеустройства, то я объезжал работы различных наших полевых партий, а кроме того, по соглашению с Гондатти, выполнил два чрезвычайно интересных поручения: 1) обследование нужд района г. Николаевска в устье Амура, как конечного пункта влияния Амурской железной дороги, от последней станции которой — г. Хабаровска было всего около 800 верст водного пути до выхода Амура в Татарский пролив, а отсюда в Тихий океан, и 2) окончательное установление пунктов на линии железнодорожной магистрали, где можно было рассчитывать [на] прочное устройство торгово-промысловых городского типа поселков.

Обе эти работы в колонизационном и бытовом отношении настолько интересны, что я остановлюсь на них несколько подробнее.

Вопрос о том, имеет ли выход река Амур в открытое море или нет, являлся краеугольным в деле решения Императора Николая I закрепить русский флаг на этой окраине. Ряд ученых экспедиций давал отрицательный ответ на вопрос об устье Амура. Последняя, особо авторитетная в ученом отношении, академически-немецкая экспедиция категорически заявила, что Сахалин — полуостров, что Амуру нет выхода в океан. Николай I на докладе экспедиции положил простую, но высоко проникновенную резолюцию: «Не верю»138. Чутьем каким-то Император угадывал то простое, чего не могли понять ученые. Их ошибка объяснялась просто: Амур, т[о] е[сть] его фарватер, так извилист, узок и сравнительно мелок в устье, что только после тщательного изучения удалось составить его так, чтобы суда не застревали на мели; лиман Амура — это какое-то громадное мелкое озеро; первое впечатление — продолжение материка до Сахалина. Проявился великий фанатик Амурской идеи — капитан Невельской; он всю свою жизнь отдал поискам выхода из Амура и присоединению Приамурья к России, стремление к чему длилось сотни лет в лице наших казаков, продолжателей дела Ермака, во главе с[о] знаменитым Ерофеем Павловичем Хабаровым. Правительство Николая I не сочувствовало планам Невельского; его поддерживал только Царь, который писал ему: «Действуй смело, я стараюсь защитить тебя перед министрами». Невельской доказал, что обладание устьем Амура дает выход России в Тихий океан, т[о] е[сть] на ту мировую арену, где страдающая от тесноты Европа будет решать судьбы своих великих держав; великодержавная миссия России требовала, безусловно, обладания нашего Приамурьем. Невельской самовольно, если не считать нравственной поддержки его Николаем I, водрузил русский флаг в устье Амура и основал город Николаевск^139. За это ему поставлен памятник во Владивостоке^140, но при жизни он подвергся служебным преследованиям, от которых его не мог оградить даже Самодержец. Правительство, не имея чутья на будущее, считало, что Николай I вовлекся на путь авантюр, могущих вызвать политические осложнения. В делах Д[альнего] Востока наше правительство, к сожалению, систематически отличалось глубоким невежеством, значение которого смягчалось инициативой и энергией только отдельных лиц; во главе их стоит Император Николай I и исполнители его заветного желания: капитан Невельской, защитник и проводник мысли о государственном значении для нас Приамурской окраины, а затем граф Муравьев-Амурский, первый устроитель и колонизатор Приамурья, и граф Н. П. Игнатьев, дипломатический мирный завоеватель Уссурийского края^141.

Итак, весь смысл, все оправдание наших усилий занять устье Амура заключалось в глазах Николая I в том, что эта река могла нам дать выход в океан.

Что же пришлось нам увидеть на месте? Какое претворение идей Царя?

Обмелевший приморский фарватер Амура, затруднявший вход в его устье мало-мальски крупным судам, которые при дальнейшей глубине реки могли бы без перегрузки доходить до самого Хабаровска, т[о] е[сть] на 800 верст вглубь материка. Редчайшее качество речного пути! Изыскания на производство работ по углублению Амурского бара^142 были произведены инженером Чубинским и др., но денег на их осуществление не находилось^143. Мало того, военное ведомство в этом богатейшем промышленном районе, где завязывалось наше экономическое состязание с японцами, решило создать по чисто теоретическим соображениям крепость^144. Начались различные стеснения, обычные для укрепляемого района. Суда могли проходить через него только в определенное время дня, некоторые участки запрещалось отводить под поселения, опротестовывались предположения переселенческого ведомства о проведении той или иной грунтовой дороги от крестьянских промысловых участков к городу, да и вообще вглубь материка. Одним словом, военное ведомство придерживалось такой линии поведения, что казалось, будто бы мы заняли Амур с[о] специальными целями решать различные стратегические задачи, а не для политическо-экономической эксплуатации всех тех выгод, которые давало нам обладание рекой. Колонизаторы говорили о необходимости улучшить, развить сообщение Приамурья с океаном, а Генеральный штаб, поглощенный решением безжизненных теоретических задач в ожидании какого-то неведомого врага, изыскивал способы, как бы получше заградить вход в Приамурье со стороны моря. Помню, что Гондатти, будучи уже генерал-губернатором, остро спорил с приехавшим на Д[альний] Восток военным министром Сухомлиновым по этому вопросу^145. Спор закончился фразой Г[ондатти], сказанной министру, уже сидевшему в вагоне отходящего поезда: «Ваше Высокопревосходительство имеете передо мною только одно преимущество: то, что Вы первым будете говорить с Государем Императором». И действительно, в конце концов, колонизационно-государственная точка зрения победила: нелепый и вредный проект военного укрепления устья Амура был оставлен^146.

Однако во время изучения мною положения и нужд Николаевского района спорный вопрос стоял во всей его остроте.

Плохо обстояло дело и с другими отраслями нашей колонизационной политики на этой окраине.

Развитие русской рыбопромышленности, сделавшей к тому времени уже громадные успехи, не соответствовало мощности наших промыслов. Я не могу останавливаться на их подробном описании; скажу только, что не бывшему на этих промыслах трудно себе даже вообразить всю их громадность: ход кеты представляет из себя потрясающую картину. Один местный старожил в своем обращении к экспедиции метко напомнил нам, что из-за промыслов меньшей емкости происходили не раз мировые войны. Ведомство землеустройства имело удовлетворительный надзор за правильностью производства промысла; заблаговременно поставило на научную почву изучение жизни кеты, устроило завод искусственного ее разведения для пополнения запасов, так как другим государствам были уже известны случаи внезапного истощения даже богатых запасов без правильных мер предосторожности и т. д. Наши рыбопромышленники проявляли большую инициативу и энергию; способы лова совершенствовались, начали появляться рефрижераторы — для хранения запасов рыбы в замороженном виде, начиналось консервное дело. Во всяком случае, приемы работы русских предпринимателей и японцев, получивших после войны право на участие в эксплуатации наших промыслов^147, отличались как небо от земли; грязный, небрежный, с пользованием низшим сортом соли засол кеты японцами не давал им возможность даже мечтать о заграничном экспорте. Русская же кета пробила себе путь в Европу, в особенности на рынки Лондона. Но культурной работы одного нашего ведомства и энергии промышленников было недостаточно. Требовалось, чтобы и в прочих частях управления дело было согласовано с реальными насущными его нуждами. Между тем другие ведомства или бездействовали, или вредили. Промышленности нашей нужен был кредит; а в Николаевске ведомство финансов упорно не желало открыть отделение Государственного банка хотя бы на время промысловых работ; русские промышленники находились в зависимости главным образом от японского кредита, что упрочивало влияние у нас Японии. Железнодорожные тарифы на экспорт рыбы были таковы, что делали невыгодным вывоз ее в Европейскую Россию; не хватало хорошей соли; административный центр района — г. Николаевск, в который стекались на время промыслов массы пришлых рабочих, где находились конторы предприятий, в административно-судебном отношении был совершенно не устроен: на северной половине Сахалина имелся ненужный там губернатор, в Николаевске же малочисленная полиция не справлялась даже с мелким текущим своим делом; в пустынной Камчатке учреждался преждевременно окружной суд, а в Николаевске не было даже отдельного товарища прокурора; в случае надобности он вызывался из Владивостока — о коло недели пути, и т. д., и т. д. Колонизационного плана не было, была разрозненная деятельность ведомств, ибо побережье рассматривалось не как колония величайшей ценности и значения, а как обыкновенный захолустный уезд.

Все, что я видел, наблюдал, объезжая Амурский лиман и Охотское побережье, я запечатлел в своем специальном отчете «О нуждах Николаевского района Приморской области», составившем особый печатный труд экспедиции^148.

Между прочим, в моем отчете мне пришлось коснуться еврейского вопроса — это и послужило главным основанием недовольства мною.

Я знаю, какие острые споры возбуждает всегда этот вопрос, как трудно говорить о нем, в особенности теперь, когда русское общество справедливо раздражено современным еврейским засилием в России^149. И тем не менее я не имею ни причин, ни нравственного права отказываться от того, что писал в 1911 году.

Колониальная наша политика, как везде и всюду, для ее успеха не может строиться на узконациональных началах; она должна, по моему глубокому убеждению, идти путями американскими. Всякий полезный работник, будь это эллин или иудей, должен быть использован колонией, в особенности же такой, как наше Приамурье, где, с одной стороны, быстрое массовое заселение края недостижимо ввиду наличности ближайших к метрополии богатых запасов земли в Западной Сибири и т. п., а с другой стороны, наши соседи Китай и Япония, находясь географически в более благоприятном положении по сравнению с нами, легче могут укреплять свое политическое и экономическое влияние в пустующих районах. Отсюда была ясна для меня необходимость закрепления русского влияния на Дальнем Востоке по признакам подданства, хотя бы даже поселением тех же желтых, например, корейцев, не говоря уже, конечно, о евреях, и при помощи иностранных капиталов безвредных нам держав, в первую очередь, конечно, американских. Это мой колонизационный «символ веры», от которого я никогда не отступал и не отступлю.

Между тем общеуездная, а не колонизационная политика нашего ведомства внутренних дел сделала то, что как раз в бытность мою в Николаевске-на-Амуре здесь был получен общий циркуляр о переселении евреев к местам их приписки. Министерство колонии, без сомнения, такого циркуляра никогда не издало бы, так как оно знало бы, что видел я на месте, а именно, что главную массу рыбопромышленников Охотского побережья составляли евреи — преимущественно совершенно обрусевшие и не знающие даже жаргона, потомки ссыльнопоселенцев; что с ними, с их работой связывались интересы десятков тысяч русских рабочих, что их места неизбежно должны были занять иностранцы-японцы; что местом приписки их являлись почти для всех другие города той же дальневосточной окраины, почему, например, на место еврея, проживающего в Николаевске, прибыл бы еврей из Благовещенска и наоборот, но с тою только разницей, что вновь прибывший и уехавший были бы оторваны от привычной, полезной для нашей окраины работы. Я резко по телеграфу опротестовал полученный циркуляр перед генерал-губернатором, который на свою ответственность приостановил его действие^150.

Все изложенное побудило меня высказаться в своем отчете за предоставление евреям г. Николаевска равноправия в местном городском управлении, а некоторым органам печати дало повод подозревать меня в подкупности.

Другая работа по устройству городских поселков на линии Амурской железной дороги дала мне большое нравственное удовлетворение, так как результаты моего участия в ней я имел счастье видеть собственными глазами, что удается в жизни редко. Впрочем, должен сказать, что многие из предположений по Николаевскому району были также осуществлены по настояниям Дальневосточного совещания: отброшены стратегические упражнения военного ведомства^151, даны средства на углубление Амурского бара, упразднено Сахалинское губернаторство и учреждено Николаевское^152, пересмотрены железнодорожные тарифы на экспорт дальневосточной рыбы.

В первое же лето работ экспедиции на линию Амурской железной дороги был командирован энергичный переселенческий чиновник Приморской области А. К. Григорьев с партией землемеров, которому было поручено описать и произвести съемку всех поселений и удобных для них мест при будущих крупных станциях дороги: при депо, пересечении железнодорожной магистралью больших рек, приисковых шоссе и т. п.

Затем, руководствуясь сделанным описанием поселков, я совершил их объезд с целью зафиксировать те из них, которые обещали прочное развитие, и выработать отвечающие местным условиям правила отвода поселянам усадебных участков.

Поездка моя сопровождалась многими интересными приключениями, встречами, впечатлениями.

Ехать приходилось по отвратительным проселочным дорогам или по служебной времянке, наскоро устроенной, с глинистым грунтом, с гатями через обширные болота.

Весь путь находился как бы на военном положении: постройка большой дороги привлекала не только местных, но даже иностранных разбойников-грабителей, например, из Кавказа и из Турции. Грабежи и убийства были постоянным явлением. В одном поселке я обратил внимание на массу столовых; что ни изба, то вывеска — «столовая», «отпускаются обеды» и т. п. Столовых было, вероятно, столько же, сколько и семей, проживавших у станции; везде восточные физиономии. Ясно было, что содержание столовой это только ярлык для легального права проживания. По сношении с губернатором был произведен арест всех рестораторов, и я в их компании ехал до Читы, откуда они последовали к себе на юг, на далекую родину. Ночевать часто приходилось под открытым небом в повозке, но ямщики в таких случаях отъезжали очень далеко от магистрали в сторону.

Первый поселок был как раз в том диком месте, где за два года перед этим я с Иваницким видел подготовительные к постройке дороги работы. Он был назван по имени железнодорожной станции «Ерофей Павлович» в честь Хабарова, фамилию которого носит конечный пункт Амурской железной дороги — г. Хабаровск.

Странное ощущение, понятное только людям, увлеченным колонизационной работой, владело мною, когда я обедал в этом поселке в ресторане под звуки небольшого оркестра и биллиардных шаров в соседней комнате. Матери, вероятно, испытывают подобное чувство, следя за подрастанием своих детей.

Всего прочных торгово-промысловых поселков по линии Амурской дороги возникло до 30; благодаря заблаговременным межевым работам экспедиции удалось предупредить их обычно хаотическое, беспорядочное заселение.

Наиболее интересный пункт представила из себя упоминавшаяся мною знаменитая «Суражевка» с одной душой обоего пола. Пересечение здесь железнодорожной магистралью мощной реки Зеи, впадавшей в Амур у г. Благовещенска, то обстоятельство, что именно от Благовещенска Амур полноводен, экономическое тяготение к этому пункту приисковых районов — все это указывало на возможность создания здесь крупного городского центра. Поэтому Гондатти и я посетили Суражевку в самом начале полевых работ. Шел дождь, мы с трудом по липкой глине обходили неудачный переселенческий участок, и живо помню, как Г[ондатти], уйдя вперед, начал звать меня: «Идите скорее сюда, какой дивный вид на Зею; этот лесок обязательно надо сохранить для городского парка». Я охотно поспешил к Г[ондатти], но так увяз в глине, что кучерам пришлось меня вытаскивать. Распланировку будущего города решено было произвести согласно позднейшим научным данным: улицы шли от торгового центра города радиусами; были сохранены, конечно, все насаждения, необходимые для будущих скверов. Переселенцы-суражевцы, приехавшие сюда по совету своего земляка-пионера, получили усадьбы, но полевые земли им были отведены наново, в другом месте.

Через год я снова был в Суражевке; на месте пустыни и грязи я увидел уже магазины, парикмахерские, кинематографы. Пьяные суражевцы сдавали свои усадьбы по баснословно высоким ценам в аренду; они стали жертвой неожиданного для них благополучия, но нарождалась вместо землепашества новая городская торгово-промышленная жизнь.

К следующей зиме был одобрен составленный мною проект льготной продажи усадебных участков на Суражевском переселенческом участке, и через год здесь был уже довольно оживленный уездный город, получивший, с Высочайшего соизволения, в честь Наследника Цесаревича название «Алексеевск», а во время смуты, отнявшей у российских граждан все свободы, переименованный в «Свободск»153.

Описание всех железнодорожных поселков вошло в общий сводный отчет экспедиции и в составленные А. К. Григорьевым и дополнительно мною специальные очерки, причем очерк Григорьева появился в печати, а мой остался в рукописи^154.

Все печатные труды Амурской экспедиции составили свыше двадцати пяти больших томов, не считая различных карт и чертежей, на издание которых не хватило средств. Ценный картографический материал хранился (цел ли теперь?) в Музее Управления водных путей Амурского бассейна. Гондатти, получив назначение на должность генерал-губернатора, срочно уехал из Петербурга, не успев даже прочесть общий сводный отчет; подпись его на нем я получил по телеграфу. Мне же пришлось представить все печатные труды экспедиции председателю Совета министров и доложить ему подробно о результатах и выводах наших работ. Это был единственный случай, когда я долго разговаривал с покойным П. А. Столыпиным, оставившим во мне большое впечатление. Принят я был около пяти часов вечера. Я боялся, что утомленный очень большим в тот день приемом самых разнообразных провинциальных деятелей Столыпин отнесется недостаточно внимательно к моему специальному докладу. Я был поражен бодрым видом С[толыпина], хотя он за весь день, по словам дежурившего чиновника, ни одной минуты не отдыхал и стоя раз только перекусил. С[толыпин] внимательно прочел подробное оглавление всех трудов Амурской экспедиции. Читая, он задавал ряд вопросов, требовал подробных объяснений. Особенно заинтересовался работой агронома Крюкова о земельных запасах Приамурья, и вообще сразу было видно, что главные колонизационные надежды он возлагал на наше крестьянство. Он правильно учитывал значение крестьянского переселения как единственного способа массового заселения русскими людьми пустующих окраин. Но как я уже говорил выше, такой взгляд был односторонен, неосуществим по естественно-экономическим причинам, т[о] е[сть] неосуществим в тех, конечно, размерах, которые давали бы нам уверенность в прочном удержании Приамурья под нашим влиянием. Угадывая по вопросам С[толыпина] его заблуждение в оценке этого дела, которое так широко было тогда распространено в наших правительственных кругах, я искал случая, чтобы высказать свои соображения. Повод к этому подал сам С[толыпин], в свою очередь, видимо, догадавшийся, что моя точка зрения — иная. «Ну, вот Вы близко ознакомились с нуждами нашего Дальнего Востока, скажите же мне, что, по Вашему мнению, самое главное для того, чтобы нам сохранить этот край за Россией». Я ответил: «Самое главное — это правильная внешняя политика». С[толыпину] мой ответ был не по душе; он живо, с легкой даже резкостью возразил мне: «Я совершенно с вами не согласен, прежде всего, надо уплотнять в Приамурье русское население, и этого можно достигнуть только переселением землепашцев — это самое главное». Я, задетый за больное место, встретив возражения против того, что составляло мое глубоко продуманное убеждение, понимая, какое практическое значение имело бы перевести главу правительства на правильный широкий колонизационный путь, начал горячо возражать, доказывать, что земледельческое переселение — это только одно из звеньев общего колонизационного плана, важнейшее, но не самое главное, ибо пока мы поселим в Приамурье каких-нибудь двести тысяч крестьян, могут произойти такие мировые события, при которых без политического союза с нашими желтыми соседями и тесной экономической связи с Америкой мы не справимся с нашей исторической миссией на Д[альнем] Востоке. Столыпин задумался и потом уже приветливо сказал буквально следующее: «Я получаю отпуск на два месяца^155; я даю вам слово, что все это свободное время мною будет отдано изучению трудов Амурской экспедиции, и тогда, я надеюсь, у меня будет окончательное представление об этом важном государственном деле».

Я слышал от лиц, близко знавших покойного нашего премьера, от массы лиц, говоривших с ним о различных местных делах, что он чрезвычайно добросовестно изучал всякое дело и никогда не действовал по-дилетантски, как, например, его заместитель по должности министра внутренних дел Маклаков^156; он решительно не мог бы, подобно последнему, не знать, что нет железнодорожного пути от Камчатки до Петербурга. Я был уверен, что Столыпин свое слово сдержит — это был человек, которому нельзя было не верить, даже при мимолетном знакомстве с ним. В каждом слове С[толыпина] выражалась искренность, нравственная порядочность и воля; такое впечатление он производил на всех; мои и других моих сослуживцев наблюдения заставляли нас, однако, признавать, что по силе и, главное, гибкости ума он, быть может, уступал некоторым нашим крупным деятелям, например, Витте, но отсюда еще весьма и весьма далеко до такой характеристики С[толыпина], которую ему дал Витте в своих мемуарах, характеристике, унизившей зря автора мемуаров, а не того, кого он хотел унизить из явного чувства какой-то мелкой ревнивой зависти^157. Тем не менее, заговорив об этих мемуарах, я не могу удержаться от совета всем, кто заинтересовался бы Дальневосточным вопросом, прочесть посвященные ему глубоко государственные соображения Витте^158.

Я ушел от Столыпина, окрыленный надеждами на успех наших начинаний на Д[альнем] Востоке. Эти надежды мне были тем более дороги, что в нашем ведомстве и в Канцелярии Дальневосточного совещания я встретил не то отношение к нашей работе, на которое мог рассчитывать. Г. В. Глинка был завален текущими переселенческими делами, его внимание не могло быть сосредоточено специально на делах Д[альнего] Востока; кроме того, думаю, большое значение в его отношении к трудам экспедиции имели указанные мною выше особенности его как фанатичного «мужикофила». Эти труды были для него слишком, так сказать, учены. Помню, как он возмущался нашими обследованиями животноводства. Чукаев привез в Петербург скотский навоз из различных регионов Приамурья для анализа в лаборатории и определения таким образом качества местных кормов. Г[линка] почти кричал на меня: «Что вы делаете, как вы допускаете это безобразие; ведь все это стоит денег, ведь поймите же вы, что денежки все крестьянские, мужицкие и вдруг их тратят на баранье г-о». Такие сцены происходили и по поводу некоторых других наших изысканий. Печатные труды было поручено читать некоторым сотрудникам Г[линки]. Резкие отзывы о неправильной постановке дела на приисках Государя Императора и т. п., в особенности мои соображения по еврейскому вопросу — все это не было понято как следует.

Что касается Дальневосточного совещания, то оно не было Министерством колоний, специальным ведомством; в состав его входили чиновники, занятые другими текущими сложными вопросами, они могли уделять колонизационной работе только часть, притом небольшую, своего служебного времени. В частности, для представителей финансовых ведомств широкие предположения Амурской экспедиции были мало приятны по неизбежности производства больших расходов в случае их осуществления.

Труды экспедиции были разосланы не только в различные казенные общественные библиотеки, но и главнейшим органам печати, т[о] е[сть] представлены, так сказать, и на суд общественного мнения.

Как же отнеслась пресса к нашей серьезной государственной работе? Во всяком случае, хуже, чем правительственные круги; из последних все-таки многие заинтересовались некоторыми из возбужденных нами вопросов, заметная часть их, как упоминалось мною выше, с некоторыми трениями получила все-таки разрешение, наша же пресса в лучшем случае попросту замалчивала, в общем, работы экспедиции, в худшем — лгала, кроме, конечно, дальневосточной печати, которой близки были нужды края. Такой серьезный «профессорский» орган, как «Русские ведомости»159, только во имя оппозиции правительству унизился до вредной лжи еще в самом начале работ экспедиции; он писал, что целью экспедиции является насаждение дворянского землевладения в Приамурье; так ученые корреспонденты понимали наши намерения дополнить крестьянскую колонизацию торгово-промышленной. Газетами было подхвачено только мое мнение о евреях; об этом писали много, правые — понося меня, левые — восхваляя. Все остальное, включительно до великих заветов нам Николая I, Невельского и гр[афа] Муравьева, признавалось, очевидно, второстепенным, ненужным.

Я уехал в 1911 году в Хабаровск с одной надеждой на то, что Столыпин поймет все и поможет.

По дороге в вагоне я узнал из газет о покушении на жизнь С[толыпина]; подъезжая к Харбину, я прочел, что опасность для его жизни миновала. В Харбине, где я остановился на день, парикмахер-еврей брил меня и с большим чувством произнес: «Какое несчастие — потерять такую силу, как Столыпин». Я ему на это возразил, что, по газетным сведениям, опасности уже нет. «Ну что же вы говорите, он уже умер!» — патетически воскликнул еврей^160.

Надежды мои рушились. Гондатти был тоже опечален. Мы знали уже, что заместителем Столыпина будет В. Н. Коковцев^161. Последний по уму и честности мог бы представить гордость любого правительственного кабинета Европы. Наши гимназисты зубрили и зубрят об Аристиде как об идеале честности хранителя государственной казны. Немногие из них, вероятно, слышали от своих наставников, что мы имеем своего Аристида — нашего современника, который за 40 или 50 лет службы, дважды занимая пост министра финансов величайшей в мире империи^162, на черный день имел лишь весьма скромные сбережения, да, кажется, те 200 000 рублей, которые пожертвовал ему Царь за его длительную ответственную работу на пользу государства. Но наш Аристид слишком долго хранил и накоплял государственные средства, слишком боялся их растраты и, в силу многолетней привычки, сделался скуп в такой мере, которая закрывала перед нами надежды на сколько-нибудь широкие колонизационные перспективы^163.

Я продолжал работать, но веры в успех работы было уже мало. В это же время я случайно навлек несправедливое недовольство мною главноуправляющего землеустройством А. В. Кривошеина. У него явилась мысль устройства в Приамурье казенных лесных заводов; не знаю, кем именно эта мысль была внушена покойному министру, но, как говорили мне потом, он сам будто бы был инициатором указанной меры; в таком случае приходится признать, что даже люди с очень большим практическим чутьем, каким, несомненно, обладал К[ривошеин], могут впадать в «маниловщину». Сущность предположения сводилась к тому, чтобы при помощи казенных лесных заводов проложить для частной лесопромышленности пути на иностранные рынки и дать переселенцам по дешевой цене срубы домов и различные их принадлежности: рамы, двери и т. п. План этот объяснялся малым знанием местных условий; в крае уже имелось несколько крупных лесных предприятий, которые экспортировали лес в Японию и Австралию, для которых казенные заводы явились бы только вредными конкурентами, а переселенцы не знали сами, как сбыть им лес своих участков, и, конечно, никаких изделий казенных заводов не стали бы покупать. В совещании по этому делу, созванном прибывшим из Петербурга вице-инспектором Корпуса лесничих^164, таким формалистом, каким, к сожалению, по какой-то непонятной причине, является большинство наших лесных чинов, я очень резко высказался против этой лесной затеи; о том, что мы обсуждаем лишь вопрос, как осуществить приказ министра, — предупрежден я не был.

Доводы против проекта приводили, конечно, и все лесопромышленники, начавшие заваливать Петербург слезными телеграммами, в которых, по-видимому, судя по газетным сведениям, ссылались и на мое мнение.

В конце концов, я получил грозную телеграмму от Глинки, что министр предупреждает меня об увольнении меня со службы в случае, если я не буду содействовать устройству лесных заводов. Так как я не получал никаких поручений по этому делу, в технической стороне которого я ничего не понимал, то я отозвался полным непониманием данного мне приказания^165. Кстати сказать, через несколько месяцев Кривошеину пришлось отказаться от плана устройства казенной лесопромышленности.

Однако я почувствовал обиду и непрочность своего положения, почему не без огорчения согласился на предложение Гондатти представить меня на должность вице-губернатора во Владивостоке^166. Назначение это, к моему счастью, не состоялось по причинам, о которых не стоит распространяться; говорю я «к счастью», так как мои чисто личные обстоятельства сложились так, что требовали моего присутствия в Европейской России^167.

Я получил продолжительный отпуск^168, а когда вернулся в Петербург, то был принят очень холодно А. В. Кривошеиным и как-то отчужденно Г. В. Глинкой. Тем не менее я был назначен на высшую должность ревизора землеустройства в Западной Сибири^169. Это отрывало меня от дальневосточных дел, но особого сожаления я не испытывал; фактически со смертью Столыпина Дальневосточное совещание перестало существовать^170. Бороться за его восстановление я не чувствовал в себе сил: все прошлое мое, моя подготовка к службе и неуравновешенность не давали мне умения вести упорную многолетнюю борьбу за одно какое-нибудь дело; Невельские вообще в мире, а в особенности в России — редки. Я мирился с моим новым назначением, хотя и недоумевал, почему человеку, хорошо ознакомленному с Д[альним] Востоком, надо поручать землеустроительные дела Западной Сибири^171; мирился потому, что должность ревизора давала много времени для чтения, ему не приходилось возиться с мелкими текущими делами, а кроме того, была сопряжена с интересными поездками по Сибири^172.

Однажды ко мне на дом пришел помощник Г. В. Глинки, уже не П. Н. Яхонтов, а другой — Г. Ч[иркин], с которым я был в сравнительно далеких отношениях. Он начал разговор на тему о том, что ожидается освобождение вакансии второго помощника Глинки, что меня обходить, конечно, не желали бы, но что, мол, имеются сведения о моем нежелании оставлять должность ревизора. Откуда исходили такие сведения, меня не интересовало; мне было ясно, что меня хотят в корректной форме обойти по службе, и, чтобы вывести поскорее Ч[иркина] из затруднительно-наивного положения, я подтвердил «имевшиеся у него сведения». На должность второго помощника начальника Переселенческого управления был назначен его ближайший сотрудник и приятель Г[аврилов]. Я понимал, что мне в Переселенческом управлении оставаться не следует; работать, когда не пользуешься доверием, мне всегда казалось невозможным. По счастью в то же время мой бывший сослуживец по Управлению водных путей С. П. Максимов, занимавший место помощника управляющего Отделом земельных улучшений (т[о] е[сть] по старой терминологии вице-директорское место), сообщил мне, что управляющий отделом князь В. И. Масальский ищет себе второго помощника — юриста, и что если я соглашусь, он будет, вероятно, рад пригласить меня на эту должность. А. В. Кривошеин, для которого при выборах сотрудников на первом месте всегда стояли интересы дела, одобрил выбор князя Масальского несмотря на недавнее свое недовольство мною. Так как учреждение должности второго помощника еще не было одобрено в законодательном порядке, я вновь был назначен чиновником особых поручений при министре^173, а затем было испрошено соизволение Государя Императора на предоставление мне вице-директорских полномочий.

В Отделе земельных улучшений я прослужил всего около полугода. Мне пришлось главным образом работать над сметными предположениями, а в остальное время подписывать кучу текущих мелких бумажек и ассигновок, чем я разгрузил для серьезной работы кн[язя] Масальского. С последним у меня сразу же установились хорошие, корректные отношения; М[асальский] был довольно редким явлением на службе: не по примеру большинства поляков-чиновников вел дело безупречно честно, был искренно предан ему. Дело было громадное по экономическому его значению и быстро сравнительно развивалось в тесном сотрудничестве с земствами; последние на мелиоративные работы получали от нашего отдела, кроме инструкторов, денежные пособия по такому разумному расчету: сколько ассигновало земство, столько и мы^174.

По какой-то странности судьбы в Отделе земельных улучшений я вновь ненадолго встретился с законопроектом о пользовании силой падения воды накануне внесения его в Государственную думу, увы, перед началом уже Великой войны. Я слишком недолго прослужил в Отделе земельных улучшений, чтобы завязать более или менее близкие связи с его личным составом. Могу сказать одно, что и здесь я встретил обычный тип добросовестного, а частью и талантливого, русского чиновника и инженера. Кроме выдающегося по своей научной подготовке С. П. Максимова, отмечу такого специалиста по водному праву как Д. С. Флексор; некрещеный еврей, он своей работой в молодые годы достиг чина действительного статского советника и был прекрасный товарищ; одним из отделений ведал перешедший со мною мой бывший помощник по Дальневосточному отделению Е. Е. Ковалевский, культурный во всех отношениях человек.

Отдел земельных улучшений был последним этапом моей мирной гражданской службы.

* * *

Мысленно я проследил различные периоды моей государственной службы. В моей памяти воскресал ряд близких, дорогих мне лиц, порою тяжелых по характеру, но всегда честных и горячо любящих родину деятелей, ряд пережитых деловых достижений, волнений и неприятностей.

Теперь можно уже подвести итоги всему описанному и подойти к исполнению моего намерения быть совершенно искренним и правдивым, к самому тяжелому для моего нравственного «я» моменту, той смуте в душе, которая заставляет меня признать себя так же виновным в происшедшем в России государственном перевороте — по первоначальному сочувствию этому событию, как виновно в нем в той или иной степени, активно или пассивно, громадное большинство русской интеллигенции.

Сделанный мною обзор сравнительно небольшой части государственной работы, выполнявшейся в Царствование Императора Николая II, той части, в которой мне пришлось принимать непосредственное участие, устанавливает с бесспорностью систематический, упорный ход вперед, как было и при предшественниках Николая II, подчинения частноклассовых интересов общегосударственным. В сущности, если глубже вдуматься в пережитый нами период истории, если отбросить различные споры, возникавшие на почве частностей и личных самолюбий, то русское общество, принимавшее участие в политической жизни страны, делилось на два лагеря: один — стоявший на точке зрения мирного прогресса, эволюции; другой — утопически-революционный, для которого всякие государственные улучшения являлись лишь средством социального переворота.

Реальный, неутопический лагерь резко враждовал внутри себя, расходясь в вопросах о сроках и способах эволюции; одни горячились, торопились, другие боялись катастрофы при слишком быстром ходе машины прогресса.

Эти раздоры, главным образом не по содержанию их, не по существу дела, а по тактическим приемам борьбы, по антигосударственности этих приемов, привели к тому, что правительство и русское общество прозевали опасность великого разрушения государства фанатиками социализма; в той же сфере жизни, которой посвящены мои записки, раздоры сделали то, что для мало-мальски либерального человека считалось дурным тоном глубоко интересоваться, а тем более одобрять что-либо из делаемого казенными руками, правительственными органами. Так как критиковать всегда легче, чем творить, то весьма средние по способностям и знаниям земские деятели, адвокаты, профессора и т. п. пользовались в обществе незаслуженной популярностью, на них возлагались преувеличенные надежды. Вот почему в результате систематической травли нашего чиновничества прессой, общественными деятелями и частью даже самого «будирующего» иногда чиновничества русское общество не сознавало, каким редким по качеству и добросовестности исполнительным аппаратом, несравненно более совершенным, чем в государствах Западной Европы, располагала Россия; понято это было слишком поздно, подобно тому, как слишком поздно был оценен по достоинству офицерский состав нашей армии.

Чиновник в своей работе мог получать деловое удовлетворение только в пределах достигаемых этой работой результатов и только в пределах «своей» бюрократической среды, там, где были «мы», а не «они» — наши всегда неблагожелательные критики^175. От общества чиновник, плоть от плоти и кость от кости этого самого общества, отделялся стеной предрассудков и тем более замыкался за этой стеной, чем несправедливее казалось ему отношение к нему общества. Либеральный состав чиновничества, видя, как неправильно забраковывается технический аппарат управления по смешению его с самой системой управления, или озлоблялся и тяготел к наиболее консервативным кругам, или, в поисках большей популярности, сам переходил в лагерь безответственных критиков. Последний выход был наиболее свойствен всем тем, кто имел основания считать себя обиженным, обойденным, не достигшим почему-либо поставленных целей. Такова была судьба не только слабых духом людей; пример — Витте. Критика самими чиновниками правительственного аппарата еще более, конечно, подрывала веру общества в его деловые качества.

Лично я, оскорбленный в своем служебном самолюбии и деловых планах, не перешел на сторону активных врагов правительства, но испытывал большое душевное разочарование, видя перед собою только, с одной стороны, относительно бездарные враждебные силы, а с другой стороны, недостаточную, как мне казалось, активность правительства, при всех данных у него понимать широкие государственно-общественные задачи. Это, в связи с рядом последующих неудачных, с моей точки зрения, шагов правительства во время Великой войны, подготовило во мне настроение или убеждение, заставлявшее желать политического переворота как надежды на нечто лучшее.

Когда я задумываюсь над этой, постигшей меня уже в зрелом возрасте, душевной смутой, я сознаю, что корни ее таятся не в последних годах, а в обстановке первых сознательных лет моей жизни: в том воспитании и образовании, которое получала большая часть нашей интеллигенции; оно было крайне односторонне, умягчало души, создавало честных людей, но не закаляло сердец для борьбы, не сделало нас выносливыми в борьбе; оно было слишком односторонне, романтично и мало реалистично.

Вместо того, чтобы скромно и настойчиво продолжать свою работу по тому делу, которое я изучил и которое достаточно показало, что, хотя и с затруднениями, несмотря на мое относительно скромное служебное положение, можно достигать больших результатов и, быть может, по примеру Дальневосточного совещания добиться создания специального ведомства колоний, т[о] е[сть] внести свою полезную крупицу в дело государственного устроения России, я предпочел будировать, т[о] е[сть] пошел по проторенному легкому, не трудовому пути нашей оппозиционной общественности.

Это должно было, смутив мою душу, привести неизбежно меня, как большинство неустойчивой русской интеллигенции, к ложным шагам и настроениям, о которых я буду говорить ниже при воспоминаниях моих о нашем смутном времени.

Комментарии

1 «Голос» — ежедневная политическая и литературная газета, выходившая с января 1863 по февраль 1883 г. в Петербурге. Ее издателем-редактором являлся А. А. Краевский, с 1871 г. фактическим редактор был В. А. Бильбасов). Создана при содействии представителей либеральной бюрократии — министра внутренних дел П. А. Валуева, министра народного просвещения А. В. Головнина и министра финансов М. X. Рейтерна. В 1863–1865 гг. газета получала субсидию от Министерства народного просвещения (1000 руб. ежемесячно), а потому в 1860-е гг. имела репутацию официоза. В 1870-х гг. стала одной из самых влиятельных газет в России (тираж возрос с 4,9 тыс. экз. в 1865 г. до 22,6 тыс. экз. в 1875). В феврале 1883 г. издание газеты было приостановлено за «вредное направление», причем возобновление ее издания разрешалось под условием предварительной цензуры, вследствие чего Краевский закрыл газету.

2 Против этих реформ выступали все партии, начиная с Кадетской и левее.

3 Подразумевается Сибирская железная дорога.

4 Положение 19 февраля 1861 г., предоставив личную свободу помещичьим крестьянам, установило правила относительно их перехода из одних обществ в другие, этим же правилам были подчинены и государственные крестьяне со времени их передачи в ведомство общих крестьянских учреждений. Относительно же переселений крестьян на казенные земли никаких дальнейших указаний в законах об устройстве лиц сельского состояния не имелось. Однако право водворения на свободных казенных участках было предоставлено некоторым особым разрядам сельских обывателей, а именно: а) крестьянам мелкопоместных владельцев (ст. 8 и 9 Дополнительных правил об имениях мелкопоместных владельцев), б) горнозаводским мастеровым (высочайшие повеления 3 декабря 1862 г. и 12 марта 1868 г.), в) безземельным батракам и бобылям Люцинского, Ржицкого, Динабургского и Дриссенского уездов Витебской губернии (высочайшие повеления 29 февраля и 5 ноября 1864 г.), г) однодворцам Западных губерний (высочайшее повеление 19 февраля 1868 г.) и д) отставным нижним чинам, если они представят удостоверение, что они не могли получить, по малоземелью или другим причинам, надел от своих обществ (ст. 22 Правил 25 июля 1867 г. об устройстве отставных и бессрочно-отпускных нижних чинов). Для регулирования все усиливавшегося и большей частью самовольного переселения крестьян на казенные земли было издано Положение 28 января 1876 г. Главного комитета об устройстве сельского состояния, которое разрешало наделять из казенных земель Уфимской и Оренбургской губерний: а) всех, имеющих по закону право на надел из казенных земель, б) безземельных крестьян всех наименований, в) крестьян, получивших даровой четвертной надел, и г) всех, получивших увольнение от обществ и прибывших в эти губернии ранее обнародования этого закона, хотя бы они и не имели по закону права на получение казенной земли. Положение 28 января 1876 г. впоследствии дополнили правилами о водворении переселенцев на удельных землях Самарской губернии. Кроме того, Положение 9 ноября 1876 г. Главного комитета об устройстве сельского состояния узаконило статус переселенцев, водворившихся до 14 декабря 1876 г. в Тобольской и Томской губерниях, рассрочив их недоимки по казенным платежам и сборам на четыре года. Положением Комитета министров, утвержденном Александром III 10 июля 1881 г., постановлено: 1) предоставить министрам внутренних дел и государственных имуществ, по их взаимному соглашению, разрешать, впредь до утверждения в законодательном порядке предположений по вопросу о крестьянских переселениях, ходатайства о переселении лиц, хотя и не имеющих по действующему закону на то права, но экономическое положение которых их к тому вынуждает; 2) предоставить министру финансов переводить на переселенцев по месту нового жительства все недоимки в податях и выкупных платежах, с освобождением прежних обществ от всякой ответственности за переселенцев и с рассрочкой как переведенных недоимок, так и текущих платежей за отведенную казенную землю на такое число лет, в течение которых будет признано возможным взыскать эти недоимки и платежи, сообразно их количеству и платежным силам переселенцев; 3) предоставить министру государственных имуществ: а) отводить в краткосрочное (от 6 до 12 лет) пользование переселенцев свободные переселенческие участки казенных земель и продолжать образование таких участков из оброчных статей в губерниях Херсонской, Екатеринославской, Таврической, Саратовской, Самарской, Оренбургской и Уфимской, б) утверждать размеры отводов земли переселенцам не более высшего или указанного для данной местности надела и не свыше 8 десятин на душу и в) количество оброчных платежей определять сообразно с действительным доходом казны с этой земли до водворения на ней переселенцев; 4) действие Правил 28 января 1876 г. о водворении прибывших уже в Уфимскую и Оренбургскую губернии переселенцев, не имевших права на надел по закону, распространить на всех переселенцев, которые, получив увольнительные приговоры от обществ, прибыли в эти губернии до 1 января 1882 г. Позднее, 17 февраля 1884 г., Александр III утвердил Положение Комитета министров, которое распространило Правила 10 июля 1881 г. о крестьянских переселениях на лиц, хотя и не принадлежавших к крестьянскому сословию, но издавна занимавшихся хлебопашеством, как главным источником средств к пропитанию себя и своих семейств, и по быту своему не отличавшихся от крестьян. Затем, 13 июля 1889 г. последовало высочайшее утверждение Мнения Государственного совета «О добровольном переселении сельских обывателей и мещан на казенные земли и о порядке перечисления лиц означенных сословий, переселившихся в прежнее время». Этот закон первоначально имел в виду заселение казенных земель Европейской России и Тобольской и Томской губерний и степных областей, но в 1891 г. (высочайше утвержденное 25 марта 1891 г. Мнение Государственного совета) он был распространен на Уральскую и Тургайскую области, а в 1892 г. (высочайше утвержденное 20 апреля 1892 г. Мнение Государственного совета) на Иркутскую и Енисейскую губернии. Законом 13 июля 1889 г. постановлено, что для переселения и водворения на казенных землях требуется предварительное разрешение министерств внутренних дел и государственных имуществ, обусловленное наличностью свободных переселенческих участков, для заготовления которых еще в 1885 г. организовали специальный отряд межевых чинов. По прибытии на места переселенцы могли получать ссуды на продовольствие и обсеменение полей на основаниях, установленных для местных крестьян. Переселенцам предоставлялись также льготы, заключавшиеся в отсрочке от воинской повинности на 3 года, в освобождении на этот же срок от всех податей и повинностей, причитающихся казне за отведенный надел, и в их уплате в последующие годы в половинном размере. По соглашению министерств внутренних дел, финансов и государственных имуществ, в отдельных случаях могли разрешаться: а) выдача путевых пособий, б) производство на местах денежных ссуд на первоначальное обзаведение и в) отпуск лесного материала из казенных дач. На основании Закона 13 июля 1889 г. самовольные переселенцы подлежали возвращению на родину. Однако, в отступление от этого закона, по соглашению с министром государственных имуществ М. П. Островским министр внутренних дел И. Н. Дурново 26 марта 1892 г. испросил высочайшее соизволение на водворение в степных областях, по Правилам 13 июля 1889 г., 877 семей переселенцев в количестве 4218 душ. По высочайшим повелениям, последовавшим 23 апреля и 22 октября 1892 г., было разрешено на тех же основаниях водворение в губерниях Западной Сибири всех самовольных переселенцев, прибывших в Томскую и Тобольскую губернии до 1 января 1892 г. и в течение 1892 г. Подробнее см.: Справка о ходе законодательства о переселении и о движении переселенцев в 1887–1892 гг. (Составлена Земским отделом МВД) // Сибирские переселения. Вып. 2. Комитет Сибирской железной дороги как организатор переселений. Сборник документов. Новосибирск, 2006. С. 38–48.

5 Качественно новый этап в переселенческой политике царского правительства наступил после воцарения Николая II. В заседании Комитета Сибирской железной дороги 8 марта 1895 г. он указал на то, что «к крестьянским переселениям надлежит относиться без особых опасений, правительственное же воздействие должно направляться к тому, чтобы переселение носило характер более сознательный и получило вполне правильную постановку». Указание Николая II легло в основу всех мероприятий по переселенческому делу, последовавших после 1895 г., причем на первый план были поставлены вопросы об устройстве быта самовольных переселенцев и о мерах, которые необходимы для уменьшения самовольного переселения. Высочайше утвержденное 15 апреля 1896 г. Мнение Государственного совета внесло изменения в переселенческую политику, распространявшиеся на переселения в Тобольскую и Томскую губернии (кроме Алтайского горного округа) и Степное и Иркутское генерал-губернаторства. Главные из этих изменений состояли в следующем: 1) общее руководство и заведование делом выдачи разрешений на переселение было сосредоточено в МВД, с предоставлением министру внутренних дел самому разрешать ходатайства о переселении или же передавать выдачу таких разрешений губернским и губернским по крестьянским делам присутствиям, по принадлежности (указанное полномочие окончательно закреплено за последними 1 января 1897 г.); 2) лицам, получившим разрешение на переселение и ходокам от них было предоставлено право проезда в Сибирь по особому пониженному тарифу; 3) самовольные переселенцы могли допускаться к водворению на заготовленных для переселяющихся участках, но только в том случае, если эти участки имелись в свободном распоряжении МВД, и с тем, чтобы на самовольных переселенцев не распространялась льгота по отбыванию воинской повинности, и чтобы все числившиеся на них недоимки в казенных, земских и мирских сборах возлагались на личную ответственность недоимщиков, если только общества, которые покинули самовольные переселенцы, не принимали их недоимки на себя; 4) министру внутренних дел поручалось разъяснить подведомственным ему чинам крестьянского управления, что лица, получившие разрешение на переселение, имеют право отправлять ходоков для осмотра мест, пригодных к поселению, с тем, чтобы эти места закреплялись бы за доверителями ходоков на два года. Подробнее см.: Обзор деятельности Министерства Внутренних Дел по переселенческому делу за время с 1895 по 1901 г. // Сибирские переселения. Вып. 2. Комитет Сибирской железной дороги как организатор переселений. Сборник документов. Новосибирск, 2006. С. 245–256.

6 Имеются в виду Временные правила «О добровольном переселении сельских обывателей и мещан-земледельцев», утвержденные Николаем II 6 июня 1904 г. в виде Мнения Государственного совета. Временные правила разрешали крестьянам и мещанам, лично занимавшимся хлебопашеством, переселяться в местности, заселение которых вызывалось видами правительства. Действие правил распространялось также на лиц, выходивших из обществ, добровольное выселение из которых признавалось желательным вследствие особо неблагоприятных хозяйственных условий. Переселенцам предоставлялись следующие льготы: 1) участки, избранные ходоками, посланными по одному от каждой семьи или от нескольких семей-однообщественников, зачислялись за переселенцами местными учреждениями, заведовавшими переселением, на два года; 2) переселенцы, получившие проходные свидетельства от земских начальников или соответствующих им должностных лиц, не обязывались испрашивать каких-либо иных документов для увольнения из своих обществ, причем выдача проходных свидетельств могла производиться без возвращения ходоков на родину; 3) подворно-наследственные участки, а в селениях с общинным землевладением — усадебные земли, оставляемые переселенцами, могли продаваться ими обществу или однообщественникам за условленное вознаграждение; 4) полевые участки надельной земли в селениях с общинным землевладением, оставляемые переселенцами, передавались обществу, которое выдавало выселяющимся домохозяевам вознаграждение, причем его размер определялся по добровольному соглашению, в случае же несостоявшегося соглашения с обществом относительно уступки ему оставляемого участка он мог передаваться, на срок до ближайшего передела, однообщественнику за условленное вознаграждение; 5) сельским обществам и лицам, приобретающим оставляемые земли, могли выдаваться ссуды на основаниях и в порядке, который определялся по соглашению министров финансов, внутренних дел и земледелия и государственных имуществ; 6) казенные палаты, после получения от подлежащих крестьянских учреждений документов, удостоверяющих устройство переселенцев на участках, обязывались немедленно распорядиться о перечислении переселенцев по месту нового водворения; 7) подселение переселенцев к старожилым обществам, не получившим земельного устройства, разрешалось должностными лицами, заведовавшими крестьянскими делами, по приемным приговорам обществ и по соображению с их земельным обеспечением, подселение же к сельским обществам, поземельное устройство которых было уже закончено, совершалось на общем законном основании; 8) желающие поселиться в городах Наместничества на Дальнем Востоке причислялись местными казенными палатами к подлежащим мещанским обществам без согласия последних; 9) казенные земли отводились переселенцам: в Европейской России — на основаниях, одинаковых с бывшими государственными крестьянами, а в прочих местностях — на основаниях, установленных для земельного устройства старожилого населения, причем размер земельного надела на душу мужского пола определялся по соображению с местными сельскохозяйственными условиями и производительностью почвы, но не должен был превышать установленных предельных размеров участков, которые получало местное крестьянское население; 10) казенные земли предоставлялись в общинное или в подворное пользование в зависимости от выбора самих переселенцев; 11) переселенцы, образовавшие отдельные общества в местностях, в которых не была отменена круговая порука, от нее освобождались; 12) отдельные домохозяева имели право требовать выделения причитающейся им части земли в хуторские отруба, причем эти требования могли удовлетворяться в тех случаях, когда это окажется возможным без ущерба для остальных переселенцев, уже водворенных на участке, и для его дальнейшего заселения; 13) основания и размеры обложения земель, отводимых переселенцам в отдельных местностях, определялись общими или особыми узаконениями, действовавшими в данной местности; 14) в каждом переселенческом поселке, состоящем не менее чем из десяти дворов, образовывалось отдельное сельское общество, причем все, водворившиеся в поселке на свободных землях после образования сельского общества, входили в состав последнего без получения от него приемных приговоров; 15) с переселенцев слагались числившиеся за ними недоимки по казенным сборам и по общеимперскому продовольственному капиталу; 16) недоимки по земским и общественным сборам, после взыскании их с переселенцев, обращались по принадлежности, недоимки же в продовольственных запасах, соответствующие числу наличных душ переселившихся семейств, подлежали обращению в продовольственные запасы по месту нового водворения переселенцев, со сложением со счетов прежних обществ; 17) переселяющиеся на казенные земли и приселяющиеся к старожилым обществам имели право также на следующие льготы: а) перевозка по железным дорогам до места назначения и передвижение по этим дорогам в оба конца ходоков, отправляемых переселенцами, производилась по пониженному тарифу, который особо устанавливался Министерством финансов, б) при водворении переселенцы освобождались от казенных платежей и земских денежных сборов в течение пяти лет, считая с полугодия, следующего за водворением, а в последующий пятилетний срок облагались упомянутыми сборами в половинном размере (в Закаспийской области за отведенные им земли переселенцы не облагались казенными и земскими сборами в течение десяти лет), и в) переселенцам в возрасте более 18 лет отбывание воинской повинности отсрочивалось на три года; 18) переселенцы, причислявшиеся к мещанским обществам городов Наместничества на Дальнем Востоке, освобождались от воинской повинности и от государственных, земских, городских и общественных повинностей в течение двух лет после водворения, остальные же переселенцы, водворявшиеся в Дальневосточном наместничестве и в Туркестанском генерал-губернаторстве, относительно отбывания воинской повинности подчинялись общим правилам, какие могли быть установлены для прочего населения указанных местностей, причем лицам, имевшим при водворении более 15 лет, отбывание этой повинности отсрочивалось на шесть лет; 19) независимо от перечисленных выше льгот переселенцы имели право на получение пособия от правительства в виде: а) путевых ссуд и б) ссуд на общественные надобности и на хозяйственное устройство и в) безвозмездного отпуска лесного материала для построек; 20) лица, переселившиеся или получившие ходаческие свидетельства до обнародования Временных правил 6 июня 1904 г., могли и дальше пользоваться всеми льготами, предоставленными им ранее. При обсуждении Временных правил в Государственном совете он дополнил их следующими постановлениями: 1) разрешить министрам внутренних дел и военному и наместнику на Дальнем Востоке уполномочивать подведомственные им местные губернские и областные учреждения, заведовавшие земскими повинностями, предоставлять переселенцам в местностях Закавказья, в Туркестанском генерал-губернаторстве и в пределах Наместничества на Дальнем Востоке, в течение пяти лет после водворения, те льготы по отбыванию натуральных земских повинностей, которые окажутся возможными по местным условиям; 2) предоставить министру финансов освобождать на срок до трех лет сельские общества, принявшие, в связи с приобретением оставляемых переселенцами наделов, существенные меры к улучшению своего землепользования, от уплаты выкупных платежей и государственного поземельного налога. Временные правила 6 июня 1904 г., с учетом позднейших узаконений, которые изменяли и дополняли их в смысле дальнейшей либерализации, действовали вплоть до 1917 г. Полный текст Временных правил см.: Савич Г. Г. Новый государственный строй России. Справочная книга. СПб., 1907. С. 242–257.

7 Т. е. Г. В. Глинкой.

8 В 1907 г. среди крестьян Центральных губерний были распространены более 6,5 млн брошюр и листовок с призывом переселяться за Урал. В них обещались обеспечение землей и ссудная помощь в сумме 165 руб. на семью (Сидельников С. М. Аграрная политика самодержавия в период империализма. М., 1980. С. 220).

9 Речь идет о II Государственной думе.

10 См.: Атлас Азиатской России. СПб., 1914. Атлас дополнялся следующим изданием: Азиатская Россия. Издано под ближайшим общим руководством Г. В. Глинки. Текст редактирован И. И. Тхоржевским. В 3 т. СПб., 1914. Т. 1. Азиатская Россия. Люди и порядки за Уралом; Т. 2. Азиатская Россия. Земля и хозяйство; Т. 3. Азиатская Россия. Приложения.

11 Намек, прежде всего, на В. Н. Коковцова, возглавлявшего финансовое ведомство в 1904–1905 и 1906–1914 гг. «По закону, — характеризовал главноуправляющий землеустройством и земледелием князь Б. А. Васильчиков отношение Коковцова, как министра финансов, к переселенческой политике, — переселенцы в Сибирь имели право на пособие в виде ссуды от казны в размере 150 рублей на хозяйство. Это сравнительно малое пособие имело, однако, для них при их водворении огромное и вполне понятное значение, и многие решались на переселение в надежде его вовремя получить. Тем не менее, чтобы не отягощать бюджет несколькими лишними миллионами, кредит на это пособие из года в год под давлением Министерства финансов сознательно вносился в смету в значительно уменьшенном размере против исчислений Переселенческого управления, основанных на вполне точных данных о количестве подлежащих водворению в сметном году переселенцев. В результате получалось, что эти ссуды задерживались, не выдавались в момент наиболее острой их нужды, и переселенцы в течение долгих месяцев обивали пороги переселенческих чиновников, пока, наконец, Переселенческому управлению не удавалось в результате долгого клянченья (иначе этих действий назвать не могу) добиваться дополнительных кредитов в порядке сверхсметных ассигнований за счет „свободной наличности“. Спрашивается, какие мысли и чувства такое невыполнение правительством своего обещания должно было возбуждать в умах переселенцев, и не вправе ли они были эти задержки объяснять злоупотреблениями чиновников и из этого делать соответствующие выводы, пригодившиеся в 1917 г.?» (Васильчиков Б. А. Воспоминания. М.; Псков, 2003. С. 210–211).

12 Действительно, бюджет Переселенческого управления в начале XX в. постоянно возрастал. Так, в 1906 г. он равнялся 4,9 млн руб., в 1907 — 12,1, в 1908 — 19,1, в 1909 — 23, в 1910 — 24,9, в 1911 — 27, в 1912 — 27,1, в 1913 — 27,5, в 1914 — 29,3, в 1915 — 27,3. При этом за предшествовавшие 1906 г. 10 лет на переселение были израсходованы около 26 млн руб., т. е. столько, сколько начиная с 1910 г. составлял годовой бюджет Переселенческого управления (Островский И. В. Аграрная политика царизма в Сибири периода империализма. Новосибирск, 1991. С. 137).

13 Выборгское воззвание подписали 9 июля 1906 г. в Выборге 180 депутатов I Государственной думы (в основном — кадеты, трудовики и социал-демократы) после состоявшегося 8 июля ее досрочного роспуска. Впоследствии воззвание поддержали еще 52 депутата, в том числе председатель I Думы С. А. Муромцев. Протестуя против роспуска, воззвание декларировало необходимость гражданского неповиновения, призывая население не давать «ни копейки в казну, ни одного солдата в армию», т. е. к нарушению ст. 70 и 71 Основных государственных законов 1906 г., которые обязанностью российских подданных как раз и объявляли «защиту престола и Отечества» и выплату «установленных законом налогов и пошлин». Полный текст Выборгского воззвания см.: Обнинский В. П. Последний самодержец. Очерк жизни и царствования императора России Николая II. М., 1992. С. 262.

14 III Государственная дума открылась 1 ноября 1907 г. и была единственной из четырех дореволюционных Государственных дум, которая отработала свой полный, отпущенный законом, срок. Имела пять сессий: первая — с 1 ноября 1907 по 18 июня 1908 г., вторая — с 15 октября 1908 по 2 июня 1909 г., третья — с 10 октября 1909 по 17 июня 1910 г., четвертая — с 15 октября 1910 по 13 мая 1911 г., пятая — с 15 октября 1911 по 9 июня 1912 г. Председателями III Государственной думы были: Н. А. Хомяков (октябрист, в 1907–1910 гг.), А. И. Гучков (октябрист, в 1910–1911 гг.), М. В. Родзянко (октябрист, в 1911–1912 гг.). Товарищами ее председателя являлись: князь В. М. Волконский (умеренно правый, в 1907–1912 гг.), барон А. Ф. Мейендорф (октябрист, в 1907–1909 гг.), С. И. Шидловский (октябрист, в 1909–1910 гг.), М. Я. Капустин (октябрист, в 1910–1912 гг.). Секретарем III Государственной думы был И. П. Созонович (правый, в 1907–1912 гг.). Депутатский корпус III Думы образовывали 442 депутата, среди которых лидировали октябристы (125 человек), за которыми следовали националисты (90), кадеты (53), правые (51), прогрессисты и мирнообновленцы (39), социал-демократы (19), беспартийные (15), трудовики (13), правые октябристы (11), а также польское коло (11), мусульманская группа (8) и польско-литовско-белорусская группа (7). В январе 1910 г. произошло объединение умеренно-правых и Фракции националистов в партию и думскую фракцию «русских националистов». Отсутствие однофракционного большинства обусловило зависимость судьбы голосования от октябристов, ставших Партией центра. III Государственная дума была сравнительно наиболее лояльной по отношению к правительству (особенно — при премьерстве П. А. Столыпина), чем остальные дореволюционные Думы. В результате 14 июня 1910 г. она приняла аграрный закон, в основе которого лежал указ 6 ноября 1906 г. с изменениями и дополнениями, а 29 мая 1911 г. в его развитие было издано Положение о землеустройстве. В мае 1910 г. нижняя палата приняла правительственный законопроект о введении земства в шести западных губерниях (Витебская, Минская, Могилевская, Киевская, Волынская и Подольская). Всего за 1907–1912 гг. III Государственная дума рассмотрела 2432 законопроекта. В начале 1911 г. наметился конфликт правительства как с III Государственной думой, так и с Государственным советом, который в марте 1911 г. демонстративно отклонил принятый нижней палатой законопроект о земстве в Западных губерниях. Столыпин испросил у Николая II согласия распустить обе палаты на три дня, когда законопроект был проведен в порядке 87-й ст. Основных государственных законов 1906 г. В знак протеста против действий правительства Гучков подал в отставку с поста председателя III Государственной думы.

15 В. Ф. Романов намекает на ст. 1 Учреждения Совета министров, которая постановляла: «На Совет Министров возлагается направление и объединение действий главных начальников ведомств по предметам как законодательства, так и высшего государственного управления» (Государственный строй Российской империи накануне крушения: Сборник законодательных актов. М., 1995. С. 145).

16 В данном случае мнение В. Ф. Романова, по крайней мере — в отношении царского правительства, ошибочно, поскольку председатель Совета министров П. А. Столыпин, выступая 31 мая 1908 г. в Государственном совете по поводу строительства Амурской железной дороги, заявил буквально следующее: «Не забывайте, господа, что у России нет и не будет других колоний, что наши Дальневосточные владения являются единственными нашими колониальными владениями, что у нас нет другого на востоке входа в море. Если судьба нас поставила в особенно благоприятные условия, если от наших колоний нас не отделяет большое водное пространство, то ясно, что насущной для России потребностью является соединение этих дальних владений железным путем с метрополией» (Столыпин П. А. Нам нужна Великая Россия… Полное собрание речей в Государственной думе и Государственном совете. 1906–1911 гг. М., 1991. С. 166). Той же точки зрения царское правительство придерживалось и позднее. «Земли Азиатской России, — читаем в официальном издании 1914 г., — эта неотъемлемая и неотделимая часть нашего государства — в то же время и единственная наша колония» (Азиатская Россия. В 3 т. СПб., 1914. Т. 1. Люди и порядки за Уралом. С. VIII).

17 Имеются в виду представители сибирского областничества.

18 В действительности рассмотрение правительством «Проекта устройства новых и улучшения существующих колесных дорог в Сибири» относится еще к 1906 г., т. е. к началу массовых переселений крестьян за Урал, когда правительство признало, что Сибирская железная дорога в основном удовлетворяет только «общегосударственные нужды» и лишь в очень малой степени обслуживает экономические интересы Сибири. Организованное министром путей сообщения генералом Н. К. Шауфусом в Иркутске Совещание под председательством иркутского генерал-губернатора А. И. Селиванова по вопросу о развитии в Сибири путей сообщения указало, что колонизация отдельных местностей Сибири уже задерживается «вследствие затруднений, вызываемых недостаточной пропускной способностью и фрахтовой недоступностью Сибирской магистрали, ограничивающей сбыт продуктов». План, намеченный совещанием, был довольно обширным и включал такие неотложные меры, как строительство второй колеи Сибирской железной дороги, прокладка железных дорог от Томска до Ташкента и от Тулуна до Усть-Кута, эксплуатация Северного морского пути (с включением в систему Енисея), постройка Обь-Енисейского канала и проведение нескольких грунтовых дорог, главным образом — в Иркутском генерал-губернаторстве. Кроме того, совещание высказалось за подготовку к строительству сети «желательных» железных дорог, среди которых назывались железные дороги Ачинск — Минусинск, Верхнеудинск — Кяхта, Барнаул — Кузнецк — Минусинск — Канск и др. В будущем планировалось шлюзование Иртыша и Оби, изучение условий судоходства в верховьях Лены, рекогносцировочные работы по Томи и Абакану. В 1908 г. предложенная программа рассматривалась Советом министров и подверглась изменениям: во-первых, она стала скромнее (кабинет отложил, например, строительство железной дороги Ачинск — Минусинск), во-вторых, плану был придан скорее военно-стратегический, чем экономический характер, поскольку министры проявили больше заинтересованности в развитии путей сообщения на Дальнем Востоке, чем в Сибири. В дальнейшем усилия правительства направлялись на расширение пропускной способности Сибирской железной дороги и подведение линий к южным сельскохозяйственным районам Сибири. В 1907 г. началось строительство второй колеи Транссибирской магистрали, а на ее концевых участках — вторых линий: Тюмень — Омск, открывшей кратчайший выход из Сибири через Северную железную дорогу к Балтийскому морю, и Амурской железной дороги (от станции Куенга в Забайкалье до Хабаровска). Накануне Первой мировой войны ввели в эксплуатацию Каинскую ветвь, линии Тюмень — Куломзино, Троицк — Кустанай, в годы войны — Алтайскую железную дорогу (Новониколаевск — Семипалатинск с веткой Алтайская — Бийск), Кулундинскую железную дорогу (Татарская — Славгород) и Кольчугинскую (Юрга — Кольчугино, Топки — Кемерово). Следовательно, вопреки мнению В. Ф. Романова, в начале XX в. железнодорожное строительство в Сибири и на Дальнем Востоке шло довольно интенсивно. Подробнее см.: Островский И. В. Аграрная политика царизма в Сибири периода империализма. Новосибирск, 1991. С. 152–155.

19 Временные правила 13 июня 1893 г. для образования переселенческих и запасных участков в районе Сибирской железной дороги установили наибольший размер участка на душу мужского пола в 15 дес., но на практике эта норма утратила характер предельной величины, став, по сути, средним размером душевого надела. Основанием для такой нормы послужила установленная еще при Николае I 15-десятинная пропорция наделов в Сибири.

20 По инициативе и под руководством генерал-губернатора Восточной Сибири графа Н. Н. Муравьева-Амурского был выработан проект «Правил для поселения русских и иностранцев в Амурской и Приморской областях», которые получили силу закона 26 марта 1861 г. и действовали до 1901 г. Законом 26 марта 1861 г. разрешалось водворение в Приамурском крае всем желающим, как русским, так и иностранцам, имеющим надлежащие свидетельства на право переселения по месту прежнего жительства и могущим совершать переселение на свой счет без всякого пособия со стороны казны. При этом всем, пожелавшим переселиться в этот край, был предоставлен выбор как способа водворения — отдельными семьями или целыми обществами (не менее 15 дворов), так и характера землевладения, т. е. получения участков на праве пользования или же полной собственности. Продажная цена земли устанавливалась по 3 руб. за десятину. Лицам или целым обществам, желающим получить землю на праве временного пользования, таковая отводилась бесплатно на 20 лет сплошным участком, пространством до 100 дес. на семью, с тем условием, что полученные обществами и отдельными лицами в бесплатное пользование земли должны быть обработаны в течение пяти лет. Всем переселяющимся в Амурскую и Приморскую области предоставлялись при водворении следующие льготы: освобождение от подушной подати — навсегда и от рекрутской повинности — на 10 наборов. Помимо сего, Закон 26 марта 1861 г. предоставлял большие льготы для приписки к городам нового края, заключавшиеся в освобождении от представления увольнительных свидетельств от прежних обществ, от платежа по новому месту жительства всяких пошлин, государственных повинностей, от военного постоя на 10 лет и от поставки рекрутов на 10 наборов. Льготы о приписке к городам Приамурского края действовали до 1886 г. В 1900 г. закончился период колонизации Амурской области на основании Закона 26 марта 1861 г., поскольку в 1900 г. открылось движение по Забайкальской железной дороге и переезд в Амурскую область из внутренних губерний чрезвычайно облегчился. Последнее обстоятельство имело своим итогом установление для амурских переселенцев общесибирских норм наделения землей, согласно высочайше утвержденным 22 июня 1900 г. «Временным правилам для образования переселенческих и запасных участков в Амурской и Приморской областях». По этим правилам с 1 января 1901 г. вместо 100-десятинного семейного надела переселенцы стали получать на каждую душу мужского пола не свыше 15 дес. удобной земли. Селения, образованные до 1 января 1901 г. и не получившие еще земельного отвода, наделялись по прежней норме — 100 дес. удобной земли на семью. Далее в правилах предусматривался отвод небольших участков, площадью до 60 дес. (45 дес. удобной и 15 дес. годной для выпаса земли) для хуторского поселения. До 10 % отводимых под переселенческие участки площадей надлежало оставлять в запасе для будущих государственных надобностей. Правила 22 июня 1900 г. составили перелом в колонизационной политике правительства на Дальнем Востоке. Они разделили переселенцев по размерам землепользования на две группы: стодесятинников — «старожилов» и получающих по 15 дес. на душу — «новоселов». Однако вместе с тем, уменьшая норму земельного надела, правительство встало на путь активного содействия переселенцам, как во время их движения, так и на местах водворении (Земледельческая колонизация Амурской области. Благовещенск-на-Амуре, 1913. С. 109–110, 126–127).

21 Алтайский горный округ Кабинета Его Императорского Величества Министерства Императорского двора и уделов был образован в 1747 г. на базе алтайских заводов и рудников, ранее принадлежавших А. Н. Демидову. В начале XX в. в административно-территориальном отношении включал Змеиногорский, Бийский, Барнаульский и Кузнецкий уезды и южные волости Томского уезда Томской губернии. Упразднен после Октябрьской революции 1917 г.

22 Согласно закону, утвержденному Николаем II 4 мая 1899 г., было начато землеустройство переселенцев на территории Алтайского горного округа Кабинета Его Императорского Величества. Проектирование наделов осуществляла организация «Алтайское землеустройство», подчиненная Кабинету, которому казна должны была выплачивать выкуп за земли, отводимые крестьянам (по 22 коп. за десятину в течение 49 лет). Затем, в порядке ст. 87 Основных государственных законов 1906 г., царь издал Указ 19 сентября 1906 г. «О передаче кабинетских земель в Алтайском округе в распоряжение Главного управления землеустройства и земледелия для образования переселенческих участков». «Ныне, — говорилось в преамбуле к указу, — признали Мы необходимым облегчить возможность водворения на незаселенных еще землях названного округа переселенцев из внутренних губерний», «ожидая, что издаваемые с этой целью правила <…> послужат к дальнейшему обеспечению нуждающихся в земле крестьян». Пункт 1 указа гласил: «Все незаселенные, но пригодные к заселению земли Алтайского округа передаются по мере образования на них переселенческих участков, в собственность казны и поступают в распоряжение Главного управления землеустройства и земледелия, для водворения переселенцев». Согласно указу, земельные участки, предоставляемые переселенцам, передавались в их постоянное пользование и облагались, наравне с переселенческими участками, образуемыми из казенных земель, оброчной податью, причем на лиц, водворяемых на кабинетских землях, распространялись льготы, установленные для крестьян, переселяющихся на казенные земли. За отходившие казне земли Алтайского округа Государственное казначейство уплачивало Кабинету, в течение 49 лет, по 22 коп. в год за десятину, по прошествии пяти лет после передачи соответственных участков в казну. Что касается передаваемых ГУЗиЗ доходных арендных статей, то за них Кабинет получал, в течение всего пятилетнего льготного срока, ежегодное вознаграждение в размере ранее приносившегося дохода. Ближайший порядок передачи земель из ведомства Кабинета ГУЗиЗ устанавливался министром Императорского двора по соглашению с главноуправляющим землеустройством и земледелием, на которого возлагались и все распоряжения по образованию на этих землях переселенческих участков и по водворению переселенцев. Главноуправляющий землеустройством князь Б. А. Васильчиков 17 апреля 1907 г. внес во II Государственную думу законопроект, соответствующий Указу 19 сентября 1906 г., однако только III Государственная дума одобрила закон «О передаче в распоряжение ГУЗиЗ свободных земель в Алтайском горном округе». Этот закон Николай II утвердил 9 мая 1911 г. (Всеподданнейший отчет председателя Государственного совета за сессию 1910–1911 гг. СПб., 1911. С. 32–33). К 1914 г. землеустройство на Алтае было закончено.

23 Т. е. Г. В. Глинки.

24 Имеется в виду руководимое В. Ф. Романовым 5-е (с 1906 г.) Делопроизводство Переселенческого управления, которое заведовало переселенческим делом в Амурском и Приморском районах и на Кавказе.

25 На Счетную часть Переселенческого управления было возложено исполнение и формальный контроль по расходованию кредитов управления, переписка по составлению смет и учету кредитов.

26 Подразумевается стихотворение «Снова один я… Опять без значенья», написанное А. Н. Апухтиным в 1879 г.

27 Имеется в виду «Боже, Царя храни» («Молитва русского народа») — государственный гимн Российской империи с 1833 по 1917 г. Автор его музыки — композитор А. Ф. Львов, текста — поэт В. А. Жуковский.

28 В течение 1910–1912 гг. в трех переселенческих районах, Енисейском, Томском и Иркутском, были построены семь костелов. Кроме того, как по инициативе инославного духовенства, так, нередко, и по просьбе Переселенческого управления в переселенческие районы командировались католические священники и пасторы для объезда поселков и совершения треб у переселенцев-католиков и лютеран. Из переселенческих кредитов выдавались также ссуды и пособия старообрядческим общинам на постройку их молитвенных домов в местностях, куда переселяются преимущественно старообрядцы (Азиатская Россия. В 3 т. СПб., 1914. Т. 1. Люди и порядки за Уралом. С. 240).

29 С 1919 по 1924 г. на территории Польской республики были закрыты 111 православных храмов, 50 — разрушены, 150 — перестроены в костелы. Апофеозом этой политики стал состоявшийся в 1926 г. в Варшаве взрыв кафедрального собора Св. Александра Невского, построенного незадолго до начала Первой мировой войны по проекту архитектора Н. Л. Бенуа.

30 Современники, в том числе В. Ф. Романов, видели в Г. Е. Распутине тайного члена секты хлыстов, адепты которой практиковали разврат, а потому репутацию развратника имел и Г. Е. Распутин. Жертвами его любовных похождений считали подругу царской семьи А. А. Вырубову и даже императрицу Александру Федоровну. Между тем Николай II неоднократно имел основания сомневаться в истинности возводимых на старца обвинений. Когда слух об изнасиловании Г. Е. Распутиным няни царских детей дошел до императора, то он немедленно приказал произвести дознание. «Выяснилось, что молодую женщину, — вспоминала великая княгиня Ольга Александровна, — действительно застали в постели — но с казаком из Императорского конвоя» (Воррес Й. Последняя великая княгиня // Ден Л. Подлинная царица. Воррес Й. Последняя великая княгиня. М., 1998. С. 295). Известный врач Р. Р. Вреден, осматривавший Г. Е. Распутина в 1914 г. по поручению Министерства Двора в связи с покушением на старца, «нашел детородные органы пациента в состоянии, которое наблюдается у весьма пожилых людей, что заставило врача усомниться в его способности вообще вести половую жизнь» (Пайпс Р. Русская революция. В 2 ч. М., 1994. Ч. 1. С. 292). В начале 1916 г., читая представленную царю сводку фактов о разгульной жизни старца на стороне, Николай II заметил, что «в день и час, в который произошел один из указанных в расследовании фактов, Распутин как раз находился в Царском Селе» (Жильяр П. Император Николай II и его семья (Петергоф, сентябрь 1905 — Екатеринбург, май 1918 г.). Вена, 1921. С. 133). В муссировании слухов о развратности Г. Е. Распутина Николай II видел не только следствие заблуждения, но и средство дискредитирования монарха и монархии. Выражая мнение царя, князь М. М. Андроников писал ему в сентябре 1915 г., что «самый удобный для дискредитирования верховной власти способ — это распространение в народе, путем печати, небывалых слухов о Григории Ефимовиче Распутине» (Куликов С. В. «Успокоения нечего ожидать». Письма князя М. М. Андроникова Николаю II, Александре Федоровне, А. А. Вырубовой и В. Н. Воейкову // Источник. 1999. № 1. С. 27). Чрезвычайная следственная комиссия Временного правительства, по свидетельству ее следователя В. М. Руднева, доказала ложность слухов об интимных отношениях Г. Е. Распутина с Александрой Федоровной и А. А. Вырубовой (См. Приложение № 5 в конце настоящего издания). Не подтвердилась и версия о хлыстовстве старца. Еще в 1912 г. тобольский епископ Алексий вынес впечатление, что дело о принадлежности Г. Е. Распутина к секте хлыстов возбуждено «без достаточных к тому оснований». По инициативе Алексия Тобольская духовная консистория в ноябре 1912 г. дело о хлыстовстве Г. Е. Распутина прекратила (Фирсов С. Л. Г. Е. Распутин глазами официальных властей // Русское прошлое. 1996. Кн. 6. С. 137, 138). Независимые эксперты также не считали старца хлыстом. В том же 1912 г. историк сектантства В. Д. Бонч-Бруевич опубликовал статью, в которой писал, что «Г. Е. Распутин-Новых является полностью и совершенно убежденным православным христианином, а не сектантом» (Ляндрес С. М., Смолин А. В. Примечания к публикации «А. И. Гучков рассказывает…» // Вопросы истории. 1991. № 11. С. 195). Оппозиционный журналист И. А. Гофштеттер хлыстовство Г. Е. Распутина также «отрицал» (Показания А. Д. Протопопова // Падение царского режима. Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 г. в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. В 7 т. М.; Л., 1924–1927. Т. 4. М.; Л., 1925. С. 9). К отрицанию хлыстовства старца пришла и Чрезвычайная следственная комиссия (См. Приложение № 5). Более того, по свидетельству члена Президиума ЧСК А. Ф. Романова, она обнаружила, что противники Г. Е. Распутина использовали для его дискредитирования фальшивки, в частности — отретушированные фотографии (См. Приложение № 4). Так или иначе, но слухи о порочности Г. Е. Распутина были действительно преувеличены, как и слухи о вмешательстве старца в государственное управление. По свидетельству В. М. Руднева, Чрезвычайной следственной комиссией «решительно не было добыто никаких указаний о вмешательстве Распутина в политические дела» (См. Приложение № 5). Влияние старца на царя, несомненно, существовало, но не столько в политической, сколько в духовной сфере. В общении с Г. Е. Распутиным Николай II находил удовлетворение своим душевным запросам. «Отец, — отмечала дочь старца, — был для Николая лекарем, а не советчиком» (Распутина М. Г. Распутин. Почему? Воспоминания дочери. М., 2000. С. 234). Подробнее о степени политического влияния Г. Е. Распутина см.: Куликов С. В. Камарилья и «министерская чехарда». Соотношение вербальных и бюрократических практик в позднеимперской России // Новая политическая история. Сборник научных работ. СПб., 2004.

31 Согласно «Официальной справке» о Г. Е. Распутине, составленной не ранее марта 1913 г., «из числа высокопоставленных лиц с Распутиным знакомы также»: «действительный статский советник Григорий Вячеславович Глинка и его жена Екатерина Иосифовна» (Фирсов С. Л. Г. Е. Распутин глазами официальных властей // Русское прошлое. 1996. Кн. 6. С. 140). Помощник управляющего делами Совета министров А. С. Путилов даже писал, что Глинка «пьянствовал с Распутиным» (Путилов А. С. Период князя Голицына // РГАЛИ. Ф. 1208 (Л. М. Клячко (Львов)). Оп. 1. Д. 46. Л. 43).

32 Т. е. причисленный к Переселенческому управлению.

33 «Надо сказать, — вспоминал А. А. Татищев о записках Г. Е. Распутина, — что в Переселенческое управление он во время оно присылал свои записочки с просьбами за земляков, но заметив, что Глинка дает им обычный ход, видимо, обиделся и перестал писать» (Татищев А. А. Земля и люди. В гуще переселенческого движения (1906–1921). М., 2001. С. 244).

34 Ко Двору Г. Е. Распутин попал в 1905 г. благодаря епископу Феофану, тогда — инспектору Петербургской духовной академии. Именно он познакомил старца с великими княгинями Анастасией и Милицей Николаевнами и великими князьями Николаем и Петром Николаевичами (мужем Милицы Николаевны). В свою очередь, Анастасия Николаевна в 1905 г. ввела Распутина в семью Николая II.

35 Причины быстрой карьеры А. А. Татищева заключались не столько в родственных связях, сколько в его сознательном и глубоком интересе к теории и практике переселенческой политики. По окончании Александровского лицея в мае 1906 г. он получил, помимо большой золотой медали, еще и медаль за сочинение на тему: «Переселение крестьян». «Лично мой выбор, — отмечал Татищев, — был сделан давно. Выбирая в середине II класса лицея для сочинения экономическую тему, я выбрал <…> „Переселение крестьян“ и в процессе писания этого сочинения, естественно, подошел к этому вопросу довольно близко; вместе с тем надо помнить, что крестьянский и аграрный вопросы вообще стояли в эту эпоху (период первой революции) в центре общего внимания. Поэтому неудивительно, что когда 1905 года появился указ о преобразовании бывшего Министерства земледелия и государственных имуществ в новое ведомство: Главное управление землеустройства и земледелия, — я решил по окончании лицея поступить в это новое ведомство». Об интересах Татищева его родственница, А. С. Дубасова, сообщила А. В. Кривошеину, тогда — начальнику Переселенческого управления, и «он, — вспоминал Татищев, — велел мне прийти к нему, когда буду кончать лицей. К тому времени, впрочем, он был уже назначен товарищем главноуправляющего (товарищем министра) и поданное мною ему прошение направил к своему преемнику по Переселенческому управлению Григорию Вячеславовичу Глинке, к которому и велел мне явиться» (Татищев А. А. Земля и люди. В гуще переселенческого движения (1906–1921). М., 2001. С. 32, 33–35).

36 Подразумевая причину своего назначения помощником начальника Переселенческого управления, А. А. Татищев отмечал, что «ближайшим поводом было пожелание, высказанное в этом смысле в разговоре с Глинкой Кривошеиным в те дни, когда последний ждал указа о своей отставке и обсуждал разные вопросы с Глинкой, которого Государь обещал Кривошеину назначить его преемником» (Татищев А. А. Земля и люди. В гуще переселенческого движения (1906–1921). М., 2001. С. 231).

37 Смушковая шапка, т. е. сделанная из смушки — шкурки новорожденного ягненка некоторых ценных пород.

38 Имеются в виду формулярные списки чиновников переселенческого ведомства.

39 Очевидно, речь идет о Февральской революции 1917 г. и последовавших за нею событиях.

40 См.: Tristia. Из новейшей французской лирики. Сюлли-Прюдом, Верлен, Метерлинк, Роденбах, Анри де Ренье, Верхарн, Грег, Вьеле-Гриффен, Мореас. Перевод И. И. Тхоржевского. СПб., 1906; Облака. Лирическая сюита. СПб., 1908; Дань солнцу. 2-й сборник стихов. Пг., 1916. И. И. Тхоржевский известен также как историк русской литературы (Русская литература. Париж, 1950) и переводчик О. Хайяма (Хайям О. Рубаи. М., 2004).

41 См., например: Положение переселенческого дела в Семиречье. Записка командированного в Семиреченскую область летом 1908 г. ревизора землеустройства Г. Ф. Чиркина. СПб., 1908; Переселение и землеустройство в Забайкалье. Отчет по служебной поездке в Забайкальскую область летом 1909 г. ревизора землеустройства Г. Ф. Чиркина. СПб., 1909. См. также: Чиркин Г. Ф. 1) Колониальные интересы в современной войне и наши задачи на Ближнем Востоке. Пг., 1915; 2) Отчетная записка о поездке весной 1916 г. в Астрабадскую и Мазандеранскую провинции Северной Персии. Пг., 1916.

42 Наличие среди местных работников Переселенческого управления лиц, политически неблагонадежных, объяснялось кадровой политикой, проводившейся его руководителями. По свидетельству помощника управляющего делами Совета министров А. С. Путилова, представителям революционных партий Г. Ф. Глинка «открыл широкий доступ во вверенное ему Переселенческое управление. Правой рукой его был Г. Ф. Чиркин, человек неглупый и симпатичный, но придерживавшийся весьма крайних воззрений. Говорят, — отмечал Путилов, — что только при назначении его помощником начальника Переселенческого управления Глинка взял с него слово выйти из Социалистической партии. Из партии Чиркин вышел, но это, конечно, не помешало ему и ему подобным переполнить своими единомышленниками состав переселенческих чиновников в Сибири, что повело к систематическому революционизированию Сибири» (Путилов А. С. Период князя Голицына // РГАЛИ. Ф. 1208 (Л. М. Клячко (Львов)). Оп. 1. Д. 46. Л. 43). По сведениям А. А. Татищева, Г. Ф. Чиркин в 1906 г. являлся «довольно „левым“ в то время по настроениям», поскольку «примыкал» к Партии демократических реформ, впоследствии слившейся с Кадетской партией. «Надо отметить, что для людей этого миросозерцания, — подчеркивал Татищев, — Переселенческое управление создавало очень благоприятную обстановку работы: вопросы внутренней политики отступали на второй план; на первом стояла помощь в переезде и устройстве на новом месте крестьян, не справившихся с хозяйственным кризисом на родине и способствование экономическому развитию Сибири, в которую ежегодно вливались десятки и сотни тысяч новых переселенцев. На почве этих двух задач могли, не ссорясь, сотрудничать и правые и левые, оставив в стороне свои собственные политические взгляды и убеждения» (Татищев А. А. Земля и люди. В гуще переселенческого движения (1906–1921). М., 2001. С. 42, 43).

43 Речь идет о 3-м Делопроизводство Земского отдела МВД, где начинал свою службу В. Ф. Романов.

44 Т. е. в гражданский чин 4-го кл. — действительного статского советника.

45 Кавказское наместничество было восстановлено 26 февраля 1905 г. В него входили Батумская, Дагестанская, Карсская, Кубанская и Терская области, Бакинская, Елизаветпольская, Кутаисская, Тифлисская, Черноморская и Эриванская губернии и Закатальский и Сухумский округа. Наместник, назначавшийся императором и подчинявшийся непосредственно ему, одновременно являлся войсковым наказным атаманом Терского и Кубанского казачьих войск, главнокомандующим войсками Кавказского военного округа. В отношении служивших на Кавказе чиновников (кроме чинов Государственного контроля, Государственного банка и судебного ведомства) он обладал правами министра. При наступлении чрезвычайных обстоятельств наместник имел право отменять постановления губернаторов и начальников областей. Учебные заведения Кавказского наместника относились к Кавказскому учебному округу, руководство путями сообщения осуществлялось через Кавказский округ путей сообщения, причем эти округа управлялись на общих для империи основаниях. Ликвидировано после Февральской революции 1917 г.

46 Подразумевается ст. 116 Основных государственных законов 1906 г.: «Если государственная роспись не будет утверждена к началу сметного периода, то остается в силе последняя, установленным порядком утвержденная, роспись, с теми лишь изменениями, какие обусловливаются исполнением последовавших после ее утверждения узаконений. Впредь до обнародования новой росписи по постановлениям Совета Министров в распоряжение министерств и главных управлений открываются постепенно кредиты в размерах действительной потребности, не превышающие, однако, в месяц во всей их совокупности одной двенадцатой части общего по росписи итога расходов» (Государственный строй Российской империи накануне крушения. Сборник законодательных актов. М., 1995. С. 28).

47 А. А. Риттих был управляющим Министерством земледелия с 29 ноября 1916 г., утвержден в должности министра земледелия 12 января 1917 г. Фактически исполнял обязанности министра до 27 февраля 1917 г.

48 Н. Л. Гондатти занимал пост приамурского генерал-губернатора с 29 января 1911 по 3 марта 1917 г.

49 Назначенному 4 июля 1884 г. приамурским генерал-губернатором барону А. Н. Корфу поручалось в течение трех лет не только ознакомиться с краем, но и представить предложения по его административному устройству и хозяйственному развитию. Для выполнения поставленных задач Корф решил собрать в Хабаровке (с 1893 г. — Хабаровск) съезд высших местных чиновников и так называемых сведущих людей. Основной целью съезда должна была стать выработка программы освоения Дальнего Востока с последующим ее утверждением на высшем уровне. Это позволило бы придать дальневосточной политике определенную преемственность, что было совершенно необходимо в условиях межведомственных противоречий и при частой смене министров и глав местной администрации. Хабаровские съезды (их было всего четыре — 1885, 1886, 1892 и 1903 гг.) имели совещательное значение. На них, наряду с чиновниками, приглашались известные местные промышленники, купцы, агрономы и т. д. Если в работе I съезда приняло участие 34 чел., II съезда — 73 чел. (в том числе 29 приглашенных «сведущих людей»), III — 78, то на IV — уже 150 чел. Подробнее см.: Ремнев А. В. Россия Дальнего Востока. Имперская география власти XIX — начала XX вв. Омск, 2004. С. 282–316.

50 См.: Съезд губернаторов и других представителей в г. Хабаровке. Хабаровка, 1885; Надаров И. П. Второй съезд губернаторов и других представителей в Хабаровке в 1886 г. Владивосток, 1886; Труды III Хабаровского съезда губернаторов. Обработано Н. А. Крюковым. Хабаровск, 1893; Труды IV Хабаровского съезда, созванного приамурским генерал-губернатором Д. И. Суботичем. Хабаровск, 1903.

51 Граф Н. Н. Муравьев-Амурский занимал пост генерал-губернатора Восточной Сибири с 5 сентября 1847 по 19 февраля 1861 г.

52 Этот вопрос возник по причине того, что в 1894 г. приамурский генерал-губернатор С. М. Духовской отвел Амурскому и Уссурийскому казачьим войскам огромные территории, чем резко сократилось количество земель, на которые могли бы переселиться крестьяне из Европейской России.

53 В связи с окончанием строительства Забайкальской железной дороги, которая увеличила наплыв переселенцев на территорию Приамурья, Николай II 22 июня 1900 г. утвердил проект новых правил землепользования в данном регионе, отменив, таким образом, действие Закона 26 марта 1861 г. Теперь переселенцам вместо 100 дес. земли на семью выделялось 15 дес. на мужскую душу. Поэтому переселенцев, приехавших до 1900 г. и получивших наделы в 100 дес. на семью, стали называть старожилами, а прибывших после опубликования закона от 22 июня 1900 г., когда была введена душевая земельная норма, — новоселами. В связи с этим и возник т. н. старожило-крестьянский вопрос, т. е. вопрос о передаче новоселам части земель, находившихся в распоряжении старожилов.

54 Здесь В. Ф. Романов излагает историю создания Комитета по заселению Дальнего Востока, учрежденного 27 октября 1909 г. при Совете министров под председательством премьера. Комитет имел целью координировать деятельность правительственных учреждений всех уровней в области переселенческой политики, а также по экономическому развитию Приамурья, предварительно обсуждать и согласовывать, до внесения в Совет министров, все сметные и законодательные предположения генерал-губернаторов и центральных ведомств по всем вопросам, касающимся заселения Дальнего Востока. Последние сохранившиеся журналы комитета датированы августом 1915 г. Подробнее см.: Ремнев А. В. Комитет по заселению Дальнего Востока (1909–1915 гг.) // Страницы российской истории. Проблемы, события, люди. Сборник статей в честь Бориса Васильевича Ананьича. СПб., 2003. С. 140–149.

55 Подразумевается Особый комитет по делам Дальнего Востока, образованный 30 сентября 1903 г. под личным председательством Николая II для рассмотрения вопросов общего управления краем: юридических, финансовых, военных, промышленного и торгового развития, а также дел по сношениям с государствами, сопредельными с Дальневосточным наместничеством. Вице-председателем Особого комитета являлся министр внутренних дел В. К. Плеве, его членами стали члены Государственного совета Э. В. Фриш (с 17 января 1905 г. — председательствующий в Особом комитете) и В. П. Череванский. Фактически вся работа Особого комитета сосредоточилась в его Канцелярии во главе с адмиралом А. М. Абазой и его помощником Г. Н. Матюниным. В Особый комитет должны были перейти из Комитета Сибирской железной дороги вопросы организации переселения крестьян в Сибирь и на Дальний Восток. Упразднен 8 июня 1905 г. Подробнее см.: Ремнев А. В. Россия Дальнего Востока. Имперская география власти XIX — начала XX в. Омск, 2004. С. 358–398. См. также: Лукоянов И. В. «Не отстать от держав…». Россия на Дальнем Востоке в конце XIX — начале XX в. СПб., 2008. С. 518–526.

56 Б. Е. Иваницкий был назначен товарищем главноуправляющего землеустройством и земледелием 2 августа 1907 г.

57 В. Ф. Романов подразумевает состоявшуюся в 1908 г. свою служебную поездку на Дальний Восток, когда он сопровождал командированного туда по высочайшему повелению Б. Е. Иваницкого.

58 Имеется в виду Забайкальское казачье войско.

59 Подразумевается Амурское казачье войско, созданное по инициативе генерал-губернатора Восточной Сибири Н. Н. Муравьева-Амурского в 1858 из забайкальских казаков, поселенных на левом берегу Амура и правом берегу Уссури. В 1860 г. Александр II утвердил Положение об Амурском казачьем войске, по которому оно было обязано охранять границу с Китаем, содержать сообщения по Амуру, Уссури и сухому пути до морского побережья, нести караульную и полицейскую службы. Амурское войско, пополнявшееся лицами всех сословий, освобождалось от податей. Срок службы казаков устанавливался: для офицеров — в 25 лет, для казаков — в 22 года полевой и 8 лет внутренней службы (с 1866 г. — 15 лет полевой и 7 — внутренней службы). За свою службу чины Амурского войска, подчинявшегося военным губернаторам Амурской и Приморской областей, пожизненно наделялись участками земли. С 1879 г. служба амурских казаков регламентировалась Уставом о воинской повинности Донского казачьего войска и новым Положением о военной службе Амурского казачьего войска. Во главе был поставлен наказной атаман (он же — военный губернатор Амурской области), который подчинялся командующему войсками Восточно-Сибирского, с 1884 г. — Приамурского военного округа (с 1889 г. носил также звание войскового наказного атамана Амурского и Уссурийского казачьих войск). Административным центром Амурского войска являлся Благовещенск. С образованием в 1889 г. Уссурийского казачьего войска Амурское войско несло охрану границы только по Амуру. С 1897 г. на Амурское войско было возложено комплектование Амурско-Уссурийской казачьей флотилии. К 1917 насчитывало около 50 тыс. чел., боевой состав: 1 гвардейский конный взвод, 2 конных полка, 1 конно-артиллерийская батарея, 1 запасная и 5 особых (ополченских) конных сотен (всего 5,7 тыс. чел.). Ликвидировано в 1918 г.

60 Здесь В. Ф. Романов ссылается на правила Закона 26 марта 1861 г., по которому отдельные лица или целые общества, желающие получить землю на праве временного пользования, могли получить бесплатно на 20 лет сплошной участок до 100 дес. на семью. Однако полученная в бесплатное пользование земля должна была обрабатываться в течение пяти лет, если же владелец в продолжение этого срока оставлял отведенные ему земли или часть их необработанными и без всякого употребления, то правительство имело право необработанный участок отобрать в свое распоряжение (Земледельческая колонизация Амурской области. Издание Амурского переселенческого района. Благовещенск-на-Амуре, 1913. С. 109–110).

61 С. М. Духовской являлся приамурским генерал-губернатором с 9 марта 1893 по 28 марта 1898 г.

62 Имеется в виду так называемый земельный отвод С. М. Духовского, который 19 ноября 1894 г. предоставил земельный отвод Амурскому и Уссурийскому казачьим войскам во временное пользование «в целях предоставления казачьим войскам широкой возможности поправить свое финансовое положение». Все приграничные земли в 25-верстной полосе были признаны землями особого войскового отвода. В некоторых пунктах ширина данной полосы доходила до 100 верст. Заселение крестьянами территории отвода было условно воспрещено. Для Амурского казачьего войска Духовской отвел территория вдоль берега Амура, в основном в гористой и лесной местности, общим количеством 5 785 000 дес. Полоса захватывала в верхних округах до 40–60 верст, и в нижних до 150 верст от берега Амура. Площадь земельного отвода Уссурийскому казачьему войску составила 9 142 359,6 дес. Из них для войсковых и не войсковых нужд выделено 1 421 613,5 дес., а остальная земля в количестве 7 720 746,1 дес. осталась в пользовании войска. Всего Амурскому и Уссурийскому казачьим войскам было отведено 14 927 000 дес. земли. Положением Комитета Сибирской железной дороги, которое Николай II утвердил 19 декабря 1899 г., было решено образовать Особое совещание под председательством А. Н. Куломзина для разрешения вопроса о выделении из владения Амурского и Уссурийского казачьих войск излишних для казаков и пригодных для крестьянской колонизации земель. На заседании 27 апреля 1901 г. Особое совещание пришло к выводу, что увеличение численности русского населения на Дальнем Востоке и в связи с этим развитие переселения крестьян является делом особой государственной важности. Совещание констатировало, что общая площадь территории Амурского и Уссурийского казачьих войск составляет около 14,4 млн дес., в фактическом же землепользовании у Амурского казачьего войска находились 671 тыс. дес., а у Уссурийского — 755 тыс. дес. При этом в Амурском казачьем войске насчитывалось 11 300 душ мужского пола и в Уссурийском — 7300. В среднем на душу мужского пола в Амурском казачьем войске приходилось 59 дес., в Уссурийском — 103 дес. Для разработки намеченных Особым совещанием вопросов летом 1901 г. под руководством командированных чиновников Канцелярии Комитета министров было проведено хозяйственное обследование казачьих селений в Амурской и Приморской областях. «Исследование, — вспоминал А. Н. Куломзин, — показало, что по распоряжению генерал-губернатора Духовского было отведено обоим войскам совершенно несуразное количество земли, не соответствовавшее размерам территорий других казачьих войск, а именно Амурскому войску, в котором числилось 11 641 душа по 442 дес. на душу, т. е. 5 780 000 дес., а Уссурийскому, состоявшему из 8658 душ, по 960 дес., т. е. 9 048 000 дес., причем в запас было зачислено 89 % и 91 % общего размера территории, тогда как в других войсках эти запасы равнялись от 6 % до 28 % общей их территории». «Между тем, — отмечал Куломзин, — в действительном пользовании казаков Амурского войска находилось под пашнями и огородами 18 531 дес. и по Уссурийскому — 10 036 дес. (кроме того, Уссурийское войско сдавало 4754 дес. в аренду китайцам и корейцам). С прибавлением покосных и выгонных земель, действительное пользование составляло по Амурскому войску 9,2 дес. на душу, а по Уссурийскому — 8,2 дес. Казачья запашка равнялась в среднем 1½ дес. на казака. В некоторых станицах ½ дес. и даже 1/4 дес. Главные промыслы казаков заключались в рыболовстве и почтовой гоньбе, а сельское хозяйство являлось лишь подсобным промыслом» (Куломзин А. Н. Пережитое. Воспоминания. М., 2016. С. 836–838). Результаты обследования, рассмотренные на образованном приамурским генерал-губернатором Н. И. Гродековым местном совещании из представителей различных ведомств, дали основание генерал-губернатору доложить императору, что размеры земельных площадей, находящихся в распоряжении Амурского и Уссурийского казачьих войск, допускают выделение удаленных от государственной границы земель для крестьянской колонизации. В 1903 г. Особое совещание установило «совершенное отсутствие оснований для признания юридического значения за распоряжением генерала Духовского». Решение земельно-казачьего вопроса задержала русско-японская война 1904–1905 гг. Подробнее см.: Савченко С. Н. Земельный отвод генерала С. М. Духовского Амурскому и Уссурийскому казачьим войскам. История проблемы // Из истории Гражданской войны на Дальнем Востоке (1918–1922 гг.). Выпуск 3. Хабаровск, 2002. С. 23–51.

63 Кубанская краевая и Кубанская законодательная рады были высшими органами власти Кубанской народной республики, казачьего государственного образования со столицей в Екатеринодаре, существовавшего в 1918–1920 гг. В Кубанской законодательной раде доминировали представители группы «черноморцев», настроенных украинофильски и сепаратистки. Им противостояла группа «линейцев», ориентировавшихся на Вооруженные силы Юга России и воссоздание «единого и неделимого» Российского государства. После того, как на Парижской мирной конференции представители кубанской делегации подписали с делегатами Меджлиса горских народов договор, в котором признавались независимость и суверенитет сторон, командующий ВСЮР генерал А. И. Деникин воспринял это как предательство, тем более что войска ВСЮР воевали против горцев. В результате началось так называемое «Кубанское действо»: 25 октября (7 ноября) 1919 г. Деникин приказал судить участников кубанской делегации военно-полевым судом. Генерал В. Л. Покровский, опираясь на войска, отведенные с фронта на отдых, произвел в Екатеринодаре переворот. К власти пришло правительство «линейцев», сторонники же «черноморцев» подверглись репрессиям. Священник А. И. Кулабухов, входивший в состав кубанской делегации, по приговору военно-полевого суда был повешен в ночь на 7 (20) ноября, остальных выслали в Турцию. Управление Кубанью подверглось реорганизации.

64 Т. е. Комитета по заселению Дальнего Востока. «Под давлением Кривошеина, пользовавшегося к тому же поддержкой Столыпина, — вспоминал А. А. Татищев, подразумевая решение проблемы с отводом генерала С. М. Духовского, — удалось, наконец, это дело сдвинуть с места и в первом же заседании Комитета Дальнего Востока было решено отказаться от казачьей колонизации Приамурья и, наделив существующее казачье население края окончательными наделами, все излишки „отвода Духовского“ обратить под заселение крестьянами. Большой шаг был, таким образом, сделан» (Татищев А. А. Земля и люди. В гуще переселенческого движения (1906–1921). М., 2001. С. 76). Положением Комитета по заселению Дальнего Востока, утвержденным Николаем II 3 апреля 1910 г., все свободные земли отвода С. М. Духовского признавались подлежащими заселению крестьянам и — переселенцами в порядке общих правил о переселении на казенные земли. При этом Амурскому и Уссурийскому казачьим войскам выделялось то количество земли, которое предусматривал Закон 21 апреля 1869 г. о земельном устройстве в казачьих войсках. После принятия Положения 3 апреля 1910 г. ввиду ожидавшегося нового землеустройства переселение казаков на Дальний Восток было прекращено. С 1910 г. Переселенческое управление приступило к отводу из указанной территории переселенческих участков для их колонизации. См.: Особый журнал Совета министров 3 апреля 1913 г. «О некоторых мероприятиях, касающихся переселенческого и лесного дела на Дальнем Востоке, а также упорядочения местной рыбопромышленности» // Особые журналы Совета министров Российской империи. 1909–1917 гг. 1913 год. М., 2005. С. 196, 198–199. «1910 год, — отмечал Татищев, — ушел на выработку законопроекта о наделении землей Амурского и Уссурийского казачества, который был затем без изменений принят Государственной думой, но, увы, потерпел в 1913 году крушение в Государственном совете, который законопроект отклонил, как нарушающий якобы права казаков (чего совершенно не было)» (Татищев А. А. Указ. соч. С. 76). Тем не менее Положение 3 апреля 1910 г. продолжало действовать вплоть до Февральской революции 1917 г.

65 «Новое время» — политическая и литературная газета, издававшаяся в Петербурге (Петрограде) в 1868–1917 гг. Первоначально выходила пять раз в неделю, с № 234 за 1869 г. — ежедневно, с 1881 г. имела два издания (утреннее и вечернее). С 1891 г. выходило ежедневное иллюстрированное приложение (в 1896–1908 гг. — два раза в неделю). Издателями газеты были А. К. Киркор и Н. Н. Юматов, с 1872 г. — Ф. Н. Устрялов, с 1873 г. — О. К. Нотович, в 1874–1876 гг. — К. В. Трубников, в 1876–1912 гг. — А. С. Суворин, с 1912 г. — Товарищество А. С. Суворина «Новое время». При Суворине газета стала одной из самых популярных газет Российской империи. В 1872–1873 гг. придерживалась либерального направления, с конца 1870-х гг. выступала с позиций консервативного либерализма. В начале XX в. имела репутацию правительственного официоза. После Февральской революции 1917 г., перейдя на республиканские позиции, придерживалась умеренной ориентации. Закрыта большевиками 26 октября 1917 г.

66 Имеется в виду делопроизводство Переселенческого управления, которое возглавлял В. Ф. Романов.

67 Священномученик протоиерей И. И. Восторгов был расстрелян большевиками 5 сентября 1918 г.

68 Т. е. социал-демократ. Российская социал-демократическая рабочая партия (РСДРП) — революционная партия, основанная в 1898 г., идеология которой базировалась на марксизме. Претендовала на выражение и защиту интересов пролетариата. В 1903–1917 гг. состояла из фракций большевиков, РСДРП(б), и меньшевиков, РСДРП(м). Лидером большевиков являлся В. И. Ленин, меньшевиков — Г. В. Плеханов, затем — Ю. О. Мартов. Программа РСДРП, принятая в 1903 г., провозгласила ближайшей политической задачей партии «низвержение царского самодержавия и замену его демократической республикой», конечной задачей — построение социалистического общества во всемирном масштабе. В РСДРП входили на автономных началах Бунд (Всеобщий еврейский рабочий союз в Польше, Литве и России), СДКПиЛ (Социал-демократия королевства Польского и Литвы) и СДЛК (Социал-демократия Латышского края). В результате Октябрьской революции 1917 г. большевики пришли к власти, сохраняя ее за собой формально до 1991 г.

69 В связи с наблюдавшимся в начале XX в. ростом переселенческого движение протоиерей И. И. Восторгов играл активную роль в организации духовного окормления переселенцев. В 1908 г. о. Иоанн совершил поездку по Дальнему Востоку, по возвращении из которой, в ноябре, был принят Николаем II. Царь поддержал замысел Восторгова учредить Братство Воскресения Христова для удовлетворения религиозных нужд русского населения на окраинах. В марте 1909 г. по высочайшему повелению он был командирован в Сибирь и на Дальний Востока для обследования духовных школ и миссий и для обустройства переселенческих пунктов. Тогда о. Иоанн посетил Японию, Китай и Корею, а затем через Владивосток, Хабаровск и города Сибири вернулся в Москву. На переселенческом пункте в Сретенске на открытом воздухе о. Иоанн отслужил молебен для 6 тыс. переселенцев, после чего произнес проповедь на тему: «Зачем вы едете в Сибирь и что с собой несете?». По окончании молебна Восторгов навестил больных, причем, невзирая на предупреждения врачей, посетил бараки с заразными больными. По возвращении в Москву в августе 1909 г. он организовал пастырские курсы, которые готовили священнослужителей и миссионеров для епархий Сибири и Дальнего Востока, куда Восторгов отбыл опять уже в мае 1910 г. В Иркутске в июле он организовал Общемиссионерский сибирский съезд, на котором сделал доклад о задачах православных миссионеров в Сибири. В дальнейшем, в 1911–1912 гг., о. Иоанн заведовал Пастырскими курсами, готовившими священнослужителей и псаломщиков для епархий Сибири и Дальнего Востока (Степанов А. Д. Восторгов Иоанн Иоаннович // Черная сотня. Историческая энциклопедия. М., 2008. С. 118–121).

70 Т. е. Первой мировой войны 1914–1918 гг.

71 «Огнем и мечом» — исторический роман польского писателя Г. Сенкевича, опубликованный им в 1884 г.

72 Кабинет Его Императорского Величества существовал в 1704–1727 гг. как самостоятельное учреждение, в 1826–1917 гг. — как подразделение Министерства Императорского двора и уделов. Занимался административными, хозяйственными и финансовыми делами Императорской фамилии. Начальник Кабинета Его Величества подчинялся лично императору. После Февральской революции 1917 г. передан в ведение МФ. Упразднен в 1918 г. Алтайским и аналогичным ему Нерчинским горными округами в 1888–1918 гг. ведал Земельно-заводской отдел Кабинета.

73 О деятельности В. П. Михайлова см.: Афанасьев П. А. 150 лет со дня рождения начальника Алтайского округа В. П. Михайлова (1864 — после 1916) // Алтайский край 2014. Календарь знаменательных и памятных дат. Барнаул, 2014. С. 44–49.

74 В. Ф. Романова откомандировали в распоряжение Б. Е. Иваницкого на время его командировки на Дальний Восток 12 сентября 1908 г. Составленный Романовым отчет Иваницкого был издан в следующем году. См.: Отчет Высочайше командированного на Дальний Восток по переселенческому делу товарища главноуправляющего землеустройством и земледелием сенатора Иваницкого. СПб., 1909.

75 Вспоминая обстоятельства командировки Б. Е. Иваницкого 1908 г., А. А. Татищев писал: «Если не ошибаюсь, уже в день приезда во Владивосток меня ожидала телеграмма, предписывающая не уезжать до новых указаний. Разъяснение пришло вскоре: оказалось, что наш товарищ министра Борис Евгеньевич Иваницкий командирован по Высочайшему повелению на Дальний Восток „по переселенческому делу“ и мне было велено выехать ему навстречу в Иркутск и далее состоять при нем. Приехав в Иркутск и явившись на вокзал к приходу экспресса, я был очень сердечно принят Иваницким; очевидно, Глинка ему меня нахваливал, и я оказался в положении „le Benjamen“ (т. е. наподобие Вениамина, младшего сына Иакова от Рахили, пользовавшегося особым покровительством отца. — С. К.) командировки. При Иваницком ехал для ведения журналов и составления отчета заведующий Дальневосточным делопроизводством Переселенческого управления Владимир Федорович Романов, а для хозяйственных поручений и „представительства“ чиновник особых поручений Ожаровский, „камер-юнкер“. <…> Ожаровский, бывший правовед, провел года три на Челябинском [переселенческом] пункте в период усиленного движения; аккуратный и добросовестный, всегда приветливый, он был всеми любим, но к канцелярской работе почти не прикасался» (Татищев А. А. Земля и люди. В гуще переселенческого движения (1906–1921). М., 2001. С. 71–72).

76 С 1834 г. шпага стала, формально — непременным, атрибутом государственной службы и должна была носиться с парадным мундиром и виц-мундиром.

77 В 1906 г. Азиатская Россия была разделена на 12 переселенческих районов, в каждом из которых вводились управления, чьи штаты насчитывали сотни человек. В компетенцию заведующих районами входили: отвод земель под переселение, строительство дорог, колодцев и водохранилищ, мероприятия по хозяйственному устройству новоселов, организация медицинской помощи переселенцам, церковно-школьное строительство в переселенческих поселках. На заведующих районами возлагались также исследование новых колонизационных районов и почвенно-ботанические, агрономические и статистико-экономические обследования. В подчинении заведующего районом, ответственного за успешный ход заселения и экономическое развитие своего района, находились помощники (1–3 человека) и небольшая канцелярия. Каждый переселенческий район был разбит на подрайоны, причем их количество в дальнейшем могло меняться. Во главе подрайона стояли особые чиновники, на которых возлагались все обязанности по ведению переселенческого дела.

78 Имеются в виду местные чины Государственного контроля, служившие в его местных органах — контрольных палатах, которые были созданы в 1865 г. и ведали от одной губернии до нескольких губерний. Палаты осуществляли ревизию казначейств, касс и всех местных оборотов. Упразднены после Октябрьской революции 1917 г.

79 Казенные палаты — местные государственные учреждения, введенные во всех губерниях согласно Учреждению для управления губерний 1775 г. В XIX — начале XX в. являлись губернскими учреждениями Министерства финансов по Департаменту Государственного казначейства. Ведали учетом государственных доходов и расходов по губернским и уездным казначействам, непосредственно подчинявшимся палатам, проведением торгов на любую сумму, взысканиями за нарушение уставов казенного управления и производством ревизских дел. В губернской иерархии власти управляющие казенными палатами занимали третье место — после губернаторов и вице-губернаторов. Упразднены в 1918 г.

80 Т. е. правилам, исходившим от Государственного контроля.

81 Графа И. И. Воронцова-Дашкова.

82 Имеются в виду герои произведений английского писателя Т. Майн Рида, автора приключенческих романов.

83 Подразумевается Общеземская организация, с которой возникший в июле 1914 г. Всероссийский земский союз помощи больным и раненым воинам юридически не имел никакой преемственности. Вскоре после начала русско-японской войны 1904–1905 гг., в конце февраля 1904 г., граф И. И. Воронцов-Дашков, как председатель Исполнительной комиссии Главного управления Российского общества Красного Креста, официально обратился к земствам и городским думам, приглашая их помочь Красному Кресту. В начале марта представители 19 земств подали в Исполнительную комиссию заявление о своем согласии участвовать в создании санитарных отрядов, но при условии «объединенной работы в Общеземской организации». Воронцов-Дашков пошел навстречу земцам: так возникла Общеземская организация во главе с князем Г. Е. Львовым, в которую, вопреки ее названию, входили только 13 губернских земств. Подробнее о деятельности Общеземской организации во время русско-японской войны и после нее см.: Полнер Т. И. Жизненный путь князя Г. Е. Львова. Личность. Взгляды. Условия деятельности. М., 2001. С. 90–249.

84 См.: Приамурье. Факты, цифры, наблюдения. Собраны на Дальнем Востоке сотрудниками Общеземской организации. М., 1909. Это издание содержало следующие разделы: 1) Введение (колонизация края в прошлом); 2) Санитарные условия и медицинские учреждения Приамурья; 3) Пути сообщения; 4) Рыбные промыслы; 5) Охота; 6) Лес и лесные промыслы; 7) Извоз; 8) О сельском хозяйстве Амурской и Приморской областей; 9) Минеральные богатства Амурской и Приморской областей; 10) Промыслы и промышленность; 11) Торговля; 12) Быт приамурских крестьян; 13) Переселенческое дело на Дальнем Востоке; 14) Статистические приложения и библиография.

85 См. Приложение № 1 к настоящему изданию.

86 «Ехали мы в вагоне первого класса, — вспоминал А. А. Татищев, — в котором середина была превращена в большой кабинет, где мы ели, а при случае Иваницкий принимал. В этом вагоне мы доехали до Сретенска, где нам был дан казенный пароход Министерства путей сообщения и начальник округа, инженер Чубинский, сопровождал нас. Быстро доехали до Благовещенска, где на пристани были встречены губернатором со всей областной администрацией и где остановились на день или два для выслушивания докладов местных переселенческих чинов. Затем доехали до Хабаровска. Здесь Иваницкий условился с генерал-губернатором Унтербергером о созыве через несколько дней большого совещания для обсуждения всех вопросов колонизационного характера, а до этого решил осмотреть те части области, в которых еще не бывал, и проехать во Владивосток, где была переселенческая районная канцелярия. Так из Никольска-Уссурийского мы ездили в район старожильских сел (с. Жариково и казачьи станицы Гродеково и Богуславка) на Приханкайской низменности — наиболее богатый район Приморской области, а 6 октября приехали во Владивосток. Губернатор (Флуг) был в отпуску, а заменял его вице-губернатор Омельянович-Павленко (мой и Иваницкого земляк по Лубенскому уезду)» (Татищев А. А. Земля и люди. В гуще переселенческого движения (1906–1921). М., 2001. С. 72–73).

87 В первом случае подразумеваются так называемые некрасовцы — потомки донских казаков, которые под руководством своего атамана Игната Некрасова, после подавления Булавинского восстания, в 1708 г. ушли с Дона на территорию Османской империи. Во втором случае имеются в виду старообрядцы-поповцы, принадлежавшие к Белокриницкому согласию, или Белокриницкой (австрийской) иерархии, которая возникла в 1846 г. в Белой Кринице на Северной Буковине, входившей в состав Австрийской империи. Всего к началу XX в. на Дальний Восток переселилось около 3000 австрийских и румынских старообрядцев (Сибирь в составе Российской империи. М., 2007. С. 62–63).

88 Начало изысканий по Амурской железной дороге относится еще к 1894–1896 гг. (руководитель — инженер Б. У. Савримович), затем изыскательские работы производились в 1906–1907 гг. Западной и Восточной экспедициями под руководством инженеров Ф. Д. Дроздова и Е. Ю. Подруцкого. Амурская железная дорога, которая стала конечным участком Великой Сибирской железнодорожной магистрали и имела протяженность 1996 верст (на 1916 г.), проходила по Забайкальской и Амурской областям. Дорога строилась участками: головной — Куенга — Урюм (в 1907–1910 гг.), западный (Западно-Амурская железная дорога) — Урюм — Керак (1909–1913 гг.), средний — Керак — Дия с веткой на Благовещенск (1911–1913 гг.), Дия — Хабаровск (1915–1916 гг.). Строительством Амурской железной дороги руководили инженеры Ф. А. Залесский, Н. П. Дмитриев, А. В. Ливеровский, Р. О. Ренквист, В. В. Трегубов и Р. И. Юргенсон. В 1922 г. дорога перешла в ведение Наркомата путей сообщения.

89 Имеются в виду минные заграждения, оставшиеся от русско-японской войны 1904–1905 гг.

90 Управления государственных имуществ — местные учреждения Министерства земледелия и государственных имуществ, с 1905 г. — Главного управления землеустройства и земледелия, в 1915–1917 гг. — Министерства земледелия. Эти управления имелись в каждой губернии, возглавлялись управляющими и заведовали государственными имуществами — лесами, землями, недрами и т. д., а также лесничествами и казенные имениями.

91 Ср. с описанием этого плавания, сделанным А. А. Татищевым, который сообщал: «В порту [Владивостока] стояли, между прочим, два „крейсера“, вернее, судна для охраны рыбных промыслов, состоявшие в ведении нашего министерства: „Командор Беринг“ и „Лейтенант Дыдымов“, очень небольшого, впрочем, тоннажа (500 и 400 тонн). На первый из них мы сели и отправились в поездку вдоль побережья. Дни стояли чудные, и мы все были очарованы красотою бухт, в которые мы заходили: бухта Св. Ольги, где был небольшой поселок и жил переселенческий чиновник, бухта Преображения и залив Америка, в которых были тоже переселенческие поселки, занимавшиеся почти исключительно рыболовством (в тех же бухтах жили китайцы, занимавшиеся сбором „морской капусты“, особого рода водорослей, из которых китайцы вываривают лакомое, по их мнению, кушанье). В последней из этих бухт мы были уже под вечер. Стояла тихая погода, и ничто, казалось, не предвещало возможности резкой ее перемены. Следующим пунктом нашего маршрута было урочище Посьет — южная точка Уссурийского края на самой границе Кореи. Предстояло пересечь залив Петра Великого, примерно 5–6 часов нашего хода. Якорь подняли мы, кажется, около 10 часов вечера и легли спокойно спать, как около полуночи погода быстро изменилась, и мы оказались в сфере тайфуна. Немедленно мне стало ясно, что я сильно подвержен морской болезни: пластом пролежал я остаток ночи на своей койке, страдая неимоверно и думая об одном: чтобы все это как-нибудь кончилось. Но Романов и Ожаровский, сохранившие способность стоять и двигаться, выходили несколько раз на палубу и говорили, что море было как кипящий котел. Около 5 утра капитан переменил курс, так как мы приближались к берегам, и повернул в открытое море в ожидании, чтобы буря утихла. Как часто бывает, тайфун столь же быстро спал, как и появился, и в 11 часов утра мы вошли в бухту Посьет, где на берегу солдаты местного гарнизона выложили из камня громадного двуглавого орла, широко распростершего свои крылья. Мы сошли на берег и осматривали урочище и корейские села, где жили корейцы, пришедшие в Россию в [18]80-х годах и наделенные у нас землею в долинах речек, впадающих с востока в залив Петра Великого. Должен, однако, сказать, что после ночной качки ноги были у меня не тверды. Не знаю, во сколько баллов оценивали моряки силу ветра, но помню, что капитан жаловался на какую-то книгу, выпавшую из рубки в момент, когда судно делало поворот, и исчезнувшую в море. Крен, будто бы, достигал 45 градусов» (Татищев А. А. Земля и люди. В гуще переселенческого движения (1906–1921). М., 2001. С. 73–74).

92 Хунхузы — китайские разбойники, промышлявшие во второй половине XIX — первой половине XX в. в Маньчжурии и на приграничных территориях Кореи, российского Дальнего Востока и Монголии.

93 Тайный советник Яков Павлович Омельянович-Павленко являлся приморским вице-губернатором с 1 октября 1886 по 31 декабря 1910 г.

94 Главное тюремное управление, которое осуществляло центральное управление пенитенциарной системой Российской империи, было образовано в 1879 г. и до 1895 г. входило в состав МВД, затем — Министерства юстиции. После Февральской революции 1917 г. преобразовано в Главное управление местами заключения Министерства юстиции. Упразднено в январе 1918 г.

95 М. Н. Галкин-Врасский занимал пост начальника Главного тюремного управления МВД с 23 апреля 1879 по 28 февраля 1896 г.

96 Т. е. после Февральской революции 1917 г.

97 Подробнее о П. Ф. Унтербергере см.: Дубинина Н. И. Приамурский генерал-губернатор П. Ф. Унтербергер. Документально-историческое повествование. Хабаровск, 2008; Куликов С. В. Унтербергер Павел Фридрихович // Государственный совет Российской империи. 1906–1917. Энциклопедия. М., 2008. С. 291–292.

98 Сенаторская ревизия — учрежденная в 1722 г. форма чрезвычайного надзора за местным управлением со стороны Правительствующего Сената. Сенаторскую ревизию Иркутского и Приамурского военных округов производил в 1910–1911 гг. сенатор А. А. Глищинский.

99 Генерал П. Ф. Унтербергер был заменен Н. Л. Гондатти на посту приамурского генерал-губернатора 29 января 1911 г., с назначением П. Ф. Унтербергера членом Государственного совета.

100 В должности иркутского генерал-губернатора Л. М. Князев заменил генерала А. И. Селиванова 24 июля 1910 г., с назначением генерала членом Государственного совета.

101 В отчете о своей командировке 1908 г. Б. Е. Иваницкий отмечал, что «для прочного заселения Дальневосточной окраины русскими людьми требуются широкие колонизационные мероприятия, далеко выходящие за пределы организации обычного переселения крестьян-землепашцев». При этом Иваницкий обращал особое внимание на то, что «для создания в крае культурных хозяйств и развития эксплуатации его естественных богатств должны быть всемерно облегчены условия отвода земли частным предприятиям и лицам. В сих видах настоятельно необходим пересмотр правил, касающихся казенно-оброчного хозяйства, а равно узаконений об аренде и продаже земли, в смысле децентрализации и упрощения этого дела, и расширения работ по образованию в крае оброчных статей» (Земледельческая колонизация Амурской области. Издание Амурского переселенческого района. Благовещенск-на-Амуре, 1913. С. 154).

102 См.: Журнал совещания по вопросам, касающимся колонизации Дальневосточных областей, образованного в г. Хабаровске, при участии Высочайше командированного на Дальний Восток товарища главноуправляющего землеустройством и земледелием сенатора Иваницкого. СПб., 1908. О Хабаровском совещании А. А. Татищев вспоминал: «Вернувшись во Владивосток, мы опять водворились в наш вагон и поехали в Хабаровск, где началось долгое наше, как мы шутили, „хабаровское сидение“. Дело в том, что Унтербергер повел заседания с большой методичностью и давал всем возможность подробно высказываться по каждому вопросу. В то же время, дабы не прерывать обычного течения административной жизни края, совещание собиралось всегда пленарно в полном составе, то есть человек 30, если не больше, — заседания устраивались три или четыре раза в неделю, от 2 до 6 часов дня. В итоге, начавшись около 20 октября [1908 г.], заседания затянулись почти на месяц. Правда, благодаря этой системе оказалось возможным параллельно составлять и журнал совещания, который писал В. Ф. Романов (кое в чем я ему помогал и, помню, делал доклад совещанию по вопросам о размерах и характере земельного фонда Дальнего Востока), так что дня через три после заключительного заседания журнал (в печати он составил, кажется, более 200 страниц) мог уже быть оглашен и подписан всеми членами. В Хабаровске вокзал расположен сравнительно далеко от центра города. Поэтому мы все переехали в гостиницу и оставались там до конца нашего пребывания в Хабаровске. Работали много по составлению журнала и ложились поздно. <…> Около середины ноября работа наша в Хабаровске закончилась и мы, как в родной дом, вернулись из гостиницы в наш милый вагон, ожидавший нас на запасных путях хабаровского вокзала. На обратном пути мы останавливались в Иркутске и Омске, где были устроены совещания под председательством генерал-губернаторов, и утром 4 декабря приехали в Петербург. Таким образом, поездка наша затянулась, вместо предполагавшихся трех месяцев протянулась более полугода» (Татищев А. А. Земля и люди. В гуще переселенческого движения (1906–1921). М., 2001. С. 74–75).

103 А. Н. Куломзин являлся членом Государственного совета с 28 декабря 1902 г.

104 Впервые внесенный правительством законопроект о строительстве Амурской железной дороги рассматривался в марте 1907 г. II Государственной думой, оппозиционное большинство которой отказалось от одобрения этого законопроекта. Николай II, в порядке ст. 87 Основных государственных законов 1906 г., подписал 26 июня 1907 г. Указ о начале строительства Амурской железной дороги. Министр путей сообщения Н. К. Шауфус 9 ноября того же года внес соответствующий законопроект в III Государственную думу, которая после долгих прений одобрила его 3 апреля 1908 г. Затем, через два месяца, 2 июня, законопроект удостоился одобрения Государственного совета, после чего 6 июля 1908 г. Николай II утвердил закон «О приступе к сооружению Амурской железной дороги распоряжением казны и за ее счет». Подробнее см.: Пак Б. Б. Строительство Амурской железнодорожной магистрали (1891–1916 гг.). СПб.; Иркутск, 1995.

105 Имеется в виду Государственная типография. Учреждена в 1827 г. как Типография II (Кодификационного) Отделения Собственной его императорского величества канцелярии. С 1882 г. именовалась Государственной типографией, функционировала при Государственном совете и находилась в ведении Государственной канцелярии. В 1918 г. была переподчинена Полиграфической секции (отделу) ВСНХ РСФСР. Позднее — С. — Петербургская типография «Печатный двор».

106 По распоряжению Б. Е. Иваницкого 2 сентября 1909 г. В. Ф. Романов был откомандирован в Хабаровск в распоряжение приамурского генерал-губернатора П. Ф. Унтербергера для участия в заседаниях совещаний и исполнения отдельных поручений главного начальника края по переселенческому делу.

107 Первое выступление Г. В. Глинки в III Государственной думе произошло 29 марта 1908 г. См.: Государственная дума. III созыв. Стенографические отчеты. 1907–1912 гг. Сессия 1. В 3 т. СПб., 1907–1908. Т. 2. Стлб. 1276–1284, 1316–1318.

108 С 1901 г. В. М. Пуришкевич был причислен к МВД и занимал должность младшего ревизора Страхового отделения Хозяйственного департамента. В 1902 г. он перешел на должность помощника столоначальника Страхового комитета упомянутого департамента. В 1904–1906 гг. Пуришкевич служил сверхштатным чиновником особых поручений при министре внутренних дел, одновременно — с мая по декабрь 1905 г. был прикомандирован к Главному управлению по делам печати, а в августе 1907 г. — вышел в отставку.

109 Подразумевается Комитет по заселению Дальнего Востока. Решение о его создании последовало на заседании Совета министров 23 июня 1909 г., когда правительство постановило «для объединения и общего направления правительственных мер по колонизации Приамурского края» образовать при Совете министров особый Комитет по заселению Дальнего Востока под председательством одного из министров по указанию царя. В состав комитета должны были войти представители (по одному) от министерств: Императорского двора, иностранных дел, Военного, Морского, внутренних дел, юстиции, финансов, торговли и промышленности и путей сообщения, а также от Главного управления землеустройства и земледелия и Государственного контроля, а также, в необходимых случаях, представители от Св. Синода и Министерства народного просвещения. Генерал-губернаторы иркутский и приамурский и военные губернаторы Амурской, Забайкальской и Приморской областей и иркутский, камчатский и якутский губернаторы могли участвовать в занятиях комитета на правах его членов во время их пребывания в Петербурге. Председателю комитета предоставлялось право приглашать как для постоянного присутствия в комитете, так и для временного участия в нем с правом совещательного голоса представителей отечественной торговли и промышленности, ученых учреждений, занимающихся Дальним Востоком, и вообще сведущих лиц. На комитет возлагалось: общее руководство делом изучения и заселения местностей, пересекаемых Амурской железной дорогой; содействие возбуждению и расширению в этих местностях промышленно-экономической деятельности, развитие пароходных сообщений, грунтовых дорог и подъездных путей в районе Амурской дороги, а также осуществление других вспомогательных предприятий, которые бы возникли в связи с постройкой дороги; объединение переселенческой деятельности всех местных учреждений Дальневосточной окраины, как общих, так и специально призванных содействовать делу заселения; разрешение возникающих в упомянутых учреждениях разногласий и преподание необходимых указаний всем органам местного управления, причастным к переселенческому делу; предварительное, до внесения в Совет министров, обсуждение и согласование всех сметных и законодательных предположений подлежащих генерал-губернаторов и центральных ведомств по всем вопросам, касающимся заселения Дальнего Востока. Единогласные постановления комитета по делам, не имевшим отношения к выделению бюджетных ассигнований и не требовавшим разрешения в законодательном порядке, могли непосредственно обращаться к исполнению по подлежащим ведомствам. В случае возникновения в комитете разномыслий дела, подавшие к этому повод, должны были переноситься на рассмотрение Совета министров. На соответствующем Особом журнале Николай II написал 27 октября 1909 г.: «Согласен. Председателем Комитета быть председателю Совета министров, а заместителем его — главноуправляющему землеустройством и земледелия» (Особый журнал Совета министров 23 июня 1909 г. «О подготовительных к колонизации района Амурской железной дороги мерах» // Особые журналы Совета министров Российской империи. 1909–1917 гг. 1909 год. М., 2000. С. 240, 245–246). Делопроизводство комитета поручалось начальнику Переселенческого управления ГУЗиЗ Г. В. Глинке. «В связи с этим, — отмечал А. А. Татищев, — была образована маленькая Канцелярия комитета, куда вошли из Канцелярии Совета министров — Б. Р. Зейме и один канцелярский служащий для журнальной части, от Канцелярии Кривошеина — его секретарь Гершельман, а от Переселенческого управления вошел я. Первое время мы занимались в помещении Переселенческого управления, но затем под Канцелярию дали комнату рядом с кабинетом Гершельмана, а так как в его кабинете места было много, то я и приютился там же» (Татищев А. А. Земля и люди. В гуще переселенческого движения (1906–1921). М., 2001. С. 85).

110 П. А. Столыпин был смертельно ранен анархистом Д. Г. Богровым 1 сентября 1911 г. в Киеве и скончался там же 4 сентября.

111 На посту главноуправляющего землеустройством и земледелием А. В. Кривошеин заменил князя Б. А. Васильчикова 21 мая 1908 г.

112 Имеется в виду Амурская экспедиция 1910–1912 гг., решение об организации которой было принято на заседании Совета министров 23 июня 1909 г. — одновременно с решением о создании Комитета по заселению Дальнего Востока. «В видах постоянного наблюдения на месте за успешным ходом заселения Дальневосточных окраин, а равно для общего руководства производящимися там колонизационными работами, — постановил тогда кабинет, — командировать на Дальний Восток особого уполномоченного, назначаемого с одобрения Совета министров главноуправляющим землеустройством и земледелием». На уполномоченного, который должен был действовать в каждой области совместно и по соглашению с губернатором и главным начальником края, возлагались нижеследующие обязанности: а) руководство деятельностью всех учреждений Главного управления землеустройства и земледелия на Дальнем Востоке и распоряжение кредитами, отпущенными ГУЗиЗ на переселенческое дело и б) наблюдение за общим ходом колонизационных работ на Дальнем Востоке по всем местным учреждениям, причастным к переселенческому делу, без различия ведомств, и согласование этих работ при содействии высшей местной администрации с указаниями Комитета по заселению Дальнего Востока. Для всестороннего исследования условий колонизации района Амурской железной дороги Совет министров тогда же решил командировать под руководством уполномоченного особую экспедицию в составе представителей от министерств: внутренних дел, финансов, путей сообщения и торговли и промышленности, а также от ГУЗиЗ и Государственного контроля, поручив экспедиции: а) изучение местности, прилегающей к линии постройки Амурской железной дороги, в целях определения пригодности ее для заселения и выяснения находящихся в ней естественных богатств, б) разработку предположений об устройстве новых и улучшении существующих в указанной местности путей сообщения, в) выяснение тех станций Амурской железной дороги и тех пунктов вне нее, у которых в силу их естественного положения (близости судоходных рек, золотых приисков и других разработок естественных богатств, удобства сообщений с окружающей местностью и т. п.) или экономического значения следует ожидать развития поселений городского типа, и г) составление предположений о дальнейших мерах по наилучшей постановке колонизационного дела в районе Амурской железной дороги и развитию промышленно-экономической жизни в упомянутом районе. Особый журнал Совета министров 23 июня 1909 г. «О подготовительных к колонизации района Амурской железной дороги мерах» Николай II утвердил 27 октября 1909 г. См.: Особые журналы Совета министров Российской империи. 1909–1917 гг. 1909 год. М., 2000. С. 247. См. также: Ремнев А. В. Россия Дальнего Востока. Имперская география власти XIX — начала XX в. Омск, 2004. С. 470–487.

113 Ранее этого, 22 февраля 1910 г., В. Ф. Романова назначили чиновником особых поручений 5-го кл. при ГУЗиЗ. Затем Романову, по соглашению главноуправляющего землеустройством и земледелием А. В. Кривошеина с председателем Комитета по заселению Дальнего Востока П. А. Столыпиным, было поручено с 9 марта 1910 г. исполнять обязанности уполномоченного ГУЗиЗ и управляющего делами командированной по Высочайшему повелению Амурской экспедиции. Из этой командировки Романов вернулся 7 февраля 1911 г., однако 26 апреля того же года ему поручили продолжать обязанности по Амурской экспедиции вследствие ее продления с 1 марта. В составе Амурской экспедиции Романов возвратился в Петербург 1 мая 1912 г.

114 Подробнее о Н. Л. Гондатти см.: Дубинина Н. И. Приамурский генерал-губернатор Н. Л. Гондатти. Хабаровск, 1997.

115 Т. е. Первой мировой войны 1914–1918 гг.

116 «Поединок» — повесть А. И. Куприна, написанная и опубликованная в 1905 г.

117 Волохатый — косматый, мохнатый, кудлатый, всклокоченный.

118 Министерство торговли и промышленности — центральное ведомство по надзору за частной промышленностью и торговлей, управлению казенной промышленностью, проведению правительственной политики в области рабочего вопроса. Учреждено 27 октября 1905 г., упразднено после Октябрьской революции 1917 г.

119 Нерчинский горный округ, с центром в городе Нерчинск, являлся с 1786 г. собственностью Императорского дома. С 1826 по 1917 г. управлялся Кабинетом Его Императорского Величества Министерства Императорского двора и уделов. Земли Нерчинского округа располагались на территории четырех восточных уездов Забайкальской области: Акшинского, Нерчинского, Нерчинско-Заводского и Читинского. Округу принадлежала также отдельная Петровская горнозаводская дача. В округе имелись горнозаводское производство, золотые прииски и лесные дачи.

120 См.: Общий отчет Амурской экспедиции за 1910 г. СПб., 1911. Здесь и далее, в аналогичных случаях, см. также приложение № 1.

121 См.: Материалы метеорологических станций по изучению климата, почв и растительности Амурской области 1909–1910 гг. Под ред. Н. И. Прохорова. СПб., 1913.

122 См.: Колонизационное значение земледелия в Приамурье. Составил начальник Отряда земледельческой колонизации [Амурской экспедиции] С. П. Шликевич. СПб., 1911.

123 Главное управление Генерального штаба (Генеральный штаб) — ключевое подразделение Военного министерства, учрежденное 21 июня 1905 г. и первоначально существовавшее как самостоятельное учреждение, подчиненное Совету государственной обороны и императору. С 1909 г. входило в состав Военного министерства. Имело целью разработку общих вопросов по государственной обороне и соображений по подготовке к войне, объединение и направление оперативных и военно-статистических работ окружных штабов, сбор и обработку военно-статистических материалов и сведений о России и иностранных государствах и т. д. Упразднено 8 мая 1918 г.

124 Т. е. Дальневосточное делопроизводства Переселенческого управления.

125 Возможно, имеется в виду записка генерала Н. В. Клейгельса от 27 мая 1907 г., опубликованная в сборнике: Аграрный вопрос в Совете министров (1906 г.). М.; Л., 1924. С. 168–172.

126 См.: К вопросу об охотничьем промысле на Дальнем Востоке. Составлено членом Амурской экспедиции С. П. Шликевичем. СПб., 1911.

127 См.: Земли района Амурской железной дороги (Амурская область, Восточное Забайкалье и Южная часть Якутской области). Составил агроном Переселенческого управления И. Ф. Крюков. СПб., 1911.

128 Во время Первой мировой войны Осадная армия под командованием генерала А. И. Селиванова блокировала австро-венгерскую крепость Перемышль, которая капитулировала 9 марта 1915 г.

129 Насколько известно, единственным генералом, отказавшимся присягнуть Временному правительству, был командир 3-го армейского корпуса Юго-Западного фронта граф Ф. А. Келлер (Балмасов С. С., Гагкуев Р. Г. Генерал Ф. А. Келлер в годы Великой войны и Русской смуты // Граф Келлер. М., 2007. С. 1097–1099).

130 Подразумевается, прежде всего, политика Временного правительства в 1917 г., а затем — и политика большевистского Совета народных комиссаров.

131 См.: Материалы статистико-экономического обследования казачьего и крестьянского хозяйства Амурской области. В 6 т. СПб.; Хабаровск, 1912–1913. Подробнее о С. П. Швецове см.: Шульгин В. Н. С. П. Швецов — и сследователь крестьянства: автореф. дис. … канд. ист. наук. Л., 1984.

132 См.: Материалы по животноводству в Амурской области. Отчет Зоотехнической партии [Амурской] экспедиции. Составил А. Я. Лемперт. Тобольск, 1913; Животноводство и кормовой фонд Амурской области. Отчет члена [Амурской] экспедиции старшего специалиста по животноводству Департамента земледелия [ГУЗиЗ] К. И. Чукаева. СПб., 1912.

133 См.: Китайцы, корейцы и японцы в Приамурье. Отчет уполномоченного Министерства иностранных дел В. В. Граве. СПб., 1912.

134 К 1917 г. в Российской империи находились до 300 000 китайцев, многие из которых были завербованы в ходе Первой мировой войны и работали на промышленных предприятиях, в портах, на золотых приисках и лесоразработках Дальнего Востока, Сибири и Урала, на шахтах Донбасса, на заводах Петрограда, Екатеринбурга, Луганска, Мариуполя, Одессы и др. городов. После Февральской революции 1917 г. при помощи большевиков китайские революционные организации возникли в Петрограде, Москве, Екатеринбурге, Перми и прочих промышленных центрах. Уже в 1917 г. из китайцев стали создавать революционные военные отряды, одним из первых был сформирован китайский батальон во главе с большевиком Са Фуяном. В начале 1918 г. в Москве создается Штаб формирования китайских отрядов в РСФСР во главе с комиссаром большевиком Шен Ченхо. Китайские подразделения воевали практически на всех фронтах Гражданской войне, а также участвовали в партизанском движении. О том, в какой степени большевистский режим опирался на китайцев, показывает тот факт, что в основанный в декабре 1918 г. Союз китайских рабочих России входило до 60 000 человек (Китайские интернационалисты // Гражданская война и военная интервенция в СССР. Энциклопедия. М., 1983. С. 259).

135 См.: Земское хозяйство в связи с общественным и административным устройством и управлением в Амурской и Приморской областях. Составил участник [Амурской] экспедиции В. А. Закревский. СПб., 1911.

136 В действительности В. А. Закревский на тот момент занимал должность непременного члена Отдела по крестьянским делам Тобольской губернии.

137 См.: Описание картографического материала по Забайкальской, Амурской и Приморской областям. Составил начальник Съемочного отделения Дорожного отряда Амурской экспедиции подполковник И. К. Ладнов. СПб., 1911.

138 В первой половине XIX в. на всех европейских картах Сахалин изображался полуостровом, а Амур — рекой, не имеющей выхода к океану и теряющей воды в песках своего устья и лимана, причем это представление подтверждали все зарубежные и русские экспедиции, в том числе и под руководством И. Ф. Крузенштерна. Фактически к тем же выводам пришла и экспедиция, организованная в 1846 г. председателем Главного правления Российско-американской компании бароном Ф. П. Врангелем. На всеподданнейшем докладе канцлера графа К. В. Нессельроде о результатах этой экспедиции Николай I 15 декабря 1846 г. написал: «Весьма сожалею. Вопрос об Амуре, как о реке бесполезной, оставить; лиц, посылавшихся к Амуру, наградить». Подробнее см.: Алексеев А. И. Освоение русскими людьми Дальнего Востока и Русской Америки (до конца XIX в.). М., 1982. С. 49–53.

139 Г. И. Невельской, действовавший при поддержке Николая I и графа Н. Н. Муравьева-Амурского, в июне — июле 1849 г., во время Амурской экспедиции 1849–1855 гг., доказал островное положение Сахалина и доступность устья Амура для входа в него судов как с севера, так и с юга. В июне 1850 г. Невельской поднял русский флаг в заливе Счастья, основав зимовье Петровское, в августе того же года — в устье Амура, на мысе Куегда, где основал пост Николаевский, будущий город Николаевск-на-Амуре.

140 Закладка памятника Г. И. Невельскому во Владивостоке состоялась в мае 1891 г., в присутствии наследника-цесаревича великого князя Николая Александровича (будущего Николая II), возвратившегося в Россию из путешествия по Востоку, а торжественное открытие — в октябре 1897 г. Автором проекта памятника был флотский инженер А. Н. Антипов. Бронзового двуглавого орла, памятные доски и бюст Невельского отлили на петербургской фабрике К. Ф. Верфеля по модели скульптора Р. Р. Баха. В 1917 г. с памятника сбросили двуглавого орла, в 1922 г., после занятия Владивостока Красной армией, сняли бюст и доски. В 1927 г. наверху обелиска установили металлическую звезду и назвали его «памятником жертвам революции». В таком виде он простоял до 1960 г., когда к вековому юбилею города памятнику вернули первоначальный вид.

141 Намек на то, что граф Н. П. Игнатьев, российский посланник в Китае, подписал 2 (14 по н. ст.) ноября 1860 г. Пекинский договор, по которому к России отошли территории по правому берегу Амура от Уссури до берега Тихого океана (на востоке) и границы с Кореей (на юге). Текст договора см.: Сборник договоров России с другими государствами. 1856–1917. М., 1952. С. 74–84.

142 Бар — мелководная гряда перед устьем реки, впадающей в море.

143 Конкретизируя проблему Амурского бара, В. Ф. Романов писал в 1914 г.: «Для Николаевска, помимо устройства удобной гавани, предстоят еще крупные работы по углублению бара р. Амура. Дело в том, что река эта, на протяжении 900 верст, начиная от Хабаровска до устья ее, по ее глубинам (10–12 фут.), доступна для плавания каботажных морских судов; бар же ее, в его двух фарватерах — северном и южном, имеет нормальную глубину, немногим большую речной (до 12 фут.); поэтому он доступен также только каботажным судам, большие же морские пароходы дальнего плавания, требующие осадки не менее 18 фут., чтобы войти в Амур, должны теперь отгружаться в открытом море, при частых непогодах на нем. Предстоящее углубление бара откроет, таким образом, морскому судоходству свободный путь на Николаевск и далее, на каботажных судах, на Хабаровск, который с окончанием постройки Амурской железной дороги явится важным перегрузочным портом для грузов, идущих по железной дороге в низовья Амура и обратно» (Романов В. Ф. Дальний Восток // Азиатская Россия. В 3 т. СПб., 1914. Т. 1. Люди и порядки за Уралом. С. 528–529).

144 Подробнее об этом см.: Авилов Р. С. Проблема разработки и осуществления проектов обороны низовьев и устья р. Амур в 1906–1914 гг. Часть 2. Решение Особого совещания Совета государственной обороны и сложности его реализации // Вестник Томского государственного университета. 2017. № 416. С. 36–48.

145 Военный министр генерал В. А. Сухомлинов трижды посещал Приамурский военный округ — в 1910, 1911 и 1914 гг. В. Ф. Романов имеет в виду вторую поездку, продолжавшуюся с 16 апреля по 25 мая 1911 г. Официальная цель поездки состояла в осмотре крепостей Владивостока и Николаевска-на-Амуре, войсковых частей, учреждений и казарменных сооружений. Сухомлинов посетил гарнизоны Владивостока, Никольска-Уссурийского, Раздольного, Спасского, Имана, Хабаровска и Николаевска. Всего им были осмотрены: из 117 батальонов — 98,7 отдельных рот, 6 эскадронов Приморского драгунского полка, 2 из 11 казачьих сотен и 376 полевых орудий из 420 имеющихся.

146 «К сожалению, — вспоминал сам В. А. Сухомлинов, — должности командующего войсками и генерал-губернатора не были объединены на этот раз в Хабаровске в одном лице. Едва ли административные способности начальника края генерал-губернатора Гондатти заслуживали особого поощрения. По крайней мере, распоряжение, запрещающее наем китайцев на работы, отразилось так неблагоприятно на обширных постройках военного ведомства, что расстроило все сметы: вместо одного рубля в сутки пришлось платить три и оплачивать, сверх того, дальний путь русских рабочих из внутренних губерний» (Сухомлинов В. А. Воспоминания. Мемуары. Минск, 2005. С. 261).

147 После русско-японской войны 1904–1905 гг. в Петербурге 28 июля 1907 г. была подписана Русско-японская рыболовная конвенция, со стороны Российской империи — министром иностранных дел А. П. Извольским и товарищем министра иностранных дел К. А. Губастовым и со стороны Японии — ее послом в России бароном И. Мотоно. Рыболовная конвенция заключалась на 12 лет, имела 14 статей и включала основные условия и протокол, формулировавший ограничения японских прав в отдельных местностях, с подробным картографическим приложением. По конвенции японским подданным было предоставлено право ловли рыбы, водорослей и морских млекопитающих, за исключением морских бобров и котиков. Лов и обработка продуктов моря могли производиться на особо выделенных для этой цели рыболовных участках, сдаваемых в аренду с торгов. Японцы, арендовавшие рыболовные участки, получали право пользоваться береговым пространством в пределах этих участков для обработки и хранения продуктов лова, починки судов, снастей и т. п. Русские рыбопромышленники на Дальнем Востоке, в свою очередь, получали право беспошлинного ввоза рыбы в Японию. Извольскому и Губастову удалось исключить из сферы действия соглашения устья рек, места поселения туземных племен или русских поселенцев, а также 34 бухты. Япония получила право с некоторыми ограничениями заниматься рыболовным промыслом и в Амурском лимане, причем на последнем этапе переговоров эти ограничения были несколько ослаблены. В циркулярном письме Губастова от 30 августа 1907 г. рыболовная конвенция получила положительную оценку. Руководство МИД не отрицало серьезности сделанных экономических уступок, но подчеркивало политическое значение конвенции в плане ликвидации обязательств по Портсмутскому миру, стабилизации положения на Дальнем Востоке и создания условий для новых отношений между двумя империями. Руководители МИД полагали также, что удалось отстоять наиболее важные экономические позиции, заключавшиеся в том, чтобы не позволять Японии осуществить мирный экономический захват русского Дальнего Востока, защитить интересы русской колонизации края, его туземного населения и сохранить возможности для развития русского рыболовного промысла (Игнатьев А. В. Внешняя политика России в 1905–1907 гг. М., 1986. С. 179).

148 См.: Нужды Николаевского района Приморской области. Отчет о командировке в Николаевский район чиновника особых поручений V класса при Переселенческом управлении [ГУЗиЗ] В. Ф. Романова. СПб., 1911.

149 Подразумеваются обстоятельства, возникшие после Октябрьской революции 1917 г.

150 См. Приложение № 2.

151 Из комплексного проекта обороны низовьев и устья р. Амур, разработанного в 1906 г. в Особом совещании под председательством адмирала И. М. Дикова при Совете государственной обороны, к 1911 г. удалось реализовать только план по созданию Амурской речной флотилии, и то в сильно урезанном по финансовым соображениям варианте. Создание сухопутной обороны тормозилось не только отсутствием финансирования, но и пробелами в знании географии региона и дискуссионностью ряда вопросов фортификационного строительства, с чем и столкнулся В. А. Сухомлинов во время своего визита в Николаевскую крепость в мае 1911 г. На проведенном в его присутствии совещании высшего начальства Приамурского военного округа, план «неподвижной обороны» был в очередной раз скорректирован, а его вялая реализация продолжалась впоследствии до лета 1914 г., т. е. до начала Первой мировой войны, и шла параллельно с процессом усиленного военно-топографического исследования района нижнего Амура (Авилов Р. С. Проблема разработки и осуществления проектов обороны низовьев и устья р. Амур в 1906–1914 гг. Часть 2. Решение Особого совещания Совета государственной обороны и сложности его реализации // Вестник Томского государственного университета. 2017. № 416. С. 47).

152 Начало этому преобразованию было положено Особым журналом Совета министров, утвержденным Николаем II 24 октября 1914 г. См.: Особый журнал Совета министров 2 и 17 октября 1914 г. «О продлении срока действия Закона 17 июня 1909 г. об административном переустройстве Приморской области и острова Сахалин» // Особые журналы Совета министров Российской империи. 1909–1917 гг. 1914 год. М., 2006. С. 453. См. также: Ремнев А. В. Россия Дальнего Востока. Имперская география власти XIX — начала XX в. Омск, 2004. С. 513–516.

153 Речь идет о городе Свободный, переименованном из Алексеевска 3 июля 1917 г.

154 Очевидно, имеется в виду следующее издание, вышедшее в серии работ Амурской экспедиции (см. Приложение № 1): Железнодорожные поселки Амурской области (от р. Зеи до Забайкалья). Хабаровск, 1912.

155 Судя по словам П. А. Столыпина о двухмесячном отпуске, его встреча с В. Ф. Романовым состоялась в начале июня 1911 г., поскольку с 6 июня по 19 августа он действительно находился в более чем двухмесячном отпуске в своем имении Колноберже, будучи в Петербурге только с 11 по 16 июля и с 1 по 5 августа (П. А. Столыпин. Биохроника. М., 2006. С. 358, 359, 360).

156 Заместителем П. А. Столыпина по должности министра внутренних дел стал 20 сентября 1911 г. не Н. А. Маклаков, а А. А. Макаров, которого Маклаков сменил на этой должности 16 декабря 1912 г.

157 См.: Витте С. Ю. Воспоминания. В 3 т. М., 1960. Т. 3. С. 351–352, 369, 559.

158 Видимо, В. Ф. Романов ознакомился с кратким (газетным), а не полным (трехтомным) вариантом мемуаров графа С. Ю. Витте, иначе бы он вряд ли признал «глубоко государственными» соображения графа по Дальневосточному вопросу, учитывая мнение Витте о сооружении Амурской железной дороги: «Государственная дума, — вспоминал он, — приняла постройку этой громадной дороги, которая потребует громаднейших средств от бедного русского народа и в результате представит собою дело, которое принесет России гораздо более вреда, нежели пользы, если оно в состоянии принести России какую бы то ни было пользу». «Я, — характеризовал Витте свое выступление в Государственном совете по поводу Амурской железной дороги, — энергично возражал против этой дороги, объяснял, что она в случае столкновения с Японией никакой пользы не принесет, ибо она может быть также захвачена неприятелем, как и Восточно-Китайская дорога. Между тем она послужит для окитаяния не только Северной Маньчжурии, но и всего нашего Амурского края. Нам до поры до времени гораздо выгоднее оставить наш Амурский край в том положении, в каком он находится — полудиком, малонаселенном, нежели поднять искусственно-экономически чрезвычайное кровообращение в этом крае; кровообращение, основанное на чуждой нам крови китайцев, корейцев и иностранцев. А главное, что эта дорога потребует громаднейших средств, которые могли бы быть с гораздо большею пользою употреблены на оборону наших дальних Приморских окраин и Забайкальской области и Восточно-Китайской дороги» (Витте С. Ю. Воспоминания. В 3 т. М., 1960. Т. 3. С. 522–523).

159 «Русские ведомости» — общественно-политическая газета либерального направления, издававшаяся в 1863–1918 гг. в Москве. Была создана на средства МВД с целью дать «полезное и поучительное чтение» для народа. Издатели газеты: Н. Ф. Павлов (в 1863–1864 гг.), И. Н. Павлов (1864–1866 гг.), Н. С. Скворцов (1866–1883 гг.), В. М. Соболевский (1883–1913 гг.), с № 108 за 1913 г. — А. А. Мануилов и А. А. Чупров, с № 64 за 1917 г. — Чупров. В 1883 г. газета издавалась Товариществом пайщиков из 10 чел. Редакторы газеты: Н. Ф. Павлов (в 1863–1864 гг.), И. Н. Павлов (1864–1866 гг.), Н. С. Скворцов (1866–1883 гг.), В. М. Соболевский (1883–1912 гг.), с № 73 за 1912 г. — В. А. Розенберг, с № 151 — П. В. Егоров, с № 144 за 1914 г. — Е. С. Синегуб, с № 166 — И. Н. Игнатов, с № 177 — Егоров, с № 184 за 1915 г. — Н. М. Иорданский, с № 209 — Е горов, с № 138 по 165 за 1916 г. — И. И. Попов, с № 166 — Егоров. Первоначально «Русские ведомости» выходили 3 раза в неделю, с 1868 г. — ежедневно. В конце XIX — начале XX в. они были одной из наиболее читаемых газет Российской империи, имея среднегодовой тираж от 25 тыс. экз. (в 1890-е гг.) до 30 тыс. экз. (в 1909–1914 гг.). В 1910-е гг. считалась одним из официозов Кадетской партии.

160 П. А. Столыпин был смертельно ранен Д. Г. Богровым 1 сентября 1911 г., однако скончался от ран через четыре дня, 5 сентября.

161 В. Н. Коковцов стал председателем Совета министров 9 сентября 1911 г. Ранее, в связи с ранением П. А. Столыпина, он со 2 сентября временно исполнял обязанности премьер-министра.

162 В. Н. Коковцов занимал пост министра финансов с 5 февраля 1904 по 24 октября 1905 г. и с 26 апреля 1906 по 30 января 1914 г.

163 «У нас, — отмечал главноуправляющий землеустройством и земледелием князь Б. А. Васильчиков, — во времена Витте укоренился прием исчислять бюджетный доход в явно преуменьшенном против действительности размере; таким путем из года в год получалось красивое, с точки зрения бюджетной политики, явление — превышение доходов над расходами, и образовывались так называемые свободные остатки Государственного казначейства, которые учитывались как достижение финансовой политики, а в действительности были в значительной мере последствием неудовлетворения нормальных потребностей государственной жизни. Эти потребности большей частью отчетливо сознавались каждым отдельным ведомством, но при Столыпине правительство еще в недостаточной степени сложилось в качестве „объединенного“, чтобы парализовать преобладавшее в его советах влияние интересов Государственного казначейства, с большим авторитетом и талантом отстаиваемых таким министром финансов, каким был граф В. Н. Коковцов. Эта политика, которую я оспариваю не как политику мудрой бережливости, а как такое проявление этой бережливости, которое перерождалось в близорукую скаредность, имела вредные последствия» (Васильчиков Б. А. Воспоминания. М.; Псков, 2003. С. 210).

164 Корпус лесничих был учрежден в 1839 г. как специальное военное формирование в составе Министерства государственных имуществ, с 1843 г. подчинен директору его Лесного департамента. В 1867–1869 гг. переведен из военного в гражданское ведомство. С 1894 г. подчинялся директору Лесного департамента Министерства земледелия и государственных имуществ, с 1905 г. — Главного управления землеустройства и земледелия, с 1915 г. — Министерства земледелия. Преобразован в 1918 г.

165 Свидетельством размолвки между Г. В. Глинкой и В. Ф. Романовым является ответная телеграмма, отправленная ему начальником Переселенческого управления 9 апреля 1912 г.: «Неудовольствия не понимаю, сделано все согласно Вашему желанию. Продолжается увеличенное содержание до мая, разрешается четырехмесячный отпуск, сохраняется здесь должность, содержание предположено уравнять с ревизорским, ехать в Киев можете, когда отпустит Гондатти. Личное доверие, уважение, оценка заслуг неизменно при Вас, большее не в моей силе» (РГИА. Ф. 391. Оп. 7. Д. 3008. Л. 78). Сохранилось относящееся к этому времени официальное письмо Глинки Романову о назначении ему двух пособий по 500 руб. (Там же. Л. 104)

166 Имеется в виду предположение о назначении В. Ф. Романова приморским вице-губернатором (вице-губернатором Приморской области). Выдвижению этого предположения предшествовало другое предположение — о назначении его представителем Переселенческого управления на Дальнем Востоке с наделением его усиленными полномочиями. Заведующий переселенческим делом в Приморском районе А. А. Татищев писал начальнику Переселенческого управления В. Г. Глинке 21 ноября 1911 г. «Из личных разговоров с Владимиром Федоровичем мне ясно, что он никогда не согласится на откомандирование его в распоряжение [приамурского] генерал-губернатора, а если бы, в крайнем случае, и пошел на службу в Хабаровске, то только в качестве уполномоченного ведомства на тех примерно основаниях, на каких был в свое время командирован сюда [В. П.] Михайлов, т. е. с подчинением ему всех местных чинов Главного управления [землеустройства и земледелия], не только переселенческих, но и служащих по Управлению государственных имуществ и при условии, конечно, предоставления ему соответственного служебного и материального положения» (РГИА. Ф. 391. Оп. 7. Д. 3008. Л. 69). В телеграмме от 15 декабря Глинка спрашивал приамурского генерал-губернатора Н. Л. Гондатти о его предположениях относительно служебного положении Романова «в смысле оценки большой выполненной им работы по [Амурской] экспедиции» (Там же. Л. 70). В ответ Гондатти телеграфировал Глинке 24 декабря: «К сожалению, в моем личном распоряжении решительно нет ничего, что могло бы его удовлетворить, но мне очень хотелось бы, чтобы он продолжал работать на Амуре» (Там же. Л. 73). Однако 18 июня 1912 г. оказался вакантным пост приморского вице-губернатора, в связи с чем Гондатти телеграфировал Глинке 25 июля: «Прошу Романова во Владивосток, поддержите» (Там же. Л. 85). После свадьбы Романова Глинка телеграфировал ему 11 августа: «Сердечно поздравляю Вас, дорогой друг. Прошу писать или телеграфировать про Ваши служебные планы» (Там же. Л. 92). В свою очередь, Романов телеграфировал Глинке 12 августа: «Сердечно тронут Вашим дружеским приветом. О подробностях напишу на днях. Представлен на должность приморского вице-губернатора. Буду очень признателен, если окажете воздействие на Арбузова» (Там же. Л. 94), т. е. директора Департамента общих дел МВД. В записке для памяти Глинки о назначении Романова приморским вице-губернатором начальник Переселенческого управления 20 августа сделал отметку: «По справке у Шинкевича (вице-директор Департамента общих дел МВД. — С. К.), лично наведенной, дело не решено еще, и министр внутренних дел относится к этой кандидатуре сочувственно» (Там же. Л. 95). В официальном письме министру внутренних дел А. А. Макарову от 20 августа А. В. Кривошеин сообщал: «Приамурским генерал-губернатором шталмейстером Гондатти возбуждено пред Вашим Высокопревосходительством ходатайство о назначении на вакантную должность вице-губернатора Приморской области чиновника особых поручений 5-го кл. при Переселенческом управлении статского советника В. Ф. Романова. Со своей стороны позволяю себе настоящим письмом поддержать пред Вами эту кандидатуру. Статский советник Романов как нельзя более подготовлен к административной деятельности на Дальнем Востоке всей своей предшествовавшей службой, как в Земском отделе МВД, так и в Переселенческом управлении, где В. Ф. Романов ведал всем Дальневосточным делопроизводством, и, наконец, в Канцелярии Комитета по заселению Дальнего Востока. Трехлетняя деятельность его на месте в последнее время в качестве управлявшего делами высочайше командированной Амурской экспедиции дала ему всестороннее знакомство с местными условиями. Личные качества статского советника Романова, вполне установившийся склад его политических убеждений, преданность его русскому делу на окраине побуждают думать, что в должности приморского вице-губернатора он оказался бы вполне на месте». В конце письма Кривошеин собственноручно приписал: «Сердечно прошу Вас, глубокоуважаемый Александр Александрович, отнестись к моему ходатайству сочувственно, могу Вас заверить, что Романов вполне оправдает доверие Ваше, если Вы его назначите» (Там же. Л. 97–97 об.). Тем не менее приморским вице-губернатором 8 сентября был назначен В. И. Лодыженский, в связи с чем Гондатти телеграфировал Глинке 4 сентября: «Искренне жалею, что назначение Романова не состоялось, а я так надеялся на Вашу поддержку, о чем Вам в свое время телеграфировал. Тогда бы можно быть спокойным за правильную постановку в области переселенческого крестьянского и землеустроительного дела. Жаль, очень жаль и за дело, и за себя» (Там же. Л. 98). В ответ Глинка телеграфировал Гондатти 4 сентября: «В Хабаровске, как Вы изволите, конечно, припомнить, Ваше Высокопревосходительство отвечали решительным отказом на мою усердную и сердечную просьбу о представлении Романова во Владивосток. Последующая Ваша телеграмма была, поэтому, для меня приятною неожиданностью. С тем большим усердием я просил по этому поводу поддержки главноуправляющего [землеустройством и земледелием], которую получил немедленно в самой благоприятной для Романова и самой энергической форме. Теперь, разделяя всецело Ваши сожаления, могу лишь напомнить, что в Департаменте общих дел ссылались, между прочим, на неполучение от Вас своевременно подробного представления почтой, обещанного Вами по телеграфу, подтверждения краткой телеграммы о Романове, считавшейся недостаточной» (Там же. Л. 99). Отвечая Глинке, Гондатти телеграфировал 8 сентября: «Ваша телеграмма относительно назначения Владимира Федоровича меня больше, чем удивила. За девять тысяч верст трудно на подобную тему переписываться. Могу сказать только одно, что подобного оборота я не ожидал и его не понимаю» (Там же. Л. 100–101).

167 Здесь В. Ф. Романов намекает на свою женитьбу, которая состоялась 9 сентября 1912 г. в Киево-Десятинной церкви Киева. Прошение непосредственному начальнику, т. е. Г. В. Глинке, о вступлении в брак Романов подал 7 августа 1912 г. Его женой стала 19-летняя потомственная дворянка Екатерина Дмитриевна Ганзен. См.: РГИА. Ф. 391. Оп. 7. Д. 3008. Л. 86, 103.

168 Согласно формуляру В. Ф. Романова, он увольнялся в заграничные отпуска 1 июня 1912 г. (на два месяца) и 22 декабря того же года (на 10 дней) (этот и предыдущие три комментария составлены с использованием документов архивного дела, которые предоставил публикатору Д. Н. Шилов).

169 В. Ф. Романов 5 июня 1913 г. был назначен ревизором по межеванию и поземельному устройству поселенцев в четырех сибирских губерниях со старшинством с 15 мая.

170 Комитет по заселению Дальнего Востока в 1910 г. заседал 5 раз, в 1911–2 раза, в 1912–1, в 1913 — ни разу (Флоринский М. Ф. Кризис государственного управления в России в годы Первой мировой войны. Л., 1988. С. 23).

171 В данном случае В. Ф. Романов явно несправедлив к своему начальству, поскольку 30 октября 1913 г. ему было поручено заведовать в Переселенческом управлении поземельно-устроительными работами и делами общего характера по дальневосточным вопросам.

172 В частности, с 6 июня по 15 июля 1913 г. В. Ф. Романов находился в командировке в Тобольскую губернию, где знакомился с положением поземельно-устроительных, землеотводных и внутринадельных работ, а также с делом водворения переселенцев и церковно-школьным строительством.

173 Назначение В. Ф. Романова чиновником особых поручений 5-го кл. при главноуправляющем землеустройством и земледелием произошло 27 января 1914 г.

174 О деятельности ГУЗиЗ в 1913–1914 гг. в связи с подготовкой пятилетнего плана мелиорации см.: Дякин В. С. Деньги для сельского хозяйства. 1892–1914 гг. Аграрный кредит в экономической политике царизма. СПб., 1997. С. 319–330.

175 При открытии 7 июля 1913 г. Всероссийской сельскохозяйственной выставки А. В. Кривошеин выступил со следующей речью: «Я считаю, что отечество наше лишь в том случае может достигнуть благоденствия, если не будет больше разделения на пагубное „мы и они“, разумея под этим правительство и общество, как бы представляющие собой две самостоятельные стороны, и когда будут говорить просто „мы“, разумея под этим правительство и общество вместе» (Кривошеин К. А. А. В. Кривошеин (1857–1921). Его значение в истории России начала XX в. // Судьба века. Кривошеины. СПб., 2002. С. 148).

Часть III. Первая великая европейская война и смута в России

Глава 6. В Красном Кресте на Юго-Западном фронте (1914–1917 годы)

Первые дни в столице после объявления войны. Приглашение на работу в Красный Крест; организация его военных управлений. Высший личный состав на местах. Мой отъезд в Киев. Первоначальные трудности работы; неустроенность санитарно-эвакуационного дела. Развитие частной благотворительности. Питательные отряды и санитарные транспорты. Расширение состава учреждений; порядок приглашения персонала. Добрая репутация и популярность Красного Креста. Отсутствие протекционизма. Сотрудники-поляки; их заслуги. Особо уполномоченные при армиях. В Люблине и Львове. Отступление; зловещие слухи и сплетни; первые признаки смуты. Характеристика моей ежедневной работы. Борьба за сохранение кадра опытных санитаров. Наградная эпидемия. Пребывание вдовствующей Императрицы в Киеве. Мои две поездки в районы боев. Брусиловский прорыв. Подъем духа; темные стороны: беженцы и отпускные солдаты-«дезертиры»; тыловая опасность. Конец нормальной работе Красного Креста; ее итоги и значение. Несколько слов о принце А. П. Ольденбургском. Земский и Городской союзы.

Летом 1914 года я жил на даче по Финляндской железной дороге в Куоккале^1. Ежедневно приходилось ездить на службу; было самое горячее для центральных учреждений рабочее время — проведение проектов смет через совещание с участием представителей финансовых ведомств^2. На мне лежало составление общей объяснительной записки к смете Отдела земельных улучшений, и в начале июля я, чтобы не терять времени на поездки в Петербург и обратно, занимался дома, взяв все необходимые материалы на дачу.

Война обрушилась на нас совершенно внезапно. Убийство австрийского эрцгерцога [Франца-]Фердинанда в Сараеве^3, ультиматум Сербии со стороны Австрии, глубоко всех возмутивший^4, мобилизация в виде угрозы нашей армии, наконец, телеграмма о том, что Германия объявила войну России^5 — все это следовало как-то чрезвычайно быстро одно за другим; по крайней мере, в тиши финляндской дачи мы, не питаясь никакими обычными столичными слухами и разговорами, вдруг поняли, что мирная работа и жизнь кончены. Как по мановению какого-то волшебного жезла изменилась вся обстановка нашего привычного существования. Мне надо было отправиться в Петербург для сдачи своей работы в типографию; я пошел в обычный час на вокзал; там скопление дачников, какого раньше никогда не бывало; поезд, перегруженный так, что пассажиры сидели на ступеньках вагонов, даже не остановился на станции, полетел мимо. Пришлось ждать следующего поезда; весь день я провел на станции; поездов прошло много, но они или не останавливались совсем, или были так переполнены, что войти в них нельзя было. Вечером в открытые окна нашей дачи долетали откуда-то крики «ура»; говорили, что это манифестация в честь сербского посланника Спалайковича, поживавшего в Куоккале. Днем приходили знакомые чиновники, так же, как и я, отрезанные от своих учреждений. В разговорах чувствовалось сознание громадности надвигающихся событий; говорили только о предстоящей войне; исход ее ставился в зависимость от того, присоединится ли к нам Англия или нет; некоторые давали обещание изучать английский язык, если Англия будет воевать, спрашивали у меня, как по-английски то или иное слово^6. Обычные наши прогулки по взморью стали казаться какими-то мрачными и опасными: паникеры распространяли слухи о возможности быстрого неприятельского десанта; им не верили, но прожектора Кронштадта все время по ночам нащупывали наш берег; яркий луч света останавливался вдруг на несколько минут на нас, как будто кто-то старался нас рассмотреть, и становилось почему-то жутко на сразу обезлюдевшем берегу залива^7, еще недавно по вечерам собиравшем толпы гулящих дачников. Вероятно, нервы с первого же дня войны уже были сильно натянуты. После безуспешных попыток в течение трех дней попасть в поезд и в виду решения нашего вообще уехать из Финляндии, мы решили добраться до Сестрорецка на лошадях. Говорили, что будто бы финны относятся к нам уже враждебно, могут начать отказывать в лошадях, почему надо торопиться. Путешествие из Куоккалы на лошадях, на загруженных различными вещами повозках, растерянные лица нашей прислуги, ряд других обозов, увозивших еще недавно совсем мирных дачников — все это подчеркивало в нашем сознании значение происходящего как чего-то важного не только в государственном отношении, но и для нашей обывательской личной жизни. Создавался конец, на тот или иной срок, привычной обстановки; тогда не было ни у кого, вероятно, сознания, что это не на время, а навсегда.

В Петербург мы приехали ночью; хотелось очень есть; вещи мы отправили домой с прислугой, а сами, я и жена, прямо пошли ужинать к «Контану»8; мы были в такой грязи и пыли, что еще три дня тому назад нам и в голову не могло прийти отправиться в фешенебельный ресторан в таком виде; теперь была война, и рушились старые привычки; швейцар нисколько не удивился, так как таких, как мы, очевидно, перебывало в ресторане уже много. Мы ужинали в кабинете с окнами в общий зал; в последнем было уже не то, что было обычно ранее; группа подвыпивших офицеров разгуливала по длинной зале ресторана, а не сидела за столиками; кто-то приставал к румыну-капельмейстеру, за Германию он или нет, и угрожал убить его, если Румыния не выступит на нашей стороне. Уходя от «Контана», мне и в голову не приходило, что в этом любимейшем моем ресторане, где столько в моей жизни было хороших дружеских встреч и бесед, я больше никогда в своей жизни не буду; я чувствовал только, что сейчас, в данный момент, в настоящей его обстановке это было какое-то уже не хорошо знакомое мне, а совершенно чужое учреждение. Когда мы вышли из ресторана на Мариинскую площадь^9, там толпился народ, кричал «ура»; мы посмотрели по направлению общих любопытных взглядов толпы, мы увидели, что конные статуи на мрачном здании германского посольства^10 освещены; в лучах света были видны фигуры людей, копошившихся возле статуй; их связывали веревками, чтобы спустить на панель; когда это удалось, статуи были потоплены в Мойке под дикие крики толпы^11. Я читал в первоапрельском номере какой-то газеты помещенную в виде шутки заметку о том, что В. М. Пуришкевич и К°, злясь на дом германского посольства, кстати сказать, действительно не гармонировавший с красивейшей по ее стильности площадью Мариинского дворца (Государственного совета)12 и Министерства земледелия^13, похитили ночью конные статуи с немецкой постройки; к заметке была, кажется, для большей ее убедительности приложена даже фотография дома без статуй. Почти все мои знакомые догадались, что это известие — шутка на 1 апреля. То, что казалось смешной шуткой в апреле, приходилось видеть собственными глазами в июле; была война, когда всякая нелепая шутка претворялась в действительность. На улице Гоголя^14 мы прошли мимо приюта нашего литературно-артистического мира — знаменитого богемного ресторана «Вена»15, излюбленного некоторыми моими друзьями; с него была сорвана вывеска, и он был закрыт. Вблизи мы заметили разбитые витрины кондитерской «Berrin»[73], название которой толпа приняла за «Берлин»16. Далее по Невскому темно было и в уютном италианском ресторане «Альберт»17, и в популярном немецком ресторане «Лейнер»18. Над всеми улицами стоял не умолкавший гул толпы, уже разнузданной, не сдерживаемой полицией, охмелевшей от ожидаемого пролития крови. Встречались громадные процессии с национальными знаменами, с портретами Царя, певшие гимн.

Был несомненный подъем патриотического чувства, было несомненное единение народа с Царем, как с его высшим на земле представителем, был искренний порыв и желание победы над врагом, но уже таково мое органическое отвращение ко всякой толпе, к участию улицы в государственных делах, что на душе у меня от этой первой ночи в приведенной на военное положение столице оставался какой-то осадок.

Я ненавижу войну, как проявление самых грубых, звериных инстинктов человека, как позорное несчастье — болезнь человечества, но, конечно, считаясь с неизбежностью этого зла, я должен был, как и масса русского народа, всеми фибрами своей души желать гибели немцев. Это чувство заставляло меня стараться закрыть глаза на грубость уличных сцен, на то дикое искажение мирного строя жизни, которое обнаружилось с первого дня, даже часа войны, и которое внешне на улице напоминало мне самое отвратительное из всего виденного мною до этого времени в моей жизни: революционные шествия толпы в 1905 году.

В первой великой европейской войне была одна подробность, которая, мне кажется, в отличие от многих других наших войн: с турками^19, японцами^20, интернациональной армией Наполеона^21 и т. п., делала эту войну для сознательной части русского населения особенно патриотичной: в ряду наших врагов находилась Австрия. В России можно было встретить германофилов, турко- и японофилов, франкофилов и т. д., каких угодно филов, но только не австрофилов. Настоящий русский человек — австрофил не мог иметься в природе, так как для того, чтобы быть сторонником Австрии, необходимо было не быть русским. Эта империя, гнойник на теле Европы, существовала только милостью и попустительством великих держав, боявшихся распрей между немецко-славянскими народностями Средней Европы и Балканского полуострова. Так как для целей Австрийской империи наиболее опасным конкурентом была всегда великая Россия, то не было такой клеветы, грязи и мерзости, которая систематически не распространялась бы о России распоряжением и по инициативе австрийского правительства. Многие десятки лет разнообразное население Австро-Венгрии и ее соседей питалось вымыслами о варварстве и бездарности русских; высокие качества богоносной души русского человека, которые вообще трудно понимаются мещанами многих европейских стран, кичащихся своей чисто поверхностной культурой, необыкновенная русская одаренность во всех областях художественного слова и звука, наши писатели, музыканты, артисты, философы, наконец, даже наши административно-колонизационные успехи — все это проходило мимо поля зрения большинства несчастных подданных этой «по недоразумению» империи. Жизнь России преподносилась им в бульварной прессе, кинематографах, разных пародиях, следы которых мы, к сожалению, наблюдаем еще теперь воочию в странах-наследницах земель Австрии в таком виде, в таком сходстве, какое имеется между «Фаустом» Гуно и опереткой под названием «Фауст наизнанку»22, либо еще ближе будет к истине, если сопоставить творения великого Гомера^23 с опереткой Оффенбаха «Прекрасная Елена». Эта антикультурная, вредная для человечества гнусность усугублялась постоянным натравливанием на Россию галичан, а через них слепых в своем жалком, нелепом шовинизме и мелком честолюбии наших украинцев-малороссов. Кроме того, многие уже в начале войны знали, какие средневековые, истинно большевистские приемы применялись австрийскими властями к арестованным политическим врагам: ломание пальцев, вбивание гвоздей под ногти и т. п., не говоря уже о массовых расстрелах — приемы весьма далеких исторически времен варварской России; следы их мы опять-таки воочию можем видеть теперь, в освобожденных от австрийского ига странах, на поврежденных членах многих прежних «счастливых» подданных этой современной «татарщины». Культура в Австрии была при этом чисто показная, неглубокая и неширокая; чистые и нарядные улицы Вены не могли заменять санитарных и хозяйственных мер, например, для богатейшего Далматинского побережья, которое при всех его богатствах является лишь жалкой пародией на устроенное русским правительством и русскими людьми Черноморское побережье с его мандаринными рощами, богатейшими вообще фруктовыми садами, виноградниками и вином.

Короче говоря, возможность сокрушения такого позорного для современной культуры явления, как Австрийская империя, со всех точек зрения, а в особенности с нашей национальной, оправдывала бы всяческие жертвы с нашей стороны на участие в Великой войне.

Вот почему и я, как глубокий националист, несмотря на всю трудность для меня помириться в силу давних моих политических и иных склонностей, о которых здесь не стоит говорить, с мыслью, что Россия и Германия, а за нею вновь и Турция волей Провидения враждуют, все-таки был полон патриотического подъема, перед которым отступали на второстепенный план прочие мои впечатления и ощущения.

В первый же день моего пребывания в Петербурге я был вызван к телефону Б. Е. Иваницким, который был уже тогда не только сенатором, но и членом Государственного совета, передав должность товарища главноуправляющего землеустройством популярному общественному и государственному деятелю гр[афу] П. Н. Игнатьеву^24, вскоре назначенному на пост министра народного просвещения^25. Иваницкий мне сообщил, что Главное управление Российского общества Красного Креста^26 избрало его на должность главноуполномоченного общества на Юго-Западном фронте театра военных действий и что он предлагает мне место начальника его канцелярии^27. На мой ответ, что мне надо подумать, так как я связан незаконченной работой по своему ведомству и должен озаботиться также о[б] устройстве жены, И[ваницкий] немедленно вспылил и стал упрекать меня в недостатке патриотизма, в постыдности колебаний, когда все сейчас должны работать только на войну. После этого разговора я, конечно, согласился принять предлагаемое назначение, и на другой день было получено согласие на мою командировку со стороны А. В. Кривошеина, которая, по мнению Б. Е. Иваницкого, не должна была продолжаться более трех месяцев. Эта вера в «три месяца», убеждение, что Европа не может выдержать войны в течение более продолжительного срока, была в начале войны чрезвычайно распространена. Моя жена — та еще более сократила предельный срок войны. «Отчего не поехать в Киев недели на три», — ответила она мне на мой вопрос, стоит ли идти на красно-крестную[74] работу.

На другой день после разговора с Иваницким я уже участвовал в совещаниях Главного управления Красного Креста, обсуждавших различные предварительные меры по организации фронтовых и армейских управлений Красного Креста и кандидатуры на различные должности. В помещении Главного управления на Инженерной улице^28 царило приподнятое оживление; коридоры и залы Главного управления были полны толпой лиц, желавших предложить свои услуги Красному Кресту; передо мною промелькнула знакомая и дорогая мне, по другим воспоминаниям и настроениям, стройная фигура Н. Н. Фигнера; знаменитый, но уже оставивший сцену баритон Л. Г. Яковлев тоже пошел в Красный Крест в качестве начальника автомобильного отряда. Состав требовался большой, но выбор лиц надо было производить с чрезвычайной осторожностью. Иваницкий и я приглашали сотрудничать с нами в начале войны только лиц, нам лично известных, преимущественно из состава ведомства землеустройства; таким путем закладывалась прочная, спаянная взаимным доверием административная ячейка нашего управления. Что касается собственно медико-санитарного персонала, то заблаговременно и тщательно разработанный Главным управлением мобилизационный план обеспечивал срочную явку в его распоряжение достаточного для первого периода войны кадра опытных врачей, преимущественно хирургов, сестер милосердия, общинных или так называемых военного времени, прослушавших ускоренные курсы при общинах, и санитаров, подготовлявшихся к делу на особых сборных пунктах^29.

Военные управления Красного Креста были организованы так: на каждом отдельном фронте, т[о] е[сть] на Северном, Западном^30, Юго-Западном, из которого впоследствии был выделен Южный (Румынский), и Кавказском находился главноуполномоченный, входивший, согласно Высочайше утвержденному перед самой войной Положению о полевом управлении войск^31, в состав управлений главнокомандующего и подчинявшийся непосредственно главному начальнику снабжений данного фронта^32. Кроме того, для внутреннего района империи, т[о] е[сть] для всего, так сказать, тыла, не подведомственного главному командованию, имелся главноуполномоченный, управление коего находилось в Москве, и при Ставке Верховного главнокомандующего состоял особый представитель. На места главноуполномоченных были избраны: для Северного фронта — А. Д. Зиновьев; Западного — генерал Дашков^33, замененный вскоре начальником Кабинета Его Величества генералом Волковым^34, а затем, в 1916 году, — А. В. Кривошеиным; Юго-Западного, как я уже говорил, — Иваницкий; Румынского — Хомяков, бывший председатель Государственной думы^35, и Кавказского — Л. В. Голубев, крупный черноморский землевладелец и винодел; внутренним районом красно-крестной помощи ведал б[ывший] председатель Московской губернской земской управы А. Д. Самарин^36, а представителем при Верховной Ставке состоял б[ывший] министр народного просвещения П. М. Кауфман-Туркестанский^37. При каждой армии имелся особый уполномоченный, носивший сложное наименование: «особоуполномоченный»; при некоторых отдельных частях или в отдельных районах фронта имелись уполномоченные: корпусные, губернские, уездные и т. п. Некоторые отряды особого назначения или сформированные на специальные средства, например, Государственной думы^38, дворянства^39, Общества нефтепромышленников^40 и проч., имели уполномоченных, избранных жертвователями и лишь утвержденных Главным управлением [РОКК]. Во главе всякого рода лечебных заведений, как передовых, так и тыловых, стояли врачи, главным образом хирурги; прежде практиковалось назначение начальниками таких учреждений лиц из административного состава, но происшедшие между ними и врачами трения, а также отсутствие у последних необходимой для пользы лечебного дела самостоятельности, побудило в последнюю войну^41 изменить этот порядок; однако не все врачи были довольны предоставлением им административных функций, так как масса сопряженной с ними канцелярской и денежно-хозяйственной работы отнимала у врача много времени в ущерб его прямой специальности, если только он не полагался всецело в канцелярско-хозяйственном отношении на заведующего хозяйством.

В Петербург, по соглашению с главноуполномоченными, был приглашен Главным управлением только высший состав местных военных управлений Красного Креста, т[о] е[сть] помощники главноуполномоченного, начальники отдельных частей его управления и особоуполномоченные при армиях; весь прочий состав приглашался уже самими главноуполномоченными, преимущественно — на местах работы.

Что касается санитарно-медицинских учреждений, госпиталей, этапных и подвижных лазаретов, передовых перевязочно-питательных отрядов, то таковые формировались по заранее до войны составленному мобилизационному плану многочисленными общинами Красного Креста, не исключая и самых отдаленных — Благовещенской, Иркутской, Харбинской и т. п. Дополнительное материальное снабжение эти учреждения получали из громадных центральных складов Красного Креста в Москве или Петербурге, питавших также и фронтовые склады, которым, однако, когда война затянулась, пришлось производить и самим на местах крупные заготовительные операции.

На места начальников частей нашего Юго-Западного управления Красного Креста были приглашены главным образом опытные, известные своей работоспособностью и честностью чиновники; так, сложная и живая хозяйственная часть была поручена ведению районного переселенческого чиновника С. В. Резниченко, управление складами — В. Д. Евреинову, управлявшему несколько лет делами Комитета по трудовой помощи населению^42; счетной частью ведал чиновник, заведовавший этой частью в центральном переселенческом ведомстве. Во главе медицинской части был поставлен, конечно, специалист — известный московский хирург профессор И. П. Алексинский. Должности помощников главноуполномоченного, а также особоуполномоченных были замещены различными видными общественными деятелями; среди них выделялся Н. А. Хомяков, человек тонкого ума и громадного житейского опыта; он, впрочем, сравнительно недолго был на нашем фронте и получил, как я говорил, назначение на пост главноуполномоченного Южного фронта^43. Остальные помощники главноуполномоченного, отвлекаясь другими различными общественными, а частью и личными делами, сравнительно мало были полезны Б. Е. Иваницкому, и фактически его ближайшим административным помощником являлся я, в каковом звании я вскоре и был утвержден Главным управлением; прочие начальники частей нашего управления, в сущности, являясь каждый по своей отрасли дела непосредственными помощниками главноуполномоченного, пользовались большой относительно свободой и инициативой в работе и подчинялись мне лишь, так сказать, в формальном отношении на время частых разъездов Иваницкого по армейским районам.

Таким образом, в составе собственно нашего центрального управления я находился в прежней, хорошо знакомой мне среде «старорежимного» чиновничества, если не считать некоторых специалистов-врачей; вне же этой среды, в составе местных губернских и прочих деятелей, мне приходилось иметь дело с массой местного выборного элемента: предводителями дворянства, председателями и членами земских управ^44, членами Государственной думы, просто помещиками Юго-Западного края, духовенством и т. д. Но, повторяю, руководящий и вдохновляющий дело орган был по главному составу своему «чиновничий». Поэтому, с точки зрения поставленной мною в моих записках скромной задачи дать характеристику нашему старорежимному чиновничьему классу во всех проявлениях его работоспособности, будет любопытно проследить кратко, как проявлялась и какие результаты давала эта новая лично для меня чиновно-общественная деятельность в течение нескольких лет.

Я выехал в Киев с очень небольшим составом сотрудников в двадцатых числах июля, не выжидая окончания совещаний в Главном управлении, в которых принимал участие Б. Е. Иваницкий. Ехать пришлось уже в страшной давке, духоте и грязи; война сразу изменила комфортабельную привычную обстановку наших поездок; путешествие мое из Петербурга в Киев продолжалось уже не сутки, как до войны, а трое суток; мы пропускали воинские поезда.

Под наше управление местный богач М. И. Терещенко, впоследствии член Временного правительства^45, предоставил бесплатно три дома на Бибиковском бульваре рядом с Александровской гимназией; я был счастлив, что попал снова в знакомую родную обстановку родного города, но наслаждался этим счастьем, конечно, мало; только ранним утром, идя по бульвару на службу, я радовался, что вижу давно знакомые и любимые здания, тополевую аллею, каштаны вдоль улицы.

Слишком трудными казались мне первые шаги на новом моем поприще. Через Киев проезжали уже начальники различных отрядов; я снабжал их деньгами; расписки их хранил в карманах; записывал выдачи на обрывке бумаги; приводили вдруг партии лошадей, надо было срочно раздобыть фураж, а хозяйства я никогда не любил и не понимал. Вдруг как снег на голову появились первые раненые; думалось тогда, что настоящая война еще не скоро; мне сообщили по телефону, что на вокзале 25 раненых, спрашивали, на чем и куда их везти; справляюсь по телефону в военном госпитале, отвечают, что имеется только одна линейка, да и та сломалась. Эти первые два десятка раненых произвели такое впечатление и поставили в такой тупик, как будто бы их было десятки тысяч — что впоследствии, через несколько месяцев, никого из нас уже не удивляло и не приводило в растерянное состояние. Однажды в нашем управлении появился военнопленный; пришел сам с вокзала; что надо с ним делать, куда направлять, я не знал; приютил его просто по человечеству и оставил ночевать в канцелярии. Иваницкий, приехавший в этот день из Петербурга, накричал на меня, что я могу за это отвечать по закону, но и сам он тогда, и военные власти Киева еще не знали, где сборный пункт для военнопленных. Одним словом, в первые дни войны был какой-то первозданный хаос. А между тем среди массы иногда совершенно мелких организационных забот надо было хотя бы поверхностно познакомиться с правовым положением нашего управления; я ничего в этой области не знал. Как я упоминал уже, Положение о полевом управлении войск было введено в действие только несколько дней тому назад; печатные экземпляры его считались редкостью; мой единственный экземпляр нужен был и другим служащим; читать его, равно как и различные красно-крестные инструкции, приходилось урывками. Меня, как правоверного юриста, не могла даже война выбить из сознания, что наша работа не пойдет вразрез с общим планом главного командования только при условии строгого знания нами пределов наших прав и обязанностей. Случай с первым военнопленным лучше всего характеризовал положение. Иваницкий понимал неправомерность моего поступка, но разобраться в деле тоже не мог по незнанию его юридической стороны. Весь захваченный военными событиями, думая и говоря только о том, что относилось к войне, ни на кого не полагаясь, кроме как на самого себя, он чрезвычайно нервничал, горячился, кричал, вникая буквально во всякую мелочь, включительно до гайки на каком-нибудь автомобиле или подковы на лошади. Меня это крайне раздражало; я находил, что в переживаемое нами время нужно прежде всего спокойствие и умение с доверием распределять функции между всеми сотрудниками, не вмешиваясь в мелочи их работы, так как иначе она становилась для исполнителя мало интересной. Справиться, однако, с темпераментом нашего начальника не было возможности, и у меня с ним, к изумлению прочих сослуживцев, установились с первых же дней боевые отношения, причем я нередко бывал, действительно, слишком резок и груб. В итоге как-то само собой распределились наши функции, и работа в общем пошла производительно-дружно. Иваницкий жил нуждами армейских учреждений, очень часто разъезжал по учреждениям, занимался с особой любовью хозяйственно-техническими операциями, в частности, из автомобилей и конных транспортов сделал себе прямо какой-то фетиш, служа которому, он беспощадно портил и себе, и другим нервы. Я сосредоточился на поддержании в порядке канцелярско-формальной стороны дела, на установлении самых широких связей и общения с общественными деятелями края, на пополнении личного состава различных отрядов путем тщательного отбора кандидатов на должности, на собирании и разработке отчетных материалов. В общем, Иваницкий был занят фронтом, я — тылом, и в таком распределении наших обязанностей, мне кажется, был залог успеха порученного нам дела.

Первые недели и на фронте отличались тою же растерянностью и беспорядочностью, какую мне пришлось наблюдать в Киеве. Поверхностному наблюдателю могло бы показаться, что мы совершенно не готовы к войне; так по неопытности казалось и мне. В действительности же машина войны уже была заведена, она начинала работать, но еще не в том темпе, который требовался событиями. На громадном пространстве Российской империи приводился в исполнение мобилизационный план: каждый день на фронт прибывали новые части и новое снабжение, в том числе и санитарно-лечебное. План Красного Креста осуществлялся блестяще: наши лазареты с начала августа работали уже в Ровно и других западных городах в первые же дни боев и вошли во Львов тотчас же по занятии его^46.

В Киеве, где не было известно, как перевезти в госпиталь^47 первую маленькую партию раненых, через неделю после этого уже ходили от вокзала специально оборудованные трамвайные вагоны. На самом вокзале начал работать прекрасный приемный покой и питательный пункт, оборудованные на средства управления Юго-Западных железных дорог. Открывался один за другим ряд городских лазаретов под опекой энергичного головы города И. Н. Дьякова, а также ряд больших и маленьких лазаретов частных лиц или обществ; все они принимались под флаг Красного Креста после подробного осмотра их чинами нашей медицинской части. Провинция тоже всколыхнулась: желающих помочь раненым и больным воинам было сколько угодно; вопрос сводился только к удобству данного помещения или пункта в отношении эвакуационных путей. Так как вся частная и общественная помощь по закону должна была находиться в ведении Красного Креста, надо было, во избежание злоупотребления флагом Красного Креста и отвода под лазареты неподходящих помещений без надлежащих врачебных и материальных средств, иметь за этим делом местное наблюдение. Производилось в срочном порядке приглашение многочисленных уездных и губернских уполномоченных. Район Юго-Западного фронта в начале войны был громаден: от Радомской губернии Польши до Крыма включительно. Легко себе представить, какой многочисленный местный административный аппарат требовалось создать; сколько разнообразных лиц проходило перед моими глазами.

Приемная моя всегда была полна; не только местные уполномоченные, но и устроители отдельных лазаретов, питательных пунктов и т. п. имели надобность во мне для переговоров о различных текущих мелочах дела. Со всеми этими безвозмездными работниками Красного Креста и жертвователями надо было беседовать подробно и внимательно, чтобы усиливать приток добровольной помощи нашим воинам, памятуя в особенности о том, что для каждого гражданина его маленькое участие в этой помощи, как оно ни мало на фоне общей картины войны, представляется особо важным и ценным. Порою, в особенности когда происходили серьезные бои, Иваницкий сердился на мои долгие собеседования с «жидами», как он в шутку называл всякого постороннего нашему управлению человека. Но я упорно расширял круг наших знакомых и клиентов и могу сказать, отбрасывая ложную скромность, что сделал Управление Красного Креста Юго-Западного фронта чрезвычайно популярным среди населения Малороссии и части Польши. Лазареты росли как грибы, и вскоре настало время, когда не раненые искали места, а лазареты жаловались на отсутствие раненых. На этой почве происходили курьезные жалобы и домогательства. Например, в один пустовавший лазарет удалось, наконец, направить партию раненых в несколько десятков человек; я телеграфировал об этом уполномоченному, чтобы обрадовать устроителей лазарета; однако по дороге раненые хохлы, попав в родные места, постепенно разбрелись по своим деревням или ближайшим к ним частным лазаретам, так что к концу пути поезд доставил всего двух-трех человек. Конечно, устроители лазарета была обижены, приходилось их успокаивать. Недовольство в таких случаях заведующих лазаретами было вполне естественно, так как многие расходы по лазаретам, например, содержание медицинского персонала, отопление здания и т. п. должны были производиться и при пустовании лазаретов, чем значительно повышалась средняя стоимость содержания больного, так называемого больничного дня, и, следовательно, портилась в глазах жертвователей жертвенно-хозяйственная отчетность в полученных от них средствах. Но убеждать волнующихся благотворителей, а в особенности крайне экспансивных дам, что порядок заполнения лечебных заведений зависит от хода боев на фронте и удобства для каждого данного момента тех или иных путей эвакуации, было крайне затруднительно: требовался для этого большой запас терпения, чтобы сухими формальными объяснениями не сократить область частной инициативы в деле помощи нашим раненым воинам. Как я уже говорил, с большинством просителей и просительниц беседовал я, но некоторые особо назойливые из них, преимущественно дамы, надоедали иногда и главноуполномоченному, отрывая его от забот о фронте, и бывали случаи, когда какая-нибудь благотворительница, недовольная его приемом, вылетала из кабинета, на ходу гневно бросая: «Это безобразие; я еду в Петербург жаловаться самому Государю; вот тогда он (т[о] е[сть] Иваницкий) узнает». Из жалоб, конечно, ничего не выходило; «он» ничего не узнавал, т[ак] к[ак] Главное управление относилось в Иваницкому с полным доверием, и дело велось им и сотрудниками совершенно беспристрастно, без всяких протекционных влияний.

Значение частно-общественной помощи в красно-крестной работе с особою яркостью сказалось в первые месяцы войны в деле организации питания раненых при эвакуации их из армейских районов в тыловые лечебные заведения. Военное ведомство не успело вовремя организовать питательных пунктов на путях эвакуации; оно в первую очередь естественно стремилось обеспечить продовольственными пунктами войска, шедшие на фронт, в боевую обстановку. Первые эшелонные раненые появились в тылу как-то неожиданно быстро, так как бои разворачивались на нашем фронте чрезвычайно стремительно, а самое появление наше в Львове настолько изумило общество, что многие отказывались этому верить; сами австрийцы, вероятно, не ожидали такого успешного продвижения наших армий; об этом можно судить по той мирной обстановке, которую нашли наши в офицерских квартирах Львова; раскрытые карточные столы, неубранные с незаконченным обедом столовые; книги-романы, брошенные со свежеразрезанной страницей и т. п. Для Львова, очевидно, появление в нем наших войск была так же неожиданно, как для Киева прибытие первых партий наших раненых.

И вот при встрече этих партий сразу же бросался в глаза их необычайно истомленный вид; обнаружилось, что по несколько дней эвакуированные ничего почти не ели, иногда, кажется, до пяти дней. Начались телеграфные запросы; выяснилось, что пути эвакуации без питательных пунктов. Иваницкий был сильно взволнован, прямо потрясен этим известием и немедленно телеграфировал во все уезды, примыкавшие к линиям железных дорог, просьбу к председателям земских управ и предводителям дворянства распорядиться за счет Красного Креста подвозом продовольствия к станциям следования санитарных поездов, «не стесняясь расходами». Такое героическое средство — «не стесняясь расходами» было, конечно, не по плечу военно-санитарного ведомства^48, связанного известными формами и строгой отчетностью, но в известной чрезвычайной обстановке, при большой живости и способности к ответственной инициативе, могло бы быть принято и этим ведомством. Призыв Иваницкого нашел такой широкий отклик в местном обществе, что в первые месяцы Красному Кресту приходилось затрачивать гроши (сотни две, три тысячи рублей)[75] на довольствие эвакуируемых раненых; население, особенно крестьяне, узнав об организации красно-крестной питательной помощи, начали в изобилии подвозить к станциям железных дорог хлеб, молоко, яйца и т. п., в подавляющем большинстве случаев не требуя за них никакой платы. Буквально через несколько дней после телеграммы Иваницкого прекратились донесения о прибытии голодных раненых в Киев и другие тыловые приемники их. Успех этой операции и послужил главным толчком к тому, чтобы в каждом уезде иметь уполномоченного из местных деятелей.

Первоначальным мобилизационным планом Красного Креста не предусматривались специально питательные учреждения, но опыт первых же недель войны побудил нас развить и прочно поставить это дело путем сформирования постоянных питательных пунктов и подвижных отрядов; последние в числе, кажется, десяти по инициативе Иваницкого были сформированы заведующим хозяйственной частью из предоставленных нам классных и товарных вагонов. Расходы по сформированию и содержанию первого такого отряда-поезда приняла на свой счет известная благотворительница покойная Е. М. Терещенко, принимавшая вообще самое горячее участие в работах Красного Креста и внесшая на содержание его учреждений несколько миллионов рублей. Эти поезда сослужили громадную пользу тем, что их можно было перебрасывать из одного района в другой в зависимости от хода боев и скопления раненых. Для обслуживания питательных пунктов и поездов был приглашен кадр весьма опытных в кормлении масс переселенческих и крестьянских чиновников и так называемых «хозяек» проходных переселенческих пунктов, которые блестяще справлялись с возложенным на них делом даже при таких скоплениях масс, как было, например, в Шубковском лагере под Ровно, когда во время холерной эпидемии пришлось кормить до 70 000 беженцев, распределив их по группам: здоровых, подозрительных, выздоравливающих и больных.

Кроме питательных учреждений, нашей хозяйственной частью были выполнены, тоже уже на фронте, т[о] е[сть] вне первоначального плана, сложные и многочисленные формирования конных транспортов для перевозки раненых, когда по мере развития военных действий обнаруживался недостаток перевозочных средств, особенно в гористых прикарпатских местностях. Снабжение приходилось приобретать через различных агентов этой части в различных местностях империи, включительно до Финляндии. Формировочные пункты находились сначала близ Волочиска (в имении княгини Волконской), а затем в Лубнах: Иваницкий вникал в каждую мелочь формирования, часто посещал места работ, приводил своими наездами в страх и трепет местных служащих, но в основе всего дела допускал большую, с моей точки зрения, ошибку: он все время находился под гипнозом невозможности длительной затяжки войны; так уж не верилось всем, что современное человечество способно бесконечно долго истреблять себя и свою культуру; ошибка И[ваницкого] была естественна, но отрицательно влияла на дело: не было сразу того его размаха, который дал бы возможность по более выгодным ценам заготовить все необходимое, так сказать, впрок, на всякий случай; работы шли, приспособляясь к военным обстоятельствам, но не опережая их. Порывистый, впрочем, далеко не всегда остававшийся на реальной почве С. В. Резниченко тяготился благоразумной расчетливостью Иваницкого; на этой почве у них происходили частые стычки. Последние, однако, были менее сильны, чем с медицинской частью, состав которой не имел почти совершенно делового «чиновничьего» опыта и нервировал И[ваницкого] уже как раз по обратной причине — недостаточной в представлении И[ваницкого] инициативной самостоятельности этой части. Те же основания приводили часто к бурным сценам между нашим начальником и управляющим складами В. Д. Евреиновым, который, имея большой служебный опыт и ведя у нас очень сложное дело распределения снабжения и пополнения его, отличался, однако, излишней осторожностью и порою формализмом, которые не всегда отвечали требованиям военного момента и тоже приводили Иваницкого в нервное состояние. В общем же, в сущности, как впоследствии признавал и сам И[ваницкий], все его ближайшие сотрудники, имея те или иные свои особенности и, конечно, недостатки, работали хорошо и были проникнуты тем взаимным деловым доверием, без которого немыслима никакая работа. Собрания всех сотрудников в кабинете И[ваницкого] происходили почти ежедневно; мы их в шутку называли «конклавами». Каждое собрание сопровождалось криками; сдержан был только В. Д. Евреинов, вспыливший за всю нашу совместную работу, насколько я помню, один раз. Я давно утратил свое былое хладнокровие. Однажды в пылу спора у меня вырвалось по адресу нашего начальника совершенно нецензурное выражение, после чего я получил от него письмо, в котором он мне говорил приблизительно следующее: «Вы вчера допустили такое нарушение примитивных требований служебной дисциплины, что, думая вечером о вашем поступке, я пришел к убеждению в моей виновности перед вами; очевидно, я вас действительно сильно раздражил или обидел, раз вы решились на такой выпад против меня». Так у нас в старорежимной среде чиновничества разрешались порою острые столкновения. Было нечто выше мелочных обид, что нас спаивало и связывало. Часто на «конклавах» наших происходили сцены и юмористического свойства. Помню, например, какое трагикомическое выражение лица было у председателя «конклава», когда он нам прочел среди другой переписки телеграмму о гибели его жеребца. Я сначала ничего не понял. Затем узнал такие подробности этой истории: в бытность Иваницкого в Лубнах на нашем формировочном пункте он осматривал ветеринарные учреждения, производившие, между прочим, охолащивание жеребцов. Вскользь он заметил, что было бы хорошо оперировать здесь и его собственного, крайне беспокойного жеребца. Усадьба И[ваницкого] находилась в нескольких верстах от Лубен, и ветеринар, желая оказать любезность И[ваницкому], по отъезде последнего послал вахмистра за лошадью И[ваницкого]. После операции жеребец почему-то немедленно издох. Заведующий пунктом был чрезвычайно сконфужен и взволнован, так как ветеринары уверяли И[ваницкого] в блестящей постановке ими этого дела. Вахмистр предлагал найти похожую на погибшего жеребца лошадь и уверял, что И[ваницкий] не заметит замены, но приведенная им лошадь оказалась кобылой, а потому мысль о замене, хотя и не без колебаний, бросили, и в Киев была послана печальная телеграмма. И[ваницкий], конечно, был настолько тактичен, что не упрекал заведующего хозяйственной частью за личный ущерб, но использовал этот случай, чтобы подвергнуть злостной критике вообще постановку дела, которое ведется, мол, верхоглядно, без серьезной задумчивости и т. п. Произошло в результате громкое объяснение.

Все, что делалось на «конклаве», вследствие повышенных голосов его участников, было слышно всем нашим сотрудникам, не исключая и самых второстепенных агентов, писцов, санитаров и проч. Поэтому о наших заседаниях рассказывались часто различные веселые, обычно безобидные анекдоты.

Я остановился несколько на приведенных мною мелочах нашей служебной обстановки, чтобы в дальнейшем понятнее были некоторые обстоятельства, имевшие место в первое время после государственного переворота.

Повторяю, что несмотря на видимую внешнюю рознь и раздражение наших собраний, мы, как высшие руководители красно-крестным делом на фронте, внутренне были тесно взаимно связаны теми узами, которые даются сознанием совместного честного исполнения своего долга.

Я имею право говорить о честном исполнении долга потому, что Управление, не в моей только оценке, но и в глазах всего общества Юго-Западного края, прочно завоевало себе такую репутацию. У нас были единичные случаи злоупотреблений в среде чрезвычайно многочисленного местного состава, но это были в буквальном смысле слова редкие исключения, несмотря на то что многомиллионные заготовки, широкие права по льготным перевозкам и т. п. в ненадежных руках могли бы давать благоприятнейшие способы для личного обогащения.

Развитие новых формирований, создание массы новых учреждений, а также и естественные перемены личного административного состава в основных наших учреждениях, особенно в передовых отрядах — все это требовало очень большого запаса подходящих кандидатов на должности, которые хотя и не были сопряжены с какими-либо особо сложными обязанностями, но требовали честного и в особенности строго-исполнительного отношения к делу, абсолютно необходимого для работы в боевых условиях. Иваницкий в отношении подбора административного состава предоставлял мне полную свободу. Установившиеся у меня широкие общественные связи и знакомства весьма облегчили мне выполнение этой скромной, но весьма ответственной для доброго имени Красного Креста задачи. Я собирал о каждом кандидате самые тщательные сведения. Между прочим, особенно много пригласил я присяжных поверенных и их помощников-поляков на должности начальников передовых отрядов и конных транспортов. Этому способствовало знакомство мое с б[ывшим] председателем Киевского совета присяжных поверенных^49 И. Н. Пересветом-Солтаном, человеком высокой нравственной порядочности. Как поляк он, естественно, ближе знал польское общество и за рекомендуемых им лиц ручался. Когда он не был уверен в нравственных качествах того или иного лица, просившего меня о назначении, он сообщал мне, в силу щепетильной этики адвокатов, что такой-то присяжный поверенный ему совершенно неизвестен; при таком его отзыве я знал уже, что данное лицо не заслуживает доверия. Подписывая приказы о многочисленных адвокатско-польских назначениях, Иваницкий, иногда шутя, а иногда, когда находился в плохом настроении, и полусерьезно упрекал меня в чрезмерном полонофильстве и пристрастии к адвокатам. Однако ни разу, конечно, не отказал он в утверждении избранного мною лица. И надо сказать, наши краснокрестные поляки с честью оправдывали рекомендации славного их патрона, с которым впоследствии мне пришлось встретиться при иных, печально-трагических обстоятельствах. Европейская война, особенно на Галицийском фронте, была для поляков в буквальном смысле слова братоубийственной; случалось, что брат сражался против брата. Поэтому, естественно, стремясь на гуманную краснокрестную службу, они всемерно старались всем своим поведением показать, что не трусость побудила их идти в ряды Красного Креста; они очень охотно работали на передовых позициях, самоотверженно помогая раненым под неприятельским огнем. Большинство из них получило награды за храбрость. Впрочем, я должен отметить, что для массы наших служащих их работа протекала в весьма опасных для жизни условиях, при постоянной бомбардировке наших учреждений аэропланами, а часто и орудийным огнем; со времени же государственного переворота такая обстановка перебросилась и на тыловые учреждения.

С Иваницким за всю кампанию в отношении выбора личного состава у меня вышло только одно небольшое недоразумение. Однажды в своем служебном кабинете он познакомил меня с богатым помещиком П., которого он, по-видимому, обнадежил в назначении на должность помощника уполномоченного в его уезде. Из разговора И[ваницкого] с П. можно было сделать вывод, что вопрос о назначении последнего считается решенным; так по крайней мере понял это сам П. Когда он через несколько дней явился ко мне, то был очень недоволен и даже раздражен, что его назначение еще не оформлено. Я ему разъяснил, что у меня есть свой способ наведения справок о кандидатах на должности, и просил подождать. Через некоторое время я получил о П. сведения, лишавшие меня возможности поддерживать его назначение, и я представил Иваницкому другого кандидата, на назначение которого он и согласился. Из ложного, вероятно, самолюбия И[ваницкий] старался уверить меня, что он определенно не обещал места П., что будто бы я неправильно понял слова И[ваницкого] при рекомендации мне П. и сам дал повод последнему считать свое назначение решенным. Я обозлился в нашем споре с И[ваницким] в такой степени, что П. после свидания со мною немедленно отправился в Петербург жаловаться на мой произвол и грубость. Жалоба его была оставлена без всякого внимания.

Вообще, никаких протекционных назначений при замещении многочисленных должностей по нашему управлению, как в центральном, так и в местных его учреждениях, не было совершенно; нужные работники приглашались нами исключительно по соображениям делового их ценза и нравственных качеств. Исключение представляли из себя несколько лиц придворного круга, которых Главное управление должно было устроить в качестве помощников главноуполномоченного с первых же дней войны, но эти лица скорее являлись почетными нашими сотрудниками, серьезной активной роли не играли, были полезны нам своими связями с крупными благотворителями и вообще влиятельными кругами общества и ничего не стоили Красному Кресту, так как вообще никакого содержания не получали.

Должен вообще отметить, что большинство наших высших и средних служащих не пользовалось полностью содержанием, присвоенным их должностям; некоторые работали даже всю войну безвозмездно, другие — за половинное содержание, до тех пор, пока в связи с наступившей смутой не началось постоянное вздорожание жизни, и вообще материальные интересы не начали для части русских людей преобладать в их работе над нравственными побуждениями.

Итак, наш центральный фронтовой орган Красного Креста представлял из себя чиновничий аппарат с большим техническим опытом и умением вести дело с надлежащей бережливостью в расходовании казенных и общественных средств, находился в тесной взаимной связи с органами местного самоуправления и частными благотворителями, а равно строго следил за проведением тех же приемов работы и в районах армий, которые имели, как я говорил выше, особых представителей Креста, особоуполномоченных, подчиненных непосредственно главноуполномоченному. Состав этих агентов по их служебным качествам не всегда отвечал требованиям строгого порядка и дисциплины сообразно требованиям военной обстановки. Все наши армейские представители и их помощники отличались одним бесспорным качеством — честностью, хорошим образованием и воспитанием, но среди них встречались люди, не привыкшие к строго дисциплинированной работе, а один из них был воспитан на самом легком занятии — поверхностной критике на словах правительственной деятельности, говорении, а не делании. С лицами, не любившими порядка, вел иногда ожесточенную войну Иваницкий при частых своих поездках в армейские районы.

Первая поездка его на театр военных действий волновала и занимала все наше управление; узнать, что делается там, где уже началась война, к чему направлялись постоянно мысленные наши взоры, чем мы, в сущности, всецело жили даже тогда, когда отдыхали от работы, спали, обедали, — было, конечно, чрезвычайно заманчиво. Молодежь наша стремилась, естественно, попасть в поездку с И[ваницким]; он взял с собой В. Глинку, сына Г. В. Когда они вернулись из объезда Ковельско-Люблинского района, где тогда завязались сильные бои^50, я сейчас же приступил к расспросам у Воли Глинки, заметно побледневшего и похудевшего: «Ну, что видели?» На этот мой вопрос Г[линка] мрачно отвечал: «Ничего не видел, а только слышал». Я предположил, что он говорит о звуках канонад и т. п., но сейчас же был разочарован: Г[линка] слышал не пушки, а бурные служебные разносы Иваницкого. Неудачи начались с первых шагов, кажется, со станции Сарны или Ковель. По расчетам И[ваницкого], здесь должен был уже находиться один из наших поездных отрядов. На вопрос его, не прибыл ли отряд, помощник особоуполномоченного, явившийся встретить И[ваницкого] в его вагоне, авторитетно отрапортовал: «Никак нет, ваше пр[евосходитель] ство». И[ваницкий] выразил на лице своем изумление, подошел к окну вагона и вдруг начал присматриваться к запасному пути. «Позвольте, а там будто бы стоит какой-то поезд со знаками Красного Креста», — заявил И[ваницкий] и постепенно разобрал на нем надпись с названием ожидаемого отряда. Заместитель особоуполномоченного спокойно объяснил, что очевидно отряд прибыл только что, непосредственно перед приездом И[ваницкого] на станцию, но последнего нельзя было легко успокоить; он отправился к отряду и узнал, что он находится на станции уже несколько дней. Произошла вслед за этим тут же на станции столь бурная сцена, что имевший в Петербурге большие связи помощник особоуполномоченного немедленно уехал «жаловаться Государю» на грубое обращение с ним и больше на нашем фронте не появлялся.

Дальнейшая поездка сопровождалась многими волнениями И[ваницкого] в том же роде; порою вследствие своей горячности он сам бывал неправ, но на местах подтягивались, понимали, что будет постоянный и строгий надзор.

Наиболее острыми моментами в жизни армейских красно-крестных учреждений были быстрые продвижения или неожиданные отступления армий, что обычно вызывало изменение дислокации корпусов и обслуживающих их санитарных учреждений; часто целые армии переходили с нашего фронта на другой и наоборот. Особоуполномоченные, естественно, ближе всего воспринимая узкие эгоистические интересы данной армии, стоя далеко от общего плана наиболее целесообразного обслуживания всего фронта в его целом виде, старались, опираясь на содействие в этом отношении командиров отдельных частей, оттянуть возможно больше учреждений для своей армии. Ясно, что механически делить учреждения в таких случаях было невозможно; нельзя было оголять пути эвакуации, независимо от того, какой корпус или армию они обслуживали первоначально; требовалось считаться и с ходом боев. Кроме того, при наступлениях и отступлениях особоуполномоченные держали, так сказать, экзамен по их административной распорядительности.

Как известно, ни один фронт не изобиловал столь частыми крупными устремлениями наших вперед, громадными прорывами и неожиданными отходами. От особоуполномоченных требовалась поэтому весьма умелая и напряженная работа, с которой они большей частью при бдительном надзоре Иваницкого успешно справлялись, но на почве борьбы его с их эгоистическими домогательствами, направленными к нарушению общего плана действий, часто происходили бурные объяснения. Из наиболее деятельных особоуполномоченных нашего фронта назову членов Государственной думы Н. И. Антонова и Г. Г. Лерхе, гр[афа] В. А. Бобринского (периодически замещавшего отсутствующих особоуполномоченных), ген[ерал]-лейтенанта Губера, полковника С. Н. Ильина, прошедшего за время войны все должности по Красному Кресту, начиная от должности начальника передового отряда и кончая должностью главноуполномоченного уже на внутреннем нашем фронте в период Гражданской войны, наконец, гр[афа] А. Н. Игнатьева, занявшего должность особоуполномоченного в самый трудный революционный период войны; кроме того, некоторое время работал в качестве представителя 7-й армии и А. В. Кривошеин, до назначения его главноуполномоченным Западного фронта; его помощником, а потом и заместителем был известный общественный деятель А. Н. Крупенский.

С одним из особоуполномоченных, будущим агентом Временного правительства М. А. Стаховичем^51 так и не удалось Иваницкому установить взаимного понимания и разумного направления работы. Этот оппозиционный оратор усматривал в распоряжениях центрального органа только признаки «бюрократического засилия», а не того порядка, который позволил сохранить нам работоспособность учреждений даже в то время, когда все рушилось на фронте под влиянием большевистской агитации и даже после падения власти Временного правительства. Этому нашему сотруднику пришлось с нами расстаться еще в первый период войны^52.

Помню, с каким ужасом рассказывал мне представитель Государственного контроля при нашем Управлении П. Ф. Д[евие]н о результатах первой ревизии его в управлении Стаховича. В той хаотической картине ведения денежной отчетности, которую обнаружил представитель Контроля в названом управлении, прежде всего был, впрочем, виноват я. На основании не проверенных мною данных я командировал в распоряжение Стаховича одного мелкого чиновника на должность его счетовода, который, как оказалось, в этой области был очень мало сведущ, но, по-видимому, вполне подходил к требованиям С[таховича], не любившего стеснять дело какими-либо формальностями. С[тахович], как человек честный и со средствами, думал, очевидно, в случае каких-либо просчетов покрывать убытки из личных средств, но забывал при этом, что Красный Крест подведомствен в своих операциях ревизии Государственного контроля. Другого объяснения происшедшему инциденту я подыскать не могу, так как иначе С[тахович] при его самостоятельности должен был бы с первых же дней откомандировать ко мне обратно неудачного счетовода. П. Д[евие]н, человек удивительной душевной доброты, но чрезвычайный оригинал-неврастеник, увидев денежные записи счетовода, едва не лишился чувств, побледнел и начал даже говорить ревизуемому им чиновнику «ты», добавляя к этому фамильярному обращению разные нецензурные эпитеты, тот же так опешил, что даже не пытался возражать или протестовать; он сознавал, видимо, полную деловую правоту контролера. Вместо обычных денежных приходо-расходных книг последнему была предъявлена маленькая записная книжечка, в которую горе-счетовод записывал все поступления и расходы хронологически, в порядке их получения или производства. С величайшим трудом был сведен балансовый итог, причем кассовая наличность оказалась правильной, но лишь после выемки денег из брючных карманов особоуполномоченного. Такой упрощенный способ счетоводства не мог, конечно, не привести правоверного контролера в состояние потери душевного равновесия.

Кстати, о последнем. С контролем, ввиду его формализма, обычно происходят утомительные и досадные трения, даже и при соблюдении известных справедливых форм отчетности. Бывали такие трения и с Д[евиеном]; однажды после какого-то столкновения он даже сделал особое письменное заявление, чтобы мне было запрещено не только переписываться с ним непосредственно, но даже разговаривать по контрольным делам, так как я, мол, ничего в них не понимаю, а он по своему служебному положению может сноситься только с главноуполномоченным. Однако, несмотря на подобные неврастенические выходки, мы все скоро привязались к Д[евиену] за его рыцарскую смелость во многих отношениях, оригинальность и очень хорошее, в конце концов, отношение к нам. Злились мы иногда очень серьезно на него за его мрачные взгляды на войну, за то, что он с раздражением после нашего стремительного отхода от Карпат и из Галиции^53 повторял: «Подождите, еще настанет время, когда фронт наш будет на Урале». Случайно он оказался пророком^54.

В связи с продвижением армии наше управление в начале 1915 года было перемещено в Люблин. На почве выбора места нашего пребывания у Иваницкого происходили жестокие столкновения с его непосредственным военным начальством. Главный начальник снабжений генерал Забелин, замененный вскоре генералом Мавриным^55, настойчиво требовал, чтобы фронтовое управление Красного Креста находилось в одном городе с Управлением начальника снабжений. Курьезно, что такое требование не предъявлялось к фронтовым комитетам Земского и Городского союзов^56, очевидно, только по чисто формальным основаниям, только потому, что в Положении о полевом управлении войск о Союзах не упоминалось, а Красный Крест признавался частью Управления главного начальника снабжений; между тем ближайшее наблюдение со стороны последнего за деятельностью этих именно комитетов представлялось бы несравненно более необходимым, чем за нами, по причинам, о которых я скажу в своем месте.

С большими трениями Иваницкому удалось отстоять право наше выполнить хотя бы организационную работу в Киеве, как наиболее удобном для заготовительных и мобилизационных операций центре, когда управление ген[ерала] Забелина переехало в захолустный Брест. Достигнуть этого удалось путем назначения туда постоянного нашего представителя, гофмейстера В[ерещагина], милейшего светского, но не делового человека; впрочем, и делать ему там, в сущности, было нечего; требовалось только удовлетворить чисто формальное приказание военной власти. Когда Управление снабжений было переведено из Бреста в Люблин, решено было нам разделиться: мобилизационные распоряжения были сосредоточены в[о] Львове, где поселился с небольшой канцелярией Иваницкий, а все остальные части нашего управления переехали в Люблин, так что фактически им была предоставлена со стороны И[ваницкого] полная почти самостоятельность работы. Новый начальник снабжений Маврин вначале подозрительно отнесся к Иваницкому, предполагая, что он не склонен подчиняться военным властям. При первом представлении ему Иваницкого он, хмуро смотря на него, раскрыл Положение о полевом управлении войск и начал читать статьи, определяющие состав Управления начальника снабжений. «Вот кто подчинен начальнику снабжений, — говорил он, показывая пальцем на статьи Положения, — начальник военных сообщений, главный интендант, начальник санитарной части, полевой казначей, контролер» и т. д. «И на последнем месте, — закончил он чтение, особенно ударяя на этих словах и внимательно смотря на Иваницкого, — поставлен главноуполномоченный Красного Креста». На это И[ваницкий] спокойно ответил, что он уже давно хорошо ознакомился с Положением, и на этом первое свидание их закончилось. Вскоре ген[ерал] Маврин понял, что действия Иваницкого, казавшиеся только с первого взгляда произвольными, были направлены исключительно на достижение возможно больших полезных результатов от красно-крестной работы, и отношение этого выдающегося честного генерала как к Иваницкому, так и ко всему нашему управлению, хотя внешне порою и суховатое, было исполнено доброго внимания и уважения, чем он пользовался и с нашей стороны до конца нашей совместной работы уже во время государственного переворота. Я шокировал сначала Маврина своим слишком штатским видом и привычками: рукою в кармане, папиросой в зубах и т. п., но он скоро понял, что дело не в этих чисто внешних признаках дисциплины, столь необходимых в военной среде и так трудно воспринимаемых гражданскими чинами, случайно и на время попавшими на совместную с военными работу. Он внимательно выслушивал мои доклады и бывал ласков, насколько может быть ласков суровый, много работающий солдат.

Иваницкий из Львова в первый же день взятия нами Перемышля^57 ездил туда для организации питательной помощи раненым и населению; затем он оставался в[о] Львове до последних дней удержания его в наших руках^58, так как наши перевязочно-питательные учреждения работали на вокзале, под огнем неприятеля, до конца эвакуации, за что большинство местного красно-крестного персонала во главе с Иваницким было награждено Георгиевскими медалями^59.

Моя тыловая работа в Люблине протекала в спокойной, уже налаженной обстановке, требовала большой усидчивости и внимания к различным деловым мелочам, но в общем была мало интересна. Стильный старинный город Польши, с которым связано и много русских исторических событий, стал за несколько месяцев нашего пребывания в нем каким-то дорогим для нас; покидать его было грустно. Здесь мы пережили радость взятия Перемышля и победоносного продвижения наших армий к Венгрии, с ожиданием взятия Будапешта; здесь же была пережита нами недоуменная печаль по поводу стремительного нашего отступления^60. Сначала известию об утрате нами Перемышля^61 никто не верил; потом, когда официальные сообщения не оставляли уже места сомнениям, вдруг дошел до нас слух, что Перемышль снова взят нашими войсками. Несколько часов этому верили, потому что очень не хотелось верить в возможность серьезных неудач. Кто-то, кажется — директор местной гимназии, получил неразборчивую сильно запоздалую телеграмму об оставлении Перемышля; телеграмма была понята как известие о вторичном его взятии нами. Слухи о том, что у нас не хватает снарядов, что наши солдаты отбивались порою от врага прикладами и даже палками, усиливались, но первое время им старались не верить. Смотревших пессимистически на исход войны резко порицали, называли паникерами. Я в глубине души, но, увы, недолго возмущался Н. А. Хомяковым, который даже в период наших успехов ворчал; в бытность мою в[о] Львове он говорил: «Какая это будет для нас печальная война; такой еще не было». Я видел встречу Государя в этом вновь присоединенном городе и вскоре понял, что большую ошибку сделали те, кто посоветовал Царю так поспешно посетить Львов и говорить о соединении всей Старой Руси^62.

В апреле 1915 г. я был срочно вызван в совещание к генералу Маврину; обсуждались меры эвакуации в связи с поспешным отступлением. Для штатского человека, для чиновника, привыкшего к созидательной, а не разрушительной работе, предложенные военным ведомством меры были дики: предписывалось уничтожать все продовольствие в оставляемых районах, даже хлеб на корню, даже большинство усадеб, сады и т. п. Война давала опытные уроки будущей смуте; учила народ грабежу и разорению чужого имущества. Кроме того, такие меры возбуждали сомнение в возможности нашего возвращения, по крайней мере, в скором времени, на места наших побед; они указывали, что война затягивается уже не на месяцы, а на годы. Все это убивало веру, не поднимало, а умерщвляло бодрость духа. К разорению имуществ присоединялось разорение людей, так как все население, способное сражаться, подлежало принудительной эвакуации; создавалась недовольная масса оторванных от своих семей и родных углов людей; эту массу отправляли в тыл, где она с миллионами запасных, часто совершенно бездействующих, часто призванных почему-то как раз в разгар полевых работ, представляла из себя громадный горючий материал для будущего революционно-анархического костра.

В это именно самое время поползли, очевидно, под влиянием строго продуманной и хорошо руководимой пропаганды, зловещие гнусные слухи об измене, о возможности сепаратного мира с немцами, о роли в судьбах войны и направлении нашей внутренней политики придворного «старца» Распутина^63. Те, кто стоял далеко от наших военных масс, кто видел их только в боях да путешествуя в своих собственных вагонах, кто сталкивался лишь с официальной и парадной стороной военной жизни, не знал и не понимал, конечно, значения и размера возникавших слухов. Обывателям же, в том числе и мне, приходилось быть свидетелем таких разговоров среди нашего офицерства, даже лучших гвардейских полков, не говоря уже о многочисленной «штатской» нашей армии, о «земгусарах»64 и т. п., которые указывали, что назревает какая-то грозная опасность не только для династии, но и для родины. Пресса широко поддерживала, не обращая внимания на военную цензуру^65, злые слухи. Думские кафедры помогали прессе^66 и тем таинственным людям, которые где-то за кулисами дирижировали революционной увертюрой. Из первоисточников становилось иногда известно о протестах по поводу нашего политического курса со стороны лиц самых близких к Царю. В результате мы узнавали только об опале, постигшей то или иное лицо, несмотря на его высокое положение или родственное отношение ко Двору. Среда Красного Креста, в частности, была смущена внезапным по таким основаниям оставлением своей должности при Ставке представителем нашего общества П. М. Кауфманом-Туркестанским^67.

Особенно стали шириться тревожные слухи после устранения популярного в армиях великого князя Николая Николаевича от верховного командования^68 и после того, как даже консервативный Государственный совет принял большинством голосов резолюцию об опасности «безответственных влияний»69. И самого главного при этом, того, вся сила чего была сознана лишь слишком поздно, после переворота, т[о] е[сть] контрпропаганды, не было совершенно. Те, на кого, как поняли мы только впоследствии, клеветали^70, считали ниже своего достоинства выступать с какими-либо опровержениями. Между тем было время, когда даже нескольких Высоких слов, сказанных представителям народа с думской кафедры, было бы достаточно, чтобы ослабить, расстроить ряды внутренних врагов^71. Милюков в Думе, не имея, как оказалось потом, никаких данных, на весь мир кричал об измене нашего премьера Штюрмера, и мы, простые граждане-обыватели, так и оставались под впечатлением этого тяжкого обвинения^72. Нам никто в опровержение милюковского утверждения ничего не говорил. Хотели, чтобы им верили вслепую тогда, когда великие потрясения родины заставили жить сознательно громадные массы русских людей. В душе гражданина-обывателя накоплялось злобное или печальное, в зависимости от темперамента, раздражение, которое неминуемо должно было толкнуть его на ложные выводы, пути и действия, тем неизбежнее, что эти печаль и злоба диктовались самыми сильными и высокими побуждениями — любовью к родине, печалью за ее неожиданные неудачи, злобой на тех, кто молвой, никем не опровергаемой, считался виновником этих неудач^73.

Начиналось, одним словом, то самое трагическое за все время существования России недоразумение, которое привело ее к временной гибели. «Недоразумение», конечно, для масс русского народа, для большинства русской интеллигенции, пожелавшей чисто политического персонального переворота, но не для той кучки утопистов, которой, по забытым в то время словам покойного Столыпина, так нужны были «великие потрясения»74, [на] этот раз при мощной помощи внешних врагов России.

Моя душа, по причинам, возникшим еще ранее, до войны — в силу казавшихся мне крупными служебных неудач была подготовлена к восприятию царившего в России зла и печали. Слыша доносившуюся издали канонаду немецкой артиллерии, наблюдая за спешной упаковкой вещей и дел нашего Управления^75, я винил во всем происходившем Того, Кто в это время скорбел о наших неудачах, без сомнения, гораздо острее и сильнее, чем я, ибо Он был не только гражданином, но и Представителем всей нашей родины^76.

После утомительной поездки на автомобиле через Холм и Ровно в Дубно, в окрестностях коего предполагалось, по настоянию военных властей, разместить наше управление, хотя было уже ясно, что Дуб[н]енский район скоро явится передовым на фронте боевых действий, я вернулся в Люблин, чтобы покинуть этот город навсегда, для переезда на четыре года в Киев.

Когда здесь один из моих сослуживцев, вошедший впоследствии в состав Временного правительства^77, видя мои заботы о текущих злободневных делах, заявил мне: «Чего вы волнуетесь, стоит ли думать о мелочах в такое время, когда надо засучивать рукава и идти на борьбу…» (и без слов понятно, с кем и с чем), я уже не оскорбился и не изумился. Масса русской интеллигенции была тогда готова к этой борьбе и участвовала в ней, если не активно, то пассивно, легко приняв свершившийся переворот, признав его. Я от активного участия в политической работе, к счастию, отказался и добросовестно, как чиновник, продолжал на фронте свою скромную работу, но она меня уже весьма раздражала, к чему, впрочем, были и действительные объективные основания.

Как я уже упоминал, в работе моей преобладала, после первого организационного периода, чисто канцелярская мелочь; по сравнению с деятельностью моей мирного времени работа была очень однообразна и скучна, но дело, конечно, могло идти правильно только при условии самого внимательного отношения к[о] всем его мелочам, так как, повторяю, мелочей на службе нет — в ней важен, как и в машине, всякий мелкий незаметный винтик.

Мелочи моей работы отнимали у меня весь почти день: с раннего утра до позднего вечера, с небольшим только перерывом для обеда. В эти мелочи вносилось много затруднений излишним, с моей точки зрения, формализмом и нежизненными требованиями военного ведомства.

Помимо того, что нашему Главному управлению надо было доставлять ежемесячные или сводные за два-три месяца обзоры нашей работы, для чего требовалось извлекать различные цифровые данные из разрозненных, обычно скудных, донесений наших армейских и тыловых представителей, систематизировать сведения о ходе военных действий, дабы связывать с ними те или иные красно-крестные операции и т. п., военные власти фронта прямо заваливали наше управление требованием всевозможных, часто, но, в общем, незначительно менявшихся в короткие сроки цифр: о числе больных, раненых, санитаров, лошадей, повозок, вагонов и т. д. Наиболее больным был вопрос о санитарах, и хотя с первого взгляда этот вопрос представляется второстепенным, но мой опыт в этом деле может, мне кажется, пригодиться на будущее время, почему я скажу о нем несколько слов.

Несмотря на массовые призывы, военное ведомство хронически беспокоилось, чтобы в санитарных учреждениях не работали «бойцы»; при всяком удобно случае следовали решительные резолюции: «каждый лишний боец нужен фронту». В представлении нашего военного ведомства санитарная служба являлась чем-то второстепенным. Поэтому оно систематически повышало возрастной ценз для должности санитара, требуя откомандирования более молодых возрастов, как будто бы физическая выносливость и служебный опыт не имели никакого значения для санитарной службы, и как будто бы правильная постановка последней не обеспечивала сохранения именно возможно большего числа бойцов и скорейшего возвращения раненых на фронт. Когда в Киев вошли германцы^78, я обратил внимание на здоровый, бодрый вид их госпитальных санитаров; почти все были молодых возрастов. Известно, что в германской армии потери ранеными и больными были относительно меньше, а сроки возвращения в действующие части были значительно короче, чем у нас, кажется, чуть ли не в два раза. Требования наших фронтовых властей, хотя у нас, конечно, не могло быть такого кризиса в живой боевой силе, как в Германии, предъявлялись часто так неожиданно, с такой не деловой поспешностью, что только сбивали с толку, нарушали налаженное дело, портили личный состав даже передовых отрядов, обозов санитарных транспортов. На переписку по этим делам тратилось невероятно много бумаги, времени и нервов. Опыт последней Великой войны должен быть использован по сравнительным данным нашей и чужой санитарной статистики, чтобы раз навсегда для следующих войн покончить с вредным невежеством военных властей в такой ответственной области, как помощь больным и раненым воинам.

Другая, более мелкая подробность моего дела, которая чрезвычайно меня нервировала и утомляла, — это была переписка о награждении служащих. Красный Крест, равно как и другие общественные организации, совершенно разумно в самом начале войны постановили никаких наград своим служащим не испрашивать, отложив вопросы о том или ином награждении их ко времени окончания войны. Такая мера освобождала бы управления Красного Креста и другие от излишнего во время войны канцелярского труда, выслушивания просьб со стороны лиц, считающих себя обойденными, вообще от всяких не относящихся к сущности дела мелких формальностей, сопряженных неизбежно с наградными операциями. Последние вовсе не так просты, как кажется: наградная часть управлений должна иметь в своем распоряжении формуляры служащих, вести алфавитные книги награжденных с указанием рода и срока награды, в нескольких экземплярах составлять мотивированные, основанные на законе и дополнительных к нему распоряжениях специально военного времени представления и т. п. Военные фронтовые власти, оставляя в покое Союзы^79, предъявили к Красному Кресту обязательное требование руководствоваться в наградном деле общими для воинских учреждений правилами о наградах; формальным основанием такого требования служило, очевидно, опять-таки то обстоятельство, что Красный Крест рассматривался Положением о полевом управлении войск в качестве составной части военного управления тылом фронта. Если можно было еще оправдать раздачу боевых наград красно-крестным работникам передовых лечебно-санитарных учреждений, так как подобные награды особенно ценятся и оказывают поощрительное влияние в случае пожалования их, так сказать, по горячим следам мужественного поступка, то тыловая работа, несомненно, с полным успехом поддавалась наградной оценке по окончании войны, хотя бы в виде особо льготных награждений чинами и орденами; минуя два, даже три очередных чина или ордена, пусть даже считая каждый месяц войны в случае ее победоносности за год. Между тем у нас началась прямо какая-то наградная вакханалия в разгар войны, в разгар тягчайшего положения на фронте. Приказы требовали представления служащих к наградным чуть ли не каждые полгода. Мне пришлось заводить многие сотни формуляров различных наших губернских, уездных, армейских работников. Сначала наградным делом ведал милейший и добрейший В[ерещагин], но он готов был представить каждого к любой награде; по отсутствию надлежащих записей при нем появились представления некоторых лиц ко вторичному награждению одним и тем же орденом или медалью и т. п. Военное начальство придиралось к подобным непорядкам. Устранение их потребовало от меня затраты на ненужное дело очень много полезного времени. Но самое главное — начались, в связи с наградной вакханалией, различные жалобы, домогательства, в особенности со стороны дам-благотворительниц: награждение одной ранее другой или случайно более высокой наградой вызывало обиды, объяснения, иногда в повышенном нервном тоне. Светские дамы Юго-Западного края, имея старые личные связи с главнокомандующим генералом Н. И. Ивановым, так как перед войной он долго командовал Киевским военным округом^80, надоедали даже лично ему своими хлопотами о наградах, даже иногда ездили к нему в Ставку^81, занимая его наградной болтовней в то время, как ум и сердце всех, а в особенности, конечно, главнокомандующего, должны бы были быть заняты тем, что происходило на театре военных действий. Добряк Н. И. Иванов не имел силы воли прогнать от себя всех подобного рода просительниц, он их внимательно выслушивал, напоминал нам о забытых при распределении очередных наград. Мне все это было противно до глубины души, и однажды у меня на этой почве произошло даже столкновение с адъютантом главнокомандующего. Я, утомленный дневной работой, готовился уже ко сну, кажется, в первом часу ночи, когда в квартире нашей раздался сильный звонок, и прислуга сообщила мне, что меня желает видеть какой-то офицер по срочному поручению главнокомандующего. Я в первое время подумал, что произошло что-либо весьма важное на фронте и с любопытством поспешил в гостиную. Офицер начал говорить мне, что некая г[оспо]жа Г., работающая добровольно в большом частном лазарете, до сих пор не представлена к очередной медали, в то время как ее, кажется, родственница за аналогичную работу уже награждена соответственной медалью. Главнокомандующий интересовался узнать причину такого невнимания к заслугам Г. и предлагал в срочном порядке войти с представлением о ее награждении. Я вспылил, заявив, что Г. совершенно не знаю (оказалось впоследствии, что она служила в госпитале Земского союза) и что ночью на дому у себя никаких сведений по этому делу дать не могу. Когда мой собеседник, задетый, вероятно, моим тоном, напомнил мне, что он передал мне приказание главнокомандующего и попросил точно формулировать мой ответ последнему, я заявил: «Передайте главнокомандующему, что я совершенно добровольно оставил свои служебные дела в Петербурге для того, чтобы принести посильную помощь больным и раненым, а не заниматься угождением дамам». Этот разговор никаких неприятных последствий для меня не имел: или офицер не передал генералу Иванову мои слова, либо последний с чуткостью отнесся к моему настроению. После крушения старого строя такой чуткости при моих служебных столкновениях уже не наблюдалось: вас признавали в подобных случаях либо контрреволюционером, либо большевиствующим, в зависимости от обстановки: люди утратили взаимное доверие после того, как души их были растлены революционными приемами работы и борьбы. В моих «эмигрантских воспоминаниях»82, которые явятся продолжением моих этих записок, мне придется остановиться подробно на больной психологии наших временных властей, отразившейся на моем личном служебном положении. Здесь этому печальному воспоминанию не место.

Вообще я часто изумлялся, как наши подчас суровые в своих требованиях по службе и в отношении даже чисто внешней дисциплины военные генералы пасовали обычно перед дамской надоедливостью. Характерный, чрезвычайно возмутивший меня случай имел место в первые дни войны с одной родственницей моей семьи — богатой помещицей одной из пограничных губерний. Эта дама, взволнованная, как она говорила, «бездействием наших властей», прикатила в Киев, чтобы просить помощи у генерал-губернатора^83 против нахальства австрийцев, забравшихся в ее сад и истреблявших богатый урожай слив. Генерал Трепов, несмотря на все его спокойствие и добрый характер, и тот, по-видимому, рассердился на эту оригинальную просительницу, когда она не хотела понять, что у нас с Австрией война, что грабящие ее сад австрийцы не частные люди, а солдаты передовых отрядов, что с ними будет сражаться наша армия, а полиции в это дело вмешиваться нельзя. По крайней мере, эта родственница очень жаловалась нам на невнимание к ней Трепова, на то, что он категорически и очень сухо отказал ей в помощи, тогда как, по ее мнению, для того чтобы выгнать из сада тощих австрийцев, требовалось не более 20–30 хороших стражников. Из ее рассказа видно было, что генерал-губернатор, будучи завален работой, все-таки долго с нею беседовал и, пока не был выведен из себя назойливостью просительницы, как бы даже извинялся за то, что борьба с австрийцами не дело гражданской власти, а сделался сух и даже грубоват только в самом конце разговора. Между тем выпороть такую вздорную бабу, пользуясь положением войны, было бы, по моему мнению, самое лучшее из того, что мог сделать генерал-губернатор, так как этим он надолго бы отвадил от себя надоедливо-взбалмошных просительниц, которые даже во время великих событий для их родины носятся, прежде всего, со своим маленьким «я».

Надоедливая мелочность и тоскливое однообразие моей канцелярской работы нарушались выездами моими для сопровождения вдовствующей Императрицы, как попечительницы Общества Красного Креста, по многочисленным киевским госпиталям, да сравнительно редкими выездами в различные местные совещания (Полтаву, Чернигов, Могилев, Кишинев и проч.) и для осмотра армейских учреждений.

В половине, кажется, 1916 г[ода] Государыня Мария Федоровна переехала в Киев на постоянное жительство^84. Так как Иваницкий находился в частых разъездах по фронту, то мне, как его заместителю, приходилось очень часто сопровождать Государыню при осмотре лечебных учреждений. Государыня отличалась, несмотря на свой пожилой возраст, поразительной неутомимостью, проводя иногда на ногах при обходе раненых два-три часа без перерыва. Любимым ее учреждением был, естественно, собственный Ее Величества госпиталь, сформированный на ее личные средства Кауфманской общиной^85, а также госпиталь Евгениинской общины^86 (в здании Александровской гимназии), в котором старшей сестрой была самоотверженно работавшая великая княгиня Ольга Александровна. Выезды Государыни были неожиданны, и мне по телефону из Дворца^87 сообщали, куда она едет; я быстро одевал ордена, шашку и быстро выезжал на автомобиле по указанному мне адресу. Не привыкнув к парадной стороне службы, я иногда забывал свои ордена дома и тогда брал у сослуживцев первые попавшиеся ордена. Государыня не замечала, конечно, перемены в моих отличиях, но придворная свита, по-видимому, изумлялась порою неустойчивости моего «кавалерского» положения. Наши госпиталя отличались обычно такой чистотой и исправностью, что никаких волнений посещение их Августейшей Попечительницей Общества не вызывало. Обиды на неравномерное и без соблюдения очереди посещение учреждений никем никогда не заявлялось, кроме одного госпиталя, Елизаветинского^88, начальник коего проф[ессор] Томского университета Березниговский очень волновался по поводу долгого ожидания им Государыни; он несколько раз приходил ко мне справляться, когда состоится приезд Государыни, претендовал, что часть других госпиталей уже осчастливлена Высочайшим вниманием по несколько раз, и просил меня напомнить о существовании Елизаветинского госпиталя. Я обнадеживал его, что последний забыт не будет, но, конечно, не соглашался доложить непосредственно Государыне о желательности ускорить ее приезд в этот госпиталь, так как знал, что своевременно дойдет очередь и до него, направление же Государыни в то или иное учреждение не по ее собственной инициативе было бы неуместно. Что-то задерживало посещение Государыней этого госпиталя, и Березниговский не переставал мне напоминать о себе. Когда Государыня, наконец, прибыла в госпиталь, этот профессор поднес ей букет цветов, выражал своим лицом полное счастье и подвел даже под ее «благословение» каких-то детей, которых выдавал за своих, кажется, племянников. Эту мелочь я отмечаю здесь потому, что через несколько месяцев после этого тот же самый профессор пытался разыгрывать роль красно-крестного Робеспьера.

Пребывание в Киеве вдовствующей Императрицы совпало с пятидесятилетием прибытия ее в Россию^89. Я удостоился приглашения Ее Величества на парадный завтрак^90 и затем был на парадном спектакле в городском оперном театре. Завтрак носил довольно интимный характер и прошел оживленно, но в театре сказались на общем настроении та тревога и недоумение, которые владели тогда умами и душами русских людей. Даже красивая в музыкальном отношении и художественно исполненная патриотическая кантата (не помню ее автора, кажется, Глиер) прошла как-то незамеченной; отрывки из различных опер слушались совсем без внимания. В театре было печально, тоскливо. Говорили под шумок, что сама Царица-Мать не одобряет политики своего сына^91.

Из моих поездок за пределы нашего центра наиболее богатыми по испытанным мною ощущениям были две командировки мои на фронт, когда и мне пришлось непосредственно ознакомиться с боевой обстановкой и еще более укрепиться в отвращении моем к варварствам войны. Большое влияние на такое мое настроение оказывало еще то обстоятельство, что при этих моих поездках я обнаружил в себе отсутствие храбрости, так как оставаться внешне спокойным в момент опасности — это еще, мне кажется, не значит быть храбрым; надо уметь еще не думать о самой опасности и надо уметь вернуться из опасной обстановки, сохранив не растрепанными свои нервы. Впрочем, по словам военных, к опасностям привыкают, как и ко всяким жизненным неудобствам.

Один раз я попал под орудийный огонь, возвращаясь в Киев из Минска кружным путем по Полесской железной дороге через ст[анцию] Замирье близ Барановичей и Сарны. Я ехал вдвоем с помощником заведующего медицинской частью нашего управления доктором А. В. Чириковым, моим старым сослуживцем-приятелем еще по ведомству водных путей. С утра мы ничего не ели, провизии с собою не взяли, так как нам сказали, что нас великолепно среди дня накормят на станции Замирье, где находился красно-крестный питательный пункт дочери Н. А. Хомякова — Е. Н. Скалон. Эта станция и была всю дорогу пределом наших мечтаний; к трем часам дня мы с Чириковым говорили уже только о малорусском борще. Как часто бывает, когда ожидаешь с особым нетерпением какой-нибудь станции, ближайшие к ней перегоны кажутся особенно продолжительными, а тут еще наш поезд застрял как раз на последней перед Замирьем станции. Мы стояли уже около получаса, когда сопровождавший нас санитар, побывав на станции, объявил нам, что Замирье ничего не отвечает по телефону, по-видимому, обстреливается из соседних Баранович[ей], занятых германцами, но что начальник станции решил рискнуть пропустить наш поезд в надежде, что он быстро без остановки проскочит через линию огня. Мы тронулись и уже теперь все явственнее и явственнее различали гул орудий. Перед ст[анцией] Замирье поезд наш постоял несколько минут как бы в раздумье и затем быстро помчался; мы слышали уже не только быстрые разрывы, но и свист снарядов. Издали из окон вагона стали различать маленькую, долго искусственно скрывавшуюся от германцев станцию; она представляла из себя развалины; очевидно, неприятельская артиллерия покончила со станцией, так как снаряды рвались в лесу за станцией. Вдруг поезд наш после нескольких толчков стал как раз у станции; случилась какая-то неисправность. Пять или десять минут нашей стоянки под свистящими снарядами показались мне целой вечностью (этот гнусный звук я слышал тогда впервые в жизни и не думал, что через два года я буду им наслаждаться как предвестником освобождения моего от ига большевиков^92). Станция была пуста; ее мертвый вид так не отвечал обычному представлению о железнодорожных оживленных стоянках, что она казалась картиной какого-то страшного сна. Вдруг из-под деревянного блиндажа близ станции показалась чья-то голова, улыбнулась нам, приветливо помахала нам рукой и быстро скрылась при звуке разрыва за станцией. Чириков почему-то лег на полу в коридоре, уверяя меня, что такое положение безопаснее; его большое тело и красивое лицо на полу тоже казались мне каким-то сновидением. Не думал я тогда, что через год наступит страшнее всякого сна действительность, когда так боявшийся погибнуть от немецкой шрапнели Чириков будет лежать в такой же позе в мертвецкой Киевского госпиталя среди многих других трупов — жертв собственных озверелых соотечественников^93.

Когда мы расстались с Замирьем, мы испытали чувство чисто животной радости. В Лунинце, уже поздним вечером, в невероятной толкотне и грязи мы жадно поужинали и теперь мечтали только о сне, но и это наше ожидание не оправдалось так же, как и ожидание обеда перед Замирьем. Только что мы начали раздеваться в одной из комнат местного госпиталя, как кто-то быстро бежавший постучал в наше окно и на ходу крикнул: «Гасить огни, цеппелин». В глубокой темноте, в незнакомой комнате мы совершенно не могли ориентироваться. Весь госпиталь, да и все окрестности его, включая только что горевшую огнями станцию, погрузились вдруг в глубокий мрак. К нам в комнату пришел доктор и почему-то шепотом, как будто враг мог нас услышать, рассказывал нам, как на днях прилетал «цеппелин»94; на пассажирской станции успели погасить огни, а на товарной замешкались, и она была обращена в груду мусора. Доктор долго занимал нас повествованиями на злободневную тему: какого невероятного веса взрывчатые массы, выбрасываемые «цеппелинами», что прилетают они только темными ночами, аэропланы же бомбардируют станцию почти каждый день по утрам, а чаще — к 5 ч[асам] вечера, что вреда причиняют они сравнительно мало; доктор советовал нам ложиться на землю, когда заметим над собой аэроплан, так как брошенная с него бомба разрывается веерообразно вверх; впрочем, в последнее время появились новые бомбы, осколки от которых стелятся по земле, почему от них уберечься уже трудно; в госпитале у доктора лежал раненый, у которого осколком аэропланной бомбы вырвало почку во время его сна на вагонной скамейке; осколок пробил пол вагона, скамью и вырезал почку у человека так аккуратно, как ложка берет кружок мороженного из мороженицы. Слушая в этом роде рассказы о том, как люди совершенствуются в искусстве истреблять друг друга и охранять себя от взаимных нападений, мы не заметили, как начала брезжить заря, и заснули в приятном сознании, что «цеппелинская» опасность миновала.

Вся Полесская железнодорожная линия долго в моем воспоминании представлялась мне районом какой-то аэропланной эпидемии: с 5 вечера начиналось противное жужжание летательных аппаратов, которых человечество так жадно со времен Икара добивалось с совершенно иными идеалами по сравнению с теми, которым они служили теперь. На ст[анции] Сарны мы застали следы разрушения и смерти: бомба снизившимся аппаратом была брошена в средину только что прибывшего поезда с новобранцами, она искалечила и убила несколько десятков молодых солдат. Мне казалось, что если бы воинские поезда останавливались на продолжительное сравнительно время не у самых станций, к которым пристрелялись неприятельские летчики, а на расстоянии хотя бы ста сажень от них, то жертв было бы гораздо меньше. Я, ссылаясь на тяжелое происшествие в Сарнах, на то деморализующее влияние, которое оказывает на молодых солдат гибель многих людей задолго еще до боев, написал об этом начальнику военных сообщений Юго-Западного фронта генерал-лейтенанту И. В. Павскому, который с обычной его любезностью немедленно ответил мне на мое письмо. Он сожалел о жертвах, но признавал неизбежность их, указывая на невозможность менять график движения и вообще изменить условия остановки поездов. Я не специалист, но продолжаю все-таки думать, что при краткости времени, удобного для налетов аэропланов на станцию, вполне возможно было бы добиться воспрещения воинским поездам останавливаться у больших, особо излюбленных неприятельскими летчиками станций от пяти, например, до семи часов вечера.

Когда мы выехали из района аэропланов, по мере нашего продвижения на восток от Сарн, нами снова завладела чисто животная радость жизни. Я думал о тех, которые оставались там, в Сарнах и на запад от них, сожалел о них и на пассажиров всякого встречного поезда смотрел как на несчастнейших людей, обреченных если не на смерть, то на мучительные переживания постоянного ее ожидания.

В Киеве во сне меня много дней преследовал свист летящего снаряда и шум пропеллера, подобно тому, как в 1905 г[оду] в моей голове долго звучали крики революционной уличной толпы. Нервы мои, очевидно, не были приспособлены к переживанию даже мимолетных боевых впечатлений.

В следующую мою поездку я побывал на передовых позициях фронта; узнал военную жизнь армии в самом ее настоящем виде. Это были дни накануне знаменитого Брусиловского прорыва, когда возобновились успехи наших армий^95, брались сотни тысяч пленных^96, снарядов было изобилие, и мы надеялись на скорое возвращение нам Львова. Я осматривал наши учреждения в Луцком районе близ станции Олыка, откуда началось наше стремительное наступление по всему фронту.

Целью моей поездки было осмотреть работу на месте одного из наших передовых отрядов и ближайших к передовым позициям эвакуационных лазаретов. По мысли Иваницкого, на нашем фронте, кроме обычного типа перевязочно-питательных отрядов, имевших целью оказывать первую помощь раненым на боевом театре и эвакуировать их в лазареты, были сформированы так называемые «летучие» передовые хирургические отряды; «летучими», в сущности, были все передовые отряды, но обыкновенные прикреплялись к определенным корпусам, за которыми всюду уже и следовали обычно, а хирургические направлялись в тот или иной район в зависимости от хода боев, так сказать, усиливая нормальный состав санитарных учреждений. Хирургические передовые отряды имели конный транспорт, но один из них, как раз расположенный в районе Олыки, передвигался в вагонах. В этом районе я имел возможность ознакомиться с[о] всей системой наших армейских учреждений, начиная с обычного перевязочного типа и специального хирургического передового отряда и кончая подвижными лазаретами, а также полевыми госпиталями в Ровно. Получить личные впечатления на месте работ всех этих учреждений для меня, как составителя или редактора наших отчетов за войну, было, конечно, весьма важно в деловом отношении, с обывательской же точки зрения представлялось любопытно побывать хотя бы один раз за долгое время моего проживания на фронте там, где была подлинная война.

Отправился я в Ровно и далее совместно с другим нашим помощником заведующего медицинской частью доктором В. Ю. Андресом. Это был, за его необыкновенную доброту и свойственный немцам доброго старого времени чистый идеализм, общий любимец всех красно-крестных работников, как в центре, так и в армиях. От Ровно к позициям мы ехали на передке чрезвычайно разбитого грузовика-автомобиля; трясло нас неистово. Вскоре появились «колбасы» — наши воздушные наблюдатели за неприятелем; различные обозы как-то боязливо прятались от аэропланов в искусственно устроенных насаждениях там, где не было леса; по дороге встречались иногда носилки с ранеными при разрыве аэропланных бомб; при всякой остановке говорили только о том, где и что наделал неприятельский аэроплан; над одной ротой, стоявшей в строю у опушки леса, появился летчик; когда он стал снижаться, большинство успело разбежаться, но несколько человек замешкалось и остались на месте изуродованные, мертвые или убитые. Гул канонады с каждым часом нашего пути усиливался. Чувствовалось, что мы в местах смерти, и мною овладевало обычное для меня отвращение перед убийством. В тылу, пожалуй, даже хуже было, чем впереди, потому что здесь люди погибали без борьбы, от руки слышных, но не видимых врагов. В хирургическом отряде мне показали солдата, получившего осколками шрапнели до тридцати ран; он пролежал несколько месяцев и уже поправлялся. Доктор весело мне сказал про него: «Через два месяца будет пахать»; солдат жизнерадостно улыбнулся. В одном из лазаретов я увидел бледного, с потусторонним взглядом красивого парня, вероятно, еще недавно сильного и веселого; над ним сидела сестра милосердия и веткой сгоняла с его лица мух. Я уже знал, что означает эта печальная картина с веткой — я раньше уже много видел в госпиталях тех, кому последние часы жизни облегчались этим «опахалом». Поэтому, еще не доходя до кровати умирающего, я знал, что он умирает. Шепотом спросил сестру, какая рана; оказалось — очень легкая, пустая, сквозная в ногу, но пришлось далеко идти до первой перевязки, потерял слишком много крови. Здесь воочию становилось ясно значение возможно большего числа передовых отрядов: один после тридцати ранений будет скоро пахать; другой гибнет в течение суток после легкой раны.

Когда мы подъезжали уже на лошадях к деревне, в которой квартировал наш передовой отряд, возница, обернувшись к нам и показывая кнутом на мост в виде гати через речку и болото, сказал: «Там помчимся, это место обстреливается пушками; австриец все хочет разрушить мост, да только пока не попадает; бомбы падают в болото, не разрываясь». Действительно, мы заметили затонувшие в иле снаряды, но ехать было все-таки жутко от сознания, что проезжаем по мосту, привлекающему внимание врага. Далее пришлось так же быстро промчаться через перелесок, находившийся под пулеметным и оружейным огнем неприятеля. Отряд наш помещался в части деревни в какой-то котловине, куда неприятельский огонь не достигал; вторая же половина деревни была разрушена, и странно как-то было видеть обычную жизнь: собак, кур, кошек и спокойных людей в первой части поселения и мертвую тишину во второй. Впоследствии, во время бомбардировок Киева всевозможными войсками — петлюровцами, большевиками, добровольцами^97 — я всегда вспоминал о деревне близ Олыки; на фронте настоящей войны было нечто радушное, что давало возможность расчетам, куда хотя бы на время укрыться, где можно дать себе передышку, в гражданской же войне была какая-то озверелая беспорядочная стрельба во всех направлениях. Тогда только я понял, что в мире есть нечто еще отвратительнее, чем обычная война.

Боев не было, происходили только ежедневные перестрелки, почему передовой отряд бездействовал; он высылал только на всякий случай дежурную двуколку к окопам, которая вывозила оттуда случайных раненых, больных или убитых, большей частью по собственной неосторожности, так как достаточно было высунуть голову из окопа, чтобы стоявшие против нас тирольские стрелки^98 убивали любопытного или просто неосторожного солдата. Говорили, что на днях на фронте ожидается что-то крупное, но подробностей никто ничего не знал.

На другой день рано утром мы отправились на ближайшую замаскированную батарею, а оттуда в окопы. Снова особенно быстро проезжали отдельные участки дороги, открытые неприятелю. Офицеры радовались посторонним людям из другого мира, в котором жилось так спокойно и удобно; всегда любезно знакомили нас с различными подробностями военного дела, были словоохотливы, как люди, давно не бывшие в обществе. Когда мы спускались к окопам, какой-то встречный полковник приветливо помахал нам рукой и на ходу прокричал: «Ну и отчаянный этот народ — доктора!» — как будто бы нам угрожала большая опасность, чем ему, ежедневно совершающему свой путь по окопам. Идти полусогнувшись пришлось более часа; ноги расползались на липком глинистом грунте; чтобы не упасть, приходилось все время хвататься за грязные стенки окопа, пот с головы моей струился, как будто бы на меня вылили ведро воды. Я с ужасом думал, что здесь ходят по несколько раз в день и живут месяцами такие же русские люди, как я, что это привычная для них обстановка, но лица встречавшихся с нами солдат и офицеров были хотя и не веселы, но так сравнительно бодры и походка их была так уверенна, что, очевидно, сила привычки побеждала все. К концу стены окопов повышались, можно было вытянуться во весь рост, начали попадаться комнаты-землянки со скромной походной обстановкой. Дежурный офицер провел нас по всем «казармам», в них было мрачно до уныния, но чисто; в конце концов, он вывел нас на «передовой секрет»; отсюда в нескольких десятках шагов от нас были австрийские стрелки. Я подошел к маленькой дырочке в деревянной стене «секрета» и увидел стан врага совсем близко, почти рядом с собою. Вдруг почувствовал сильный толчок в спину и отлетел от перегородки; это меня отбросил дежурный офицер от любопытного места. «Что вы делаете? — испуганно прошептал он. — Простоять здесь больше секунды — это равносильно смерти; вчера так погиб на моих глазах наш солдат, тирольцы имеют удивительный глаз». Затем нам были показаны ручные гранаты. Узнав, что я никогда не видел их действия, офицер начал бросать их в неприятельские окопы; они разрывались за проволокой, то на нейтральной полосе, то уже у неприятеля. Я думал, что таким путем мы вызовем ответ у неприятеля, но офицер, как бы угадывая мои трусливые мысли, поспешил успокоить нас, что австрийцы сейчас обедают и во время обеда ни за что не станут отвечать нам. Трудность метания бомб заключается в умении бросить бомбу немедленно после того, как зажжен фитиль; малейшая заминка, и бомба калечит или убивает бросающего и его соседей; наши солдаты при грубости их рук довольно часто и долго делали неудачные броски. Вдруг перед нами вместо небольшого разрыва ручной бомбы послышался сильный взрыв, за ним другой, третий и началась какая-то канонада. Оказалось, что это наша артиллерия делает прицел к неприятельским позициям. В одну минуту, после криков по телефону, снаряды стали ложиться не близ нас, а на линии неприятельских окопов; прицел был исправлен. Стало ясным для всех, что мы готовимся к наступлению. Сопровождавший нас артиллерист сказал мне на ухо: «Если наступление в ближайшие дни, то все, с кем вы разговаривали здесь, больше никогда не встретятся на Вашем жизненном пути; они первыми должны будут выйти из окопов». Дежурный офицер и его товарищи стали сразу какими-то иными в моих глазах; мне было стыдно, что я уеду отсюда, а они останутся, и ложно стыдно того, что, может быть, они угадывают мои мысли. Между тем все они держались совершенно просто, показывали какие-то запонки и другие вещицы, сделанные солдатами из осколков снарядов, что-то подарили нам на память. Надо было прощаться. Поцеловаться, как следовало бы по-христиански перед смертью ближних, значило бы показать явно, что знаешь о их неизбежной гибели; поэтому прощанье наше было какое-то натянутое, поспешное; мы не сделали чего-то, что следовало бы сделать, но что это — я и сам не знаю.

И пока в мире будут войны, такие переживания и настроения, вероятно, будут неизбежны.

Когда после долгого утомительного пути под лучами солнца мы приближались к концу окопов, над нашими головами раздался шипящий свист. Перед этим мы встретили снова полковника, называвшего нас «отчаянными», он снова дал нам этот эпитет и на минут пять остановился поболтать с нами. Эти пять минут спасли нас от случайной гибели: артиллерийский офицер вел нас на наблюдательный пункт, у которого именно и разорвался первый австрийский снаряд, в шагах двадцати от места, где нас задержал добродушный полковник. Неприятельская артиллерия, как бы обозлившись, начала отвечать на пристрел наших. Над головами нашими раздавался уже почти непрерывный свист, но разрывы были, кроме первого, далеко перед нами. Офицер посоветовал нам сесть на землю, прижавшись плотно к стволам сосен, лицом к неприятельским батареям. Через минуты три у сосны доктора А[ндреса] стояло какое-то облако дыма: это он так усиленно курил одну папиросу за другой, по своей привычке больше пыхтя, чем куря. Я не выдержал приближавшихся к нам со зловещим завыванием снарядов и крикнул офицеру, что хочу перебежать обратно в окопы. Открытая площадка перед окопами казалась почему-то особенно страшной, и я, получив одобрение офицера, действительно, бегом направился к окопам; стоявший ранее бодро у выхода из окопов солдат с ружьем тоже припустил вслед за мной; на этом маленьком эпизоде я мог лично убедиться, как легко создается паника. Офицер и доктор присоединились ко мне, и мы минут пять сидели в начале окопов, где нисколько не было безопаснее, чем на опушке леса под соснами. Вдруг совершенно неожиданно для нас — штатских людей — офицер уверенным тоном сказал: «Ну, кончено; теперь можем идти». Снаряды свистели над нашими головами по-прежнему, и мы с недоумением смотрели на офицера, но он бодро зашагал вперед, объяснив, что по разрыву снарядов видно, что огонь переведен на другой участок. Мы пошли вдоль очень глубокой канавы; противное змеиное шипение над нами затихало. Офицер дал нам совет: если послышится снова вблизи полет снарядов — прыгать в канаву; тотчас же раздался сильный свист, и я, по совету офицера, немедленно свалился на дно канавы. Сверху я услышал веселый смех и вопрос: «Чего вы, ведь это уже наша батарея отвечает». Различать по полету свои и чужие снаряды я научился лишь гораздо позже, во время гражданской войны.

С чувством большой, как всегда, чисто животной радости я уезжал из района пушек и пулеметов, затем аэропланов, приближаясь к местам, где тогда не было еще орудий смерти.

Через несколько дней я читал официальные сводки о нашем знаменитом прорыве^99 и мысленно перебирал в памяти черты лиц наших случайных окопных знакомых, жил с ними, строил догадки, живы они или нет.

Прорыв поднял общее настроение, стали верить в возможность почетного исхода для России великой войны, «несмотря на внутреннюю политику и неудачное правительство», состав которого действительно стал меняться как в калейдоскопе^100. Но были и на фоне нового подъема настроения темные пятна, которые возбуждали сомнения. Я старался не говорить о них много, но в душе переживал их довольно мучительно.

В одну из моих поездок в Полтаву — удивительно уютный, стильный его тихими усадьбами городок Малороссии, я столкнулся не на бумаге, а реально с положением беженцев. Скученные в зданиях летнего городского театра и сада мужчины, женщины и масса детей, несмотря на всю возможную помощь им, производили самое жалкое впечатление — это был какой-то бродячий цыганский табор, а не люди, еще недавно жившие нормальной трудовой жизнью. Хотя большинство их вполне сознательно, гораздо, например, сознательнее, чем многие из той среды, которая теперь за границей находится в однородном положении, относилось к причинам их несчастия, однако чувствовались уже и здесь какое-то озлобление и усталость от затяжной войны. Но самое страшное, значение чего было во всей его громадности понято только позже, это были отпускные из армии солдаты. Ни для одной из воюющих стран, кроме разве временно лишившихся своих территорий Бельгии и Сербии, не была так безмерно тяжела война, как для России^101. Громадные наши пространства лишали возможности давать солдатам те отпуска, которыми пользовались наши западные союзники. Там, проехав 50, 100 верст от передовых линий, многие находились уже у себя в родной обстановке, у нас надо было для этого сделать сотни, тысячи верст. Пассажирские поезда были обычно перегружены сверх нормы, долго простаивали на станциях, уступая путь воинским, при пересадках нельзя было наверняка рассчитывать на первый отходящий поезд, иногда приходилось просиживать на вокзале в ожидании свободного места в вагонах по несколько дней. Во время моих поездок я встречался с солдатами, жившими свыше двух лет мечтой о свидании со своими семьями и возвращавшимися в армию среди пути, за истечением срока отпуска. Кто попадался с просроченным отпускным билетом^102, рассматривался, по крайней мере, до разбора дела, как дезертир; под арестом в Киеве, например, содержались на этом основании солдаты, имевшие не один знак отличия за храбрость.

При этом лучшее, что было на фронте, гибло, а в тылу скоплялись массы запасных и необученных новобранцев. Мой дядя, отставной полковник-кавалерист И. М. Романов, добровольно пошел на войну в пехоту и получил в свое командование один из славных сибирских стрелковых полков^103. Когда эшелон полка проходил через станцию Люблин, мы с ним попрощались, а через два дня его уже не было в живых: в первом же бою он получил тяжелое ранение в живот. К этому времени состав офицеров в полку переменился с начала войны в пятый раз. Приблизительно то же самое наблюдалось и в других частях, и шедшие на смену были хуже тех, кого они заменяют.

Было ясно, что только особенно большие успехи на фронте, которые дали бы веру в то, что конец войны и наша победа не за горами, отодвинули бы на задний план, смягчили бы частичные недостатки в постановке дела, укрепили бы нервы людей, страдавших от этих недостатков, и уничтожили бы деморализующее влияние тыловых вооруженных и полувооруженных масс.

Но, к несчастью, «Брусиловская» удача на Юго-Западном фронте была нашей лебединой песней. Вскоре настали времена, когда то, что вело к несомненной победе, благодаря бездарности и нерешительности новых правителей России^104, заняло второстепенное место, и часть уцелевшего еще настоящего нашего офицерства была признана враждебной народу «нетрудовой буржуазией», а все то, что могло вредить этой победе, выдвинуто на первый план посредством объявления наших армий «самыми свободными в мире».

Поэтому Брусиловским прорывом и последовавшим за ним периодом подготовки к окончательной несомненной победе, к сожалению, несколько затяжным, но блестящим по достигнутым в развитии нашей боевой мощи результатам, закончилась и нормальная военная работа Красного Креста; ему предстояла еще весьма долгая и тяжелая работа на фронте, но это была уже работа в совершенно иных условиях, не победоносной войны, а милосердия к несчастным безумцам, рушившим свой собственный фронт и потом истреблявшим друг друга под разными партийно-национальными и интернациональными знаменами.

Отчет о работе красно-крестных учреждений на Юго-Западном фронте за время войны был подробно и обстоятельно составлен чиновником Министерства земледелия В. Н. Хрусталевым, но отпечатана только первая его часть, а вторая осталась в рукописи, и судьба ее пока неизвестна.

Несомненно, помощь Общества Красного Креста, ввиду богатых его материальных запасов, живой инициативы и умения привлечь и сплотить в деле работ о раненых и больных воинах частные силы и средства, имела существеннейшее значение для правильной и полной постановки санитарного дела во время Великой войны. Несомненно, также, что в эту войну означенное дело, равно как и вообще снабжение наших армий, если не считать отдельных заминок, вызванных небывалым масштабом войны, и некоторых частичных недостатков, стояло на большой высоте. Однако, несмотря на прекрасную в общем постановку соответственных частей военного управления и безусловную в общем честность их руководителей, им не под силу было бы справиться с разнообразием и широтой выпавших на них тягчайших задач без общественной помощи, в частности, без Красного Креста в области санитарии. Быстрое подавление начинавшихся эпидемий, срочная, вовремя питательная помощь эвакуируемым и организация вполне достаточного для размеров боев числа коек в общественных и частных лазаретах — всему этому в большой степени наши армии обязаны общественной инициативе и работе.

Между тем в течение войны, а в особенности при разрушении нашего фронта не умолкали голоса о вреде «штатской» работы на фронте; голоса эти, как я буду говорить ниже, особенно усилились, как это ни странно, тогда, когда власть попала в руки Временного правительства, со стороны именно агентов этого правительства.

Забывалось при этом самое существенное, что вся та масса энергичных и опытных деятелей, которая добровольно работала на войну, получила возможность этой работы именно при посредстве общественных организаций. Говоря, например, лично о себе, могу заметить, что было бы странно, если бы я бросил свою основную службу по Отделу земельных улучшений[76] и выхлопотал себе назначение на должность начальника канцелярии или какого-нибудь делопроизводителя в санитарном управлении фронта. Меня попросту, как никогда не служившего по этому ведомству, могли не принять на службу. И таких, как я, при нашем посредстве было отдано нуждам войны сотни, в лице опытных чиновников, живых, энергичных и честных адвокатов и т. д. Наконец, наш высший руководитель на фронте, такой опытный администратор, как Иваницкий, — как он мог приложить свой опыт и знания к военной работе на фронте вне красно-крестной работы?

Лично мне известный пример инженеров-гидротехников того ведомства, в котором я служил до войны^105, особенно показателен в рассматриваемом мною отношении. Наши специалисты, будучи разбросанно призваны на войну и, вероятно, работая не по специальности, не дали бы того максимума специальной пользы, которого от них могла ожидать война, если бы они не объединились вовремя и путем частичной милитаризации Отдела земельных улучшений не составили сильной и сплоченной организации по гидротехническому обслуживанию нужд войны, причем организация эта пополнялась не только военнообязанными, но и массой добровольцев-специалистов.

В отношении специально санитарного дела много нехорошего говорилось, с одной стороны, о бестолковости его Верховного руководителя — принца Александра Петровича Ольденбургского^106, а с другой стороны — о вредной в политическом отношении и бесхозяйственной деятельности Союзов, земств и городов.

Я непосредственно знаком с работой принца Ольденбургского не был, представителем которого на нашем фронте был Иваницкий. Знал, как все, о взбалмошном характере принца, о чем рассказывалось всегда много анекдотов. Но, в общем, решительно все, кто сталкивались с ним непосредственно, самым характерным считали в этом старике его горячую преданность делу, в которое он вкладывал всю свою душу, свой живой темперамент и большие денежные средства. Некоторые из его распоряжений казались мелочными, вызывали вначале улыбку, а, в общем, впоследствии давали очень хорошие результаты. Помню, например, как мы посмеивались, получив срочный строжайший приказ предложить всем нашим лечебным заведениям обзавестись при первой возможности огородами и свиньями. Тогда еще не было никаких затруднений с продовольствием, и приказ казался чуть ли не чудачеством, а потом красно-крестные огороды и свиноводство играли серьезную роль в нашем хозяйстве, и рыночная стоимость свиней в некоторых госпиталях превышала стоимость всего их первоначального оборудования. Громадную инициативу и энергию проявил, между прочим, принц в деле снабжения войск противогазовыми масками.

Что касается Союзов, то действительно трудно было понять, чем было вызвано появление их санитарно-лечебных учреждений на фронте^107. Им, по соглашению Российского общества Красного Креста с главными комитетами Союзов, отводился в отношении помощи раненым и больным тыловой район. Военное ведомство допустило их в районы армий, и этим деятельность частных и общественных учреждений, приданных армиям, распылялась в смысле руководства и принципов работы^108. Во главе Земского комитета Юго-Западного фронта стоял мой старый сослуживец С. П. Шликевич; это устраняло возможность столкновений, но в подробностях все-таки, в особенности в отношении оплаты труда однородных служащих, согласованности действий не было^109. Как в Земском, так и в Городском союзах наблюдался большой недостаток хорошего, технического, опытного административно-канцелярского аппарата. Поэтому работа Союзов носила какой-то, в общем, беспорядочный характер, что и давало часто поводы говорить, мне кажется, несколько преувеличенно, о бесхозяйственности Союзов. Отрицательной стороной их являлась еще склонность к рекламе. Вывесок Земского союза в пределах фронта было прямо несчетное число, включая самые мелкие учреждения вроде парикмахерских и т. п., а главное на таких учреждениях, которые давно бездействовали. Эти вывески над бывшими учреждениями, конечно, многих смущали и раздражали. Думаю, что умысла, может быть, в таких случаях и не было, но отсутствие порядка этим подтверждалось ярко. Наконец, Союзы дали такой отрицательный тип суетящихся агентов, как «земгусар»; изобилие среди «земгусарской» молодежи евреев не могло тоже не возбуждать подозрений, так как в политическую благонадежность этой молодежи не верилось. У меня лично никогда сомнений не было, я говорю, конечно, о Юго-Западном фронте, что руководители в Союзах, которых я лично знал, были исполнены самых лучших патриотических побуждений — сделать все возможное для войны, но повторяю, приемы их работы были таковы, что не могли в известных кругах не возбудить подозрений. В Красном Кресте опытный «старорежимный» чиновник удачно и непосредственно сочетался с местным обществом и частной благотворительностью, в Союзах же, почти сразу начавших работать за счет казенных средств^110, преобладал на верхах элемент говорливой нашей оппозиции и слабо был сравнительно представлен элемент настойчивого и дисциплинированного труда.

Но, говоря о роли Союзов на войне, нельзя забывать, что, помимо сравнительно скромной и, по моему мнению, излишней санитарной работы их (я говорю о театре военных действий, а не о тыле), ими выполнялись большие, чрезвычайно нужные военному ведомству вспомогательные хозяйственные операции, как то: по кормлению окопных рабочих, медико-санитарному снабжению, сбору и обработке кож и т. п. В этих областях опыт некоторых земских деятелей и отсутствие формализма были чрезвычайно ценны и плодотворны.

Кроме того, к Союзам во всей силе надо отнести то, что я говорил выше о Красном Кресте: они были тем органом, который обеспечивал массе русских людей [возможность], не зачисляясь на государственную службу, применить свой опыт и знания к работе на нужды войны.

Деятельность Союзов разрушилась сильнее и ранее, чем красно-крестная, и взята была под большее подозрение, чем наша, со стороны «трудового» класса населения, когда началось общее разрушение фронтов.

К описанию этого последнего периода моей жизни и работы на родине я и перехожу.

Комментарии

1 Куоккала — дачный поселок (с 1948 г. — поселок Репино), располагался в 40 км к северо-западу от Петербурга. В 1918–1940 гг. находился в составе Финляндии, после советско-финляндской войны отошел к СССР.

2 Т. е. Министерства финансов и Государственного контроля.

3 Убийство австрийского эрцгерцога Франца-Фердинанда и его морганатической супруги графини С. Гогенберг сербским террористом Г. Принципом произошло 28 июня 1914 г. (по н. ст.) в Сараеве.

4 Перечисляются события, закончившиеся тем, что 25 июля по н. ст. (12 июля по ст. ст.) 1914 г. Сербия и Австро-Венгрия оказались в состоянии войны, поводом для которой стал отказ сербского правительства удовлетворить лишь один пункт австро-венгерского ультиматума, предъявленного славянскому государству в связи с Сараевским убийством. Поскольку Г. Принцип был сербом и членом тайного общества «Млада Босна», и имелись основания для предположения, что покушение готовилось на территории Сербии, Австро-Венгрия предъявила ей 23 июля ультиматум. Он требовал от сербского правительства осудить антиавстрийскую пропаганду, ведущуюся в Сербии чиновниками и офицерами; заявить о неодобрении самой мысли о каком-либо вмешательстве во внутреннюю жизнь любой части территории Австро-Венгрии; запретить публикации, враждебные Австро-Венгрии; немедленно закрыть общество «Народная оборона» и другие общества, враждебные Австро-Венгрии, и конфисковать их средства пропаганды; удалить преподавателей, агитирующих против Австро-Венгрии, и искоренить в народном образовании все, что могло бы служить этой пропаганде; начать судебное расследование обстоятельств Сараевского убийства, с тем, чтобы представители Австро-Венгрии участвовали в следствии на территории Сербии; наказать офицеров и чиновников, оказывавших помощь участникам убийства, и т. д. Под давлением России Сербия согласилась удовлетворить все условия, кроме одного — об участии австро-венгерских представителей в следствии на ее территории, что противоречило международному праву. Австро-Венгрия не удовлетворилась ответом Сербии и 28 июля начала бомбардировку ее столицы — Белграда (Тарле Е. В. Европа в эпоху империализма. 1871–1919 гг. М.; Л., 1928. С. 270–271, 273).

5 Всеобщая мобилизация русской армии, которая, в отличие от частичной (не предусмотренной стратегическим планированием), подразумевала выдвижение армии не только к австро-венгерской, но и к германской границе, была объявлена Николаем II 17 июля (30 июля по н. ст.) 1914 г., но в качестве меры давления лишь на Австро-Венгрию, напавшую на Сербию. Поскольку немецкая военная наука, в отличие от русской, трактовала момент объявления мобилизации как начало войны, кайзеровское правительство сочло действия России началом войны не только против Австро-Венгрии, но и против Германии (союзницы Австро-Венгрии), что и заставило Германию предъявить России ультиматум, содержавший дилемму: либо отмена мобилизации, либо русско-германская война. Царское правительство отказалось от отмены мобилизации, и 19 июля (1 августа) 1914 г. Германия объявила войну России.

6 Великобритания вступила в Первую мировую войну 22 июля (4 августа по н. ст.) 1914 г.

7 Имеется в виду Финский залив.

8 «Контан» — петербургский (петроградский) ресторан, открытый в 1885 г. на набережной р. Мойки, 58. Назывался по фамилии владельца — А. С. Контана. В конце 1890-х гг. перешел к рестораторам А. Жуену и Л. Филиппару, в 1912 г. — к Оливье. Ресторан был известен великолепной французской кухней и оркестром румынской музыки под управлением Ж. Гулеско. Существовал до 1916 г.

9 Под «Мариинской площадью» В. Ф. Романов подразумевает Исаакиевскую площадь, между Адмиралтейским пр. и наб. р. Мойки. Площадь пересекают Вознесенский пр. и Большая Морская ул. В 1818–1858 гг. на ней был построен Исаакиевский собор (архитектор О. Р. Монферран), в 1839–1844 гг. — сооружен Мариинский дворец (архитектор А. И. Штакеншнейдер).

10 Здание Германского посольства (Исаакиевская пл., 10) возведено в 1911–1912 гг. по проекту выдающегося немецкого архитектора, одного из лучших представителей «Югендстиля» Петера Беренса.

11 Патриотические манифестации происходили в Петербурге в течение нескольких дней после 19 июля, когда Германия объявила войну России, и достигли своего апогея в ночь с 22 на 23 июля 1914 г., когда толпа разгромила здание Германского посольства. Описывая обстоятельства разгрома, столичный городской голова граф И. И. Толстой записал 23 июля: «Ночью был в Петербурге безобразный скандал: толпа в несколько десятков тысяч смяла охрану Германского посольства, оставленного его жителями, уехавшими два дня перед этим на родину, и разгромила все здание, выбросив картины, вещи, мебель и стащив с крыши две декоративные статуи. Это последствие допускавшихся все эти дни патриотических манифестаций, принявших, несомненно, хулиганский вид. Толпу с трудом удалось разогнать с помощью пожарных насосов. Сегодня запрещены всякие уличные демонстрации, чего нельзя не одобрить. Надо, впрочем, сказать, что немцы обращаются безобразно с русскими в Германии» (Толстой И. И. Дневник: В 2 т. СПб., 2010. Т. 2. С. 581).

12 Мариинский дворец (Исаакиевская пл., 6) построен в 1839–1844 гг. по проекту архитектора А. И. Штакеншнейдера в стиле неоренессанса. Первой владелицей здания была дочь Николая I великая княгиня Мария Николаевна, по имени которой стал называться дворец. В 1884 г., после того как здание купила казна, в нем размещались Государственный совет и Государственная канцелярия, Комитет министров и Канцелярия по принятию прошений, на высочайшее имя приносимых, позднее, с 1906 г., — Совет министров Российской империи.

13 Речь идет о двух зданиях, стоящих друг против друга (Исаакиевская пл., 13 и 14), образуя с Мариинским дворцом букву «П». Оба здания были сооружены в стиле неоренессанса для Министерства государственных имуществ в 1844–1853 гг. (архитектор Н. Е. Ефимов). Позднее в них располагались Министерство государственных имуществ, Министерство земледелия и государственных имуществ, Главное управление землеустройства и земледелия и Министерство земледелия. В доме № 14 находилась служебная квартира министра.

14 Улица Гоголя — название ул. Малой Морской в 1902–1993 гг. Известна с 1731 г. и проходит от Исаакиевской пл. до Невского пр. Свое название получила по находившейся здесь Малой Морской слободе.

15 Ресторан «Вена» (на углу Малой Морской и Гороховой ул. — д. 13/8) открыл в 1875 г. купец Ротин. С 1903 г. владельцем ресторана являлся повар и кулинар И. С. Соколов. Закрылся в 1917 г.

16 Кондитерская «Berrin» на Малой Морской ул., 8, славилась тортами, пирожными, меренгами и была «поставщиком Двора Его Императорского Величества».

17 В действительности ресторан «Альберт» («Альбер») (Невский пр., 18) официально назывался «Французский». Неформальное наименование ресторана возникло от имени его владельца — Альберта Петровича Бетана. Открылся в начале XX в. и отличался демократичностью своих цен. Наряду с блюдами французской кухни в ресторане подавались и блюда итальянской кухни. Существовал вплоть до первых лет советской власти.

18 Ресторан «Лейнер» был открыт в 1885 г. на Невском пр., 18, предпринимателем Ф. О. Лейнером, после кончины которого владелицей ресторана стала его вдова В. Лейнер. В конце XIX — начале XX в. являлся своего рода артистическим клубом.

19 Последняя перед Первой мировой войной русско-турецкая война была в 1877–1878 гг.

20 Подразумевается русско-японская война 1904–1905 гг.

21 Имеется в виду Отечественная война 1812 г.

22 Речь идет об оперетте «Маленький Фауст», написанной в 1869 г. французским композитором Ф. Эрве на либретто Г. Кремье и А. Жема как комическая пародия на оперу Ш. Гуно «Фауст». В русском переводе В. С. Курочкина получила название «Фауст наизнанку»). В 1869 г. была впервые поставлена как в Париже на французском, так и в Петербурге, на русском языках.

23 Подразумевается поэма Гомера «Илиада».

24 На посту товарища главноуправляющего землеустройством и земледелием граф П. Н. Игнатьев сменил Б. Е. Иваницкого 1 января 1912 г.

25 П. Н. Игнатьев получил портфель министра народного просвещения 9 января 1915 г.

26 После окончания русско-японской войны 1904–1905 гг. Главное управление Российского общества Красного Креста (РОКК) решило внести изменения в деятельность организации, осмыслив опыт, полученный во время военных действий. Основными направлениями деятельности РОКК стали упорядочение подготовки персонала и увеличение его численности, создание мобилизационных планов, чего ранее не делалось, разработка единых для всей системы РОКК типов учреждений военного времени, а также выработка проектов соответствующих законодательных актов и инструкций. Большое внимание Главное управление РОКК уделяло заготовке запасов (медикаменты, санитарное имущество, белье и т. п.) на случай войны. За период между русско-японской и Первой мировой войнами были разработаны и утверждены «Положение о сборных пунктах Красного Креста», «Положение о курсах запасных сестер Красного Креста военного времени», «Положение о запасных сестрах Красного Креста военного времени», «Положение о лечебных заведениях Российского общества Красного Креста военного времени», «Сборник штатов учреждений Российского общества Красного Креста военного времени». Главное управление РОКК достигло соглашения с военным ведомством об упорядочении комплектования учреждений РОКК врачами и санитарами в военное время. К лету 1914 г. членами РОКК состояли 39 тыс. чел., на местах работали его 97 управлений и 465 комитетов; действовали 109 общин сестер милосердия, при которых были открыты 84 больницы на 2559 коек, 9 родильных приютов, 120 амбулаторий и 10 аптек и т. д. К началу Первой мировой войны на службе в РОКК состояли 1000 врачей и 2500 сестер милосердия, в запасе числились 750 сестер, еще 1000 женщин проходили обучение на курсах при общинах. Для хранения санитарного и прочего имущества, необходимого для развертывания новых учреждений, предназначались Главный склад в Петербурге, склады в Москве и Астрахани, а также оставшиеся со времени русско-японской войны склады в Иркутске, Хабаровске и Владивостоке. Стоимость имущества РОКК, собранного на этих складах к началу Первой мировой войны, была определена в 2 млн руб. золотом. Запасной капитал РОКК на 14 июля 1914 г. составлял более 10 млн руб. в государственных процентных бумагах, из которых свыше 4,5 млн руб. находились в кассах местных управлений (Чистяков О. В. Российское общество Красного Креста // Россия в Первой мировой войне. 1914–1918. Энциклопедия. В 3 т. М., 2014. Т. 3. С. 79–80).

27 Избрание Б. Е. Иваницкого на должность главноуполномоченного состоялось на заседании Главного управления РОКК 19 июля 1914 г.

28 Главное управление РОКК располагалось на Инженерной ул., 9, в здании, специально построенном для него в 1876 г. по проекту военного инженера Д. В. Покотилова.

29 На заседании 19 июля 1914 г. Главное управление РОКК приняло решение начать полную мобилизацию этой организации. По мобилизационному плану, разработанному и утвержденному перед Первой мировой войной, РОКК должно было снарядить и отправить на театр военных действий 48 госпиталей по 200 коек, 37 этапных и 33 подвижных лазарета по 50 коек, а также 10 передовых отрядов. Все госпитали и лазареты обязывались иметь снаряжение для увеличения в случае необходимости количества коек в два раза. Все лечебные учреждения распределялись на три очереди по времени формирования. Мобилизационный план РОКК был практически полностью выполнен за 8 недель. РОКК начало также формировать учреждения, не предусмотренные мобилизационным планом: 1) питательно-перевязочные пункты по пути следования санитарных поездов, 2) собственно санитарные поезда, 3) автомобильные отряды для перевозки раненых, 4) специальные рентгеновские отряды, снабженные рентгеновскими аппаратами, установленными на автомобиле или в вагоне поезда, 5) летучие хирургические отряды для «подачи первоначальной хирургической помощи в ближайших к линии огня районах» во время боев, 6) зубоврачебные кабинеты при госпиталях и 7) дезинфекционные отряды. С начала войны на средства частных лиц, а также различных организаций и учреждений повсеместно стали открываться многочисленные лечебные заведения, в первую очередь — лазареты. Эти лазареты не являлись учреждениями РОКК, но принимались под флаг Красного Креста, причем по принятию каждого учреждения Главное управление РОКК выносило отдельное решение. На февраль 1917 г. РОКК имело на театре военных действий 1069 сформированных и формирующихся учреждений с 57 600 койками, внутри страны — 937 учреждений с 25 700 койками. Во всех этих учреждениях работали 2500 врачей, 26 000 сестер милосердия, 600 братьев милосердия (в основном — студентов-медиков), 285 фельдшеров, 58 000 санитаров и 1536 чиновников. В РОКК числились также 25 500 лошадей и свыше 800 санитарных автомобилей. Подробнее см.: Чистяков О. В. Российское общество Красного Креста во время Первой мировой войны // Военно-исторический журнал. 2009. № 12. С. 67–69.

30 Северный и Западный фронты появились только в августе 1915 г., после разделения существовавшего с начала Первой мировой войны Северо-Западного фронта.

31 Положение о полевом управлении войск в военное время — нормативный акт, которым определялись «организация высшего управления войсками, предназначенными для военных действий, устройство их тыла, а равно обязанности, права и круг ведения органов и чинов полевого управления». Утверждено Николаем II накануне Первой мировой войны, 16 июля 1914 г. Ранее действовало Положение 1890 г. Положение 16 июля 1914 г. состояло из 12 разделов: 1) Положения общие; 2) О верховном главнокомандующем; 3) О Штабе верховного главнокомандующего; 4) О главнокомандующем армиями фронта; 5) О полевом управлении главнокомандующего армиями фронта; 6) Об армии; 7) Об отдельной армии; 8) О корпусе; 9) Об отдельном корпусе; 10) Об управлении дивизией; 11) Об управлении военным округом (военным генерал-губернаторством) на театре военных действий; 12) Об изменениях в организации полевых и военно-окружных управлений в различных случаях. Положение следовало применять с объявлением мобилизации, в результате которой создавались армии из нескольких корпусов во главе с командующими и штабами. Несколько армий могли образовать соединение — армии фронта, руководимые главнокомандующим и его полевым управлением, армия, не входившая в такое соединение, называлась отдельной. По Положению, если император не предводительствовал войсками лично, он назначал верховного главнокомандующего, который облекался чрезвычайной властью, равной императорской. Ему подчинялись члены императорской фамилии; он мог заключить перемирие при безотлагательных обстоятельствах, но не имел права вступать в переговоры о мире без повеления императора; мог создавать, ликвидировать и менять состав соединений и частей и назначать главнокомандующих армиями фронтов, командующих армиями и флотами и т. п. с последующим утверждением этих решений императором. Создавался Штаб верховного главнокомандующего. Положение давало определение термину «театр военных действий»: «территория, предназначенная для развертывания и действий вооруженных сил, а равно для расположения всех их тыловых учреждений». Театр военных действий состоял из войсковых районов, всегда находящихся на военном положении, и тылового района, в котором военное положение вводилось и отменялось главнокомандующим армиями фронта. Области противника, занятые русскими войсками, следовало присоединить к военному округу или образовать из них военное генерал-губернаторство.

Военный округ, расположенный на театре военных действий, подчинялся главнокомандующему армиями фронта или командующему отдельной армией. К Положению прилагались штаты следующих установлений: 1) Штаб верховного главнокомандующего, 2) Штаб главнокомандующего армиями фронта, 3) Чины, состоящие при главном начальнике снабжений армий фронта, и Канцелярия главного начальника снабжений армий фронта, 4) Управление начальника военных сообщений армий фронта, 5) Отдел путей сообщения, 6) Управление начальника артиллерийских снабжений армий фронта, 7) Управление начальника инженерных снабжений армий фронта, 8) Управление интенданта армий фронта, 9) Управление начальника санитарной части армий фронта, 10) Управление начальника ветеринарной части армий фронта, 11) Управление главного казначея армий фронта, 12) Управление главного полевого контролера армий фронта, 13) Штаб армии, 14) Полевое управление отдельной армии, 15) Управление отдельного корпуса и 16) Нормальный штат военно-окружного управления на театре военных действий. Подробнее см.: Положение о полевом управлении войск в военное время. Пг., 1914.

32 Согласно Положению о полевом управлении войск в военное время 16 июля 1914 г., на каждый из фронтов назначался главноуполномоченный Российского общества Красного Креста, и при нем создавалось особое управление. Главноуполномоченный являлся «общим распорядителем всех учреждений и средств, доставляемых как РОКК, так и др. организациями частной помощи». Главноуполномоченные непосредственно подчинялись главным начальникам снабжений фронтов и все свои решения должны были утверждать у них, предварительно согласовав их с начальником санитарной части фронта. Персонал учреждений РОКК во время пребывания в действующей армии подчинялся военно-санитарному начальству той части войск, к которой прикомандировывалось данное учреждение.

33 На заседании Главного управления РОКК 19 июля 1914 г. генерала Д. Я. Дашкова избрали главноуполномоченным РОКК на Северо-Западном фронте.

34 В заседании Главного управления РОКК 21 июля 1914 г. генерал Е. Н. Волков был избран главноуполномоченным Северного района (6-я армия).

35 Н. А. Хомяков являлся председателем III Государственной думы с 1 ноября 1907 по 6 марта 1910 г.

36 А. Д. Самарин был московским губернским предводителем дворянства (с 2 февраля 1911 г.) и членом Государственного совета по назначению (с 3 сентября 1912 г.). Главноуполномоченным Внутреннего района Империи Главное управление РОКК избрало его на заседании 19 июля 1914 г.

37 С началом Первой мировой войны Главное управление РОКК для докладов о его деятельности прикомандировало на постоянной основе к Ставке верховного главнокомандующего назначенного члена Государственного совета князя Б. А. Васильчикова, бывшего главноуправляющего землеустройством и земледелием. На должность главноуполномоченного РОКК при Ставке Николай II назначил П. М. фон Кауфмана-Туркестанского только 10 декабря 1915 г.

38 Имеются в виду санитарные отряды, сформированные Комитетом IV Государственной думы для оказания помощи раненым и пострадавшим во время войны, благотворительной организацией, созданной в августе 1914 г. депутатами нижней палаты для помощи жертвам Первой мировой войны. Председателем комитета был М. В. Родзянко. Комитет имел отделения в Москве и Киеве, сформировал и направил на фронт три отряда, включавшие лазареты и перевязочно-питательные пункты, выделил из своей среды уполномоченных по отрядам, а также по приему пожертвований и по закупке и заготовке материалов. Комитет располагал значительными средствами, складывавшимися из взносов депутатов IV Государственной думы и чинов ее канцелярии, а также субсидий Совета министров и пожертвований и доходов от благотворительных концертов и вечеров. Подробнее см.: Златина М. А. Комитет членов Государственной думы для оказания помощи раненым и пострадавшим во время войны: история создания и источники финансирования в начале Первой мировой войны (июль — октябрь 1914 г.) // Таврические чтения 2015. Актуальные проблемы парламентаризма: история и современность. СПб., 2016. Ч. 1. С. 168–176; Она же Комитет членов Государственной думы для оказания помощи раненым и пострадавшим во время войны: сфера деятельности и круг проблем (июль — октябрь 1914 г.) // Таврические чтения 2016. Актуальные проблемы парламентаризма: история и современность. В 3 ч. СПб., 2017. Ч. 1. С. 221–230. Что касается самой IV Государственной думы, то она функционировала в течение шести сессий: первая длилась с 15 ноября 1912 по 25 июня 1913 г., вторая — с 15 октября 1913 по 14 июня 1914 г., чрезвычайная, в связи с началом Первой мировой войны, заняла один день — 26 июля 1914 г., третья тянулась с 27 по 29 января 1915 г., четвертая — с 19 июля 1915 по 20 июня 1916 г. и пятая — с 1 ноября 1916 по 25 февраля 1917 г. Председателем IV Думы являлся М. В. Родзянко (октябрист, в 1912–1917 гг.), его товарищами были князь Д. Д. Урусов (прогрессист, в 1912–1913 гг.), князь В. М. Волконский (беспартийный, в 1912–1913 гг.), Н. Н. Львов (прогрессист, в 1913 г.), А. И. Коновалов (прогрессист, в 1913–1914 гг.), С. Т. Варун-Секрет (октябрист, 1913–1916 гг.), А. Д. Протопопов (октябрист, в 1914–1916 гг.), Н. В. Некрасов (кадет, в 1916–1917 гг.) и граф В. А. Бобринский (националист, в 1916–1917 гг.). Секретарем IV Думы ее депутаты избрали И. И. Дмитрюкова (октябрист, в 1912–1917 гг.). Депутатский корпус образовывали 442 человека, в том числе октябристы — 96 депутатов, националисты и умеренно-правые — 88, правые — 64, кадеты — 52, Фракция центра — 33, прогрессисты — 32, примыкавшие к прогрессистам — 16, социал-демократы — 14, трудовики — 10, беспартийные — 7, примыкавшие к кадетам — 7, примыкавшие к октябристам — 2, примыкавший к правым — 1, а также члены национальных фракций: польское коло — 9 депутатов, польско-литовско-белорусская группа — 6 и мусульманская группа — 6. В IV Государственной думе октябристы полевели и чаще, чем в III Государственной думе, шли на совместное голосование с оппозиционными фракциями (прогрессистов и кадетов). Поэтому IV Дума оказалась более оппозиционной, чем III Дума. Результатом полевения октябристов стал также раскол их фракции на октябристов (более левых) и земцев-октябристов (более правых). С началом Первой мировой войны сессии нижней палаты созывались нерегулярно, и правительство часто использовало чрезвычайно-указное право для проведения необходимых законов. Великое отступление русской армии весной и летом 1915 г. повысило оппозиционность IV Думы, большинство которой (от кадетов до националистов) выступило за немедленную отставку кабинета И. Л. Горемыкина и создание вместо него «министерства общественного доверия». В результате в августе 1915 г. в нижней палате произошло образование оппозиционного большинства — Прогрессивного блока (кадеты, прогрессисты, октябристы, земцы-октябристы, Фракция центра, прогрессивные националисты, отколовшиеся от националистов, всего — 236 депутатов). К Прогрессивному блоку присоединились три группы Государственного совета (левых, центра и Кружок внепартийного объединения). Программа блока требовала создания «министерства доверия» и проведения ряда либеральных реформ. Оппозиционная деятельность блока в 1916 — начале 1917 г. привела к фактическому разрыву между ним и царским правительством. Лидеры Прогрессивного блока сыграли главную роль в ходе Февральской революции 1917 г. IV Государственная дума была распущена 6 октября 1917 г. указом Временного правительства.

39 Общедворянская организация по оказанию помощи больным и раненым воинам была создана по инициативе Постоянного совета Объединенного дворянства, конкретно — московского губернского предводителя дворянства А. Д. Самарина, 28–29 июля 1914 г. в Москве. РОКК приняло ее под свой флаг уже 29 июля. Руководители Общедворянской организации в центре (члены ее Исполнительной комиссии) и на местах (ее уполномоченные) работали безвозмездно, организовав на дворянские капиталы санитарные отряды и санитарные поезда, перевозившие больных и раненых всех сословий с фронта в тыл.

40 Судя по всему, имеется в виду Совет Бакинских нефтепромышленников, на средства которого под эгидой Комитета РОКК на Юго-Западном фронте были сформированы госпиталь и два лазарета. Бакинское нефтяное общество, организованное в 1874 г., было крупной акционерной компанией, занимавшейся добычей нефти и производством нефтепродуктов. К 1914 г. основной капитал общества насчитывал до 678 550 руб. Фонд эксплуатационных скважин насчитывал 299 единиц. Годовая добыча составляла 25 млн пудов нефти (4,4 % общероссийской добычи).

41 Т. е. русско-японскую войну 1904–1905 гг.

42 Комитет Попечительства о трудовой помощи — общероссийская организация, призванная координировать общественную и государственную инициативы в сфере трудовой помощи, насаждать и развивать филантропическую деятельность на началах трудовой помощи. Была учреждена 1 сентября 1895 г. по инициативе императрицы Александры Федоровны. Первоначально именовалась Попечительством о домах трудолюбия и работных домах, с утверждением 26 апреля 1906 г. новой редакции его Положения — Попечительством о трудовой помощи. С момента учреждения Попечительства все организации трудовой помощи, как учрежденные прежде, так и возникшие позже, находились в его ведении и были обязаны предоставлять ежегодные отчеты, а при учреждении — подавать об этом сведения. Председателем Комитета Попечительства о трудовой помощи являлась императрица, его вице-председателем состоял А. С. Танеев, управляющим делами (с 1905 г.) — В. Д. Евреинов. Финансирование Попечительства осуществлялось по высочайшим указам путем отчисления из сумм, находившихся в распоряжении МВД и предназначавшихся на нужды общественного призрения. Неприкосновенный капитал Попечительства в первые годы составлял 500 000 руб., позже неоднократно пополнялся. Так, в 1901 г. Александра Федоровна из личных средств пожертвовала на его увеличение 50 000 руб. Средства Попечительства пополнялись также за счет процентов с капиталов, доходов с недвижимых имуществ и частных пожертвований. К моменту учреждения Попечительства в его ведении по России находилось 42 организации трудовой помощи, на 1 января 1914 г. — 282, причем число опекаемых ими лиц превышало 20 000 чел., а средства составляли почти 2 312 000 руб. Существовало два основных типа заведений трудовой помощи — дома трудолюбия, принимавшие добровольцев, и работные дома, где труд был принудительным. Последние служили преимущественно для содержания лиц, «не ищущих добровольного труда, а обративших нищенство в профессию». При домах трудолюбия устраивались ночлежные дома, дешевые столовые, ясли для детей тружеников, убежища для подростков, конторы по приисканию занятий, пункты медицинской помощи. Особое внимание уделялось опеке безработных лиц, вышедших из больниц или освободившихся из мест заключения, а также бездомных подростков. Попечительство уделяло особое внимание разработке научных подходов к трудовой помощи. С этой целью оно издавало журнал «Трудовая помощь» (в 1897–1917 гг.), выпускало книги и брошюры, вело справочно-библиографическую и библиотечную работу, устраивало ежегодный конкурс на лучшие исследования в области трудовой помощи. Подробнее см.: Керзум А. П., Лейкинд О. Л., Северюхин Д. Я. Благотворительность в Санкт-Петербурге. 1703–1918. Историческая энциклопедия. СПб., 2016. С. 348–500.

43 Т. е. Румынского фронта.

44 Земские управы (губернские и уездные) — исполнительные органы земского самоуправления. Введены по Положению о губернских и уездных земских учреждениях 1864 г. Избирались земским собранием на три года из числа гласных в составе председателя и двух членов. В некоторых случаях разрешалось увеличение числа членов до четырех (для уездных земских управ) и шести (для губернских земских управ). Председатели губернских земских управ утверждались министром внутренних дел, председатели уездных и члены губернских (с 1890 г. и члены уездных) — губернатором. Земские управы были распущены в 1917–1918 гг. одновременно с ликвидацией земских собраний, их имущество и капиталы отошли в ведение местных советов.

45 Во Временном правительстве М. И. Терещенко занимал посты министра финансов (с 2 марта по 5 мая 1917 г.) и министра иностранных дел (с 5 мая по 25 октября 1917 г.).

46 Взятие Львова русскими войсками произошло 21 августа 1914 г.

47 Имеется в виду Большой хирургический госпиталь, учрежденный в Киеве в 1755 г. Каменные здания госпиталя были построены в 1830–1840-х гг. В 1833 г. (по др. данным — в 1846) при госпитале открыли Военно-фельдшерскую школу. Во время Первой мировой войны в госпитале находились на лечении одновременно более 14 тыс. военно-клинических больных и раненых.

48 Подразумевается Военно-санитарное управление, созданное в составе Военного министерства 29 марта 1867 г. и преобразованное 22 декабря 1909 г. в Главное военно-медицинское управление. Возглавлялось главным военно-санитарным инспектором, которым в годы Первой мировой войны был А. Я. Евдокимов. Руководило медицинской, санитарно-фармацевтической и ветеринарной (с 21 августа 1895 по 1 сентября 1910 г.) частью русской армии. В обязанности управления входили: ведение дел по личному составу военно-санитарного ведомства, учет чиновников и врачей военно-санитарного запаса и составление на них мобилизационных распределительных списков; контроль за организацией медицинского обслуживания войск, правильным лечением больных и раненых военнослужащих в военно-лечебных заведениях; переписка по вопросам освидетельствования больных военнопленных, проведения судебно-медицинских исследований; наблюдение за санитарным состоянием войск; руководство санитарными и ветеринарными мерами по предупреждению и прекращению эпидемических заболеваний среди военнослужащих, а также лошадей и другого рабочего скота в армии (по 1 сентября 1910 г.); составление планов и организация заготовок военно-медицинского (санитарного) и ветеринарного имущества, контроль за их хранением, распределением и использованием в военно-аптечных и лечебных заведениях; составление годовых отчетов и смет деятельности Главного военно-санитарного управления; переписка по хозяйственным и финансовым вопросам деятельности управления и подведомственных ему учреждений и заведений; ведение делопроизводства Военно-санитарного ученого комитета; составление планов и расписаний мобилизации военно-санитарной части; переписка по вопросам формирования военно-врачебных заведений, создания и распределения неприкосновенных запасов военно-санитарного и ветеринарного (по 1 сентября 1910 г.) имущества; делопроизводство по военно-судной части, наложению дисциплинарных взысканий, жалобам на чинов военно-санитарного ведомства; распоряжения по защите на суде дел, относящихся до управления, сопряженных с казенным интересом; сбор и рассылка законов и постановлений по военно-санитарному ведомству. На основании приказа Народного комиссариата по военным делам 29 августа 1918 г. включено в состав Народного комиссариата здравоохранения. Подробнее см.: Высшие и центральные государственные учреждения России. 1801–1917. Т. 4. Центральные государственные учреждения. Министерство иностранных дел. Военное министерство. Морское министерство. СПб., 2004. С. 132–134.

49 Киевский совет присяжных поверенных появился лишь в марте 1916 г. и просуществовал до конца осени 1919 г., когда в Киеве окончательно закрепилась власть большевиков. И. Н. Пересвет-Солтан на самом деле являлся не председателем, а товарищем председателя Киевского совета и был избран на эту должность 26 марта 1916 г. Подробнее см.: Барановский А. А. История создания и деятельности Киевского совета присяжных поверенных (1916–1919 гг.) // Евразийская адвокатура. 2017. № 5 (30). С. 26–36.

50 Судя по всему, имеются в виду бои, происходившие во время Варшавско-Ивангородской операции, которая протекала с 18 сентября по 23 октября 1914 г.

51 При Временном правительстве М. А. Стахович с 19 марта по 5 сентября 1917 г. являлся финляндским генерал-губернатором, затем — был назначен послом в Испанию.

52 Касаясь боев, происходивших в декабре 1914 г. под Краковом, член Главного управления РОКК граф Э. П. Беннигсен вспоминал, что во время отхода 3-й армии ее особоуполномоченный М. А. Стахович «вообще мало занимался своими делами, а отдавался больше здесь ухаживанию за сестрами; по-видимому, не особенно занимались делами и прочие члены управления, и очень быстро связь управления с учреждениями была потеряна, в результате чего пропало немало имущества» (Пахалюк К. А. «Работа не приостанавливалась ни на минуту»: Российское общество Красного Креста в годы Первой мировой (по воспоминаниям Э. П. Беннигсена) // От противостояния идеологий к служению идеалам: российское общество в 1914–1945 гг. Сборник статей. М., 2016. С. 99).

53 В результате Горлицкого прорыва, осуществленного германо-австрийскими войсками, русские войска в конце апреля 1915 г. оставили Карпаты, а в июне того же года — Галицию.

54 Очевидно, пророчество В. Ф. Романов видел в том, что в 1918–1919 гг. по Уралу проходил фронт борьбы между Красной армией и Белой армией, которую возглавлял верховный правитель России адмирал А. В. Колчак.

55 Главный начальник снабжений армий Юго-Западного фронта генерал от инфантерии А. Ф. Забелин был уволен с этого поста 27 декабря 1914 г. и заменен на нем генералом от инфантерии А. А. Мавриным 3 января 1915 г.

56 Всероссийский земский союз помощи больным и раненым воинам — формально общественная благотворительная организация, возникшая в Москве 30 июля 1914 г., главноуполномоченным которой являлся князь Г. Е. Львов. Параллельно с ним, 8–9 августа 1914 г., также в Москве, образовался и функционировал аналогичный Земскому союзу, по характеру своей первоначальной деятельности, Всероссийский союз городов помощи больным и раненым воинам с главноуполномоченным М. В. Челноковым. Уже к сентябрю 1914 г. Земский и Городской союзы фактически перестали быть как общественными организациями, поскольку работали главным образом на казенные субсидии, составившие к сентябрю 1916 г. более полумиллиарда рублей, так и, в сентябре 1915 г., чисто благотворительными организациями, поддержав требование думской оппозиции, объединившейся в Прогрессивный блок, о замене кабинета И. Л. Горемыкина «министерством общественного доверия». Лидеры Земского и Городского союзов сыграли видную роль в подготовке и проведении Февральской революции 1917 г. Подробнее см.: Шевырин В. М. Земский и Городской союзы. 1914–1917. М., 2000; Куликов С. В. Финансовые аспекты деятельности российских благотворительных организаций военного времени (июль 1914 — февраль 1917) // Благотворительность в истории России. Новые документы и исследования. СПб., 2008. С. 369–396.

57 Перемышль был взят русской армией 9 марта 1915 г.

58 Русские войска оставили Львов 9 июня 1915 г.

59 Георгиевская медаль была учреждена в 1878 г. как номерная с надписью «За храбрость» только для солдат и матросов Пограничной и Таможенной стражи. Имела 4 степени и носилась на георгиевской ленте. В 1913 г. медаль переименовали в «георгиевскую» и подчинили ордену Св. Георгия как медаль для всех родов войск.

60 Подразумевается Великое отступление русской армии, начавшееся в конце апреля и закончившееся в начале сентября 1915 г.

61 Перемышль был оставлен русскими войсками 21 мая 1915 г.

62 Посещение Николаем II Львова происходило 9–10 апреля 1915 г.

63 Ср. с тем, что вспоминал дворцовый комендант генерал В. Н. Воейков, подразумевая лето 1915 г.: «Про этот период можно было сказать словами французского философа Жюля Симона: „Духовный мир имеет такие же эпидемии, как и физический“. Не только в тылу, но даже в войсках фронта начало заметно проявляться брожение, охватывавшее, с одной стороны, мало усвоивших себе военный дух прапорщиков, окончивших ускоренные курсы военных училищ, а с другой стороны, распространявшееся даже на офицеров Генерального штаба, из которых многие в то время уже были двуличными подданными царя. Летом 1915 года стали выявляться симптомы массового гипноза, постепенно овладевавшего людьми; из штабов фронта стали исходить пускавшиеся какими-то безответственными анонимными личностями слухи о том, что императрица служит главной причиной всех наших неурядиц, что ей, как урожденной немецкой принцессе, ближе интересы Германии, чем России, и что она искренно радуется всякому успеху германского оружия» (Воейков В. Н. С царем и без царя. Воспоминания последнего дворцового коменданта государя императора Николая II. М., 1995. С. 115–116).

64 Так иронически называли военнообязанных служащих Земского и Городского союзов, которые службе в армии предпочитали работу в этих гражданских учреждениях.

65 Военная цензура — чрезвычайный институт военного времени, предусматривающий введение полного или частичного запрета на распространение информации, могущей нанести урон обороноспособности государства, а также осуществление соответствующего контроля над содержанием периодической и непериодической печати, частных писем и телеграмм, публичных речей и докладов и пр. Временное положение о военной цензуре, утвержденное Николаем II 20 июля 1914 г., различало два вида военной цензуры, вводившейся с момента начала мобилизации и до окончания войны, — полную и частичную. При полной военной цензуре, действовавшей только на театре военных действий (фронтовая полоса и ближайший тыл, находившийся на военном положении), предварительному просмотру должны были подвергаться вся печатная продукция и тексты или конспекты публичных речей и докладов, а также производиться просмотр и выемка внутренних и международных писем и телеграмм. Частичная военная цензура, охватывавшая территорию вне театра военных действий (подпадавшую на время войны под Положение о чрезвычайной охране 1881 г.), подразумевала только просмотр и выемку международных, а в отдельных случаях (по распоряжению главных начальников военных округов) — и внутренних писем и телеграмм. На театре военных действий полной военной цензурой ведали штабы верховного главнокомандующего, главнокомандующих фронтами, командующих отдельными армиями (6-й, 7-й и Кавказской) и Балтийским и Черноморским флотами и находившихся в зоне театра военных округов согласно указаниям главнокомандующих и командующих. На остальной территории частичная военная цензура входила в компетенцию Главной военно-цензурной комиссии, учрежденной 20 июля 1914 г. при Главном управлении Генерального штаба Военного министерства, и подчинявшихся Главной комиссии местных военно-цензурных комиссий при штабах военных округов, в том числе Московского и Казанского (в начале войны местных комиссий было столько, сколько военных округов; затем, при расширении фронтовой полосы, их стало меньше, поскольку в районе фронта военно-цензурной политикой ведали штабы действующей армии). Исключение, по причине его столичного статуса, было сделано для располагавшегося в зоне театра военных действий Петрограда, где военной цензурой ведала Петроградская военно-цензурная комиссия, учрежденная также 20 июля 1914 г. и одновременно подчинявшаяся командующему 6-й армией и главному начальнику Петроградского военного округа (в отношении почтово-телеграфной корреспонденции) и Главной военно-цензурной комиссии (в отношении всего прочего).

66 Подразумеваются оппозиционные выступления представителей Прогрессивного блока с кафедры IV Государственной думы.

67 В конце ноября 1916 г. Группа центра Государственного совета поручила П. М. фон Кауфману-Туркестанскому, как ее активному члену, довести до сведения управляющего МВД А. Д. Протопопова, ненавистного Прогрессивному блоку, что группа считает «абсолютно недопустимым» нахождение его в кабинете. Управляющий МВД, по мнению Группы центра, должен был, «ради блага Родины, добровольно уйти в отставку». Встреча Кауфмана с Протопоповым состоялась в ночь со 2 на 3 декабря. Управляющий МВД пообещал, что завтра же «отправится в Царское и подаст прошение об отставке». А уже 3 декабря Николай II послал министру Императорского двора графу В. Б. Фредериксу следующую записку: «Граф Владимир Борисович. Прошу Вас известить Ильина, председателя Общества Красного Креста, что присутствие Кауфмана мне в Ставке не нужно.

Когда Ильин будет ездить в Киев с докладами к моей матушке, я буду его принимать по тому или другому вопросу или здесь, или в Ставке. Сердечно Ваш Николай». В письме, датированном 4 декабря, министр уведомлял А. А. Ильина, что «Его величество не изволит усматривать необходимости присутствия на Ставке обер-гофмейстера Кауфмана-Туркестанского». На следующий день, 5 декабря, письменным уведомлением Фредерикса Кауфман был отстранен от должности главноуполномоченного Красного Креста. Неожиданная опала стала для него тяжелым ударом. За разъяснениями Кауфман обратился к Фредериксу. «Из разговора с Его величеством, — сообщал министр Двора Кауфману 12 декабря с ведома Николая II, желавшего расстаться с опальным сановником хорошо, — я вынес полную уверенность, что распоряжение Государя отнюдь не вызвано какими-либо проступками с Вашей стороны, или неудовольствием Вашей деятельностью» (Куликов С. В. Бюрократическая элита Российской империи накануне падения старого порядка (1914–1917). Рязань, 2004. С. 349). Поскольку письмо графа не было рассчитано на огласку, оно могло привести к смягчению впечатления от опалы Кауфмана лишь у него самого, но не у его коллег по Красному Кресту.

68 Удаление с поста верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича, назначение его кавказским наместником и вступление в должность верховного главнокомандующего Николая II произошли 23 августа 1915 г.

69 Речь идет о принятии 26 ноября 1916 г. большинством Государственного совета формулы перехода к очередным делам. Формула предусматривала «решительное устранение влияния на дела государственные скрытых безответственных сил» и «образование правительства, действительно сплоченного и объединенного определенною программою, опирающегося на доверие и сочувствие страны». Подробнее см.: Куликов С. В. Бюрократическая элита Российской империи накануне падения старого порядка (1914–1917). Рязань, 2004. С. 347–348.

70 Т. е. Николай II и Александра Федоровна.

71 Подразумевается состоявшееся 9 февраля 1916 г. посещение Николаем II Государственной думы. Подробнее см.: Куликов С. В. Император Николай II в годы Первой мировой войны // Английская набережная, 4. Ежегодник С. — Петербургского научного общества историков и архивистов. СПб., 2000. С. 302–307.

72 Имеется в виду речь П. Н. Милюкова, с которой он выступил 1 ноября 1916 г. при открытии пятой сессии IV Государственной думы. Текст речи см.: Ораторы России в Государственной думе (1906–1917 гг.): В 2 т. СПб., 2004. Т. 2. С. 245–255. «Для ответственного заявления „испытанного вождя оппозиции“, — отмечал С. П. Мельгунов в 1931 г., — должны были, очевидно, иметься солидные данные. И никто не мог предполагать, что у Милюкова, в сущности, никаких материалов не было, что речь его переполнена была „сплетнями“, что канвой для его речи (по утверждению Милюкова) послужили показания авантюриста — арестованного Манасевича-Мануйлова, дошедшие до парламентской трибуны через третьи руки, и безответственные цитаты из венской газеты „Neue Freie Presse“. Надо признать, что в историческом уже аспекте „знаменитая“ речь поражает своей необоснованностью во всех частях». В примечании к этому выводу Мельгунов сообщал: «По словам В. Л. Бурцева, имевшего такое соприкосновение с информацией Мануйлова, он был „глубоко возмущен“ речью Милюкова и тогда же сказал: „Историческая речь, но она вся построена на лжи“» (Мельгунов С. П. На путях к дворцовому перевороту. Заговоры перед революцией 1917 года. М., 2003. С. 78).

73 Намек на Николая II и Александру Федоровну.

74 Знаменитая фраза П. А. Столыпина звучала так: «Им нужны великие потрясения, нам нужна Великая Россия». Эта фраза заканчивала состоявшееся 10 мая 1907 г. и посвященное аграрному вопросу выступление премьера в Общем собрании II Государственной думы. Текст выступления см.: Столыпин П. А. Нам нужна Великая Россия… Полное собрание речей в Государственной думе и Государственном совете. 1906–1911. М., 1991. С. 86–96.

75 Т. е. Управления Комитета РОКК Юго-Западного фронта.

76 Намек на Николая II.

77 Судя по всему, подразумевается М. И. Терещенко.

78 Германские войска вошли в Киев 2 марта 1918 г.

79 Т. е. Земский и Городской союзы.

80 Н. И. Иванов командовал Киевским военным округом с 2 декабря 1908 по 19 июля 1914 г.

81 Подразумевается Штаб главнокомандующего Юго-Западным фронтом.

82 Видимо, речь идет о мемуарном отрывке, помещенном в приложении под номером 3.

83 Должность киевского, подольского и волынского генерал-губернатора, которую занимал Ф. Ф. Трепов, как и соответствующее генерал-губернаторство, были упразднены по решению правительства на его заседании 20 сентября 1914 г. Особый журнал Совета министров по этому поводу Николай II утвердил 30 сентября (Совет министров Российской империи в годы Первой мировой войны. Бумаги А. Н. Яхонтова (Записи заседаний и переписка). СПб., 1999. С. 72, 377–378). Следовательно, эпизод, описанный В. Ф. Романовым, мог иметь место не позднее 30 сентября 1914 г.

84 Мария Федоровна выехала из Петрограда 1 мая и приехала в Киев 3 мая 1916 г. См.: Императрица Мария Федоровна в Петрограде и в Киеве. Камер-фурьерские журналы. Январь 1916 — март 1917 г. // Камер-фурьерские журналы. 1916–1917 гг. СПб., 2014. С. 569–570.

85 Имеется в виду Община сестер милосердия РОКК имени генерал-адъютанта М. П. фон Кауфмана, основанная в Петербурге 4 марта 1900 г. по распоряжению вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Имя М. П. фон Кауфмана, в течение 15 лет возглавлявшего РОКК, было присвоено общине 2 октября 1900 г., незадолго до его кончины (7 ноября 1902 г.). Первое собрание учредителей Общины, состоявшееся 15 апреля 1900 г., избрало ее Правление, председателем которого стала баронесса В. И. Икскуль фон Гильденбандт, имевшая квалификацию медсестры. Главным врачом общины являлся профессор Г. Ф. Цейдлер. Деятельность общины регламентировалась уставом общин РОКК. Помимо главной задачи по уходу за больными в медицинских учреждениях, в том числе и на полях сражений, община занималась подготовкой сиделок и сестер милосердия. В годы Первой мировой войны сестры общины под руководством Икскуль фон Гильденбандт работали на Юго-Западном фронте. В течение 1914 г. община организовала 6 больших госпиталей и 5 лазаретов со 140 сестрами. Первый госпиталь, сформированный на средства императора Николая II всего за 10 дней и названный в честь цесаревича Алексея Николаевича, отбыл в город Смела уже 30 июля 1914 г. Остальные госпитали и лазареты были сформированы на средства Совета Бакинских нефтепромышленников (госпиталь и 2 лазарета), Петроградской еврейской общины (два госпиталя по 200 кроватей), Петроградского купечества, Совета Петроградских армянских церквей, членов Государственного совета, семьи Е. М. Терещенко, из собственного склада императрицы Марии Федоровны. В составе подвижного лазарета имени Мраморного дворца на фронт выехали великая княгиня Мария Павловна-младшая и княгиня императорской крови Елена Петровна. Общая мобилизация сестер запаса позволила значительно увеличить число сестер общины с 51 до 264 чел. На курсах ускоренной подготовки к началу 1915 г. удалось подготовить 576 сестер военного времени. Община действовала до 1918 г. Подробнее см.: Керзум А. П., Лейкинд О. Л., Северюхин Д. Я. Благотворительность в Санкт-Петербурге. 1703–1918. Историческая энциклопедия. СПб., 2016. С. 442–444.

86 Подразумевается Община Св. Евгении, которая имела своим предшественником созданный 8 апреля 1882 г., по решению Главного управления РОКК, Петербургский попечительный комитет о сестрах Красного Креста. Ключевую роль в создании этого органа сыграли лица, стоявшие во главе РОКК: генерал М. П. фон Кауфман, егермейстер И. П. Балашев и помощник начальника Главного военно-медицинского управления Военного министерства А. И. Беляев. В задачу комитета входило оказание помощи сестрам милосердия, побывавшим на театрах боевых действий, но в мирное время оставшимся без средств существования. Под началом комитета и была основана община, в которую первоначально вошли 12 сестер, имевших опыт работы во время войны. В 1887 г. покровительницей комитета стала принцесса Евгения Максимилиановна Ольденбургская. В день 25-летия со дня бракосочетания Евгении Максимилиановны и принца Александра Петровича Ольденбургского, 7 января 1893 г., общину комитета переименовали в Общину Св. Евгении. Важнейшим направлением деятельности общины было устройство получивших известность по всей России двухгодичных подготовительных курсов сестер милосердия, которые давали знания в объеме фельдшерского училища. Еще одним направлением деятельности общины стал начавшийся в 1896 г. для увеличения финансовых средств выпуск художественных изданий, прежде всего — почтовых открыток («открытых писем»), конвертов и визитных карточек. С началом Первой мировой войны работала особая Мобилизационная комиссия Попечительного комитета о сестрах Красного Креста, которой при участии общины были сформированы лечебные учреждения, отправившиеся на фронт в течение августа — октября 1914 г. В их числе — 200-местный госпиталь и подвижной лазарет имени князей Волконских на 50 коек (в госпитале в качестве сестры милосердия работала великая княгиня Ольга Александровна), этапные лазареты на 50 коек имени В. Л. Голубева и имени Греческой колонии, 200-местные госпитали имени графини Е. В. Шуваловой, имени Грозненского нефтепромышленного общества и имени Общества для продажи изделий русских металлургических заводов (в последнем работала великая княгиня Мария Павловна). В 1920 г. общину ликвидировали, но ее больница продолжала функционировать. Издательство общины передали в ведение Российской академии истории материальной культуры и преобразовали в Комитет популяризации художественных изданий (ликвидирован в 1929 г.). Подробнее см.: Керзум А. П., Лейкинд О. Л., Северюхин Д. Я. Благотворительность в Санкт-Петербурге. 1703–1918. Историческая энциклопедия. СПб., 2016. С. 437–439.

87 Имеется в виду Мариинский дворец — императорский дворец в Киеве, сооруженный в стиле барокко в 1750–1755 гг. по проекту архитектора Б. Ф. Растрелли. В строительстве дворца принимали участие архитекторы И. Ф. Мичурин и П. И. Неелов. Главный фасад дворца ориентировался на Мариинскую площадь, задний — на Царский сад (Киевский городской парк). В 1870 г. по проекту архитектора К. Я. Маевского дворец был перестроен в связи с приездом в Киев императора Александра II и императрицы Марии Александровны, по имени которой он и получил свое название. В апреле — октябре 1917 г. во дворце заседали Киевский комитет РСДРП(б), Киевский совет рабочих депутатов и ревком, готовивший Октябрьское вооруженное восстание в Киеве. В 1919 г. во дворце находился Совнарком Украины, в 1920 г. — Штаб Киевского военного округа. Позднее в нем размещались образовательные, музейные и общественные учреждения.

88 Елизаветинский госпиталь — т. е. госпиталь Елизаветинской общины сестер милосердия РОКК, основанной в 1896 г. по инициативе великой княгини Елизаветы Федоровны. В отсутствие великой княгини общиной руководили ее помощница А. П. Родзянко и Совет, куда входили несколько дам-благотворительниц. Община руководствовалась собственным уставом и общим уставом РОКК. Источником ее средств служили денежные и вещевые пожертвования (за особо крупные выдавались памятные жетоны), средства от благотворительных балов и лотерей. Большую часть времени сестер общины занимала практическая работа, дополняемая теоретическими занятиями: им преподавали анатомию, физиологию, частную патологию и терапию, учение о повязках и малую хирургию. По окончании курса выдавались удостоверения сестер милосердия. В 1910-е гг., когда Елизавета Федоровна удалилась от мирских дел, община находилась под покровительством императрицы Александры Федоровны, великого князя Михаила Александровича и великой княгини Марии Павловны. Точная дата закрытия общины неизвестна. Подробнее см.: Керзум А. П., Лейкинд О. Л., Северюхин Д. Я. Благотворительность в Санкт-Петербурге. 1703–1918. Историческая энциклопедия. СПб., 2016. С. 224–226.

89 Пятидесятилетие прибытия Марии Федоровны в Россию пришлось на 14 сентября 1916 г.

90 Согласно записи от 14 сентября 1916 г. в Камер-фурьерском журнале Марии Федоровны, «к Высочайшему завтраку в Киевском дворце, по окончании принесения поздравлений» был приглашен, помимо прочих, «помощник главноуполномоченного Общества Красного Креста Юго-Западного фронта действительный статский советник Романов». Кроме того, 1 января 1917 г. В. Ф. Романов принадлежал к числу «лиц, имеющих счастье принести Новогодние поздравления» Марии Федоровне «в Киевском императорском дворце» (Императрица Мария Федоровна в Петрограде и в Киеве. Камер-фурьерские журналы. Январь 1916 — март 1917 г. // Камер-фурьерские журналы. 1916–1917 гг. СПб., 2014. С. 636–637, 692–693).

91 Символом перехода Марии Федоровны в оппозицию стало переселение ее в Киев, куда императрица-мать приехала, чтобы не видеть «всего того, что ее огорчало в Царском Селе и в Петрограде» (Родзянко М. В. Крушение Империи // Архив русской революции. 1926. Т. 17. С. 132). В киевском окружении Марии Федоровны одной из главных тем разговоров была критика императрицы Александры Федоровны. Каждый ее поступок «строго осуждался не только в своем кругу, но и в присутствии лиц местного общества, что давало обильную пищу думским оппозиционным кругам, жаждавшим подобных сенсаций» (Воейков В. Н. С царем и без царя. Воспоминания последнего дворцового коменданта государя императора Николая II. М., 1995. С. 130). Лидеры оппозиции постоянно навещали Марию Федоровну. Так, председатель IV Государственной думы М. В. Родзянко был у нее 12 июля 1916 г. При общении с оппозиционерами Мария Федоровна не делала секрета из своего неодобрения внутренней политики Николая II. Беседуя с членами Прогрессивного блока В. Я. Демченко и А. И. Савенко, она говорила, что «поступкам сына не сочувствует» (Личность Николая II и Александры Федоровны по свидетельствам их родных и близких (газетные материалы) // Исторический вестник. 1917. Апрель. С. 151).

92 Подразумевается артиллерийский обстрел Киева войсками С. В. Петлюры, закончившийся оставлением Киева большевиками 30 августа 1919 г.

93 Имеются в виду жертвы «красного террора», проводившегося в Киеве во время его первого занятия большевиками — с 7 февраля по 1 марта (по н. ст.) 1917 г.

94 Цеппелины — немецкие дирижабли жесткой системы, названные в честь их изобретателя — графа Ф. Цеппелина.

95 Брусиловский прорыв — наступательная операция армий Юго-Западного фронта под командованием генерала А. А. Брусилова, которая проходила с 22 мая по 3 ноября 1916 г.

96 В ходе Брусиловского прорыва, с мая по ноябрь 1916 г., русские войска взяли в плен 416 924 чел.

97 Войска С. В. Петлюры, большевиков и Добровольческой армии бомбардировали Киев перед его взятием: первые — накануне 30 августа 1919 г., вторые — накануне 26 января (8 февраля по н. ст.) 1918 г., третьи — накануне 31 августа 1919 г.

98 Тирольские стрелки — специализированные формирования австро-венгерской армии, подготовленные для ведения боевых действий в горной местности.

99 Имеется в виду Брусиловский прорыв.

100 Подразумевается так называемая «министерская чехарда» — чрезвычайно частые перемены в составе Совета министров Российской империи, которые происходили в период Первой мировой войны, преимущественно — с сентября 1915 по февраль 1917 г. Само выражение «министерская чехарда» впервые употребил член Правой фракции IV Государственной думы В. М. Пуришкевич, выступая в ней 12 февраля 1916 г. Всего с июля 1914 по февраль 1917 г., т. е. за 31 месяц, министрами перебывали 39 человек, в том числе 4 председателя Совета министров, столько же военных министров, министров юстиции и земледелия и обер-прокуроров Св. Синода, 3 государственных контролера, 3 министра иностранных дел, народного просвещения и путей сообщения, 2 министра торговли и промышленности, наконец, 6 министров внутренних дел. Причиной «министерской чехарды» современники считали вмешательство в кадровую политику так называемой камарильи, прежде всего — императрицы Александры Федоровны и старца Г. Е. Распутина. Отрицать попытки камарильи влиять на формирование правительства неверно, однако проблема заключается не в том, были эти попытки или нет, а в том, насколько они являлись результативными. Если под кандидатами камарильи понимать сановников, найденных Александрой Федоровной и Распутиным и назначенных по их совету, то среди министров такие кандидаты отсутствовали. Из 39 и 53 сановников, получивших за время войны посты товарищей министров и членов Государственного совета, кандидатами императрицы были, соответственно, один (князь Н. Д. Жевахов, назначенный товарищем обер-прокурора Синода) и два (А. Б. Нейдгардт и генерал Н. К. Шведов) сановника. Из 78 губернаторов, назначенных за то же время, кандидатом старца являлся лишь один губернатор (Н. А. Ордовский-Танаевский). Представляется, что «министерская чехарда» была следствием влияния (причем косвенного) не камарильи, а народного представительства, став не чем иным, как формой согласования кадровой политики Николая II с законодательными палатами, но такого согласования, которое, не ведя к установлению парламентаризма, проходило в рамках дуалистической системы, конституированной Основными государственными законами 1906 г. Тасуя министров, император пытался создать свой вариант «министерства доверия», альтернативный предлагавшемуся оппозицией. Подробнее см.: Куликов С. В. Камарилья и «министерская чехарда». Соотношение вербальных и бюрократических практик в позднеимперской России // Новая политическая история. Сборник научных работ. СПб., 2004.

101 Оккупация германскими войсками большей части территории Бельгии продолжалась в течение всей Первой мировой войны, полная оккупация Сербии австро-венгерскими и болгарскими войсками началась с конца декабря 1915 г. и длилась до окончания войны.

102 Речь идет о билете, который выдавался воинским чинам, получавшим временный отпуск.

103 Сибирские стрелковые полки формировались на протяжении XVIII — начала XX в., вплоть до Первой мировой войны. Всего существовало 44 подобных полка, сведенных в 11 сибирских стрелковых дивизий. Сибирские стрелковые полки с 45-го по 56й, сформированные в начале Первой мировой войны, были второочередными.

104 Имеется в виду Временное правительство.

105 Подразумевается Отдел земельных улучшений Главного управления землеустройства и земледелия.

106 Принц А. П. Ольденбургский являлся верховным начальником санитарной и эвакуационной части с 3 сентября 1914 по 22 марта 1917 г.

107 Появление санитарных учреждений Земского и Городского союзов на фронте было вызвано сознательным стремлением к этому их руководителей. Так, вопреки высочайшему повелению от 12 августа 1914 г., которое подразумевало, что сферой деятельности союзов являются тыловые районы, в начале сентября 1914 г. князь Г. Е. Львов от имени Главного комитета Земского союза обратился к командующему 8-й армией Юго-Западного фронта генералу А. А. Брусилову с предложением послать в его распоряжение два врачебно-питательных отряда. Телеграммой, отправленной 5 сентября, Брусилов поддержал идею Львова и стал, таким образом, первым командующим армией, вступившим в соглашение с Земским союзом. Позднее было организовано свыше 30 подобных отрядов. Пять санитарных поездов Земского союза 17 сентября 1914 г. выехали на Белосток для эвакуации раненых, положив начало его деятельности на фронте.

108 По наблюдениям графа Э. П. Беннигсена, взаимоотношения РОКК со Всероссийским земским союзом были сложными, поскольку последний отказывался признавать власть главноуполномоченных и особоуполномоченных РОКК на театре военных действий. Так, весной 1915 г. в районе 9-й армии действовал 5-й передовой отряд Земского союза во главе с А. А. Эйлером, чью семью Беннигсен хорошо знал, и это способствовало хорошим деловым отношениям между ними. «Оригинально, — вспоминал, однако, Беннигсен, — что, как я узнал впоследствии, Эйлера упрекал кн. [Г. Е.] Львов именно за его хорошие отношения с Кр[асным] Крестом. По-видимому, злобность в отношении Кр[асного] Креста считалась в Всероссийском земском союзе особой заслугой». Сложные отношения между РОКК и Земским союзом подтверждаются не только воспоминаниями, но и архивными документами. Например, в конце декабря 1914 г. главноуполномоченный РОКК при армиях Северо-Западного фронта генерал Е. Н. Волков возмутился, что прибывающие в его район отряды Земского союза не только не подчиняются ему, но и вообще не сообщают о своем прибытии. Главнокомандующий фронтом генерал Н. В. Рузский и начальник снабжений фронта генерал Н. А. Данилов подтвердили право Волкова требовать подчинения себе от всех общественных учреждений на театре военных действий. Но, согласно Беннигсену, ситуация обстояла несколько иначе: именно Данилов выстраивал собственные взаимоотношения с общественными учреждениями, в том числе и с Земским союзом, а потому — поощрял их «сепаратизм» относительно РОКК. Ситуация изменилась весною 1916 г., после того, как Львов публично признал подчиненность учреждений Земского союза Красному Кресту на театре военных действий (Пахалюк К. А. «Работа не приостанавливалась ни на минуту»: Российское общество Красного Креста в годы Первой мировой (по воспоминаниям Э. П. Беннигсена) // От противостояния идеологий к служению идеалам: российское общество в 1914–1945 гг. Сборник статей. М., 2016. С. 96).

109 Последний царский министр торговли и промышленности князь В. Н. Шаховской, подразумевая Земский и Городской союзы, отмечал: «Работая исключительно на казенные деньги, весьма широко отпускаемые им Советом министров, организации эти не были связаны никакими штатами, правилами и формальностями. Это значительно облегчало их работу, они могли свободно действовать, не считаясь ни с какими счетными и сметными бюрократическими узаконениями. Вместе с тем такая свобода действий и бесконтрольного распоряжения казенными средствами представляла собою громадную опасность. Первые шаги в отношении вздорожания жизни, несомненно, были вызваны свободною деятельностью этих учреждений. Вопроса оплаты труда по определенным нормам у них не существовало. Платили столько, сколько спрашивали предлагающие труд. Прежде всего, это отразилось на низшем персонале. Конторщики, переписчики, счетчики стали получать в союзах в три-четыре раза больше, чем в правительственных учреждениях. Постепенно это отразилось и на всех отраслях труда, и, таким образом, значительно удорожались услуги союзов» (Шаховской В. Н. Sic transit gloria mundi (Так проходит мирская слава). 1893–1917 гг. Париж, 1952. С. 77–78).

110 К 24 августа 1914 г. Земский союз получил от правительства 8 млн руб., между тем как общая сумма всех земских ассигнований на помощь больным и раненым воинам не превысила 4 297 500 руб., из которых в действительности в распоряжение Главного комитета Земского союза к 15 октября 1914 г. были переведены только 2 024 000 руб., к январю 1915 — еще около 1 млн руб. Подробнее см.: Куликов С. В. Всероссийский земский союз // Россия в Первой мировой войне. 1914–1918. Энциклопедия. В 3 т. М., 2014. Т. 1. С. 442–451.

Глава 7. Смутное время (1917–1920 годы)[77]

Мое пребывание в первые дни беспорядков в Петербурге, Ставке и Киеве. Первые признаки большевизма; поход против интеллигенции. Украинская автономия. Временный успех на фронте. Собрания, митинги, съезды в Красном Кресте; демагоги и провокаторы; борьба за сохранение наших учреждений и запасов; реорганизация Управления; хулиганство шоферов и сестер милосердия нового типа. Мои столичные впечатления в дни первого выступления большевиков. Посещение Верховной следственной комиссии; опровержение клевет на Царя. Поход Временного правительства против общественных санитарных организаций. Положение Красного Креста при украинцах, большевиках и гетмане. Прочность и значение красно-крестных организаций. Моя служба при гетмане; характеристика гетмана и его правительства. Падение гетмана; мое подпольное существование до прихода добровольцев; впечатления от петлюровцев и большевиков. Добровольцы: Кисловодск, Ростов, Новороссийск; эвакуация.

Во второй половине февраля 1917 года Б. Е. Иваницкий был вызван в совещание, созванное в Могилеве — при Ставке Верховного Главнокомандующего, в целях объединения некоторых санитарных мер на всех фронтах^1. Я должен был встретиться с ним в Могилеве к концу работ совещания, чтобы совместно ехать в Петербург для доклада Главному управлению Красного Креста о различных наших текущих нуждах. Около трех лет я ни разу не был в столице. Мысль о встрече с друзьями и сослуживцами, о том, чтобы хоть один раз побывать в моем любимом Мариинском театре, вообще отдохнуть несколько дней от однообразия моей работы, чрезвычайно бодрила меня, и это была последняя в моей жизни поездка, когда все в пути казалось занимательным и веселым. Я наслаждался даже самым процессом езды — на автомобиле по паркетному Черниговскому шоссе; тихий Чернигов, где я ночевал в нашем госпитале, наполнял душу уверенными мечтами, что скоро, самое большее через год конец войне, без сомнения победной, так как наша армия снабжена во всех отношениях образцово, а немцы выдыхаются, и начнется мирная тихая жизнь с неизбежным спокойным прогрессом во всех направлениях. В вагоне, по пути от Могилева я покупал столичные газеты, стараясь найти в них репертуар театров: решил пойти один раз в оперу и один раз в балет; после трехлетнего художественного голода это казалось мне чем-то чрезвычайно заманчивым. В Киеве были, конечно, театры, но я не был в состоянии их посещать; уставал от работы и не было настроения; раза два-три пошел, но мысли были мои так далеки от происходящего на сцене, что я даже забыл, что именно я видел и слышал.

По мере приближения нашего к Петербургу все упорнее становились слухи, что там начались какие-то беспорядки; за несколько станций до Царского Села уже говорили о революции, но мы, привыкшие на фронте к различным паникерским слухам, не верили, думали, что дело сводится к каким-нибудь мелким беспорядкам в «хвосте за хлебом». Верить в голодный бунт нельзя было потому, что для этого не было никаких объективных условий, политический же переворот, на который делались давно намеки, ожидался в иной, не уличной форме^2. По прибытии нашем в Царское Село пришлось, однако, поверить: не было газет; лица, приехавшие из Петербурга, рассказывали о стрельбе, побоищах. Вечером 27 февраля, когда я вышел из вагона, то, что я увидел, разрушило сразу и мое настроение, и мои спокойно-эстетические планы. Извозчиков и носильщиков не было; на вокзале казалось как-то мрачно, темно, как будто бы он не весь был освещен; явственно доносился треск стрельбы. Пришлось сдать вещи на хранение и пешком идти в город, который тоже казался или действительно был необычно темным. Звуки выстрелов по длинным широким улицам раздавались так сильно, что все время казалось, что стрельба происходит где-то за ближайшим углом. Приходилось часто на всякий случай останавливаться и пережидать, а тут еще я был не один — со мной приехал один из помощников главноуполномоченного [Красного Креста] Северного фронта Л[опаше]в; он был ранен в ногу, не мог идти и часто присаживался на тротуарную тумбу, чтобы отдохнуть. Мне не хотелось оставлять его одного. Сопровождавший его санитар, бывший придворный лакей, был очень взволнован и всю дорогу при каждом сильном залпе наклонялся к моему уху (он был очень высокого, внушительного роста) и зловеще шептал: «Поверьте мне, Ваше Превосходительство, что все не иначе как жиды». Мы пробирались через мрачные Семеновские казармы^3 и потом по Николаевской улице^4; в это время толпа зверски расправлялась с полицейским управлением на Загородном проспекте; оно было обстреляно; пристав или околоточный был потом вытащен на улицу после ранения и брошен еще живой в костер. Стрельба на Загородном казалась очень близкой к направлению нашего пути. Я решил остановиться у моего холостого друга, камергера М. С[урина], жившего как раз на Николаевской улице, близ Разъезжей^5; предложил туда же зайти и моим спутникам. Мы были все в военной форме, в папахах; я забыл о придворном звании С[урина] и громко, протяжно позвонил у его дверей; последние слегка приоткрылись на цепочке и раздался знакомый, но совершенно перепуганный голос Маши — прислуги С[урина]: «Кто это, кто там?» Когда она увидела наши папахи, вскрикнула только «ах» и поспешно захлопнула дверь. К счастью, я вскоре услышал в прихожей знакомые шаги С[урина] и крикнул ему через дверь: «Отворяй, свои!» Мы радостно встретились после долгой разлуки и много смеялись над трусостью Маши, которая, впрочем, лучше нас давала себе отчет в происходящем и предчувствовала, что скоро начнут убивать не только за придворное звание, а просто за нехамский вид. У меня резко остались в памяти ее слова, сказанные с большой искренней грустью на другой день: «Неужели же, если теперь Царь приедет в Петербург, народ не примет его и не простит ошибок, какие были?» «Ошибками» Маша, как и все тогда, считала Распутина, но она даже и мысли не допускала о желательности и возможности отречения Царя; ее инстинкт подсказывал ей, какие ужасные потрясения вызовет «уход» Царя, подсказывал то, чего не мог постигнуть ум нашей интеллигенции, в том числе и мой.

Я провел в Петербурге только один день — день разгара уличных выступлений толпы и главным образом запасных солдат. По углам в виде полицейских стояли, как и в 1905 году, какие-то волосатые южные, с тупыми физиономиями люди. Все время встречались автомобили-грузовики с толпою солдат в них, державших наперевес ружья и особенно внимательно осматривавших пешеходов в военной форме. Эти пристальные злые взгляды, когда они фиксировались на моей папахе, сильно нервировали. Когда я сидел в кабинете С[урина], у окна раздался револьверный выстрел, и одновременно страшный крик Маши: «Убит, убит!» Какой-то молодой человек проезжал мимо на извозчике, выстрелил в себя и упал к окнам квартиры С[урина]. Начиналось великое пролитие крови повсюду в честь «бескровной» революции.

Из экстренных листков мы узнали, кажется, уже по пути в Могилев, о полной прострации Правительства (фактически его не было) и о том, что Государственная дума постановила не расходиться и образовала особый Комитет, который и берет власть в свои руки^6.

Под выстрелами я и Иваницкий добрались пешком разными закоулками до Царскосельского вокзала^7. Когда мы сидели в красивом пассажирском зале, вдруг затрещал пулемет и посыпались стекла больших вокзальных окон. Пулемет победоносных революционеров обстреливал мирный вокзал с колокольни соседней церкви, потому что им показалось что-то на крыше вокзала подозрительным. Зал мгновенно опустел; я забыл там свой чемодан, за которым пришлось вернуться одному в пустой зал; какое-то особенно жуткое чувство — в момент опасности быть наедине. Когда поезд наш тронулся, у меня было такое же ощущение, как при выезде из районов боевых действий на фронте: считал несчастными остающихся и животно радовался за себя.

В пути у меня начался длительный и острый спор с Иваницким. Он доказывал, что немедленно надо в Петербург направить несколько батарей и все беспорядки будут кончены, а тогда уже можно говорить о переменах в Правительстве и т. п.; я же, озлобленный слухами о придворной борьбе за сепаратный мир и т. п.8, считал, что теперь военной силой беспорядков не унять, что происходящее в столице не бунт, а всероссийская революция. По дороге мы встретили генерала Н. И. Иванова с частью его отряда^9. По его распоряжению почему-то все пассажиры, ехавшие из Петербурга, обыскивались, у них отбирались экстренные выпуски различных столичных объявлений о событиях. Это делалось в то время, когда телеграф разносил известия и приказы новой власти во все концы России^10. Было что-то несерьезное в этом походе на столицу, и сам Иванов, ходивший с воинственным видом по глубокому снегу близ нашего поезда и о чем-то горячо говоривший с Иваницким, казался мне каким-то ненужным, смешным. Не в Петербурге, а в Ставке должны были бы решиться судьбы России, там, откуда можно было бы еще новому Правительству или даже самому Царю давать распоряжения вооруженным силам фронта, перед которым Петербург, при подъеме патриотизма и доверия на фронте, неминуемо склонился бы. Но всех, и укротителей, и примирителей во главе с последним Царем Империи Михаилом Александровичем^11, фатально почему-то тянуло к Петербургу, где уже нарождалась зараза в виде не русского, не национального Совета рабочих и солдатских депутатов^12.

В Ставке мы были первыми, прибывшими из восставшего Петербурга. Нас нарасхват, как очевидцев, зазывали, расспрашивали различные чины Ставки. Среди собравшегося генералитета Иваницкий и я продолжали свой дорожный спор. Генералы молчали, очевидно, никто не отдавал себе ясного отчета в происходящих событиях; только один очень пожилой генерал (не помню его фамилии) кратко возразил Иваницкому: «Сейчас в русской армии нет части, которая пошла бы стрелять в народ». Его возражение не прервало молчание прочих генералов. Я почувствовал, что все они со мною, с русской интеллигенцией. Все они не верили старому и хотели нового, и все в тот момент не предвидели того, что предчувствовало меньшинство интеллигенции, например, Иваницкий — гибели нашего фронта; думалось, что переворот возбудит только патриотические чувства, укрепит стремление и веру в скорую победу над врагом.

И вот теперь, вне взбудораженной обстановки первых дней нашей смуты, через много лет, после гибели нашей родины я стараюсь дать себе отчет в том, кто же прав в неоконченном до сих пор споре, те ли, кто считал февральские события в Петербурге простым военным бунтом местного значения, или те, кто мечтал о завоеваниях революции, и убежденно говорю: не правы ни те, ни другие; правы только те, кто желал военный бунт ли, дворцовый ли переворот, безразлично, использовать для попытки создать мировые потрясения и начать проводить в жизнь свои утопически-фанатические верования, правы, так как для них нет родины и нет понятия о свободном гражданине-человеке, живущем не единым хлебом.

Говорить о военном местном бунте, по моему мнению, нельзя после того, как приказы, воззвания и проч. бунтовщиков с первых же дней бунта начали исполняться всей чиновной, военной и общественной Россией; если бы этому бунту не сочувствовала масса интеллигенции, она не придала бы ему сама своим активным или пассивным содействием значения всероссийского переворота. Была создана какая-то стена между царем и этой интеллигенцией, стена страшных недоразумений и взаимного непонимания.

С другой стороны, если бы мы, русская интеллигенция, ясно сознавали, могли бы предвидеть, кто восторжествует, какие идеалы будут поставлены через несколько дней после переворота, то большинство из нас предпочло бы потерпеть, чем торопиться с этим переворотом, большинство согласилось бы смотреть на столичные беспорядки как на простой бунт, а не как на способ добиться изменения государственного порядка. Это, наверное, так, ибо все-таки большинство в России, даже если говорить не только об интеллигенции, а обо всем народе, пока искусственно не пробудили в нем чисто зверских эгоистических инстинктов, желало не разрушения, а порядка на своей родине, хотя бы в своей деревне.

У нас любят винить в происшедшем определенно тех или иных лиц: председателя Думы Родзянку, генералов Алексеева, Рузского, Брусилова, даже бездарно-жалкого Керенского и т. п., как будто бы они создавали события, а не являлись простыми ярлыками на том или ином их направлении; Наполеона среди них не было, а каждый из них стремился в мере его сил и способностей ко благу родины, как он его понимал, будучи только случайно вынесенной наверх песчинкой в историческом, волею Провидения, вихре тех несчастных недоразумений, которые были ниспосланы нашей родине и могут быть названы правильнее всего не бунтом, не революционным завоеванием, а просто смутным временем: смутой в душах, сердцах и умах той части русского народа во главе с его Царем, которая давала направление его политической жизни; в этой смуте виноваты все, а не то или иное определенное лицо.

Генерал Алексеев принял нас с обычной его ласковостью, но без любопытства, так как ясно было, что он уже знает больше, чем мы могли ему рассказать. Он сносился с выехавшим из Ставки Царем и Государственной думой. У Алексеева была температура свыше 39 градусов, воспаленное лицо, но в общем бодрый вид. Он попросил нас подождать, сославшись на «чрезвычайной важности телеграмму», которую должен продиктовать для передачи по прямому проводу. Я сидел у двери соседней комнаты, где диктовалась телеграмма. Я слышал ставшие потом историческими слова: «долг перед родиной… отречение от Престола…» и т. д. Чувствовалось, что проволока телеграфа из соседней комнаты передает нечто, решающее ближайшие судьбы России^13.

По дороге в Киеве нам стал известен состав Временного правительства^14. Назначение Керенского министром юстиции было первым моим крупным разочарованием в происходящем перевороте. Вопреки нашим ожиданиям, в Киеве все было спокойно, переворот был принят населением, и продолжалась обычная работа. Отречение нового Царя Михаила и выступления Керенского, хотя уже и казались для многих опасными признаками, но порядок, который был на фронте, обнадеживал, что все наладится, приведет нас к победному концу и разумным внутренним реформам^15.

Рабочие устраивали какие-то праздники-манифестации. Лица у них не были тогда озверелые, их не отравили еще злобой ко всему, на них по внешности не похожему. Длинные ряды процессий останавливались среди улицы перед извозчиками или автомобилями, чтобы дать им возможность проехать; никаких оскорблений по адресу «буржуев», т[о] е[сть] всей интеллигенции, не было; наоборот была бодрая и веселая предупредительность. Но все это продолжалось недолго: злобная отрава уже ползла по всей стране. Керенский уже кричал на съезде в Москве, что наше судебное ведомство, которым мы так гордились, бесчестно в его массе; он требовал, чтобы прокурорский надзор приветствовал преступников, выпускаемых из тюрем^16. Красный Крест был поражен известием, что ведомство Керенского, ища популярности не только среди политических, но и уголовных арестантов, явилось инициатором правительственного распоряжения о праве всех преступниц, кроме убийц, которые пожелали бы загладить свои вины, отправляться на войну в качестве сестер милосердия^17. Этот акт нового правительства прошел как-то незамеченным для широких кругов общества, но в нем сказалась вся тупая невежественность новоявленного руководителя русской юстиции. Главному управлению Красного Креста пришлось доказывать правительству такие истины, что уголовных преступниц нельзя механически сделать сестрами милосердия, что для этого необходимы известные знания, что звание сестры милосердия дается общинами на основании их уставов, которых правительство изменять не имеет права, и т. д. На уличных рабочих манифестациях стали уже появляться знамена с кровожадными надписями: «Мир хижинам — смерть дворцам» и т. п. На фронте стал известен знаменитый приказ № 1, сделавший наши армии «самыми свободными в мире»18. В театрах начинались манифестации против «буржуев» или вообще «интеллигенции». Два талантливых чутких куплетиста, порожденных или, вернее, развернувшихся во время революции, Сокольский, убитый, в конце концов, большевиками, и Павел Троицкий, прерывались уже во время их куплетов грубыми злобными окриками какой-то серой солдатской массы, заполнявшей раек и задние скамейки театров. Сокольский пел, что главный герой теперь офицер, до конца честно исполняющий свой долг, что и «Декабристы»19 были офицеры, титулованные — князья, графы и т. д., а теперь всякий офицер, всякий князь стал только «буржуй», и серая толпа, пока еще трусливо, но уже настойчиво неодобрительно рычала, вводила вместо свободы свою цензуру, достигшую своего идеала через полгода при большевиках, когда была уничтожена вся частная пресса^20. Павел Троицкий говорил под гитару свои знаменитые куплеты с пророческим припевом: «Останутся одни товарищи и больше ни черта»; они своим остроумным содержанием были не в бровь, а в глаз сравнением того, что было и что есть. «Прежде, — говорил Троицкий, — мчится поезд и в нем сидят буржуи, а теперь, шалишь, поезд стоит и мимо него идут все рабочие, да рабочие, буржуев и не видно; прежде на улице стоял городовой, сам не знал, для чего он стоит, а теперь милицейский — только заметит бешеную собаку — стреляет, и, глядишь, лежит на мостовой кто-либо из гуляющих; немцы прежде хвастали, что возьмут Ригу, а теперь дудки, мы сами там скоро будем» и т. д. Свои куплеты Троицкий кончил мечтательным заявлением: «Пойду-ка я все-таки завтра на базар, посмотрю в последний раз на белый хлеб». Злобные выкрики товарищей не могли обыкновенно заглушать громких аплодисментов почти всего театра.

В Киеве в здании Педагогического музея имени Цесаревича Алексея^21, который по мысли жертвователя должен был служить «благому просвещению русского народа», начала захватным порядком, тем же способом, как овладел в Петербурге Ленин особняком Кшесинской^22, непрерывно заседать «Центральная Рада»23, выкинувшая свой желто-голубой флаг над этим красивым зданием и начавшая ряд злобных выходок против того самого народа, которому было завещано самовольно захваченное здание. Председательствовал в Раде «батько Грушевский», один из ярых ненавистников России, автор знаменитой по ее лживости фантастической истории Украины^24. Не прошло и нескольких месяцев, как титул «батько» те же рабочие и крестьяне, что собирались под «жовто-блокитным» флагом, заменили названием «сукин сын», ибо Грушевский не обладал все-таки таким даром призывать к грабежам, как Ленин и Троцкий, и узко национальные малорусские задачи народу были чужды. В Киев приезжали министры Временного правительства Терещенко и Некрасов; они самостоятельно дали Грушевскому и К° какую-то автономию^25, и тогда началась, под премьерством больного душой малорусского писателя Винниченко, какая-то такая малорусская рапсодия, смысла которой порой, по-видимому, не понимали и сами исполнители ее^26. На наши расспросы, с какой целью в разгар войны дается автономия той части России, которая является важнейшим из военных фронтов, Терещенко отвечал только: «Ну почему же им не дать автономии?» Это «объяснение» мало, конечно, кого удовлетворяло.

Тем не менее очень хотелось верить, что не все еще потеряно.

Поэтому мы, желавшие верить, хватались за речи Керенского о войне, думая, что он отражает в них настроения столичного Совета рабочих и солдатских депутатов. Речи были красивы, с подъемом; говорили, что перед своими выступлениями Керенский кокаинизируется, но на это не обращали внимания; важны были результаты, а не средства. Теперь принято яростно поносить Керенского, как будто бы это была действительно крупная сила, от которой зависел ход событий. Думаю, что этим оказывается излишне большая честь этому случайному «государственному» деятелю. Я совершенно не в состоянии подозревать его в желании причинить умышленный ущерб нашей родине или в преследовании каких-либо чисто личных целей, а просто считаю, что Керенский по своему небольшому уму и слабому политическому образованию был типичным представителем той части русской интеллигенции, которая вместо реальной работы проводила свою жизнь в социалистических мечтах. Керенский был полезен России только тем, что продемонстрировал своей личностью, какова та среда, которая выдвинула его в первые ряды. Он был, несомненно, нравственно опрятнее, честнее и даже деловитее, чем другие его товарищи, например, Чернов, — он, может быть, наилучший из его среды, и тем поучительнее это для тех, кто мог когда-либо верить, что она способна на какое-либо творчество.

Наши мимолетные после переворота успехи на Юго-Западном фронте^27 создали некоторый временный ореол вокруг имени «Главного уговаривателя» Керенского; ему устраивали овации, его портреты покупались и вешались на стенах квартир даже некоторых бывших «бюрократов», превратившихся внезапно с 1 марта 1917 года в социалистов. Я раздражался, когда добрейший и деликатнейший доктор А[ндрес] мягко выговаривал мне по поводу возобновившегося наступления нашего в Галиции: «Но сколько же погибло офицеров; не одни ли они, без солдат, ведут наступление?» Я злобно и грубо упрекал его в паникерстве, которое, действительно, может погубить дело войны. Он не спорил долго, только с кроткой добротой смотрел на меня и вздыхал, пуская на меня клубы табачного дыма; как бы угадывал то, что происходит в глубине моей души. Потом мне стыдно было вспомнить о моей грубости и печально-ласковых глазах А[ндреса] во время наших споров.

Злила меня тогда и та нервность, с которой относились некоторые мои товарищи по службе к распоряжению военных властей явиться на присягу новому правительству^28. К присяге нас приводили в Военном Николаевском Соборе^29, на Печерске^30. Священник почему-то опоздал; толпа наших служащих во главе со старшими членами, многочисленные санитары, шоферы и т. п. ходили по двору Собора; хотелось, чтобы скорее кончилась неприятная процедура, а священник все не шел, так что пришлось послать за ним. Я боялся, что мрачное выражение лиц некоторых моих сослуживцев может возбудить нежелательные толки среди низшего персонала, породить рознь, которая погубит дело. В церкви у некоторых из них во время присяги стояли на глазах слезы; об этом «низы» уже начали перешептываться. Вскоре я понял смысл этих слез и стыдился моего недовольства ими.

Вообще всякая громкая критика происходящего мне казалась вредной, губящей единение, необходимое, как я думал, для скорейшего введения государства в нормальное русло и для победы над врагом.

В целях этого единения я в первые же дни по возвращении моем из Петербурга созвал под своим председательством общее собрание всех подчиненных мне служащих. Тогда уже началась эпидемия различных собраний, митингов, съездов. Некоторые из членов нашей канцелярии говорили мне, что молодежь наша волнуется, желает собраться, чтобы обсудить текущие события и какие-то свои нужды, что особенно агитирует студент М., который с первого дня переворота украсил свою грудь громадным красным бантом, совершенно не пропорциональным его крайне маленькому росту. Кстати, о красных бантах, которыми так легко и быстро позорили себя многие военные — я говорю, конечно, не о тех, которые жертвовали своими убеждениями в целях поддержания порядка на фронте, а о тех, так сказать, «добровольцах», которые легко могли обойтись без этого признака, так называемых «мартовских социалистов». К счастью и гордости моего Управления, среди ответственных его чинов нашелся только один, который для чего-то, в день какой-то рабочей манифестации, фигурировал на улице с большим бантом красного цвета. Вероятно, ему самому впоследствии было странно вспоминать о своей выходке.

Чтобы предупредить нелегальные сборища наших служащих, не дать им вредной для дела возможности жить в стенах нашего учреждения какой-то особой, отдельной от старшего состава жизнью, я и решил по собственной инициативе созвать собрание. Выступать в непривычной роли митингового оратора было чрезвычайно неприятно; приходилось делать большое усилие над своей волей и нервами, но раскаиваться в этом мне не пришлось: наше Управление сохранило свою работоспособность и сплоченность до последней минуты, т[о] е[сть] до окончательного (вторичного) занятия Киева большевиками в 1919 году^31, проработав здесь, без перемен в его руководящем составе, на пользу больных и раненых русских людей два года после переворота^32, под игом временных правителей России, а затем петлюровцев и большевиков. Собрание я ознакомил с происшедшими в Петербурге событиями и призывал, в связи с предстоящими выборами в Учредительное собрание^33, подготовиться к ним, выбрав по возможности сознательно политическую программу той или иной партии. Я не хотел оказывать прямого давления на убеждения и совесть моих сослуживцев, находя, что в стенах Управления не место предвыборной агитации; я только отметил, что сам по своим взглядам примыкаю к программе Партии народной свободы (тогда еще эта партия не объявляла себя республиканской^34) и что самое главное ко времени Учредительного собрания — это разобраться в основном вопросе: за монархию или за республику, в зависимости от чего и строиться уже по программе той или иной партии. У меня было испрошено разрешение на вторичный созыв собрания всех служащих всего нашего Центрального управления (Иваницкий находился в Ставке Главнокомандующего и по телеграфу одобрил мои шаги) и устроены по моему адресу бурные овации, которые меня укрепили в надежде, что Красный Крест исполнит свой долг до конца. На втором собрании служащие решили собрать по подписке сумму денег для учреждения в Киевском университете субсидии в память происшедших событий. Это был единственный случай, когда в собрании выступил упоминавшийся мною ранее студент М.; в нем подозревали скрытого Робеспьера, и когда он просил слова, с волнением ожидали какого-нибудь крупного инцидента. М. не оправдал ожиданий: слегка конфузясь, он пробормотал, что желательно, жертвуя деньги, оговорить, чтобы представители студентов допускались при обсуждении вопроса о распределении стипендий. Больше ни на одном собрании этого «опасного» оратора никто не слышал; его громадный красный бант, очевидно, заставил многих переоценивать его революционную роль. Самое постыдное и обидное лично для меня воспоминание об этой стипендии заключается в том, что, когда поднялся спор о наименовании стипендии, я предложил такую редакцию: «От Красного Креста Юго-Западного фронта в память завоеванной в 1917 году свободы», которая редакция и была принята. В том же роде приветствовал я совместно с одним моим сослуживцем по дальневосточной работе наших местных соработников через хабаровскую газету «Приамурье»35. Несомненно, первые два или полтора месяца я ожидал от переворота благих последствий, как и вообще масса русской интеллигенции; за это заблуждение мы заплатили очень дорого, но справедливо: утратой близких людей и потерей родины.

И, может быть, хорошо, что кара постигла всех нас немедленно за совершением преступления, еще на земле. Искупительные жертвы могут вернуть, если не нам, то нашим детям, родину.

Петербургский «Совдеп» служил образцом организации или, вернее, дезорганизации власти и на местах в самых разнообразных учреждениях. Служащие всей их массой, включая самый низший персонал, избирали какие-то комитеты, которые наблюдали за работающими, управляющими учреждениями и критиковали без всякой ответственности их деятельность и подрывали их авторитет и всякую дисциплину. Эпоха Временного правительства ярче всего характеризуется громадным размножением подобных комитетов и создаваемым ими фактическим двоевластием.

Для меня было определенно ясно, что какой-то коллегиальный орган возникает в составе красно-крестного Управления; по духу времени это было неизбежно, как неизбежно распространение заразы во время эпидемии. Смотря на такой орган как на неизбежное по обстоятельствам времени зло, я находил, однако, что это зло может быть в итоге использовано в интересах нашего дела, если только избежать двоевластия. Поддержанный моим сослуживцем Р., я стал настаивать на нашем «конклаве» на желательности нам самим, по собственной инициативе преобразоваться в Комитет, в котором половина членов была бы прежняя, по назначению Главного управления, а половина, избранная самими служащими по группам их: от чиновников, сестер милосердия, санитаров, шоферов и рабочих. Некоторые из моих сослуживцев, отчасти и сам главноуполномоченный, относились скептически к моему предложению и, кажется, склонны были заподозревать меня в игре на популярность. Они видели в учреждении смешанного комитета какую-то нежелательную уступку беспокойному элементу служащих и вначале как будто бы склонялись к предпочтению дать событиям разыграться самим своим путем. Но после нескольких заседаний на квартире (в гостинице) у Иваницкого, последний понял положение вещей и всецело стал на мою точку зрения. Комитет был сформирован нами в виде временного, не выжидая созыва фронтового съезда и санкции Главного управления. На других фронтах постепенно возникали самостоятельные красно-крестные совдепы, ничего не делавшие, кроме резких выступлений против главноуполномоченных и чинов их управлений; последние дезорганизовались и ко времени развития большевизма были совершенно разрушены, с нашим же комитетом всем учреждениям, в том числе и фронтовому съезду, пришлось считаться, как с единой центральной красно-крестной властью на фронте. Съезду ничего не оставалось, как утвердить «положение о комитете», т[ак] к[ак] он уже включал в себя различных выборных лиц и проявил свою работоспособность.

Лица, вошедшие по выборам в состав коллегиального управляющего органа, не исключая представителей шоферов и рабочих, сразу же столкнулись не с легкой критической только болтовней и демагогией, а с повседневной текущей работой Красного Креста, за успех которой, как ее непосредственные участники, они несли равную с нами ответственность. Те акты, например, по отказу платить шоферам бешеные деньги и т. п., которые на других фронтах вызывали резкую демагогическую критику со стороны наблюдающих комитетов, у нас проходили сравнительно гладко, ибо, будучи в курсе общего положения дел Красного Креста и его финансов в частности, представители рабочих и шоферов вынуждены были сами своими подписями на журналах комитета санкционировать подобные акты. Но самое главное полезное значение комитета заключалось в том, что представители низших служащих и рабочих воочию убеждались в нелегкости руководящей работы, а также в опытности и честности старых руководителей ее. Они распространяли в массах сведения о наших служебных качествах, т[о] е[сть] укрепляли наше положение и влияние, в то время, когда толпа увлекалась именно переоценкой всяких ценностей.

С учреждением нашего комитета я больше всего опасался, как бы Иваницкий, по привычке его к самовластным распоряжениям в некоторых областях и к откровенной резкости в обращении с ближайшими его сотрудниками, не повредил спокойному течению дел в заседаниях комитета и не обострил отношений, что могло бы повлечь за собою образование другого наблюдающего учреждения, с выходом из нашего Комитета выборного элемента. В этом моем опасении, к счастью, я оказался совершенно не прав. Однако, когда Главное управление Красного Креста командировало к нам некого Ф[альборка], имевшего целью выступать на различных съездах красно-крестных работников для примирения «рабочих с буржуями или интеллигенцией», я на его вопрос о нашем главноуполномоченном с полной откровенностью, отметив все положительные качества Иваницкого, высказал указанное мое опасение. Ф[альборк], по-видимому, говорил об этом моем мнении в различных кругах моих сослуживцев, а может быть, и самому Иваницкому. Отсюда возникло предложение о моей враждебности к И[ваницкому], как к главе нашего Управления, и стремлении чуть ли не самому занять место главноуполномоченного. Все это было весьма далеко от моих истинных намерений, но в то гнусное время, которое тогда приходилось переживать, быстро падала нравственность и честность людей, развивались взаимные подозрения, а потому все казалось возможным. Я считал, конечно, ниже своего достоинства опровергать нелепые слухи; впрочем, непосредственно ко мне никто ни с какими вопросами по поводу этих слухов и не обращался; все ограничивалось какими-то неопределенными намеками, очень больно бившими по душе. Такие переживания старому режиму не были известны.

Личный состав Главного управления Российского общества Красного Креста, до пересмотра его Устава и производства новых выборов, был изменен Временным правительством в сторону усиления более левого элемента; председателем Главного управления был назначен, однако, министр старого режима граф П. Н. Игнатьев, пользовавшийся, впрочем, репутацией либерала^36. Его доброе отношение ко мне началось еще в бытность его товарищем главноуправляющего землеустройством^37. С Иваницким он, как и некоторые члены Думы, вновь вошедшие в состав Главного управления, был также связан ранее возникшими служебными отношениями. При таких условиях состав высших должностных лиц нашего фронтового Управления, как и следовало ожидать, был переизбран нашим новым центральным органом.

Иваницкий в связи с создавшимся новым положением взял себя в руки, и наши домашние, так сказать, столкновения, которые теперь уже имели бы посторонних свидетелей, прекратились. Отношение же его к низшему персоналу оставалось прежнее, так как в сущности изменять его и не приходилось; даже приказ, воспрещавший говорить солдатам «ты», не коснулся Иваницкого, так как он всегда ко всем, не исключая и вестового, обращался на «вы». Старший состав медицинской части и управляющий складами Евреинов ни в малейшей мелочи своего служебного поведения не подчеркивали какой-либо разницы в их «революционном» отношении к подчиненным по сравнению с прежним «старорежимным». Представитель Государственного контроля Д[евиен] скоро оставил службу на фронте, но ни разу ни в чем за время его нахождения здесь не изменил своим привычкам и манере держать себя, весьма далекой от какого бы то ни было демагогизма; получив приказ о замене «ты» обращением на «вы», он позвал к себе горячо любимого вестового-санитара и нервным раздраженным дрожащим голосом, держа в руке печатный листик приказа, объявил солдату, что вот, мол, начальство требует, чтобы «я тебя называл „вы“. Понял? Я не имею права говорить тебе „ты“, так ты уж на меня за это не обижайся». Солдат, искренно привязанный к Д[евиену], прослезился.

В заседаниях комитета все старались вести дело так, чтобы не давать повода «выборным товарищам» пойти по пути разрушения красно-крестного дела на фронте; на мелочи, чрезвычайно иногда противные, закрывали глаза, жертвуя ими главным задачам нашим и целям — сохранить запас и работоспособность учреждений. Вопреки моим опасениям, именно Иваницкий умел как-то искусно обходить подводные камни, и именно я, опасавшийся с его стороны отсутствия для этого выдержки, постепенно становился раздражающим выборных представителей элементом. С ними, действительно, требовалось иметь в запасе много хладнокровия и самообладания. Происходившие на фронте события, наглядно уже подтверждавшие его постепенное разрушение, нелепые требования об увеличении окладов, особенно со стороны таких циников революции, как шоферы, об оплате расходов по различным «товарищеским» командировкам и сборищам и т. д., и т. д. — все это не могло не действовать на нервы.

Первое мое столкновение в комитете произошло на почве моего пожелания, в связи с недостатком средств, сокращать лазареты для солдат и усиливать специально офицерские госпиталя; пожелание свое я высказал с демонстративными целями, так как накануне было получено донесение о гибели и ранении массы офицеров на Галицийском фронте, при позорном бегстве солдат^38. Член комитета от шоферов Исаев совершенно изменился в лице, побледнел и, злобно смотря на меня, заявил: «Требую, чтобы слова г. Романова, как оскорбляющие русский народ, были занесены в протокол полностью со включением настоящего моего заявления». Необыкновенно характерен этот эпизод для нашей бывшей подпольной революционной среды в связи с последовавшими событиями в жизни названного мною защитника народной чести. Исаев, занимая у нас должность шофера, обнаруживал в комитете сравнительно порядочные деловые знания и некоторое образование. В общем, он держал себя тактично, не потакал разнузданным требованиям его товарищей по шоферской работе, всегда поддерживал меры, направленные к разумному расходованию и накоплению денежных и материальных средств Красного Креста; говорил обычно спокойно, вежливо, с акцентом семинариста на «о» и выступал с горячими заявлениями только тогда, когда, по его мнению, что-либо с нашей стороны угрожало «великим завоеваниям революции». Для дела он был полезен, так как пользовался авторитетом в среде своих избирателей. Когда начались признаки усиления на фронте большевизма, он очень скорбел по поводу поругания «чистых идеалов социализма». Однажды, накануне заседания комитета он, беседуя с доктором Чириковым об усилившемся дезертирстве солдат, сказал в раздумье: «Чувствую, что и мне пора дезертировать». На вопросы почему, куда — отвечал: «О, совсем далеко!» На другой день, когда мы собрались в кабинете Иваницкого, вбежал в комнату вестовой и что-то испуганно прошептал на ухо одному из наших докторов; последний быстро вышел из комнаты. Я расслышал только слова: «Выстрелил в рот». Исаев «дезертировал» — застрелился в нашем Управлении. Его торжественно хоронили; считалось, что он погиб как убежденный социал-демократ меньшевик, видя приближение победы большевиков. Всякий идейно жертвующий своей жизнью человек возбуждает сочувствие, если даже не разделяешь его взглядов. Поэтому все мы были на его отпевании; на гроб его был положен венок от нашего Управления. Не пришли на его похороны только рабочие, впавшие уже в большевизм. Прошло несколько недель; Б. Е. Иваницкий попросил меня как-то к себе, протянул книжку Бурцевского журнала «Былое»39, показал на портрет, под которым стояла надпись, кажется, «Бурдзинский» и спросил: «Узнаете?» Это был наш Исаев — один из главных провокаторов, как гласила дальше надпись под портретом, работавший под фамилией «Исаев», сын священника, десятки лиц своей работой отправивший на каторжные работы^40.

Нам, чиновникам «старого режима», впервые приходилось сталкиваться, совместно работать с этой грязной средой революционного подполья, где никто никому не мог верить, где какая-то «Шерлок-Холмсиада» считалась идеалом человеческих интересов. Я до сих пор не могу понять, каким искусством и напряжением воли достигал этот бывший революционер, а потом провокатор умения вовремя побледнеть, как в том случае, когда он меня обвинял в оскорблении народа.

В Комитете нашем особенно тяжелы были дни Корниловского выступления^41. Не верилось в продуманность плана Корнилова, а вместе с тем сознавалось, что это, несомненно, последняя попытка дать нам победу над внешним врагом. Глубокий патриот Корнилов тогда был единственной надеждой всех тех, кто думал о родине, а не о своих мелких классовых интересах и животных потребностях данного дня. Выборные потребовали в Комитете, чтобы нами был опубликован по всем нашим учреждениям какой-то протест по поводу контрреволюционной «авантюры». Удалось, в конце концов, добиться компромисса рассылкой довольно бледного циркуляра по нашим учреждениям в том смысле, что мы не сомневаемся в верности всего нашего состава в переживаемое нами смутное время Временному правительству. Редакцию циркуляра по поручению Комитета вырабатывал я с Исаевым, который не в общем заседании, а наедине со мною был очень податлив.

Избрание в Петербурге «бабушки русской революции» Брешко-Брешковской попечительницей Общества Красного Креста тоже могло послужить поводом для разрыва отношений в нашем комитете. Мы неизменно старались внушать выборному составу аполитичные человеколюбивые начала Женевской конвенции^42; с точки зрения этих начал «товарищи» не могли протестовать против назначения, например, б[ывшего] киевского губернатора гр[афа] А. Н. Игнатьева представителем Красного Креста при Особой армии^43. Мы отстаивали ту точку зрения, что о революционности или контрреволюционности в Красном Кресте не может быть речи, поскольку каждый данный деятель осуществляет только то, что предуказано Уставом Общества, построенным на началах Женевской конвенции. С этой точки зрения мы лишены были права отклонить предложение наших выборных приветствовать Брешковскую по поводу ее избрания; это было бы равносильно подрубанию корней у того дерева, которое мы так бережно поддерживали. Однако сознание, что эта старуха фактически никакой пользы делу Красного Креста, как и вообще никакому делу, которое требует не слов, а работы, принести не может, что ее избрание является только данью демагогизму переживаемого времени, не могло не угнетать нас. Пришлось опять-таки идти на компромисс и стараться получить возможно более сухой текст приветствия, чего и удалось добиться.

У меня лично наиболее острые отношения возникли с шоферами. Большинство их и в мирное время представляет из себя типичных хулиганов. Пройдя автомобильные курсы, эти полуграмотные люди начинают считать себя интеллигентами. Отсюда обычная их резкость и грубость, а часто и просто хулиганизм. Во время революции хулиганство шоферов, прикрываясь громкими фразами о равенстве, братстве и свободе, немедленно распустилось махровым цветком. Все «революционные завоевания», как, впрочем, впоследствии и в других народных массах, развращенных лозунгами большевизма, в представлении шоферов претворялись в право получать возможно больше денег и возможно меньше работать. Не говоря уже о тех, которые попадали по выборам в совдепы, и остальные при первой возможности уклонялись от работы, иногда даже по весьма находчивым, но в той же мере и циничным основаниям. Например, когда Киев обстреливался большевиками^44, шоферы отказывались выезжать за ранеными, ссылаясь, что Красный Крест аполитичен и не может принимать участия в гражданской войне; это не мешало тем же шоферам удирать от большевиков, дабы они не заставили их работать. Содержание шоферов всегда было относительно высоко, особенно если принять во внимание, что, отбывая воинскую повинность, они, в сущности, могли бы довольствоваться обычным солдатским жалованьем. Работы у них всегда относительно было мало, так как продолжительные поездки по фронту не были часты, городская же езда не была утомительна, давала достаточно времени для отдыха и даже развлечений. Тем не менее шоферы первые потребовали реализации революции — прибавки им жалованья и установления каких-то особых льготных расписаний их выездов. К сожалению, лицо, стоявшее во главе дела, не имело мужества бороться с требовательностью шоферов; наоборот, поощряло их хулиганствующее «самоуправление». Это была одна из прекраснейших подробностей в работе нашего Управления в смутное время. Я систематически возражал в комитете при всяком испрошении прибавок к жалованью шоферов; они знали об этом и не любили меня. Во время начавшегося развала ко мне даже раз ворвалась в кабинет группа шоферов, предводимая их представителем Соловьевым, с револьвером в руках; я накричал на них и прогнал, и они, как все только внешне храбрые люди, быстро исчезли. Соловьев до войны был шофером у великого князя Кирилла Владимировича и военного министра Сухомлинова; при наших поездках он любил вкрадчивым, противно подобострастным голосом рассказывать различные подробности о поездках с этими высокими особами. Иногда, встречая на улице мою жену, он подкатывал к панели и льстивым голосом спрашивал: «Не подвезти ли вас? Я сейчас свободен». Вероятно, удивлялся систематическим ее отказам, так как мы смотрели на казенные автомобили не так, как «земгусары», деятели революции и т. п., и не обращали их на личные надобности, за что в армиях автомобиль получил меткое название «сестрокат». Этот лакей Соловьев, как и многие другие ему подобные товарищи, восприял одним из первых большевизм как способ личного обогащения. Кончил он тем, что был, конечно, каким-то комиссаром, пока не растерзала его на куски толпа крестьян, кажется, в Василькове.

С одним из шоферов — Стенчиковым, который обслуживал мой личный служебный автомобиль, у меня вышло столкновение такого рода. Я по личному делу должен был побывать у одного сослуживца на даче в Святошине, верстах в десяти от Киева; провел я у него часа два и когда выходил уже из усадьбы, ко мне подошла горничная и сказала, что шофер мой, ожидавший меня на шоссе, предупреждает меня, чтобы я был на месте не позже, как через десять минут, иначе он уезжает в Киев. На обратном пути я спросил Стенчикова, говорил ли он действительно то, что передала мне горничная. Он отвечал утвердительно, на что я ему, объяснив, что он военнообязанный и должен соблюдать дисциплину, в конце концов заявил: «Неужели вы не понимаете, что сделанное вами — признак хамства?» Надо сказать, что я пользовался автомобилем в исключительных случаях, стремясь всемерно беречь бензин, тогда уже довольно дорогой. Когда никуда не надо было спешить — ходил пешком. Это было известно Стенчикову, и тем, конечно, несправедливее и наглее был его поступок. Вместо того, чтобы подвергнуть его какому-либо дисциплинарному взысканию, шоферское начальство из-за стремления к популярности ничего не нашло лучше, как передать дело «товарищескому» суду шоферов, так как в деле усматривали «обоюдные обиды» — нарушение Стенчиковым уважения к старшему по службе и оскорбление его мною словом «хамство». Суд шоферов над помощником главноуполномоченного — это было, конечно, нечто новое, порожденное смутой. Так как даже в хулиганской среде было несколько почтенных людей, которые настояли прежде всего на том, чтобы ознакомиться по маршрутным дневникам автомобилей, сколько, куда и когда я сделал поездок, и так как полученные данные весьма сконфузили моих судей, то им пришлось признать, что Стенчиков не имел оснований заявлять недовольство по поводу задержки мною автомобиля, а я не имел все-таки права называть его хамом. В конце концов С[тенчиков] был смещен с пассажирского автомобиля на грузовик, чтобы не подвергать его риску встречи со мною, я же фактически автомобилем больше не пользовался, чтобы не портить себе зря нервов.

По стопам шоферов пошли и многие сестры милосердия; солдаты-санитары вели себя гораздо честнее их во время развала фронта. С каждым годом войны состав сестер ухудшался; на фронте появились полуинтеллигентные, но с самомнением особы, под стать шоферам, прослушавшие сокращенные курсы при Общине^45; они мало походили на основных кадровых общинных сестер военного времени первых выпусков. Этот элемент по натуре своей был весьма пригодным материалом для стяжательных, эгоистических лозунгов революции; их занимала уже не мысль о милосердном служении ближнему, а о личных впечатлениях и жизненных удобствах. Эта часть сестер деморализующе действовала и на некоторых менее устойчивых представительниц прежнего режима. По мере развала фронта и свертывания лечебных учреждений, свободные от службы сестры сосредотачивались в резервах, главным образом в Киеве. Здесь они в ожидании упорядочения железнодорожного движения и полного удовлетворения их заштатным содержанием, которое за неимением кредитов задерживалось, проживали по шесть и более месяцев в полном бездействии, пользуясь бесплатными, за счет Красного Креста, квартирами, столом и стиркой белья. Их занятие состояло исключительно в протестах на ухудшение условий содержания, хотя они помещались в хороших зданиях и получали вполне удовлетворительное довольствие. Наш комитет выбивался из сил, чтобы изыскивать средства на содержание многочисленных еще, переполненных ранеными и заразными больными лазаретов, осторожно с этой целью ликвидировал различные, не имевшие уже значения для лечебного дела запасы, например, остатки санитарных обозов, железный лом и т. п., оставляя в неприкосновенности все ценное для обеспечения, в случае надобности, каковая и наступила во время гражданской войны, продолжения красно-крестной помощи, а резервные сестры, подобно шоферам, считая себя «завоевательницами революции», помышляли только о том, чтобы от разоряемого Государства или из красно-крестных средств вырвать лишний кусок исключительно для себя. Они бессознательно стояли на платформе узкой классовой борьбы: «Плевать на общее благо, лишь бы нам было хорошо». И такая «платформа» исповедовалась без стыда, с сознанием исполняемого «гражданского долга», и не только полуобразованными сестрами, но и так называемыми «интеллигентными». Я не могу забыть выражения лица, жестов и патетических слов одной казанской курсистки — резервной сестры милосердия, которая от имени «угнетенных сестер милосердия» держала речь в нашем комитете, требуя «каких-то материальных улучшений» от имени своих товарищей. Это была одни из пошлейших сцен в первый год нашей смуты. Высокая, с неглупым лицом девушка, от которой хотелось бы слышать горячие речи на тему о самопожертвовании, о долге, о работе для смягчения тяжелых условий жизни, наступающих для русского народа, говорила с пафосом о мелких, ничтожных нуждах тех, кто абсолютно ничего полезного обществу не делал, и требовала усиленного вознаграждения за прошлую работу во время войны, забыв, как еще год тому назад ее «товарищи» домогались звания сестры, лишь бы попасть на войну и помочь «идейно» страждущему русскому[78] воину.

Когда в Петербурге стал побеждать большевизм^46, к нашим сестрам прибыла оттуда некая княгиня Оболенская, дочь известной в Киеве директрисы гимназии Жекулиной^47, и принялась усиленно смущать наши резервы рассказами о столичных окладах и о необходимости бороться за улучшение своего материального положения.

Для нашего мужика, рабочего, шофера ввиду их безграмотности простительно было думать, что при минимальной работе и максимальном заработке удастся долго благоденствовать, но интеллигентная курсистка и ей подобные не могли же не понимать того, что ожидает страну, в которой труд отсутствует, а плата за бездействие растет. Провидение быстро покарало за такое безумие русских людей, переживших теперь небывалые ужасы голода и даже людоедства, при полном отсутствии той свободы, именем которой покрывались чисто животные эгоистические требования^48. Но тогда, в начале смуты мы не знали размеров ожидающей их кары, не могли жалеть безумцев, и они возбуждали только чувство злобы и по поводу их тупого эгоизма, и по поводу нашего бессилия направить их на путь истины. В заседаниях комитета при разговорах с различными «представителями» и «представительницами» у меня делалось такое злое выражение лица, что иногда Иваницкий подталкивал меня в бок, и, в конце концов, я предпочел замолчать, чтобы не дезорганизовать дело, которое все-таки было важно как для помощи долечивающимся массам офицеров и солдат, так и для будущего времени, когда каждая медико-санитарная крупица оказалась драгоценной, ибо наступавшие события на внутреннем фронте отличались небывалой кровожадностью людей и беспощадным развитием эпидемий.

Удержав в своих руках руководство делом, мы достигли того, что почти невозможным оказалось на других фронтах, — сохранили наши богатые запасы-склады; разграблено было только, как и следовало ожидать, автомобильное имущество, за исключением сравнительно незначительной части машин, да часть провинциальных складов, например, в Кременчуге и Лубнах.

Но я забежал несколько вперед; возвращаюсь ко времени учреждения нашего Комитета.

В период его формирования и в первые месяцы его работы, до того, как был созван в Киеве фронтовой съезд представителей всех подведомственных нам учреждений, начались митинги красно-крестных работников Киева, где помимо нашего Центрального управления находилась масса различных общественных и частных лазаретов. На митинги собирались врачи, сестры и шоферы и главным образом многочисленные солдаты-санитары. Первое такое митинговое «общее собрание» красно-крестных работников Киева состоялось в помещении кинематографа на Крещатике^49, а затем несколько собраний было в одной из больших аудиторий университета. Я понимал, что, в случае отсутствия в таком собрании высших руководителей — «начальства», там начнется зародыш двоевластия: будет безответственная критика без объяснений и ответов с нашей стороны, и в результате образуется какой-либо наблюдательный комитет, который, в конце концов, съест наше Управление. Так вскоре и произошло, например, на Западном фронте, где в роли главноуполномоченного вместо А. В. Кривошеина^50 появилась женщина-врач, отправленная нашей медицинской частью в Минск еще до государственного переворота для лечения в качестве душевнобольной. Я объявил Иваницкому, что буду посещать с указанной целью все митинги, и он одобрил это мое намерение, давшее нашему делу, несомненно, полезные результаты.

На первом собрании президиум избирался, так сказать, по куриям: от чиновников, врачей, санитаров и т. д. От первых в президиум был избран я. Теперь все пережитое на наших митингах кажется чем-то более смешным, чем грустным, но когда ясно восстанавливаешь в своей памяти все подробности, то сознаешь, сколько было затрачено на это нервной энергии. Мне, привыкшему главным образом к кабинетной работе, к сотрудничеству с людьми, которых я мог уважать, уже самое пребывание мое на каком-то возвышении у экрана кинематографа в пальто, зимней шапке, среди кричащей внизу толпы не могло не быть тягостно во всех отношениях.

Среди «революционных» ораторов сразу же выделилось два: упоминавшийся мною ранее проф[ессор] Березниговский и какой-то санитар нерусского типа, со странным южным выговором, по-видимому, кавказским. Профессор свою роль понял просто: как недавно еще милости зависели от Августейшей Покровительницы нашего Общества^51, а следовательно — надо было настойчиво добиваться посещения госпиталя Государыней, так теперь успех службы зависел, в представлении этого лакея течений, от толпы: надо было угодить ей. Поэтому, зная инстинкты толпы, любящей все красочное и громкое, Б[ерезниговский], забыв о недавнем прошлом, с первого же своего выступления начал не говорить, а кричать, каждую точку в конце фразы отмечая неистовым ударом кулака по скамье или столу — признак, по многим моим наблюдениям, ораторов скверного тона, но искренних демагогов или глупых. Сущность разнообразных заявлений Б[ерезниговского] сводилась к одному излюбленному им припеву: «Тиран Николай II кровавыми руками цеплялся за свой трон; однако он уже лишился трона, но этого мало — надо во всех учреждениях убрать представителей старого строя, не желающих добровольно отдать свою власть; надо проделать это и в Красном Кресте и заменить старых руководителей новыми». Что касается «кавказца»-санитара, то смысл его речи при всем желании понять было невозможно, настолько она была бессвязна. Я уловил только одну фразу с подлежащим и сказуемым о том, что прежде при встречах с генералами на улицах надо было как-то обходить их и что теперь этого не должно быть, ибо все равны.

И профессор, и санитар говорили так громко, с таким внешним волнением, что речи их толпа «товарищей» покрывала криками «правильно» и аплодисментами.

После такой подготовки[79] собрания началось обсуждение вопроса, которого я и ожидал, а именно, не следует ли просить, прежде всего, о замене Иваницкого другим лицом на должности главноуполномоченного. Выступал большей частью ряд неизвестных мне лиц, которые были посвящены в тайны нашего «конклава», т[о] е[сть] в ту сторону наших заседаний с Иваницким, когда внешние наши раздоры вследствие повышенного тона наших споров становились достоянием низших служащих. Один из ораторов прямо заявил, под неодобрительные по адресу Иваницкого возгласы, что ему известно, как доктора А[ндреса] после собеседований с И[ваницким] отливают водой и отпаивают «валерьянкой».

Доктор А[ндрес], бывший на митинге, немедленно парировал этот удар, направленный против нашего начальника, заявив авторитетным тоном, что подобного случая с ним никогда не было.

Я понял, что настал момент, когда надо спасать положение, и испросил слова. Речь ближайшего помощника Иваницкого не могла не интересовать собрания, и меня всегда слушали в полной тишине: враги — в надежде моего провала, друзья — из желания мне успеха, а потому при всем моем личном отвращении к красноречию мне было говорить если и мало приятно, то легко.

Прежде всего, справедливо догадываясь, что свежеперекрасившиеся участники митинга, так называемые «мартовские социалисты», должны именно являться наиболее крайними в своих выступлениях, хотя бы для того, чтобы «реабилитировать» себя в глазах толпы, не говоря уже вообще о черном качестве их душ, я предложил собранию, во избежание проникновения в нашу среду людей, желающих только ловить для себя рыбу в мутной воде, опрашивать выступающих ораторов о прошлой дореволюционной их деятельности. С этим согласились криками «правильно» — тогда все громко и авторитетно сказанное было «правильно» — и первым заставили ответить меня, кто, мол, я такой. Я сказал: «Старый переселенческий чиновник»; заявление это было встречено молчанием — ни одобрения, ни негодования, что уже было козырем в моих руках. Кавказец-санитар оказался бывшим околоточным надзирателем; это смутило его недавних поощрителей. Чтобы исправить положение, внушить к себе доверие, как к стороннику революции, он патетически добавил: «Да, но имейте в виду, товарищи, что за гуманное отношение к евреям я имею награду от самого его Пр… т[о] е[сть] губернатора»[80], — закончил он как-то скомкано. Сильный смех всего зала вывел этого красного оратора навсегда из строя митинговых деятелей.

Когда Березниговский с достоинством ответил на предложенный ему вопрос о его дореволюционных занятиях: «Профессор медицины Томского университета^52», один видный киевский коммерсант-еврей, с которым мы заранее условились об этом, очень почтительным тоном спросил: «Можем ли мы полюбопытствовать, вы профессор по назначению или по выборам факультета?» Б[ерезниговский] обиженно заявил, что его политическая физиономия достаточно определилась в собрании, почему всякие дополнительные вопросы он считает излишними и отвечать на них не будет. Протяжное, разочарованное «У-у» встретило это заявление профессора. Он выступал еще на некоторых наших собраниях, но при выборах на фронтовой съезд был забаллотирован.

Укрепив, таким образом, наши позиции, я поставил вопрос о том, что именно побуждает собрание стремиться к замене главноуполномоченного. Все выступления против Иваницкого сводились к порицанию его характера. Я подтвердил перед собранием, как ближайший сотрудник И[ваницкого], что характер его действительно весьма тяжел, но при этом выразил изумление, какое дело ораторам, выступавшим против И[ваницкого], до его характера, когда они с ним никаких непосредственных отношений не имеют, мы же, ближайшие его сотрудники, никакого недовольства нашим положением не заявляем и не заявляли. Затем, указав на значение опыта для успеха каждой работы, я высказался в том смысле, что менять руководителей делом можно только при наличности серьезных к тому оснований, бездеятельности или нечестности. На определенно поставленные мною вопросы, может ли кто-либо из присутствующих заявить, что Иваницкий в течение всей войны занимался чем-либо иным, кроме дел Красного Креста, не находился целый день на службе, не разъезжал постоянно по фронту, не берег красно-крестного добра, не вел дела с безупречной честностью, — ответом было гробовое молчание. Наш начальник был навсегда освобожден от выпадов по его адресу со стороны митинговых собраний; его служебное положение, а следовательно, и порученное ему дело были укреплены на все время разрушения фронта; в общем хаосе Красный Крест на Юго-Западном фронте оставался каким-то оазисом работоспособности и порядка.

Созванный нашим Комитетом фронтовой съезд подвел под наше дело еще более прочный фундамент, так как все руководители делом принимали в нем ближайшее участие, а главное — сами были инициаторами его созыва. Комитеты Земского и Городского союзов предоставили митинги и съезды их сотрудников своему течению, дали им возможность выбить инициативу из своих рук и получили в результате почти полный распад руководящих органов и дезорганизацию дела^53.

Первый день нашего съезда был очень тяжел; физиономия его участников, в преобладающем большинстве солдат-санитаров, была неясна. Иваницкий приветствовал съезд кратким пожеланием успеха работ и, по моему совету, ушел после этого из заседания во избежание обвинения, что он оказывает давление своим присутствием на свободу суждений съезда о высшей администрации Красного Креста. Затем произошел, умышленный или без умысла со стороны его виновника, инцидент, поставивший в очень неприятное положение меня. Я и чиновник Г. были избраны на съезд представителями Канцелярии Управления главноуполномоченного. Программу, которую мы должны были отстаивать на съезде на основании пожеланий наших выборщиков, облек в письменную, подробно мотивированную форму я; в ней было две части: одна, подлежавшая оглашению на съезде, касалась существа различных организационных мер управления красно-крестными учреждениями, начиная от высшего их органа на фронте — Комитета под председательством главноуполномоченного, другая — вроде наказа нам о том, как себя держать, если бы съезд пошел по пути других фронтовых съездов-митингов и остановился на обсуждении вопроса о доверии или недоверии главноуполномоченному; так как большинство съездов объявляло главноуполномоченных просто не заслуживающими доверия без мотивировки своего постановления, чем, в конце концов, огульно подрывался авторитет почтенных деятелей старого режима, про которых можно было на основании глухой формулы о недоверии распространять какие угодно гнусные слухи, порочившие их доброе служебное[81] имя, я придавал особое значение тому, чтобы наш съезд, в случае, если бы он оказался враждебен Иваницкому, определенно мотивировал свое недоверие желанием иметь во главе дела лицо не из прежней бюрократии, а с каким-либо подходящим общественным стажем; такой мотивировкой не задевалась бы служебная честь Иваницкого, не подрывался бы авторитет крупных деятелей времен Империи. Это — единственное, что нам, чиновникам «старого» режима, оставалось тогда в области личного душевного удовлетворения. В соответствии с поставленной задачей я в программной нашей записке дал очерк служебных заслуг Иваницкого на разнообразных поприщах его работы как материал для защиты нашей позиции о недопустимости голого, необоснованного недоверия нашему начальнику. Совершенно ясно было, что вторая часть записки со слов: «Если бы съезд начал обсуждать вопрос о доверии главноуполномоченному…» не должна была докладываться съезду вообще полностью, но должна была только служить нам, выборным канцелярии, руководством на случай перехода съезда на почву личного вопроса о главноуполномоченном.

Наш доклад, т[о] е[сть] первую его часть, должен был огласить чиновник Г., так как мне, занимавшему высокое место в Управлении, не советовали выступать перед сборищем неопределенно настроенных солдат и рабочих. Я отметил на моем докладе место, где Г. должен остановиться, и раза три-четыре перед его выступлением напоминал ему о том, чтобы он хорошенько заметил это место и остановился вовремя. Тем не менее Г. не выполнил этого и громко, с выкриками начал читать описание заслуг И[ваницкого] «на случай, если бы съезд возбудил вопрос о доверии»; получилось впечатление провокации съезда на обсуждение вопроса о главноуполномоченном. Было известно, что автор записки я, и некоторые, потерявшие веру в людей, видели в происшедшем злой умысел и с моей стороны по мотивам чисто личного свойства. Было очень тяжело и обидно.

К счастью, съезд оказался в весьма деловом настроении и криками протеста заглушил первые же фразы нашего доклада. Г. уверял меня, что это с его стороны была рассеянность. Я должен был поверить и извинить, в душе не имея веры.

Я так обозлился на самую возможность подозрений, что, когда представитель Главного управления Ф[альборк] спросил меня по поводу происшедшего: «Скажите откровенно, вы провоцировали съезд?», я ответил «Да», чтобы только прекратить несносный разговор.

Избранный съездом председатель, доктор П., оказался совершенно неопытным в руководстве большим, разношерстным собранием; поэтому первый день съезда прошел крайне сумбурно, но сразу, однако, судя по отношению к персональному вопросу о главноуполномоченном, определилось его чисто деловое настроение. Представитель Главного управления Ф[альборк], о котором я упоминал выше, говорил на злободневную тему о том, что русская интеллигенция и буржуазия — не одно и то же, что нельзя убивать людей только за то, что они в крахмальном белье с галстуком, что так пришлось бы убить и декабристов, которые принадлежали к дворянскому сословию и т. п. Ф[альборк] имел невероятной звучности голос, говорил необыкновенно быстро, причем, когда у него не хватало каких-либо слов или темы, его гортань продолжала издавать какие-то звуки чисто механически, так что издали казалось, что заминки нет. Поэтому, несмотря на чрезвычайную сумбурность его речей, частое повторение в начале каждой отдельной фразы совершенно бессмысленных слов «о том» и т. п., он имел большой успех у солдат-санитаров и, сходя с кафедры, попадал в объятия их представителей, с которыми троекратно взасос лобзался. Все это было, в общем, чрезвычайно глупо, но из двух зол глупость была все-таки лучше разрушения. После говорили прибывшие из Петербурга какие-то «товарищи» Главного управления. Они, несмотря на демагогизм их обращений к съезду, не могли сбить съезд с делового пути. Неудачный председатель был заменен чрезвычайно энергичным, находчивым и объективным, впоследствии расстрелянным большевиками доктором Шевандиным — начальником большого хирургического госпиталя, и под его руководительством был обсужден и принят ряд полезных для дела решений, совершенно аполитичных, преимущественно определявших подробности заведования красно-крестным делом на фронте и в армиях в связи с изменившимся политическим и стратегическим положением. Против Иваницкого и ближайших его сотрудников не было сказано ни одного резкого слова. Толпа, каковой, в сущности, являлся спешно выбранный в армиях и в тылу красно-крестный съезд, состоявшая в массе ее из солдат и рабочих, впитавших в себя уже широко идеи народовластия или, вернее, совдепов, комитетов, митингов и т. п., не могла ни в чем упрекнуть нас — чиновников «старого режима» во главе с заслуженным членом Государственного совета и сенатором Империи, который благодаря своим постоянным разъездам по армейским районам был широко известен массе красно-крестных служащих, в том числе и солдатам-санитарам^54. Нам в деловом отношении доверяли «не постольку-поскольку», а вообще, но какая-то болезненная мания, овладевшая населением под влиянием преступно-демагогической агитации Центрального Совета солдатских и рабочих депутатов, существовавшего попустительством и бездарностью Временного правительства, побудила и наш съезд при выработке политической резолюции принять большинством голосов трафаретную формулу о доверии этому несчастному правительству, на верность которому все на днях еще присягали, «поскольку деятельность его согласуется с пожеланиями Всероссийского Совдепа». За эту формулу голосовали не только санитары, шоферы и т. п., но и значительная часть врачей, чиновников, настоящих сестер милосердия, того самого элемента, который сознательно ненавидел большевизм и должен был бы понимать, что последний представляет из себя ничто иное, как логическое развитие идеологии тогдашнего Центрального Совдепа. Я случайно не был в заседании съезда при голосовании политической резолюции; когда я вошел в зал, я был окружен толпой взволнованных кадровых сестер милосердия, просивших меня открыть сбор подписей под протестом против резолюции съезда; они указывали, что для многих голосовавших за нее вопрос был неясен. Наш протест был, кажется, приложен к журналам съезда, но точно судьбы его я сейчас не помню. Мне приходилось по этому поводу беседовать также с санитарами нашего Управления, и они утверждали, что дали свои голоса за общую резолюцию только потому, что так уж все теперь на различных съездах и собраниях поступают.

Эти самые санитары сохраняли в нашем Управлении полную дисциплинированность и добрые отношения с нами до конца совместной службы, даже после большевистского переворота^55. Помню, какое впечатление на генерала Маврина, уже уволенного в отставку^56, произвел мой бравый вестовой Закота; заслуженный генерал ожидал, очевидно, в нашем Управлении увидеть картину обычного для того времени развала; когда Закота доложил мне, что меня желает видеть Маврин, я быстро сказал: «Просите», и пошел навстречу ему к дверям кабинета; я услышал в коридоре громкий голос Закоты: «Пожалуйте, Ваше Высокопревосходительство»; затем дверь моего кабинета широко распахнулась, Закота вытянулся во весь свой большой рост, пропуская генерала, нашего еще недавнего высшего начальника; последний, уже слегка забитый, преследуемый, как и большинство честных исполнителей своего военного долга, был, видимо, сильно взволнован неожиданным зрелищем прежнего порядка. Закота был свободолюбивый хохол, любил на свободе сильно выпить, на службе никогда не заискивал, а дело свое делал просто из чувства долга; он много помогал всем моим сослуживцам при посадке их вагоны, когда поезда находились уже под постоянным анархическим натиском «товарищей». Фигурой и авторитетным тоном он им сильно импонировал. Никаких замечаний не по службе, в особенности от равных себе, он органически не выносил. Как-то при большевиках уже он переносил под вечер тюк с каким-то имуществом Красного Креста; на улице он был остановлен строгим окриком какой-то власти: «Товарищ, что несешь?» Закота обозлился и крикнул, продолжая свой путь: «Тебе какое дело? Вкрал и несу, вкради ты и ты понесешь». Власть растерялась и даже не пыталась остановить столь независимого «вора», а впрочем, может быть, тогда еще кража признавалась большевиками доказательством политической благонадежности. Прочие наши санитары, подобно Закоте, при всех переживаниях нашего Управления, бросавших его после временных правителей то под власть большевиков, то украинских банд, всегда были на стороне наших интересов.

Если в жизни нашего учреждения отражалась частица общих российских событий и явлений, то нельзя лишний раз не убедиться, как неумело вело себя наше Временное правительство, свободно допуская разложение крестьянской среды грабительскими лозунгами и опираясь в своей деятельности не на эту среду, а на разные городские уголовно-хулиганские отбросы, преимущественно нерусские; не то же ли самое в миниатюре произошло бы и в Красном Кресте Юго-Западного фронта, если бы мы шли по пятам различных шоферов и рабочих?

В средине лета 1917 года я совершил свою вторичную и последнюю поездку в Петербург; по странной случайности судьбы, как и при первом моем посещении столицы за время войны, я и на этот раз был свидетелем уличных беспорядков со стрельбой — это были дни первого вооруженного выступления большевиков^57. Вся полнота власти принадлежала Керенскому: он был и председателем Правительства, и Верховным главнокомандующим^58; поэтому нельзя было удивляться, что большевики чувствовали себя уже почти господами положения. 3 июля я был в помещении Главного управления Красного Креста на Инженерной улице, когда меня позвали к окну показать большевиков: непрерывными рядами шли вооруженные матросы, прибывшие из Кронштадта. Это были уже не те рабочие, которые манифестировали в первые дни после переворота; этим людям уже было внушено чувство злобы; по искаженным, обезображенным одним этим чувством лицам видно было, что они принадлежали людям, от которых ушло все божеское: на долгие годы они делались способными только убивать ближних своих и самим умирать за это право убийства. Через час-полтора после мирного шествия «красы и гордости русской революции» улицы огласились трескотней пулеметов. В это время в усадьбе гр[афа] Шереметьева на Фонтанке^59 происходили заседания съезда красно-крестных представителей всех фронтов^60. Хотя председательствовал наш доктор Шевандин, но он уже был здесь как-то безличен, съезд был наводнен ораторами подполья, вылезшими на Божий свет после революции, частью прибывшими из-за границы. У меня в памяти осталось несколько отвратительных физиономий типичных фанатиков-утопистов, невежественных и неестественно-вдохновенных в своих речах. Большинство съезда требовало каких-то перемен в составе Главного управления, назначенном Временным правительством, но, в общем, в остальных своих пожеланиях было довольно скромно и, что курьезно в высшей степени, горячо отстаивало автономию Красного Креста от поползновений на нее со стороны, конечно, не Царского, а Временного правительства^61. Поход последнего против общественных санитарных организаций, в том числе и против Союзов земств и городов, это нечто юмористически-превосходное^62. Для защиты наших прав мы, т[о] е[сть] представители Красного Креста и Союзов, отправились в Ставку Верховного главнокомандующего, где было созвано особое совещание по нашим делам, но пока я должен закончить мои последние столичные воспоминания.

В Сельскохозяйственном клубе^63 я в последний раз в жизни обедал с некоторыми из моих друзей; когда через день я направился туда, я был остановлен стрельбой: оказалось, что толпа большевиков-грабителей ворвалась именно в этот клуб и убила его буфетчика. Все разговоры в клубе были сосредоточены вокруг большевизма; в столице никто не верил, что его удастся изжить при таких правителях, как Керенский; однако никому, видимо, не приходило в голову, что час победы большевизма так близок. О большевиках рассказывали разные анекдоты, относились к ним скорее как к забавным клоунам или типам Максима Горького. Довольны были, что какой-то казак устроил скандал на погребении убитого тогда на улице студента-большевика; кричал на могиле: «Не позволю хоронить это падло», после чего один сражался с тридцатью большевиками, избив их нещадно и попав под арест с несколькими сломанными ребрами. Рассказывали, как какой-то пожилой чиновник отправился к дому балерины Кшесинской, с балкона которого Ленин говорил тогда свои речи против войны и капитализма; проталкиваясь через толпу, он приговаривал: «Ну, покажите мне хотя одного большевичка; ни разу не видел их». На вооруженную манифестацию большевиков смотрели только как на эпизод; когда трещали пулеметы, свистали пули над Летним садом^64, там, на скамейках, сидели невозмутимые петербуржцы за обычным своим отдыхом, с газетами в руках; никто даже не оборачивался в сторону выстрелов; удивляться чему-нибудь считалось у нас, столичных жителей, признаком дурного тона; недаром во время различных уличных манифестаций излюбленным местом одного из наших министров бывала тротуарная тумба на Невском проспекте, с которой он наблюдал за ходом событий. Недаром В. Н. Коковцев даже не вздрогнул, когда рядом с ним револьверным выстрелом был убит на ст[анции] Харбин японский премьер^65. На большевизм в моей среде смотрели легко сравнительно, потому что в представлении людей порядка усмирить большевиков энергичными и разумными мерами в самом начале его проявления было так же легко, как разогнать в 1905 году Совет рабочих депутатов^66; в продолжительность власти Керенского не верилось и думалось, что его скоро заменит более государственная и опытная власть, тогда еще никто не предполагал, что Керенский близко связан с большевиками и предпочитает передать власть им, чем кому бы то ни было другому.

В моем ведомстве^67 в качестве уже его главы фиглярничал такой грязный человек, как Чернов^68; в министерство я официально не являлся поэтому, а беседовал лишь частным образом с некоторыми моими сослуживцами. От них я узнал, что этот «министр» на службе почти не бывает, а когда изредка приезжает в министерство, то сидит обычно на столе, почти не выслушивая никаких докладов; время проводил он в пустословии, на митингах, очевидно, пережевывая на все лады куцую темку своих статей о роли крестьянства в революционных движениях. Поразительно, как социалистическая партийность принижает людей не только нравственно, но и умственно: поговорите с нашими «эсерами»69, и они вам будут убежденно говорить, что Чернов значительно умнее и авторитетнее, но менее только сердечен, чем Керенский; прочтите затем черновские «писания», вдумайтесь в их ничтожество и мелочность; после этого вам станет совершенно ясным, какими умственными запасами обладал кратковременный правитель России Керенский — раз он еще глупее Чернова, по признанию самих «эсеров». В душе я считал себя совершенно свободным от службы по ведомству земледелия со времени появления на правительственной арене таких типов, как Чернов; представляться ему или его ближайшим сотрудникам при посещении мною столицы мне даже и в голову не приходило, не подавал же я в отставку только потому, что надеялся, что вся эта нечисть — временная, скоро проходящая. После провала Временного правительства я был уволен большевиками от государственной службы совершенно механически, во время всеобщей забастовки чиновников^70.

В этот мой приезд я повидался, между прочим, и с моим братом [А. Ф. Романовым], с которым не встречался с начала войны. Перед войной он занимал должность юрисконсульта Министерства юстиции; министр И. Г. Щегловитов почему-то недолюбливал его, но это не мешало ему, в силу личных служебных качеств и знаний, делать быструю карьеру; во время войны, далеко не достигнув еще сорокалетнего возраста, он был уже назначен прокурором Виленской судебной палаты^71; по неизвестной причине при Временном правительстве он, единственный из всех прокуроров палаты, не был уволен и вскоре получил назначение в состав Верховной следственной комиссии, на правах ее члена, по расследованию преступных действий членов и высших сотрудников прежнего Императорского Правительства^72. Кроме него, из представителей старого служебного состава членом Комиссии был назначен сенатор Смиттен, бывший прокурор Харьковской судебной палаты^73. Это была как бы дань со стороны Временного правительства требованиям беспристрастия и судейского опыта; весь остальной состав Комиссии был образован из врагов старого режима: социалистов, кадет и озлобленных евреев. Председателем Комиссии состоял большевик Муравьев, московский присяжный поверенный, безнравственный, аморальный демагог, скрывавший до поры до времени свой большевизм.

Работам Комиссии и выводам из них посвящены обстоятельные очерки, опубликованные уже в печати, моего брата^74 и следователя Руднева^75. Тем не менее я не могу не сказать нескольких слов и о моих личных впечатлениях от этого учреждения, чрезвычайно характерного для нашего революционного правительства и в особенности для его вдохновителя Керенского.

Было странно неприятно видеть суетливые фигуры людей — злобных, предвзятых врагов всего, что работало при старом режиме на пользу государства, в дворцовых комнатах Императорского Эрмитажа, сохранявших стильную обстановку, придворную прислугу и вообще известное величие, присущее помещениям, в которых или близ которых имели долгое пребывание монархи. Брат познакомил меня с председателем Муравьевым, и последний представил для меня самое гадкое явление из всего доселе мною виденного в революционном мире, нечто, что сразу же возбуждало неприятные чувства по первым чисто внешним впечатлениям. Изящно одетый, аккуратно причесанный, с явно выраженной на всех его чертах лица и манерах привычкой удобно и весело жить, этот «защитник народных интересов» ярко, одним словом, внешним видом подчеркивал, что цель «великих потрясений» для большинства вождей — грабеж, что никакие нравственные идеалы не доступны чисто животному миросозерцанию их. Я видел, как этот истинный по его душе хам развалился сладострастно в удобной дворцовой коляске и поехал куда-то в рабочее собрание клеветать на работников старого режима, — и я не помню, чтобы какая-нибудь другая фигура революционного времени оставила во мне более гнусное впечатление.

Рассказанное мне братом о постановке и ходе дел в Комиссии привело меня в полное изумление, смешанное с отвращением. Временное правительство было частью так наивно, частью так подло (персонально в этом сейчас разобраться трудно), что одни из его членов верили, а другие делали вид, что верят в возможность успешной постановки уголовного преследования министров и других должностных лиц Империи. Если бы Временное правительство не считало или не хотело бы считать их уголовными преступниками, то никогда оно не рискнуло бы, дорожа своей репутацией, пригласить громадный штат настоящих судебных следователей для производства настоящих предварительных следствий на основании действующих уголовных законов^76. Было бы последовательно и не бесчестно, если бы новые правители России, в силу их республиканских убеждений, приняли те или иные меры предосторожности против влияния их видных врагов — приверженцев монархического строя. Было бы понятно, если бы Горемыкины, Щегловитовы, Штюрмеры и проч[ие] были бы высланы, например, за границу; это было бы актом острой политической борьбы, но не актом тупой глупости или подлости.

Само собой разумеется, что никакой уголовщины в деяниях царских чиновников не было найдено, и сверхподлость Муравьева заключалась в том, что это не мешало ему кричать в солдатско-рабочих собраниях относительно обнаруживаемых Комиссией преступлениях и о беспощадной каре, которую понесут преступники^77.

Стороны по их деловым и нравственным качествам были не равны: судьи имели растерянно-злобный вид, обнаруживали беспокойство, свойственное людям невежественным и с нечистой совестью, а подсудимые были вооружены большими знаниями и чистой совестью, почему были совершенно спокойны, часто остроумны и подавляюще действовали на их судей.

Только один Белецкий, б[ывший] директор Департамента полиции, так извратил свою душу постоянным соприкосновением с нашими подпольными утопистами, что изыскания в стиле Шерлока Холмса затмевали перед его умственным взором действительные интересы^78, для всех же остальных подсудимых, при тех или иных естественных человеческих недостатках или слабостях, родина и честное служение ей были в жизни самое главное. И не думаю я, чтобы П. Н. Милюков чувствовал себя хорошо, когда ему пришлось дать Комиссии отрицательный ответ на вопрос, имеются ли в его распоряжении определенные материалы, подтверждающие государственную измену Штюрмера^79. Все-таки, как-никак, прокричать на весь мир во время опаснейшей для своей родины войны об измене первого министра^80 и потом узнать, что именно он противился несвоевременному и невыгодному для нас выступлению не готовой еще к войне Румынии^81 — это для мало-мальски совестливого человека-гражданина довольно зазорно. Я прекрасно помню из моих собеседований в Следственной комиссии, что этот интереснейший эпизод был предметом ее суждений, и не понимаю, почему он опущен в печатных воспоминаниях моего брата.

На мой естественный недоуменный вопрос, после первых впечатлений от Комиссии, почему брат не бросает службы, он объяснил мне, что его и сенатора Смиттена участие с правом решающего голоса в составе Комиссии ограждает все-таки интересы подследственных лиц, а кроме того полезно для собирания и объективного освещения материалов, имеющих несомненное историческое значение. Теперь, когда судьба этих материалов неизвестна, для меня ясно, что чиновники старого режима, жертвуя своими нервами и знаниями для работы Комиссии, были правы^82. Кроме того, кто мог бы правдиво рассказать обо всем происходившем в этом учреждении, не будь случайно в нем старорежимных представителей? Ведь для членов Временного правительства работа Комиссии по ее способам и результатам — это такой позорный аттестат, что никто из них никогда, без сомнения, и словом не обмолвился бы даже о самом существовании подобной комиссии. Она, действуя законно, должна была бы прекратить судебное преследование не только против столь видного представителя старого режима, как И. Л. Горемыкин, который, как известно, был оставлен на свободе^83, но и решительно против всех тех, кого держали в Петропавловской крепости, пока их не поубивали большевики^84.

Брат поступил, следовательно, правильно, оставшись в составе Комиссии до последней возможности^85. Эта возможность настала для него лишь после того, как он выступил с заявлением, что, по его мнению, Комиссия занимается толчением воды в ступе, отыскивая безуспешно уголовных преступников в то время, как они давно налицо, и первый из них Керенский, против которого немедленно может быть возбуждено преследование за государственную измену, так как он, имея документальные доказательства об оплате немцами разрушительной работы на фронте Ленина и Троцкого, отказывается их арестовать и судить, т[о] е[сть] заведомо поощряет государственную измену^86.

Самое ценное в материалах Следственной комиссии, помимо того, что она, без умысла с ее стороны, реабилитировала деятелей старого режима, представляли документы, относящиеся к личности Царя. Уже один тот факт, что Государь без принуждений передал в Комиссию всю свою громадную переписку и дневники лично, вместо того, чтобы все сжечь, приведя их в порядок, проставив на пакетах время корреспонденции и фамилии корреспондентов, уже этот факт не мог не смутить Комиссию: он означал, что совесть Царя чиста, что ему от общества, от своего народа скрывать нечего. Документы Царя тщательно оберегались в помещении Комиссии; я видел сундук с ними, и тогда же у меня было какое-то опасение за их судьбу; по взятии дворца большевиками, мне кажется, они должны были уничтожить эти документы: они слишком невыгодны для революционеров^87.

Изучал эти документы мой брат, человек, приступивший к этому с предвзятым, как масса тогдашней нашей интеллигенции, мнением о Царе. С некоторыми данными и выводами он тогда же познакомил меня. Когда я в Киеве передал их покойному Кривошеину, последний был очень взволнован и живо заинтересован. «Мои десятилетние личные наблюдения, — сказал он мне, — совершенно совпадают с тем, что говорит Ваш брат»; и К[ривошеин] при первом же случае посетил брата для более близкого ознакомления с его данными.

Теперь имеется уже несколько печатных работ — воспоминаний о Царе и его Семье тех лиц, которые непосредственно знали их. Очерк, например, Жильяра, учителя покойного Наследника Алексея, особенно ценен в этом отношении, так как принадлежит перу иностранца и проникнут большим неподдельным чувством и живой наблюдательностью^88. Чрезвычайно важно совпадение того, что рассказывал о Царской жизни очевидец — Жильяр и предубежденный судья-исследователь документов об этом — мой брат. Данные и очевидцев, и первых исследователей личности Императора Николая II на основании исторического материала будут иметь первостепенное значение для будущих историков и художников слова именно потому, что они совпадают; это облегчит путь к истине исторической и художественной.

Я с первых дней знакомства моего с не понятой русским обществом трагедией путем размышлений, собеседований и чтения старался дать себе отчет в происшедшем, тем более необходимый для моей совести, что и я, как почти все русские интеллигенты, несколько лет подряд находился под гипнозом кошмарных слов и понятий: «Распутин», «безответственные влияния», «сепаратный мир» и т. п.89

Каждый, по мере сил подходя к этому тяжелому для нашей родины времени, не должен, мне кажется, молчать, обязан высказать, как в его уме и сердце выявились причины Царской трагедии. Из суммы взглядов история возьмет, что окажется научно ценным и постоянным.

Вот почему да будет дозволено и мне сказать несколько слов, какие мысли владели мною уже ко времени падения Временного правительства^90 и укрепились во мне твердо после мученической кончины Царя и его Семьи^91 по поводу психологических причин этого тягчайшего несчастья для всех честных людей всего человечества.

Между Царем и русской интеллигенцией, как я упоминал выше, воздвигалась стена, прекращалось взаимное понимание по мере того, как Царь замыкался в себе и своей семье, не доверяя искренности и честности интеллигенции и все более и более проникаясь мыслью, что настоящим носителем заповедей Бога и душевной чистоты является простой русский мужик. Возле своего престола Царь, за исключением нескольких честных работников, видел или борьбу эгоистических материальных интересов привилегированного сословия, или борьбу за власть так называемых общественных деятелей, оппозиция которых даже разумным вообще государственным мерам казалась подозрительной, эгоистической; ни наши либеральные думские органы, ни наша либеральная пресса ни разу не похвалили на одного шага Правительства Царя, все огулом подвергалось критике; Царь не мог верить в ее искренность. Перейдя поэтому психологически на сторону простонародья, Он должен был в отношении интеллигенции оказаться на таком же расстоянии, как последняя от народа. Интеллигенция наша под влиянием общения с народом Европы и в силу присущей ей талантливости ушла далеко вперед от всего полвека тому назад освобожденного от рабства крестьянина^92; между нами и мужиком была пропасть; кто уходил психологически всецело к мужику — делался нам чужд — так, как, например, погиб для нас художник-писатель в лице Льва Толстого, как только он перестал писать в понятных нам утонченно-художественных образах и перешел к упрощенному творчеству для простонародья.

Перестав понимать Царя, как первого гражданина Империи, мы начали оскорблять его как человека-семьянина. Это еще более должно было сделать его замкнутым, далеким от нас. Мы не знали определенно о семейной трагедии в семье Царя (опасной болезни его сына^93), но мы знали, что какой-то проходимец имеет при дворе будто бы какое-то значение и влияние^94. Если совершенно объективно поставить себя в положение Николая II просто как человека, разве каждый из нас не замкнулся бы в себе, хотя бы из простого чувства тягчайшей обиды, которая наносилась ему как мужу и отцу? Я видел Царя в последний раз в жизни в Киевском Софиевском соборе за несколько месяцев до катастрофы^95; стеной стояли расшитые золотом мундиры, белые туалеты дам, мимо которых быстро, с ледяным, без всякой обычной приветливости взглядом прошел Царь с Наследником, на ходу слегка кивая головой. Мы и он были тогда чужими, не понимающими друг друга, как будто бы сотня «баринов» встречала не доверяющего им «селяка».

Теперь все знают, какой глубокой любовью и уважением были проникнуты семейные отношения Царя. Он же знал, ценил эти отношения всегда, никогда в них не сомневался и вдруг — грязные намеки на чуть ли не связь с проходимцем Той, возвышенная чистота которой была для него самого, для мужа, вне подозрений^96. Трагедии Шекспира: «Король Лир», «Макбет», «Ромео», даже «Гамлет» с его мировой печалью — ведь они чрезвычайно мелки по сравнению с тем, что переживал Царь-мученик как Царь и как человек. Будущий Шекспир эпилогом трагедии «Царь Николай II», несомненно, с полным правом возьмет слова: «Нет повести трагичнее, чем история жизни и царствования русского Императора Николая II».

«Мужицкий» Царь, уравнявший крестьян в правах с прочими сословиями^97, давший неслыханные до него средства на образование крестьян^98, такие средства, которые обеспечивали еще при Его жизни всеобщность и обязательность народного образования^99, отдавший почти бесплатно русскому землепашцу богатейшие по качеству и громадные по пространству имения свои на Алтае, никогда не был бы свергнут с престола простым народом. Его отречение — это всецело дело рук и попустительства интеллигенции, для которой «четыреххвостки»100, полные свободы печати и собраний, ответственные министерства и т. п. представлялись самыми насущными вопросами, как будто бы без них русский мужик не мог просуществовать ни одного дня. Губя Царя из-за интеллигентских фетишей, не думали, что на стороне безвластия стоят утописты-фанатики, которые немедленно и вырвали власть от не народной интеллигенции, пообещав народу то, что интеллигенция в силу своих знаний и известной порядочности обещать не могла. Это отбросило нашу культуру и хозяйство на столетия назад. И глубоко запали мне в душу слова, сказанные мне как-то в разгар смуты Г. В. Глинкой: «Если уж были недовольны Государем, если уж действительно к этому были основания, то почему же было, по примеру наших предков-бояр времен Иоанна Грозного, не перетерпеть, веря, что наступит другое время?» Да, если бы потерпели, то не на двести лет, во всяком случае, ушли бы назад. Вернее предположить, что удача в войне и любовь Царя к крестьянству ознаменовали бы последнюю часть Его царствования крупным поступательным движением по пути упрочения духовного и материального благосостояния крестьян, без стеснения свободы интеллигентного класса, которой он уже около пяти лет совершенно лишен^101.

Конец жизни Царя Николая II — это пример того, как надо служить своей родине, пример, достойный высших образчиков человеческого героизма: он мог спасти себе и семье своей жизнь, подписав позорный Брестский договор^102 и бежав из России.

Своею смертью он искупил все свои вольные и невольные ошибки и поднял себя на ту высоту нравственной чистоты, которая для человечества дороже всяких материальных выгод, ибо она духовно очищает людей, облагораживает их и тем облегчает им жизнь на грешной и часто несчастной земле.

Эти беглые мысли о русской трагедии — результат частых раздумий, почему и для чего мог погибнуть такой чистый душой человек, как Николай II.

Продолжение начатых в Петербурге нападок на медико-санитарные общественные организации в связи со стремлением их «милитаризировать», т[о] е[сть] передать их учреждения в непосредственное распоряжение военно-санитарных частей, имело место, как я уже говорил выше, в Могилеве, в Ставке Верховного Главнокомандующего, куда я и был командирован в качестве представителя Юго-Западного управления Красного Креста. Совещание состоялось, кажется, за месяц приблизительно до падения Временного правительства. Открыл наше заседание начальник Штаба Верховного Главнокомандующего, вскоре трагически погибший молодой генерал Духонин^103. Было как-то странно видеть на месте убеленного сединами Алексеева юную, стройную фигуру нового начальника. Он сказал нам несколько приветливых слов и, видимо, смущаясь, старался внушить нам, что военным ведомством еще ничего определенного не решено, что нам не следует видеть в возникших предположениях признаков какого-либо недоверия, тем более похода против общественных организаций. Затем председательствование перешло к новому, революционному помощнику начальника Штаба по гражданской части В. В. Вырубову, до этого занимавшему должность председателя Комитета Всероссийского земского союза на Западном фронте. Это был необыкновенно яркий, характерный эпизод из истории кратковременной деятельности кабинета «Львов — Керенский».

Бывший ярый защитник роли общественности на войне, первый среди деятелей Земского союза по рекламированию, порой выходившему за границы всякой деловой надобности, военной работы земств, старался нас, прежде всего, успокоить, просил не волноваться, доказывал, что, мол, правительство совершенно не против общественных организаций. Я не верил своим ушам: неужели это говорил В. В. Вырубов, а я, старый чиновник, член Государственного совета по назначению А. Д. Зиновьев и… бывший уже министр юстиции, старый социалист П. Н. Переверзев^104, имевший порядочность отказаться от участия в поощрении большевизма Керенским^105, мы в таком странном, противоестественном сообществе вынуждены доказывать пользу и значение медико-санитарных общественных организаций, говорить, что при всяких государственных строях имеется разница между методами казенной и общественной работы, что, в частности, деятельность Российского общества Красного Креста определяется его Уставом, что сомнительно, чтобы военно-санитарное ведомство могло вдруг само справиться с надлежащей полнотой со всеми сложными задачами лечения, питания, эвакуации раненых и больных и проч., и проч.

В качестве некоего обвинительного пункта мне были предъявлены какие-то цифровые ведомости, которые должны были уличить наше Юго-Западное управление Красного Креста в невероятной расточительности. Из этих ведомостей я узнал о наличности у нас такого громадного личного состава, что, если бы это было верно, мы давно бы были должны помещаться на скамье подсудимых или в доме умалишенных. По высоте невежества, которое проявлялось предъявителями обвинения, можно было судить, в каких деловых руках находится теперь военно-санитарное дело и как было бы своевременно предоставить именно теперь военно-санитарной части всю полноту власти и распоряжения всеми материальными средствами общественных организаций. Когда я разобрался в «уличающих» ведомостях, я с изумлением понял, что численность нашего личного состава исчислена на основании данных о выписанных нами единицах довольствия. При этом обвинители, судя, вероятно, по тем принципам, которые насаждались в новой России, считали, что мы кормим только самих себя, т[о] е[сть] наш личный состав, а не больных и раненых воинов. Естественно, что если всех больных и раненых воинов, которым помогает Красный Крест, относить к его личному составу, то должно получиться впечатление какой-то, в буквальном смысле слова, безумной панамы. Я довольно раздраженным тоном объявил совещанию сущность ошибки. В. В. Вырубов, видимо, смутился и вновь призывал нас к спокойствию. Меня очень интересует, в какой мере спокойно встретили бы наши земские оппозиционные деятели подобный запрос к ним при Царском Правительстве; разве не раструбила бы на весь свет пресса о таком случае, как доказательстве полной несостоятельности старорежимного чиновничества? Мы поступили, конечно, иначе; мы не находили возможным в тяжелое для родины время подрывать доверие к ее властям при посредстве печати: мы избрали из своей среды депутацию во главе с представителем Красного Креста А. Д. Зиновьевым, которой поручили подробно в Петербурге доложить наши соображения в целях добиться прекращения похода против медико-санитарных общественных организаций военного времени. Депутация эта не успела исполнить данного ей поручения, так как для Временного правительства настало время исключительной заботы о спасении своей власти от большевиков, закончившееся, как известно, октябр[ь]ским бегством Керенского^106.

Справедливость требует отметить, что я не знаю, в какой мере земец Вырубов разделял предположения о фактической ликвидации на фронтах Красного Креста и Союзов, но, во всяком случае, он явился передатчиком этих предположений^107. Подумал ли при этом о том впечатлении, которое на врагов Союзов произвела бы их ликвидация как раз после того, как был достигнут государственный переворот? Подумал ли он, что таким актом навсегда закреплялось бы мнение о политической пропаганде как о главнейшем побуждении Союзов работать на театре военных действий?

По возвращении в Киев я застал наше Управление в чрезвычайно тяжелом положении. По мере ослабления власти Временного правительства усиливалась власть или произвол, что для того времени было синонимом, украинских учреждений: Центральной Рады во главе с проф[ессором] Грушевским и правительства во главе с больным писателем Винниченко.

Рада проделывала социалистические опыты в духе близком к большевизму; опыты эти были сдобрены, кроме того, узким шовинизмом, уничтожавшим всю ту общерусскую культуру, которая так дорога каждому малороссу. По улицам непрерывно таскали портрет Шевченко, так что это начало уже казаться смешным даже его поклонникам; появились в каких-то фантастических костюмах распропагандированные австрийцами наши солдаты, бывшие военнопленные; они были злобно-грубы; порою приходилось слышать озлобленный шепот: «И когда уже этим москалям вырежут языки, чтобы они у нас не балакали по-своему?» Язык Пушкина вызывал отвращение в развращенных австрийской пропагандой душевно изувеченных людях^108. Равноправие устанавливалось для трех языков: украинского, польского и… еврейского, ибо, как гласил текст закона, это были языки основного населения Украины. Гоголь, его язык, признавался иностранным. Конечно, этот тупой шовинизм был чужд народным массам; крестьяне считали все эти правительственные опыты панской выдумкой, и к ним подползала большевистская зараза; язык большевиков по тому времени был более понятен и заманчив для народа, чем стихи Шевченко.

Рада, однако, добилась несомненной «популярности» в народе и даже облагородила некоторые грубые его привычки, очевидно, перенятые от москалей. Так, на базарах Киева и в деревнях при ссорах торговок и вообще баб между собой, которые, как известно, любят в патетический момент задрать высоко юбку и, повернувшись к врагу, крикнуть: «А поцелуй меня, такая-сякая (или такой-сякой) в…», последнее нецензурное слово было заменено словами: «в Центральную Раду». Это крылатое слово «Поцелуй меня в Центральную Раду» так укрепилось в народе, что, я думаю, оно останется в Малороссии навсегда и явится для Грушевского нерукотворным памятником.

Министерства Винниченки были чрезвычайно демократичны: в них ходили в шапках, харкали и плевали всюду на пол, всюду курили. Некоторые «народники» умиленно сравнивали их с волостными правлениями^109, забывая, что в большинстве последних имелись опытнейшие чиновники — волостные писаря и умные общественные представители — старшины. Отличительной чертой новоявленных министров являлось повальное взяточничество, переносившее нас во времена, по крайней мере, 17–18 века. Суд разрушался — на местах выбирались судьи из состава шоферов, поваров, каторжников даже, вообще лиц, которые ничего общего с судебной деятельностью не имели. Моему брату впоследствии пришлось, например, столкнуться с делом семейного развода одного из таких судей по его собственному приговору. Вообще удачно подготовлялась почва для большевизма.

Кстати, я вспоминаю характерный для отношения к делу со стороны служащих старого режима случай во время украинизации суда в Киеве, когда почтенные заслуженные судебные работники выбрасывались беспощадно на улицу и обрекались с их семьями на голодную нищету. Одно из уездных земств Полтавской губернии предложило мне быть третейским судьей в споре его с поверенным земства. По этому делу я должен был беседовать с одним левым присяжным поверенным-поляком. Он опоздал на свидание, извинялся тем, что затянулось заседание судебной палаты, где слушалось дело одного из его клиентов. Приехал он какой-то взволнованный. «Я всецело под впечатлением судебного заседания, — рассказал он мне, — Боже мой — что это за люди наши старые судьи; дело очень сложное, и представьте, член палаты такой-то (была названа забытая мною теперь фамилия) вникал подробнейшим образом во все мелочи дела, лишь бы добиться правды, а ведь он с большой семьей с завтрашнего дня остается без куска хлеба, я ведь знаю его материальное положение, и в таком состоянии, будучи уже уволенным со службы, думать о чужом деле; какая высокая нравственная чистота!»

Рассказ присяжного поверенного так контрастировал с тем, что делалось новыми слугами родины. Там все почти сводилось к личным честолюбиям или материальным выгодам^110.

Особенно процветало взяточничество в учреждениях, ведавших отводом помещений. Главой этого дела был какой-то студент-хохол, кажется, галичанин, убитый большевиками по взятии ими Киева^111, так как на него со всех сторон посыпались жалобы потерпевших лиц. Нас, конечно, не замедлили выселить из домов Терещенко; под Управление удалось найти помещение вдали от центра города — в здании бездействовавшей частной торговой школы (на углу Бульварно-Кудрявской ул[ицы]112 и Обсерваторного переулка^113), а с размещением различных наших складов, резервов санитаров и сестер, гаражей и т. п. возникали часто тяжелые затруднения, требовавшие «смазки».

Несмотря на близившееся окончание войны, лечебные заведения и в районе армий, и в тылу были переполнены ранеными и в особенности больными; развал фронта повлек за собою заметное усиление эпидемий. Между тем кредиты на содержание учреждений отпускались с большими заминками и в недостаточном размере. Бывали моменты, когда тот или иной лазарет начинал буквально голодать, и врачебный персонал содержал больных за свои личные сбережения, в складчину. Хотя Красный Крест оказывал большую и существенную помощь и украинизированным воинским частям, местное правительство не отпускало нам, конечно, никаких средств, да и не в наших интересах было настаивать на этом, чтобы не ставить себя в зависимое положение от украинских властей.

Мы неизменно отстаивали ту точку зрения, что находящиеся на фронте учреждения Красного Креста и все красно-крестное имущество военного времени, сосредоточенные по обстоятельствам войны в Юго-Западном крае, представляют собственность единого Российского общества Красного Креста.

Когда после некоторой борьбы, сопровождавшейся вооруженными столкновениями в городе, казаки и другие верные России части во главе с начальником военного округа вышли по соглашению с украинскими властями из Киева^114, положение наше стало очень непрочно, и деятельность наша еще более усложнилась.

В таких условиях застал нас в Киеве государственный переворот, произведенный осенью 1917 года большевиками. Придерживаясь, согласно духу Женевской конвенции и Устава Общества, аполитичных начал в нашей работе, мы не считали себя вправе последовать примеру русских чиновников, объявивших забастовку, тем более, что, выпусти мы из своих рук руководство красно-крестными учреждениями, имущество было бы разграблено, а раненые и больные остались бы в беспомощном состоянии. Однако мы были и далеки от мысли о возможности служить под властью большевиков. Поэтому Б. Е. Иваницкий, обсудив с начальниками частей Управления создавшееся положение, послал в Петербург телеграмму, подписанную всеми нами, в том смысле, что мы считаем наши полномочия, данные прежними правительствами, потерявшими силу, просим срочно указать наших заместителей, до чего будем, в интересах раненых и больных, продолжать нашу работу. В это время Главное управление Красного Креста было уже расформировано, при его протесте в Женеву, а во главе дел Красного Креста был поставлен какой-то «товарищеский комитет»115. Должен упомянуть, что у нас, как в Центральном управлении в Киеве, так равно даже и в армейских районах, где уже производились на местах выборы всех высших должностных лиц, несмотря на все события оставался прежний состав руководителей, ранее назначенных и вновь переизбранных на съездах. Только в одной 7-й армии на выборах победили большевики во главе с неким полуграмотным санитаром Зенюком; они, конечно, начали свою работу с попыток красть, но подчинились нашему Комитету, и, в общем, удавалось даже их вводить в рамки исполнения их служебного долга.

Ответа на нашу телеграмму из Петербурга нами не было получено; обстоятельства же складывались так, что не было в нашем расчете торопить «товарищей» с присылкой наших заместителей: на Юге скоплялись силы Добровольческой армии^116, она остро нуждалась в санитарной помощи; еще до октябрьского переворота часть красно-крестных запасов было решено постепенно отправлять вглубь страны, чтобы спасти их от грабежа покидавших фронт солдат; по этому поводу Иваницкий имел какие-то секретные указания Главного управления, основываясь на которых продолжал и впоследствии осторожную при удобных оказиях переотправку медицинского имущества на Дон, в распоряжение генерала Алексеева, а потом Деникина.

Однажды нас посетил какой-то «товарищ», ревизовавший учреждения Красного Креста; он совершенно ничего не знал, какова судьба нашей телеграммы и кто должен заменить нас. Это был юноша с обычным для товарищей начесом жирных волос на лбу, довольно тупой наружности, называвший себя студентом, но не производивший впечатления образованного человека. Иваницкий пригласил его в очередное заседание нашего Комитета, который обсуждал ряд злободневных вопросов, между прочим, о взаимоотношениях с украинской властью. «Ревизор» просидел все заседание молча, видимо, он был несколько подавлен спокойной обстановкой заседания, в котором совместно работали старорежимные чиновники и представители солдат, шоферов и проч., причем эти представители с уважительным вниманием относились к соображениям председателя Комитета.

По окончании заседания Иваницкий совершенно спокойным и серьезным тоном с едва заметной иронией обратился к юноше: «Вот вы ознакомились с нашей организацией и очередными вопросами; может быть, вы со своей стороны хотели бы дать нам какие-либо указания?» Юноша смущенным голосом, потупя глаза в пол, пробормотал: «Нет, что же, продолжайте действовать, как и теперь». Иваницкий иронически улыбнулся; перед солдатами и шоферами бессилие большевистского представителя было удачно и совершенно лояльно продемонстрировано; это пригодилось нам в скором времени в один из самых опасных моментов нашей деятельности на Юго-Западном фронте.

Как и следовало ожидать, Центральная Рада не могла долго удержать власть в своих руках; среди зимы 1917 года уже начали подступать к Киеву войска большевиков, без сопротивления им крестьян^117. Последние тогда еще не испытали на себе прелестей большевистского режима, а деятельность Рады им была уже достаточно известна; население поэтому защищать Раду не могло. В Киеве были какие-то украинские части, которые в течение одиннадцати, если не больше, дней, расставив батареи в различных частях города, палили беспорядочно по Черниговскому шоссе, вызывая ответный огонь, часто довольно меткий, со стороны большевиков^118. Последние главным образом бомбардировали район железнодорожных станций и места открытых ими украинских батарей, в частности, специальному обстрелу подвергался многоэтажный дом «батьки» Грушевского близ Ботанического сада^119; после гибели его дома этот «деятель», к счастью, исчез навсегда из Киева, и о нем ничего больше не было слышно. Так как рядом с домом, в котором я жил, была почему-то размещена одна из батарей, то большевики, нащупав ее, выпустили свыше 35 снарядов в район нашей усадьбы. Дней пять-шесть я продолжал ходить на службу, но потом нервы не выдержали, и я засел дома. Невольно приходилось все время прислушиваться к звукам разрывов, успокаиваясь, когда они удалялись, и тревожась по мере их приближения. С каждым днем условия жизни ухудшались: прекратилось освещение (электричество), затем не стало воды, с ведрами и кувшинами ходили к ближайшему пруду, а впоследствии три дня даже не мылись совсем, участились грабежи, начались скучнейшие ночные дежурства всех жильцов дома на лестнице; специалисты составляли даже письменные приказы и планы на случай нападения на дом; у нас старичок-инженер выработал подробную инструкцию дежурным, когда с какой ступеньки лестницы стрелять по мере наступления грабителей; он забыл только, так же как и все мы, о довольно существенной подробности: о том, что кроме парадной, в нашем доме была еще и черная лестница, никем не охраняемая и с плохо запираемой дверью. Один день обстрел нашей усадьбы был так силен, вид разорванного на клочки солдата, скрывавшегося в соседнем дворе, был так тяжел (этот солдат участвовал в крупнейших боях в Галиции и вернулся без одного ранения), что я не выдержал и, по примеру большинства моих соседей, засел в подвале среди капусты и картофеля. Мой родственник долго не хотел выходить из квартиры, но, в конце концов, тоже не выдержал и появился в подвале; спускаясь с лестнички, он насмешливо объявил: «Теперь и я понимаю, в чем заключается углубление революции». Из подвала при сильных близких разрывах, как это обычно бывает, тянуло на свет посмотреть, в чем дело, что происходит. Остаться на ночь в темном подвале я решительно не мог. Телефон действовал довольно долго; у меня был знакомый дом в центральной части города, откуда я получал различные новости, большею частью неверно подававшие надежду на скорое окончание боев. Когда мне перестали отвечать оттуда, я понял, что снаряд разорвался в доме. Несколько дней мы совершенно были отрезаны от внешнего мира. Иногда стрельба прекращалась на несколько часов, и тогда казалось, что все уже кончено; забирал тяжелый глубокий сон; пробуждение наступало от звуков разрывающихся снарядов, и сквозь сон не хотелось сначала верить, что снова начинается прежнее. В конце концов, нервы были так утомлены, что ни о чем другом не говорилось и не мечталось, как о тишине, чистоте и сне; самые обыкновенные явления нормальной жизни представлялись чем-то несбыточным, чем-то таким, чего уже никогда не будет. Совершенно безразлично было, кто победит: большевики или украинцы, лишь бы перестали стрелять. Впрочем, и по существу дела это было, в общем, безразлично: для людей государственного порядка никакой, в сущности, разницы между Лениным и Винниченко не было.

Наконец, как-то внезапно настал тихий день, кажется, с часов трех после обеда: ни одного выстрела, ничего не знаем, что происходит в городе^120; потом, на другой день, поползли слухи о диких зверствах большевиков. В комнатах вдруг засветилось электричество, и эта мелочь приводила всех в приподнятое, жизнерадостное настроение. Тогда не знали еще, сколько близких людей, знакомых и сослуживцев погибнет в эти самые часы тишины. Когда я уже раздевался перед настоящим сном в постели, подошел к окну; вдруг раздался знакомый треск разрыва и вся темная улица осветилась; это разорвалась последняя шрапнель, посланная отходившими украинцами в мирный город с Житомирского шоссе, очевидно, как свидетельство их тупой злобы. Делать города театром длительных военных действий, чего никогда не было во время Европейской войны^121, это тоже одно из завоеваний революции. После разрыва шрапнели весь наш дом не спал несколько часов, снова все высыпали на улицу и ждали с унынием возобновления борьбы.

На другой день стало определенно известно, что город занят большевистскими ордами под командованием каких-то Муравьева и Ремнева. В Управлении Красного Креста я узнал, что Иваницкий не прекращал посещать службу, кроме, кажется, кануна и первого дня вступления в город большевиков. Во время боев работали наши перевязочно-питательные пункты. За отказом шоферов вывозили раненых доктора и наш химик. По какой-то странной случайности во все почти наши полевые госпиталя, размещенные в Киеве, попали снаряды; в Симферопольском госпитале^122 было убито во время отдыха несколько сестер и санитаров разрывом; на вокзале погибли тоже санитар и сестра. В Елисаветинском госпитале снаряд разрушил вестибюль как раз во время производства операции одному раненому; сотрясение было столь сильное, что оператору показалось, что вся операционная комната рушится. Громадная пробоина зияла в стене 1-й гимназии, где помещался Евгени[и]нский госпиталь. Затем к нам начали поступать сообщения о том, что в городе видели то того, то другого из наших сослуживцев, окруженных большевиками. В Мариинском парке^123 близ [Мариинского] дворца происходило массовое истребление русских офицеров и всех казавшихся подозрительными для товарищей лиц^124. Это не был еще систематический организованный террор, который годами истреблял и истребляет русскую интеллигенцию в России; это было просто беспорядочное уличное истребление кровожадной шайкой, состоявшей преимущественно из матросов, прилично одетых людей, в особенности офицеров, которых через год большевистское правительство уже не истребляло массами, а всячески старалось заманить к себе на службу^125. Поводом к расправе служила главным образом или военная форма (погоны), или наличность красного билета. Эта тупая мера украинских властей — обязать всех граждан иметь красный билет «на украинской мови» под страхом выселения из Киева, стоила жизни многим. Билет всякого служащего снабжался наименованием его почему-то «казаком»; даже переписчицы казенных учреждений имели иногда билеты с надписью «казак такая-то». Не менее тупые и разъяренные матросы расстреливали таких «казаков»126.

Масса арестованных содержалась в Царском дворце^127 и в городском оперном театре^128. Красный Крест выполнил блестяще свой долг человеколюбия, и в эти дни особенно ярко сказалось значение принятых вовремя мер к сохранению нашей деловой организации. Немедленно для арестованных были открыты медико-питательные пункты нашими агентами — самоотверженными докторами А[ндресом] и И[саченко], помощником заведующего хозяйственной частью А. Л. Соболевым и др. Сестры-питательницы для массы родственников являлись единственной связью их с арестованными; они выполняли тяжелую обязанность сообщать родным о трагической судьбе их родителей, детей и т. п.; иначе долго близкие люди томились бы неизвестностью судьбы того или иного арестованного. Это назначение отрядов Красного Креста продолжалось в течение всей нашей гражданской войны.

Командир Муравьев, вероятно, был полубольшевик; он впоследствии действительно изменил большевикам и был расстрелян, кажется, на Уральском фронте^129.

В Киеве он, несмотря на все его беспутство, старался, так же, как и его сотрудник Ремнев, сократить число жертв. Когда мы в срочном порядке послали ему протест против расстрела наших агентов, я видел через день автомобиль, разбрасывавший на ходу по улицам печатные разноцветные объявления, которые призывали товарищей не чинить самовольной расправы. Затем очевидец рассказывал мне о таком эпизоде: он был схвачен матросами и его вели на расстрел в довольно большой группе других арестованных к Мариинскому дворцу; по дороге их встретил Муравьев, остановил, опросил, что за люди, и затем заявил, что сам тут же разберет дело; спрашивал фамилию и чисто механически, по очереди направлял одних направо, т[о] е[сть] на смерть, других налево, для освобождения; мой знакомый случайно попал налево; матросы подчинились решению; только одного врача, уже пошедшего налево, вернули в первую группу, так как нащупали у него под штатским пальто погоны. Муравьев за счет одной части арестованных спасал, очевидно, от матросов другую часть.

Когда возобновились в полном составе занятия в нашем Управлении, мы, прежде всего, узнали, что арестован В. Д. Евреинов и не вернулись домой А. В. Чириков и В. Г. Глинка. К общей нашей радости, после долгой тревоги Иваницкому удалось добиться освобождения Евреинова, остальных же двух наших сослуживцев долго и тщетно искали среди арестованных, с затаенной надеждой, что они, может быть, где-нибудь скрываются. После нескольких дней ожидания их трупы были, наконец, опознаны в мертвецкой военного госпиталя. У большевиков вначале не было жестокой привычки не выдавать тела замученных ими людей родным. Недели две были у нас непрерывные похороны или панихиды. Гроба тянулись за гробами. Узнавали постепенно о новых несчастиях: о расстреле «по ошибке» нашего сотрудника, с первого дня войны уполномоченного в одной из армий П. В. Кочубея; о гибели из-за красного билета одного начальника передового отряда (фамилию его позабыл) и др.

Нам надо было заканчивать нашу ликвидационно-отчетную работу; отдать запасы Красного Креста на разграбление мы не считали себя вправе: в них нуждались русские люди вообще и Южная армия в частности, единственная тогда надежда на спасение родины от смуты^130. Кроме того, наличность Красного Креста смягчала несколько жестокости гражданской войны, уменьшала размеры гибели русских людей, вольно или невольно вовлеченных в эту войну. Уже при первом занятии большевиками Киева наш персонал мужественно не допустил расправы с лежавшими в наших госпиталях украинцами, так же как через несколько месяцев после этого оберегал больных большевиков от мести им со стороны вернувшихся в город украинцев^131. Для нас в массе их это были переживающие временное безумие русские люди, которые не могли отвечать за изуверство и безумие различных Лениных, Троцких, Грушевских, Винниченко и проч.

При таких условиях, как это ни было тяжело и противно, нашему Управлению, в целях сохранения своего влияния и делового положения, не оставалось другого выхода, как войти в связь с новой властью — образовавшимся в Киеве «Совдепом»132. Мы, стремясь оградить деловые интересы, были так жестоки, что сначала настаивали, чтобы Иваницкий побывал у Муравьева лично и ознакомил его с положение и задачами наших учреждений. Иваницкий нервничал, сердился; уж слишком для него было тяжело знакомиться с атаманом разбойничьих банд.

Судя по рассказу одного моего знакомого, который по личному делу вынужден был посетить Муравьева, последний действительно держал себя как атаман шайки; например, вызывал вестового-матроса не при помощи звонка, а выстрелом из револьвера в потолок. К счастью, удалось избежать такого самопожертвования со стороны нашего начальника, как личный визит его к Муравьеву; Иваницкий все отсрочивал свое свидание с Муравьевым до тех пор, пока не начали говорить, что Петлюра — атаман украинцев заручился согласием немцев помочь ему в борьбе с большевиками^133; переговоры с Муравьевым становились излишними. Кроме того, другим путем установились отношения нашего Управления с большевиками. Было созвано общее собрание всех красно-крестных служащих, находившихся в Киеве; от имени собрания социалист-еврей К., служивший в управлении складами Красного Креста и старавшийся охранить красно-крестные учреждения от большевистского разгрома, обратился в местный совдеп с предложением назначить комиссара, при условии сохранения нашего Комитета под председательством Иваницкого в полной его неприкосновенности. Совдеп согласился на избрание комиссара из нашей среды, но обязательно из числа лиц, принадлежащих к партии большевиков. Наше собрание официально уведомило, что в среде красно-крестных служащих большевиков не имеется, и тогда последовало согласие на избрание эсера. К. и был избран на должность комиссара. Должен отметить его вполне корректное отношение к нам лично и к делу, по крайней мере, в течение всего того времени, пока во главе дела оставался старорежимный состав; впоследствии мне приходилось слышать о заносчивости и грубости К., но хорошо уже было и то, что, в отличие от большинства революционеров, он не грабил, а берег общественное имущество.

Власть большевиков при Муравьеве ни в чем себя не проявляла в смысле социальных «реформ»; отличительным признаком ее был постоянный грабеж и хулиганство. По магазинам и нередко по частным домам ходили разные матросы с девками, предъявляли какие-то мандаты и отбирали нужные им вещи. Дежурства наши на лестнице не прекращались; особенно утомительно было дежурство с 3 ч[асов] ночи и до утра; в сущности, без сна проходила вся ночь, так как ожидание звонка, вызывавшего на дежурство, нервировало и лишало сна. Дежурили парами; картежники и шахматисты проводили время за игрой; я или читал, или раскладывал четыре любимых пасьянса, приблизительно по двадцать пять раз каждый.

Жизнь под вечным страхом быть ограбленным, полное отсутствие порядка в городе, грубость и цинизм «товарищей» — все это заставило даже патриотически настроенных людей ожидать с нетерпением немцев, как единственного якоря спасения. Тогда распространилось у нас по этому поводу крылатое слово, впервые пущенное в оборот, кажется, в судейской среде: «Сердце болит, а шкура радуется». И действительно, все так желали хотя бы чисто физического отдыха, что готовы были купить его какой угодно ценой; так сильна была тогда нравственная подавленность под влиянием физической слабости. Слухи о немцах ловились с жадностью; то они усиливались, то опровергались. Ссылались на очевидцев, приехавших из Ровно, Луцка и других западных городов, но очевидцы эти, когда вы с ними встречались, ссылались тоже на какие-то слухи. В таком переходе от надежды к безнадежности прошло несколько недель, как вдруг в нашем Управлении появился один наш сослуживец, заявивший, что он собственными глазами видел немецкий автомобиль у гостиницы Франсуа в Житомире^134. Как контрастировало наше нынешнее настроение с тем, что мы переживали в Люблине, с печалью и тревогой прислушиваясь к издали доносившейся немецкой канонаде. Оказалось, бывает враг хуже и неприятнее внешнего неприятеля — это собственные соотечественники при массовом помешательстве.

Совершенно неожиданно в один прекрасный вечер со стороны Житомирского шоссе начали входить в город германские войска, и мы узнали, что большевики уже уходят в другом направлении, на север, за Днепр по Черниговскому шоссе^135.

Мы не знали с Иваницким, что замедли немцы на один день свое вступление в Киев, и это стоило бы нам жизни. На другой день после германской оккупации города была получена в нашем Управлении копия телеграммы из Петербурга на имя местного совдепа о том, что его суду предается Иваницкий; моя деятельность согласно этой телеграмме подлежала расследованию почему-то в столице.

Немцы водворили в крае, в особенности в Киеве внешний порядок. Они своим поведением ничем не подчеркивали своей роли «победителей»; даже простые солдаты держали себя вполне корректно. Обыватели вздохнули свободнее.

Но наше положение, как представителей Российского общества Красного Креста, продолжало оставаться чрезвычайно тяжелым.

Никаких кредитов нам на содержание учреждений, работавших хотя и в сокращенном виде, но усиленно вследствие развития эпидемий и поступления новых раненых от боев на внутреннем фронте, не отпускалось. Мало того, наша денежная наличность, имевшаяся в Киевском отделении Государственного банка и в некоторых полевых казначействах фронта, образовавшаяся главным образом от продажи излишнего имущества, оказалась в силу распоряжения нового украинского правительства под запретом^136. Такое положение, несмотря на усиленные хлопоты, продолжалось несколько месяцев. Я заседал в каких-то бесконечных совещаниях у нового начальника снабжений украинских войск генерала Стойкина; правой рукой его был, по крайней мере — по нашим делам, некий полуинтеллигентный офицер или ветеринар Кудря, в период развала фронта занимавший несколько недель по выборам даже должность главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта и затем почему-то объявленный большевиками контрреволюционером, хотя и внешне, и внутренне этот «товарищ» от большевиков ничем не отличался, кроме того, разве, что говорил не по-русски, а на «мове». Можно было понять, что украинской власти не по душе наше требование считать наше фронтовое имущество Красного Креста и вырученные за него деньги собственностью Российского общества [Красного Креста], хотя юридически другого положения и не могло быть, но уж совершенным невежеством и жестокой тупостью должно быть объяснено упорное неумение или нежелание понимать таких простейших наших доводов, что отсутствие средств в госпиталях обрекает на голод больных, большинство которых при этом принадлежало именно к составу украинизированных частей. Иваницкий, видя упорство военных частей и получая ежедневно от нашего врачебного персонала душу раздирающие телеграммы из различных пунктов края, обратился с пространным, полным фактических указаний на происходящие бедствия среди многочисленных больных и раненых письмом на имя тогдашнего главы украинского правительства Голубовича. Иваницкий просил о самом срочном ответе, но такового мы, конечно, никогда не получили.

Голубович был почти мальчик, недоучившийся студент; ни в каких делах он, по рассказам лиц, обращавшихся к нему, ничего не понимал. Выслушав ту или иную просьбу, он как-то растерянно задумывался, кривил рот на сторону и бормотал: «Ну и що ж мени вам на це сказати?» Затем печально качал головой и оставлял просителя в полном недоумении. Для упражнения в малорусском юморе такие сцены были хороши, но время, которое тогда переживалось, к сожалению, далеко не было юмористическим: люди погибали от ран, болезней и т. п., а также и от грабителей-хулиганов, дерзость которых с приходом немцев смягчилась, но не исчезла совершенно, особенно вне городских поселений.

Сотрудники мальчика-премьера мало по их знаниям и опыту отличались от своего главы, за исключением единиц, например, министра юстиции Шелухина, прошедшего хороший судебный стаж во время Империи, имевшего здравые, но исполненные безумного украинского шовинизма взгляды на государственную работу. Взяточничество и хищения по-прежнему проникали украинскую «владу» сверху донизу. От компании Грушевского и Винниченко новая «влада» отличалась только еще большим наклоном к большевизму в отношении социальных реформ. Германцы во внутреннюю политику не вмешивались, и край шел верными шагами к анархии и разорению, а это, конечно, было не в интересах Германии, видевшей в Украине продовольственную и вообще хозяйственную базу.

Вот почему происшедший к Пасхе 1918 года переворот, передавший власть Рады гетману [П. П. Скоропадскому]137, хотя и не опирался на активные немецкие силы, но все-таки прошел успешно только благодаря моральной поддержке его немцами. Если бы последние вздумали защитить тех, кто их призвал в пределы нашей родины, то власть никогда, конечно, не могла бы перейти к гетману. Его власть опиралась на немецкое сочувствие, и это предопределило многие последующие события, за которые гетман не может нести ответственности: не он призвал в край «варягов» и не был виновен, что после сокрушения Германии нашими бывшими союзниками^138 последние не пожелали поддержать порядок на Украине впредь до устройства ее собственной армии.

Офицер, стоявший во главе военных сил, содействовавших перевороту, рассказывал мне некоторые любопытные подробности этого дела, когда мы случайно скрывались совместно недели три после падения власти гетмана^139. Из рассказа этого офицера становилось ясно, насколько было бессильно и дезорганизовано правительство Рады. Военные силы будущего гетмана были совершенно ничтожны; приходилось действовать, что называется, «на ура». Германские генералы заявили при предварительных переговорах, что они признают переворот только при том условии, если главнейшие учреждения Киева будут захвачены силами самих заговорщиков. Первые шаги в этом направлении были настолько неудачны, вследствие малой численности боевого состава заговорщиков, что значительная часть их была быстро арестована и препровождена в Михайловский монастырь. Однако смелая, даже дерзкая инициатива кучки офицеров, остававшихся еще на свободе, спасла положение: ими был внезапно захвачен Государственный банк, почта и телеграф, электрическая станция; каждое учреждение группой в несколько офицеров^140. Правительство Голубовича растерялось, засело в помещении Центральной Рады, где и было совместно с членами Рады частью арестовано, частью разогнано; отдельные министры, захватив казенные суммы, бежали из Киева^141.

В это время в Киеве собрался под председательством М. М. Вороновича, б[ывшего] бессарабского губернатора, заранее подготовленный Съезд хлеборобов, на который съехались из провинции свыше тысячи представителей мелких земельных собственников, главным образом крестьян. Съезду был предложен вопрос о конструкции новой власти на началах единовластия; вопрос был единогласно решен в положительном смысле, и боевой генерал Павел Скоропадский, один из храбрейших начальников дивизий Юго-Западного фронта, был избран гетманом^142.

В городе было такое же ликование, как и в день освобождения его от большевиков. Верили, или, по крайней мере, хотели верить, что наступает время борьбы с анархией, переход к строению части России, как первого этапа по пути возвращения всей нашей родины к законному порядку взамен утопического развала. Депутации от хлеборобов Скоропадский на вопрос о его политической программе отвечал: «Она кратка — верность Его Императорскому Величеству»143. Эти слова убеждали, что «Гетманщина» означает и конец нелепому шовинизму украинцев и галичан, заполнявших тогда правительственные учреждения Киева.

Вскоре после переворота ко мне в Управление Красного Креста явился один знакомый по красно-крестной работе молодой человек и передал на словах, что державный секретарь Г[ижицкий]144 желал бы знать, не соглашусь ли я принять назначение на должность товарища министра, причем мне не было даже сказано, какого именно ведомства. Я, конечно, отказался дать ответ впредь до подробных личных переговоров. Когда я на другой день пришел в дом генерал-губернатора^145, переименованный теперь во дворец гетмана, я, прежде всего, был поражен той чистотой и тем порядком, от которого давно отвык, бывая в большевистско-украинских учреждениях. В приемных и на лестнице толпилась масса людей, но не было грубой толкотни, площадных ругательств, плевков на пол, фуражек на головах и т. п. — получалось впечатление, что возвращается старое приличное деловое время. Уже в этом одном чисто внешнем впечатлении заключался какой-то отдых для души, измученной хамством. От многих, встреченных еще на лестнице знакомых я выслушивал поздравления с назначением меня товарищем министра земледелия. Я недоумевал, как это могло случиться без переговоров со мною: не зная ни программы, ни личности главы ведомства я не мог, конечно, дать свое согласие на подобное назначение. На место министра земледелия приглашался, по газетным сведениям, мой старый друг с гимназической скамьи, полтавский земский деятель В. С. Кияницын, но по слухам, которые и подтвердились, он отказался от предложенного ему поста. Впоследствии я встретился с ним в Ростове[— на-Дону] на Земском съезде; он не хотел расстаться с работой, которую знал и считал по своим силам (для различных Голубовичей психология, конечно, непонятная); в Ростове же он в несколько дней погиб от сыпного тифа.

Державный секретарь Г[ижицкий] принял меня весьма любезно и, объяснив, что он сам нуждается в помощнике, советовал мне взять это место, на что я, после некоторых переговоров, и согласился. Державный секретарь, пользуясь всеми правами министра, имел в Совете министров^146 только совещательный голос, а следовательно, не отвечал за политику правительства. Это меня весьма устраивало, так как о деловой программе гетманского правительства^147 я ничего не слышал, а кроме того, мне необходимо было иметь несколько свободных часов в день для работы в Красном Кресте, оставить службу в котором я не считал себя вправе.

С этого времени в течение более семи месяцев я имел, таким образом, двойные обязанности, причем служба в составе гетманского правительства была особенно утомительной тем, что заседания Совета министров продолжались почти всегда до 3–4 часов ночи^148. Бессонными ночами, но более еще душевными волнениями я чрезвычайно подорвал свои физические силы и нервную систему, которым угрожало впереди испытать еще весьма сильные переживания снова под игом петлюровцев и большевиков.

Прежде всего, я поделюсь своими впечатлениями от кратковременной моей государственной службы на Украине, без претензии, конечно, дать сколько-нибудь обстоятельный очерк истории восьмимесячного гетманского управления Украиной; для этого я не располагаю сейчас никакими материалами, кроме моей памяти. Затем скажу несколько слов о нашей красно-крестной работе за время гетманщины.

В Державной канцелярии я фактически оказался, до назначения на место державного секретаря И. А. Кистяковского, полновластным распорядителем, так как Г[ижицкий] текущими делами почти не занимался, Канцелярию посещал редко и посвящал себя высшей политике «при дворе» гетмана — борьбе за влияние; он был одним из главных заговорщиков против Рады. Всегда нервный, с блестящими глазами, патетический, говорящий таким тоном, как будто бы продолжается его участие в каком-то заговоре, Г[ижицкий] не был способен к мирной государственной работе. В Совете министров он, считая себя независимым от последнего, держал себя более чем беспокойно: разносил резко предположения разных министров, предъявлял Совету иногда ультиматумы, настаивал перед гетманом на том или ином назначении или отказе назначить избранного Советом кандидата, вообще смотрел на себя как на государственного канцлера и, в конце концов, вооружил против себя министров в такой мере, что Совет настоял на увольнении его в отпуск, а затем и на замене его Кистяковским. Около месяца, однако, Г[ижицкий] удерживался на своей должности, и я за это время успел очистить канцелярию от случайно попавших в нее, в качестве наследия от заговора, дел, например, по какой-то не предусмотренной никакими правилами цензуре газет, политическому сыску и т. п., поставив дело на те основания, на которых оно велось в канцеляриях Государственного совета [и Совета] министров времен Империи; гетманское правительство получило благодаря этому вполне удовлетворительный аппарат для грамотного ведения журналов Совета министров, подготовки в техническом отношении законопроектов, надлежащего оформления высших назначений и т. п. Однажды у меня в кабинете появился Г[ижицкий], более оживленный, чем обычно; глаза его метали молнии; черные усы, которыми он умел во время разговора двигать как-то так, что они в наиболее патетические моменты направлялись острыми концами на собеседника, наподобие какого-то устрашающего орудия, на этот раз находились в особо угрожающем положении. Он объявил мне, что уезжает в продолжительный отпуск, что я должен оставаться на посту при всяких обстоятельствах, что гетман согласился на то, чтобы я заменил Г[ижицкого], и что настанет некогда время, когда на Украине останемся только мы вдвоем, т[о] е[сть] он и я. «Остальные исчезнут, только я и вы», — закончил свое прощание со мною Г[ижицкий], крепко сжимая мою руку. Я не расспрашивал о судьбе прочих министров, которую им готовил Г[ижицкий]; я только понял, что он чем-то чрезвычайно недоволен и грезит, очевидно, о каком-то новом заговоре. Он сам говорил мне, что он не создан для мирной государственной работы; подъем творчества на пользу государственных нужд он, по его словам, чувствовал только в периоды опасности, когда требовалось бороться тайно и с риском для жизни, в обычное же время он предпочитал хозяйничать. При таком настроении Г[ижицкий] хорошо, конечно, сделал, что уехал из Киева. На другой день после моего прощального разговора с ним у нас появился И. А. Кистяковский, который объявил о своем назначении на должность державного секретаря. Когда мы с ним вдвоем сидели в кабинете последнего, вдруг растворилась дверь и в комнату поспешно вошел Г[ижицкий]; его глаза и усы устремились по направлению к креслу, в котором сидел Кистяковский. Последний в свою очередь изумленно всматривался в Г[ижицкого] (они ранее никогда не встречались). Я сказал на ухо Кистяковскому, кто такой Г[ижицкий]; произошел короткий холодный разговор. Судя по изумленному лицу Г[ижицкого], я должен был поверить, что гетман действительно пообещал ему назначить меня его заместителем. При Кистяковском я работал так же самостоятельно, но уже не в области всех дел Державной канцелярии, а преимущественно по делам Малого Совета министров^149, т[о] е[сть] более мелким, текущим, но весьма многочисленным вопросам. Кистяковский же главным образом «делал политику», с моей точки зрения, довольно неудачно, о чем я расскажу ниже. Он через месяца два перешел на должность министра внутренних дел и предлагал мне место товарища министра, от чего я, конечно, отказался.

Мое постоянное участие в заседаниях Совета министров (сначала Большого, а потом Малого — в составе товарищей министров) и предварительное ознакомление, по обязанностям моей должности, со всеми законодательными предположениями, часто мною лично редактированными, ставили меня в центре всей политики гетманского правительства. Думаю, что при таких условиях мои выводы о деловом качестве этого правительства могут иметь известное значение для истории одной из ярких попыток борьбы со смутой.

Члены правительства гетмана во главе с П. А. Лизогубом, энергичным председателем Полтавской губернской земской управы, обнаруживали совершенно незаурядную работоспособность, большой житейский и деловой опыт, умение, за небольшими исключениями, окружить себя честными людьми, преимущественно из состава опытных старорежимных чиновников. Некоторые отрасли дела были поставлены, можно смело сказать, на высоту дореволюционного времени; например, судебное ведомство и в центре, и на местах не уступало старорежимному; целый кадр честных, преданных делу работников, воспитанных на уважении к закону, был привлечен на Украину со всех концов России; Положение о Сенате было разработано продуманнее даже, чем российское, и этот законодательный акт не следовало бы, по моему мнению, игнорировать по восстановлении России^150. На должной высоте стояла податная инспектура, государственное казначейство, почтово-телеграфное ведомство, лесное дело и т. п. Суд и хозяйство усилиями гетманского правительства восстанавливались, но это был только хлеб насущный для государственного порядка, духовная же сторона в правительственной работе отсутствовала. Какова была общая программа правительства, на какие круги и основные положения предполагало оно опираться, какими средствами будет вестись борьба с большевиками в случае ухода немецких войск — все это до самого конца гетманщины оставалось, для меня, по крайней мере, неизвестным и непонятным, да, думаю, и для самого гетмана^151.

Главнейший вопрос внутренней политики — аграрный не получал разрешения, которое могло бы привлечь крестьянские массы на сторону новой власти, несмотря на горячее стремление и гетмана, и либерального министра земледелия, известного земского деятеля В. Г. Колокольцева, поставить этот вопрос в государственном масштабе^152. На местах эгоистические классовые интересы, пользуясь временной поддержкой немецких солдат, затемняли государственные задачи. Часть помещиков, не веря в прочность положения, цинично взыскивала с крестьян понесенные убытки, чинила на этой почве различные безобразия, тем более постыдные, что все это совершалось с помощью иностранцев; последние действовали совершенно бесконтрольно, не подчиняясь гетманской власти.

Психология таких помещиков ярче всего выявилась в словах одного моего знакомого хохла: «Наплевать нам, какая власть у нас будет, украинская ли, российская ли, лишь бы нам вернуться в наши Голопуповки». Такая циничная психология заставила, вероятно, и бессарабцев приветствовать румынский захват^153; истинные патриоты Крупенские или Пуришкевичи, не соглашавшиеся честь родины и русского имени приносить в жертву материальным выгодам и бросившие свои богатые поместья, являлись ведь не правилом, а только исключением.

Для крестьян все власти делались одиозными; они ненавидели большевиков, смеялись над петлюровцами и поносили немецко-панскую гетманщину; они ввергались в анархию, образовывали повстанческие грабительские отряды, которые занимались больше всего еврейскими погромами при всяком ослаблении порядка, особенно после ухода немцев и водворения в крае сначала петлюровцев, а потом снова большевиков^154. Типичными представителями такого анархизма явились шайки Махно, грабившие край при всех властях. Большевики их сами научили грабить; гетман мог, но не сумел отучить их от этого, так как не повесил для примера ни одного помещика, пошедшего в смутное время родины по следам ослепленных крестьян.

Отшатнув от себя крестьян, гетманское правительство не сплотило вокруг себя и класс интеллигенции. Оно желало сразу угодить и тем, кто видел в успокоенной Украине путь к восстановлению всей России, и той кучке фанатиков-честолюбцев, которые, не имея никаких корней в народе, мечтали об отделении Украины от России, во вред им обеим. Гетмана заставляли произносить речи, прославлявшие Мазепу^155, оскорблявшие русское национальное чувство, удовлетворявшие мелкому завистливо-злобному чувству «щирых украинцев» к величию общерусской культуры. Кистяковский при всяком удобном случае говорил о том, что он «штудирует усиленно мову», выступал с шовинистически-патриотическими речами в Украинском клубе^156, которые обалдевших местных «знаменитостей» приводили сначала в восторг, массу же русских людей отталкивали от гетманской власти. Такая двойственность проявлялась в массе мелочей, которые сильно, однако, будоражили общественное мнение. Например, в Совете министров едва не получил положительного разрешения вопрос о непризнании, по предложению украинских кругов, Киевского митрополита Антония, назначенного на место зверски убитого большевиками высокопреосвященнейшего Владимира^157. Еврей Гутник, министр торговли, более чутко отнесся к этому вопросу, чем украинские шовинисты; он, извинившись, что выступает по делу, в котором может быть признан некомпетентным, произнес горячую речь в защиту митрополита Антония, указывая, какое тяжелое впечатление на массы православных людей на Украине произвел бы конфликт между популярным иерархом и гетманом. Речь Гутника много способствовала тому, что гетман был избавлен от позорного для православного человека шага^158. На приеме у нового митрополита членов гетманского правительства Гутник подошел даже, в целях, очевидно, демонстрации, под благословение владыки, в то время как православный министр иностранных дел Дорошенко приветствовал его только наклонением головы.

Кистяковский считал нужным для чего-то разыгрывать из себя «щирого украинца» даже наедине с людьми, с которыми он был хорошо знаком с юных лет. Однажды в приемной гетмана у нас завязался горячий спор, когда К[истяковский] начал вдруг поносить Москву, русскую литературу и т. д. Мне говорили, что он затеял со мною спор в целях демонстрации своей приверженности идеям «самостийной Украины» перед немецкими агентами, которые имели уши даже в пустых залах гетманского дворца.

Стараясь внешне подражать Столыпину, Кистяковский, как правоверный некогда кадет, видимо, искренно верил, что государственный деятель — консерватор и националист, каковым он явился на Украине, должен быть резок, груб и страшно хитер. Если бы К[истяковский] встречался ранее со Столыпиным, то он узнал бы в нем как раз обратные качества: вежливость, ласковость и искренность. Вообще копии старорежимных деятелей весьма были далеки от их оригиналов.

Ссылки на то, что «лгать» про «самостийную Украину» необходимо для немцев, были весьма распространены в кругах, близких к гетману. Этим старались смягчить невыгодное впечатление на русское общество от некоторых его речей. Моя память сохраняет, однако, факт, который не вяжется с подобными объяснениями. Секретарь украинского посольства в Берлине В. А. Ланин лично рассказывал мне, как был принят украинский посол барон Штейнгель министром иностранных дел Германии^159; последний прямо, открыто заявил барону Ш[тейнгелю], что он смотрит на него как на представителя будущей восстановленной России. Несомненно, и среди германцев наблюдалась в этом вопросе двойственность. Военная партия, кажется, действительно мечтала о расчленении России; этого, естественно, должны были желать и австрийцы, как авторы нашего украинского движения; но было, следовательно, и другое мощное направление — в пользу единства России^160. Гетман, по моему мнению, переоценивал зависимость свою от немцев, он, несомненно, мог бы держать себя несравненно независимее. Заяви он немцам в ультимативной форме о своей ориентации на Россию, последним пришлось бы или принять ультиматум, или свергнуть гетмана, т[о] е[сть] оккупировать Малороссию. Другого выхода для них не было, так как пустить снова к власти большевиков или полубольшевиков не могло входить в их задачи. В обоих случаях победили бы государственные интересы, так как гетман подобным шагом внушил бы доверие к своим замыслам со стороны генерала Деникина и союзников, а себя и свое имя освободил бы от подозрений, что он держится за свою власть во что бы то ни стало, от чего, по всем моим наблюдениям, Скоропадский был действительно далек.

Двойственность гетмана и его правительства, в связи с желанием угодить немцам, была порою весьма тяжела и неприятна для людей, пошедших работать с ним в общерусских интересах. Она по достоинству была оценена пословицей, ставшей народной: «Хай живе Украина — от Киева до Берлина»161. Мой первый доклад у гетмана состоялся в таком срочном порядке, что я не успел ему представиться заранее, и он не знал еще меня в лицо и по фамилии. Я представил, между прочим, к подписи проект указа о назначении секретарем Державной канцелярии А. А. Татищева^162. Гетман задумался и затем задал мне вопрос, почему нельзя было бы на высшие должности подбирать преимущественно местных людей, а то Татищев — такая русская фамилия, что пойдут разговоры о затирании малороссов и т. п. Я, догадавшись, что Скоропадский не знает, кто я такой, возразил, что фамилия ничего не доказывает, что Т[атищев] — полтавский помещик, что и моя фамилия Романов, а между тем я весьма многими узами связан с Малороссией. Гетман чрезвычайно смутился, быстро подписал указ, просил меня не придавать значения его словам и т. д.; когда я уже подходил к лестнице, из соседней с кабинетом гетмана залы я услышал быстрые его шаги; он догнал меня и с обаятельной любезностью, обычной у этого красивого, изящного генерала, несколько раз переспросил меня: «Ведь вы не рассердились, не правда ли?» В такие моменты верилось, что Скоропадский — прежде всего русский человек, а на другой день прочтешь его «Мазепинскую» речь — и снова сомнения.

У меня лично наиболее резкие столкновения с двойной игрой гетмана и членов лизогубовского кабинета произошли на почве прав русского языка. Вместо того, чтобы просто и ясно разрешить этот вопрос в смысле равноправия двух языков, правительство воздерживалось от издания определенного закона о языках^163. Прения в Совете министров велись, журналы его заседаний и законопроекты писались и слушались в Совете всегда на русском языке, но затем текст законов, равно как и различных актов от имени гетмана, объявлялся на украинском языке^164. Это не был наш народный малорусский язык, это было какое-то галицийское наречие, с производством недостающих слов не в родном русском духе, а на основании чуждых образцов польского и немецкого словопроизводства^165. Крестьяне этого отвратительного, порожденного австрийскими происками волапюка не понимали, просили часто писать на русском, всем понятном языке, а не на выдуманной «панами» специально для мужиков «мове». Архивы гетманских министерств должны быть полны характерных по этому поводу крестьянских прошений. Канцелярии тратили массу времени на переводы законодательных актов и т. п.166 Малороссы и галичане — специалисты-переводчики часто ожесточенно и долго спорили между собою по поводу того или иного термина. Поэтому, например, Положение о Сенате было введено в действие с опозданием на месяца два: его никак не могли перевести. Суды должны были применять вообще русские законы, делать на них иногда текстуальные ссылки, а украинцы все-таки упрямо добивались, чтобы приговоры составлялись и объявлялись на галицийской мове; угрожали в противном случае избивать людей, но жизнь была сильнее, и то присяжные заседатели, то адвокаты, то судьи заявляли энергичные протесты по поводу отдельных выступлений того или иного судьи на украинском языке. Вся эта каша и споры имели место исключительно из-за нерешительности правительства ясно разрешить вопрос.

Инцидент со мною из-за русского языка произошел на такой почве. Правительство гетмана вело, как известно, какие-то бутафорские переговоры о мире с Москвой. Представителями на мирной конференции от Украины был б[ывший] министр юстиции кабинета времен Рады Шелухин и от Совдепии — будущий глава украинского правительства Раковский^167. Для большевиков конференция нужна была как орган пропаганды, так как Раковский привез на Украину массу агентов под видом специалистов, широко снабженных, конечно, награбленными деньгами^168. Ему нетрудно было, что называется, садить постоянно в лужу противную сторону, так как Шелухин и К° в своем шовинистическом русофобстве часто переходили границы здравого ума, требуя тех или иных уступок в пользу Украины. Достаточно сказать, что даже сокровища картинных галерей и музеев предполагалось разделить чисто механически по национальному признаку, не считаясь с необходимостью при таких условиях разрознять ту или иную коллекцию, разбить тот или иной музей как единое целое. На конференции разрабатывался вопрос о судьбе в том же духе черного передела и краснокрестного имущества. По этому поводу возникала порою переписка между нашим Юго-Западным управлением и канцелярией украинского представителя на конференции. Однажды за подписью Шелухина мы получили наш запрос обратно с припиской на нем, что нам надлежит обращаться в канцелярию на «державной мове» или на международном языке — французском, в противном же случае всякая наша переписка будет возвращаться нам без ответов. Зная, что никакого закона о государственном языке еще нет и считая выходку Шелухина оскорбительной для нашего учреждения, представлявшего Российское общество Красного Креста, я по поручению Иваницкого отправился объясняться с Шелухиным от имени нашего комитета. Он принял меня вежливо, но со злобным огоньком в глазах, упорно настаивал, что украинский язык — державный, с гордостью рассказывал, что он счета гостиниц, написанные на русском языке, возвращает без оплаты, советовал мне изучить украинский язык по произведениям моей матери, которая, кстати сказать, никогда на галицийском волапюке не писала, и вообще совершенно не был убежден моими доводами о праве нашем обращаться в конференцию на русском языке, который прекрасно был известен всем украинским членам конференции, начиная с самого Шелухина. Этот случай дал мне повод войти с представлением в Совет министров о необходимости законодательного урегулирования вопроса в смысле равноправия обоих языков, Комитет^169 же наш постановил продолжать переписку с украинскими учреждениями на русском языке. На другой день в «Киевской мысли»170 появилось сообщение под заглавием, напечатанным крупным жирным шрифтом: «Инцидент Шелухин — Романов». Шелухин дал в печать объяснения, полные клеветы на Русский Красный Крест; я ответил письмом в «Киевскую мысль» и большой статьей в «Киевлянине». Завязался, одним словом, горячий спор в печати; б[ывший] товарищ министра земледелия А. А. Зноско-Боровский, скончавшийся перед эвакуацией Новороссийска от сыпного тифа, выступил с тонко остроумной заметкой, в которой, ссылаясь на авторитет Шелухина, утверждавшего с упрямым упорством, что каждое государство должно иметь свой государственный язык, говорил, что, очевидно, в Швейцарии таковым языком является швейцарский, в Финляндии — финляндский, в С[еверо]-Американских Штатах — американский и т. п. Сенатор Литовченко по вопросу о допустимости малорусского языка в судебных учреждениях выступил с обстоятельным докладом в местном юридическом обществе^171; украинская печать тоже не молчала и распиналась за прелести и удобства галицийской мовы.

В разгар споров о языке я, уже разочаровавшись в своей работе в составе гетманского правительства, выставил свою кандидатуру в сенаторы, которые первоначально баллотировались в Совете министров, а затем уже пополняли свой состав путем выборов в отдельных присутствиях Сената.

В Совете сначала происходило предварительное оглашение кандидатуры, а через день-два, если не было возражений в предшествующем заседании, производилась окончательная баллотировка. Моя кандидатура не вызвала возражений, но в день баллотировки ко мне зашел бывший тогда министром юстиции Чубинский, вскоре замененный моим братом, и, разговорившись со мною по поводу газетного ответа моего Шелухину, неожиданно, после комплиментов по моему адресу, заявил: «Но знаете, В. Ф., я несколько смущен тоном ваших статей; в принципе я вполне разделяю ваши мысли, но мне кажется, что вы как-то вообще враждебно настроены против украинского языка; между тем я должен вас предупредить, что, идя в Сенат, вы этим самым уже обязываетесь серьезно овладеть местным языком; по крайней мере, представляя того или иного кандидата на должность сенатора, я предварительно заручаюсь его согласием через несколько месяцев хорошо изучить язык». Я на это возразил, что вражды у меня к малорусскому языку быть не может; наоборот, я все время высказываюсь за предоставление ему свободно развиваться, но только без полицейских мер содействия этому и не путем искусственного вытеснения русского языка, который нужен и незаменим во всех частях бывшей Империи; условие получения сенаторского звания для меня не было известно, я о нем слышу впервые, а потому и заявляю об отказе моем баллотироваться, считая неприемлемым по поводу ответственной работы в высшем судебном месте брать на себя какие-либо обязательства филологического свойства. Чубинский был, по-видимому, несколько смущен создавшимся положением; в Совете министров он, дойдя до моей фамилии, как мне потом говорили очевидцы, быстро проговорил, что я отказался от назначения, и перешел к следующему кандидату. Однако некоторые члены Совета заинтересовались, почему я накануне был согласен, а на другой день уже переменил решение. Чубинскому пришлось дать объяснения, возник принципиальный вопрос, и Совет высказался, что мой отказ от изучения «мовы» не может препятствовать избранию меня в Сенат^172.

Основной вопрос — о государственном языке — все-таки был при этом трусливо обойден. В то время, как русские люди то отталкивались, то привлекались к гетманской «владе», в зависимости от направления хотя бы такого, больно задевшего русское самолюбие вопроса о правах великой русской речи, назревала большая опасность в виде агитации и подготовки восстания Петлюрой и Винниченко, которые почему-то арестовывались, а затем выпускались на свободу вместо того, чтобы быть обезвреженными надолго, если не навсегда^173. Победить этих демагогов думали уступкой украинским влияниям, забывая, что последние — только интеллигентские выдумки, что за повстанцами Петлюры скрываются большевики, как это и обнаружилось весьма скоро. Неожиданно кабинет Лизогуба был переформирован приглашением в его состав представителей «щирого», т[о] е[сть] злобствующего, ненавидящего Россию украинства^174. На место, например, моего брата, поднявшего суд на большую высоту, министром юстиции был назначен бездарный судья Вязлов, говоривший на «мове» шаблонные либеральные фразы, но не способный ни к какой творческой работе и занимавшийся только в течение нескольких недель его министерской работы попытками усиленно украинизировать суды, т[о] е[сть] просто дезорганизацией их. Министр путей сообщения Б. А. Бутенко, почему-то из преданного России русского инженера обратившийся внезапно в «щирого украинца», своими гонениями на русских железнодорожных агентов, в том числе и рабочих, и смехотворными изменениями привычных для народа названий станций подготовлял прекрасную почву для большевизма по всей сети Юго-Западных железных дорог, ибо только через большевизм массы служащих рассчитывали вернуть себе свои места. В таком же духе действовали и некоторые другие министры, даже военные управления, помогавшие Петлюре стянуть боевые запасы к центру его повстанческой работы — Белой Церкви^175. Когда опасность созрела, когда стало ясно, что «щирые» готовят гибель гетману, а немцы выдыхались на театре военных действий, Скоропадский ухватился за единственно правильную русскую ориентацию. Сбившийся с пути Лизогуб был заменен почтенным государственным деятелем С. Н. Гербелем, сформировавшим кабинет из лиц, любивших Малороссию как часть Великой России^176, но было уже поздно, чтобы воодушевить русских патриотов на войну и внушить к себе доверие со стороны Антанты и Деникина, не имевших способности читать в душе гетмана, а судивших обо всем по чисто внешним фактам.

Когда все рушилось, виноват оказался один Скоропадский; его горячие сторонники принялись резко его критиковать, отказывали ему даже в каких бы то ни было признаках ума; более подлые из них обвиняли его даже в трусости, несмотря на всем известную храбрость его во время Великой войны.

Я не могу согласиться с тем, что Скоропадский был не умен, ибо отсутствие государственного опыта не есть еще признак глупости. У меня был случай лично убедиться в незаурядных способностях этого русского генерала.

Я с назначением в Сенат оставался вне политических и общественных кругов Киева; между тем назревали весьма интересные события. Для того чтобы быть в ближайшем соприкосновении с ними, я решил принять участие в заседаниях местного Союза землевладельцев^177. Я откровенно сказал председателю Союза В. П. Кочубею о моих принципиальных расхождениях с идеологией Союза и о цели, преследуемой мною при посещении его заседаний; я предложил только мои технические знания и служебный опыт. В. П. Кочубей с полной терпимостью отнесся к моему заявлению, и по его предложению я был кооптирован в состав правления Союза, что, в свою очередь, открыло мне двери, как представителю Союза, во многие заседания другой крупной общественной организации — торгово-промышленной, носившей название «Протофиса»178. Когда гетман начал склоняться под влияние злобствующего украинства^179, правление Союза землевладельцев решило отправить к нему депутацию. В заседании были намечены разнообразные вопросы внутренней политики и те ораторы, которые должны были выступить от имени Союза перед гетманом в порядке поставленных вопросов. Таких ораторов было избрано свыше десяти; мне было поручено говорить по моей специальности, тогда наиболее злободневной, относительно ориентации на Россию, о правах русского языка и, в частности, о необходимости принять меры против Винниченки, перешедшего в печати все законные пределы в травле всего русского, в особенности тех несчастных русских, которым удавалось для спасения своей жизни бежать от большевиков на Украину; этот полупсихопат, полубольшевик требовал закрытия границ для остатков русской интеллигенции, называл ее хищным волком, пожирающим запасы украинского народа, советовал гнать волка, бросая ему в морду «горячей соломой» и т. п. Для того, чтобы Скоропадский не мог заранее узнать о темах нашего собеседования и не имел возможности ограничить депутацию одним обращением к нему заместителя Кочубея графа Гейдена, было условлено, что последний тотчас же после вступительного своего слова заявит, что слова просит такой-то, а по окончании его речи назовет следующего оратора и т. д., до исчерпания списка всех заготовленных речей. Таким образом, гетману пришлось отвечать сразу на все наши речи, затрагивавшие, повторяю, разнообразнейшие вопросы внутренней политики: земельный, об организации армии и полиции, о формировании частей для борьбы с повстанцами, о составе правительства и т. п. Сначала, видя непрерывный поток речей, Скоропадский как будто бы несколько растерялся, но вскоре быстро овладел собою и сосредоточенно слушал. Он дал ясные исчерпывающие ответы на все выслушанные им советы и заявления, иногда несколько уклончивые, но, во всяком случае, указывавшие на близкое его знакомство со столь еще недавно чуждыми его кавалерийской специальности делами; с ним можно было спорить, не соглашаться, так же как весьма спорными были и многие положения Земледельческого союза, но отказать ему в понимании спорных предметов нельзя было. Обошел он молчанием только мои определенные заявления, как мы смотрим на Украину в будущих ее отношениях с Россией; с вопросом о признании государственным русского языка он просил несколько выждать, а по поводу преступной деятельности в печати Винниченки сослался на свою неосведомленность и обещал приказать расследовать это дело; Винниченко, конечно, не дождался расследования и бежал из Киева к повстанцам. Итак, для человека, говорящего без предварительной подготовки по ряду неожиданно ему заданных серьезных вопросов, Скоропадский проявил много находчивости, знания и ума. В заседаниях Совета министров, которые иногда посещал гетман, с первых же дней его ознакомления с государственной машиной я ни разу также не наблюдал того, чтобы он садился, что называется, в лужу.

Не отсутствие ума или тем более личной отваги погубили гетмана. Причины его падения гораздо глубже; дело историков в них разобраться, мне же лично, по моим данным и наблюдениям, они в главных их чертах представляются в таком виде: робость в сношениях с германцами, ложный страх их ухода в случае заведения своей достаточно большой вооруженной полиции, двойственное отношение в вопросе об основаниях и целях временного отделения Украины от России, преувеличение общественного значения украинских кругов, стоящих за полную самостоятельность Украины, раздражение весьма влиятельного круга русских людей различными мелочами, задевавшими их патриотическое чувство, неумение властно остановить и покарать корыстолюбие части местных помещиков и неумение правительства Деникина и союзников выделить из разного рода украинской бутафории главную цель генерала Скоропадского — вернуть к порядку из омута анархии хотя бы часть России, а потому и отказ ему в своевременной помощи, облегчивший конечную победу большевистских орд.

Что касается работы нашей по Красному Кресту, то о ней много говорить не приходилось. Главная задача заключалась в том, чтобы имущество Российского общества Красного Креста не было распылено: это требовало кропотливой мелочной работы по учету имущества, стягиванию его в центральные склады, ликвидации всего излишнего и скоро портящегося. Задача была выполнена блестяще, так как в Юго-Западном крае были сохранены в неприкосновенности ценные хозяйственно-медицинские запасы, которыми для помощи больным и раненым русским людям широко пользовались и большевики; при разрушенной в крае земской и городской медицине эти запасы были существеннейшей помощью и для местного населения, особенно если принять во внимание, что нам удалось сохранить не только имущество, но и ряд прекрасно обставленных, в полной работоспособности полевых госпиталей, сформированных различными российскими общинами Красного Креста. Даже в Ровно, по занятии его поляками^180, они овладели двумя такими госпиталями, продолжавшими свою работу уже после эвакуации Новороссийска^181. Будь все красно-крестное дело на б[ывшем] Юго-Западном фронте брошено без хозяина, все было бы просто разграблено, теперь же Российское общество [Красного Креста], по его восстановлении, возобновит свою работу в крае не с пустыми руками и даже получит, вероятно, возможность производить расчеты с Польшей.

Кроме того, нашему Комитету приходилось вести борьбу с поползновениями то украинцев, то большевиков сделаться распорядителями наших запасов. Украинцы образовали национальное общество Красного Креста, не получившее, конечно, легализации, так как для этого требовалось признание Украины самостоятельным государством со стороны всех держав, подписавших Женевскую конвенцию. Большевики прислали в Киев особую многолюдную миссию во главе с неким страховым агентом Зубковым, под видом помощи военнопленным занимавшуюся пропагандой. И те, и другие нас атаковали. Меня специально посетил работавший ранее в одном из армейских наших госпиталей еврей-доктор Бык с требованием объяснений «от имени Совета народных комиссаров»182. Совет, как он важно заявил, интересуется, в каком подданстве я себя считаю: если в русском, то почему я состою на службе в гетманском правительстве, если в украинском, то по какому праву я сохраняю свою должность в Российском обществе Красного Креста. Я отказался говорить с этим «консулом Москвы на Украине» и предложил ему обратиться ко мне, если он хочет, с письменным запросом: последнего я так и не получил, но о злобных глазах этого еврея вспоминал часто, когда мне пришлось скрываться от большевиков, и я знал, что он, занявший на Украине пост комиссара здравоохранения^183, неоднократно справлялся о моей судьбе и очень, видимо, желал бы встречи со мною для отправки меня в чрезвычайку^184.

Наше положение как местного органа Российского общества Красного Креста, не признающего ни украинского Общества, ни большевиков в качестве наших руководителей, становилось, действительно, весьма ложным и затруднительным. Тогда Б. Е. Иваницкому пришла в голову счастливая мысль собрать в Киеве заслуженных деятелей Красного Креста для выборов временного Главного управления; председателем его был избран Иваницкий, членами признаны все наличные члены разогнанного большевиками прежнего Главного управления в Петербурге, а кроме того было вновь избрано несколько членов из состава известных общественных деятелей: Н. А. Хомяков, гр[аф] А. А. Бобринский, И. Н. Дьяков. Я также удостоился чести быть избранным в это учреждение, которое играло затем большую роль в качестве правопреемника старого Главного управления во все время гражданской войны на юге России и было упразднено уже лишь в Париже в 1920 году, где возобновило свою деятельность прежнее Главное управление под председательством графа П. Н. Игнатьева, причем за членами как нашего Временного управления, так и Сибирского, возникшего при Колчаке, справедливо было сохранено право голоса в заседаниях Главного управления, а Иваницкий возглавил Исполнительную комиссию — постоянный орган управления^185. Таким образом, в лице Иваницкого, бессменно пронесшего флаг Красного Креста от времени крушения Юго-Западного фронта через украинцев и большевиков до Деникина и Врангеля, сохранилась идея единого законного Российского общества Красного Креста, без всяких перерывов в его деятельности. Фронтовой наш комитет, остававшийся в прежнем составе и с прежним представителем Иваницким, со времени учреждения Временного управления получал уже все распоряжения от последнего и с Петербургом совершенно, конечно, не сносился впредь до захвата Киева большевиками^186.

Выполненная этим Комитетом работа запечатлена почти полностью в разновременно составленных мною кратких печатных отчетах; если они уцелели, они представят любопытный материал для освещения условий и содержания краснокрестной работы на Юго-Западном фонте в период смуты.

За время гетманщины Иваницкому пришлось еще организовать перевязочно-питательные отряды для помощи населению «Зверинца» (часть Печерска — над Днепром)187, пострадавшему от страшного взрыва снарядов в военных складах^188, и, наконец, гетманским войскам во время жестоких боев их с петлюровцами, а также после заключения русских офицеров в здании Музея цесаревича Алексея^189.

Группа старорежимных чиновников, с начала войны возглавлявшая Красный Крест на Юго-Западном фронте, до последней возможности выполняла свой долг по отношению к вверенным ей Обществом учреждениям и имуществу; она распалась только тогда, когда не было сомнений, что оставаться на своем посту было бы равносильно самоубийству.

Петлюровские войска появились в Киеве как-то неожиданно^190; этому предшествовали разные слухи о приближении французов, о том, что на ст[анции] Казатин ставится даже на паспортах французская виза и т. п. Тогда еще никто не знал о подкупах в Одессе, о предстоящей сдаче даже этого города большевикам, которые шли, как я говорил, по пятам Петлюры^191. Манифест гетмана, короткий, но красноречивый, «об отречении»192 и появление на улицах Киева петлюровцев совпали. Гетман, как передавали, вышел пешком из дворца в район «Липок»193, где квартировали германские части; была брошена бомба, раздался взрыв, кого-то якобы раненого^194 принесли на носилках в дом одного из немецких генералов или в ближайший госпиталь, откуда этот «раненый» был отправлен на вокзал с забинтованным лицом и эвакуирован в Германию с очередным немецким эшелоном. Граф Келлер сражался на Крещатике в своей форме и с Георгиевским крестом на шее до тех пор, пока не был схвачен петлюровцами и затем через несколько дней зарублен этими разбойниками при «попытке бежать»195. Из квартир дома Софиевского собора, выходящих окнами на Софиевскую площадь, многие видели предательское убийство этого доблестного генерала; долго не исчезавшая у памятника Богдана Хмельницкого^196 лужа крови подтверждала «героические» приемы борьбы украинцев. Все министры, бывшие в Киеве во время вступления в город петлюровцев, были захвачены врасплох, и большинство из них арестовано; это спасло им жизнь, так как их решили судить, а позже, по мере озверения, петлюровцы расстреливали во время доставки арестованных в тюрьму по примеру бегства гр[афа] Келлера. Министрам удалось бежать только благодаря бегству перед большевиками самих петлюровцев. Погиб лишь один министр исповеданий М. М. Воронович, ранее по делам службы выехавший из Киева и попавший в руки петлюровцев где-то близ г. Бендер^197.

Мой брат занимался в своем служебном кабинете (на Думской площади^198) до вечера, когда ему сказали, что враг уже в городе. Он переоделся в какой-то хулиганский костюм, взял в карман бутылку водки, в другой — новый паспорт, оказавшийся работой агентов Петлюры, ибо год отбывания воинской повинности был показан так, что подделка паспорта не оставляла сомнений (такие паспорта очень любезно раздавались какими-то канцеляристами), и пошел бродить по митингам. Поздним вечером он зашел ко мне и сообщил свои впечатления; ясно было, что Петлюра — только орудие большевиков; никакого значения его имя для масс не имело, никакой украинизации никто не желал — одни хотели просто свободы грабежа, другие ненавидели украинцев за поношение ими всего русского. Например, для опыта брат попробовал среди одного большого уличного скопища начать кричать: «Хай живе…», он не сказал еще «вильна Украина», как на него устремились отовсюду злые глаза, и он иронически закончил: «вильна Андалузия»; эти слова были покрыты смехом и аплодисментами толпы. Это было утешительно, потому что временный большевизм представлялся нам более выгодным, чем петлюровщина — полубольшевизм на шовинистической подкладке. Большевиков не могли признать французы, помощь которых все еще ожидалась. Петлюра же мог ввести их в заблуждение и удержать при их содействии власть как якобы представитель «национального порядка». Отношение к Петлюре определилось в Киеве еще до его приезда сюда в разных мелочах. Помню, например, рассказ моего сослуживца о разговоре его с рабочими-хохлами, строившими арку для торжественной встречи Петлюры на площади Богдана Хмельницкого; на вопрос, что они строят, рабочие со смехом ответили: «Это для Петлюры виселица».

Я только что оправился от тяжелой болезни (испанки); в курсе наших дел не был и утром следующего за вторжением украинцев дня пошел в наше краснокрестное Управление; зная, что мне не избежать ареста в случае неприятия мер предосторожности, я просил, чтобы меня уведомляли обо всем подозрительном у дома, в котором я жил. Вскоре, действительно, мне было сообщено, что у дверей моей квартиры — вооруженные украинские солдаты. Попросив секретаря, на случай, если бы за мной пришли в Управление, сказать, что я на службу не приходил, я заперся в своем кабинете и подписывал последние срочные бумаги — документы об отправке одного деникинского генерала за границу по делам наших военнопленных. Это был последний час моего легального существования; затем, с декабря 1918 года по август 1919 года мне пришлось впервые в жизни проживать подпольно. Из Управления я направился к одному знакомому консулу, у которого и нашел себе временное убежище, а далее начались мои трагикомические странствия, о которых стоит рассказать как о весьма характерных для нашего смутного времени и для его «героев».

Я не в состоянии был сидеть долго взаперти под добровольным арестом и по вечерам выходил прогуливаться по ближайшим улицам, а однажды отправился даже в ближайшую баню. Последняя была полна петлюровских солдат, утомленных, грязных, с кровавыми ссадинами на ногах, но добродушных и радостных под влиянием теплой, уютной обстановки бани; они парились, били друг друга вениками, поливали водой, шутили, извинялись передо мною, когда случайно толкали меня; ничего зверского в них не было; это были славные, остроумные хлопцы, казалось, никакого никому зла не желавшие. Без вождей в них спал зверь и проявлялся человек. Я вспоминал, как много было случаев, когда мирные человечные крестьяне, от которых нельзя было ожидать никакого зла, внезапно зверели, жгли, резали, грабили, убивали помещиков, не плохих, а самых преданных народу, как только среди них появлялись «идейные руководители» из утопистов или каторжан. Купавшимся со мною было бы дико обидеть меня в бане, хотя я и беседовал с ними на русском языке, а приди сюда какой-нибудь Винниченко и закричи исступленным голосом: «Геть москаля, бей его», толпа добрых парней легко могла бы обратиться в стадо зверей, способных на бессмысленное убийство; так добродушные псы натравливаются людьми на кошек, сами себе не давая отчета, для чего требуется непременно задушить безвредную кошку. Не в этом ли объяснение всех зверств нашей «бескровной» революции? Не Керенские ли и К° начали натравливать солдат, рабочих и крестьян на офицеров, судей, чиновников, священников и проч. Они, вдохновители кровопролития, которому большевики придали лишь организованную и более откровенную форму, а не простой русский народ, ответят перед судом истории за всю пролитую в России кровь.

Мои прогулки не прошли даром; с утра в садике против нашего дома мы стали замечать фигуру украинского солдата, внимательно вглядывавшегося в окна квартиры и проводившего на садовой скамейке почти весь день. Стало ясно, что установлено наблюдение. Прогулки мои сделались реже. Приурочивались к поздним вечерам. Было бы очень тоскливо, если бы не философские разговоры с молодым офицером С[ахно]-У[стимовичем], о котором я упоминал выше как о руководителе военной организации, свергавшей правительство Рады. Он весь был поглощен вопросами о Боге, много читал и думал на богословские темы, его пытливые искания, горячая вера в Божеские законы и значение их для правильного построения социальных отношений были увлекательны и помогали отвлекаться от мыслей о гадостях, которые творили петлюровцы в Киеве, начиная с убийства гр[афа] Келлера и кончая внезапными ночными вторжениями в частные квартиры, в которых хватались «москали», «бежавшие» затем во время доставки их из тюрьмы; трупы таких бежавших валялись на тротуарах улиц, по базарам и т. п.199 Однажды так были убиты два брата — студенты, не принимавшие никакого участия в политике; родители нашли их тела на Сенной площади^200, и убийцы имели циничную смелость извиниться перед несчастными отцом и матерью в происшедшей «ошибке». Хотя мы считали себя в относительной безопасности, но уверенности в том, что не подвергнемся ночному нашествию, не имели; спали тревожно, поздний звонок у парадных дверей заставлял нас скрываться из общих комнат. Раз вечером после такого звонка нам пришли сказать, что нас желает видеть по совершенно секретному делу какой-то господин, лица которого рассмотреть нельзя, фамилии своей назвать не желающий. Таинственного гостя привели в нашу изолированную комнату; появилась фигура в черном плаще, по горящим глазам я узнал моего сослуживца по кабинету гетмана Г[ижицкого]; он был в своей роли заговорщика — в черном плаще, исполненный тайн и душевного подъема. Петлюровцы, найдя его, расстреляли бы на месте, как одного из главнейших вдохновителей заговора против Рады. Он жил в каком-то подвале, выходил только в сумерки, закутанный во все черное. Пришел он к нам совещаться, что следовало бы предпринять для свержения Петлюры. Эти совещания происходили несколько раз; велись безрезультатные переговоры с немцами, я составил меморандум о положении дел на Украине, отправленный в Одессу от имени киевского корпуса консулов, приходили хохлы — недавние ярые сторонники Скоропадского, жаждавшие вернуться в «Голопуповки» и удивлявшиеся, кто мог выдумать такого гетмана, как Скоропадский. Наконец, все наши заседания закончились тем, что Г[ижицкий], сверкая глазами и двигая во все стороны усами, заявил, что перед нами сейчас одна ближайшая задача — уничтожить Петлюру, для чего надо воспользоваться большевиками, а затем уже борьба с ними составит следующую задачу, в которой помогут, верно, и Деникин, и Антанта. Он отправился в Алексеевский парк^201 на митинг, где под гром аплодисментов громил Петлюру и звал на помощь против него «Совдепы». В объяснении временного успеха большевизма нельзя, мне кажется, забывать и этого рода настроений и взглядов, в силу которых крайний абсурд Ленина представлялся многим более кратковременным, чем полуабсурд Керенщины и Петлюровщины.

Больше мы с Г[ижицким] не виделись, так как я по собственной неосторожности не только не осуществил своего плана — пробраться в Одессу, но и должен был срочно переменить место жительства. К этому времени большинство моих ответственных сослуживцев во главе с Б. Е. Иваницким под разными предлогами, оформленными документами, выехало уже или выезжало из Киева в Одессу, а оттуда в Новороссийск — Ростов; в частности, с разными препятствиями добрался туда и мой брат. Первую ночь после участия в различных уличных митингах он провел у одного зубного врача-еврея, который естественно весьма волновался, имея своим гостем в такое время гетманского министра; по несчастной случайности в 5 ч[асов] утра раздался сильный звонок в квартиру; произошел, конечно, сильный переполох; брат издали слышал громкий разговор горничной с неизвестным мужчиной, затем дверь захлопнулась, и послышался уже голос хозяина. «Нет, вы подумайте, такое нахальство, — объяснял он брату, — в такое время будить на рассвете, чтобы передать мне через горничную два слова и какие слова — сукин сын». Брат сначала ничего не понял, но врач, не ожидая его расспросов, сам задумчиво добавил: «Ну, положим, я ему вчера запломбировал зуб». Я заметил, что судьба во всех наших тяжких переживаниях и волнениях посылает нам, как на сцене, нечто комическое, будто бы хочет дать нам возможность успокоить хотя бы на время нервы, передохнуть от трагедии.

Моя неосмотрительность выразилась в том, что я, перед отъездом в Одессу, решил побывать у себя на квартире. Домашние мои не советовали мне ночевать дома, я спорил, доказывая, что петлюровцы не могут именно сегодняшнюю ночь избрать для нападения на меня, так как им неизвестно о моем возвращении; наконец, чтобы не беспокоить зря близких людей, я решил переночевать в свободной комнате одного моего сослуживца по Сенату, которую он нанимал в том же доме в квартире председателя домового комитета поляка-доктора П.

Я вышел из своей квартиры за пять минут до того, как раздался сильный стук со звоном у парадного подъезда, затем шум солдатских сапог по лестнице. Доктор П., проходя мимо моей комнаты, шепнул мне: «Пошли к вам» и направился, как председатель комитета, присутствовать при обыске, который продолжался почти всю ночь до пяти утра. Я слышал над собою грубый топот ног, бросание различных предметов на пол, передвижение столов. По временам в квартиру заходил бедный доктор П., утомленный, потный, бледный; его жена сильно волновалась; порою заходила ко мне и говорила только: «Боже мой, что они сделают с моим мужем, если найдут вас в нашей квартире». В волнении она несколько раз открывала дверь на лестницу; это было замечено, и галицийский студент, участвовавший в обыске (новая для студентов профессия — одно из революционных завоеваний) громко сказал: «В нижней квартире что-то подозрительное; надо посмотреть». Доктор рассказывал потом, что в это мгновение он считал уже себя погибшим. К счастью, он очень хорошо говорил по-малорусски, а потому галичанин и петлюровцы успокоились, когда он объяснил, что внизу его квартира. На расспросы, где я, он отозвался полным незнанием меня, потому, якобы, что я никогда не участвую в заседаниях домового комитета; этим он усугублял, конечно, свою ответственность на случай, если бы я был обнаружен в его квартире. В мысли, что я, быть может, подвел под арест или даже расстрел мало знакомого благородного человека, и заключалась главнейшая нравственная мучительность для меня проведенной в его квартире ночи. Я не помню, чтобы когда-либо в жизни у меня так сильно билось сердце, как тогда, когда я услышал шум спускающихся по лестнице шагов; каждая секунда приближения их к квартире доктора казалась бесконечно длительной, часом, а не секундой. Я задержал дыхание, прислушиваясь к голосам, когда они были уже у парадных дверей квартиры, в которой отведенная мне комната выходила прямо в прихожую. Вдруг стало ясно, что проходят мимо, не останавливаясь; хлопнули двери домового подъезда, и настала тишина и в доме, и на душе; я, во всяком случае, не подвел благородного П. Вскоре вернулся и он, и я заснул глубоким, больным сном, не думая об опасностях наступающего дня.

Проснувшись, я узнал, что дом оцеплен петлюровцами и со стороны улицы, и со двора, что вдоль нашего тротуара взад и вперед ходит студент-галичанин, что у меня в письменном столе, между прочим, нашли черновик моей речи гетману о необходимости предания суду Винниченки, что по этому поводу сыщики разразились неистовой бранью по моему адресу: «А, такой-сякой, хотел гибели нашего батьки» и т. п. (тогда уже «батькой» был не Грушевский), объявили о своем намерении расстрелять меня на месте поимки, кричали: «Тюрьмы ему не видать», что в еще большее раздражение привела всех записочка моей матери, забытая мною в тот же вечер на столе, в которой мать проклинала петлюровцев за их зверства и тупость, говоря, что после всего происшедшего она не в силах будет написать ни одного слова по-малорусски; вся обстановка и полученные мною сведения указывали, что для спасения своей жизни я должен бежать, тем более, что всегда можно было ожидать повального обыска в доме: петлюровцы не поверили, что я выехал в дачное место Святошино^202, как было отмечено в дворовой книге, ибо они имели точные сведения от своего наблюдателя, когда и куда я вышел из квартиры консула; моя непривычка и неумение скрываться губили меня. Я, прежде всего, конечно, освободил квартиру П. от своего неприятного присутствия; на них ночное событие произвело такое впечатление, что они вскоре уехали в Варшаву. Меня приютила в кухне одна знакомая семья, проживавшая рядом с нами; день прошел в обсуждении вопроса, как удрать. Сначала я решил переодеться кухаркой и выйти из дому с корзиной в руках якобы за покупками; долго меня наряжали, гримировали — не получалось бабы: слишком уж у меня неизменно «буржуйный» вид. Решили попробовать сделать из меня не бабу, а изящную даму, и эта попытка увенчалась полным успехом: на меня надели букли, шляпу с вуалью, юбки, ботинки, манто. В таком виде я решил выйти не в разгар дня, но и не поздним вечером, чтобы не возбудить подозрений; как только начало заходить солнце, я, простившись во всеми, вышел из квартиры на лестницу; меня сопровождала одна знакомая дама, чтобы в случае неудачи сообщить родным о моей судьбе. В прихожей я несколько раз просил мою компаньонку, дабы мы не казались подозрительными, не молчать при выходе из дома, а разговаривать со мною, но только ничего не спрашивать у меня; мой низкий голос не легко было переделать на дамский. Как только открыл я дверь, и мы вышли на первую площадку лестницы, перед нами предстала сидевшая на диванчике фигура в солдатской форме. И я, и сопровождавшая меня дама решили, конечно, что это один из петлюровцев; я заметил, как она побледнела, начала учащенно дышать. Спускаясь с лестницы, я шепнул: «Говорите же что-нибудь, не молчите». Прерывающимся голосом бедняжка довольно громко произнесла: «А вы собираетесь на концерт Смирнова?» Как раз то, чего я больше всего боялся, вопрос, на который надо было отвечать. Я для придания своему голосу нежности откашлялся, и резонанс лестницы далеко передал басистые звуки моего кашля. Это был момент, когда мы считали себя погибшими, но, к удивлению, тот, которого мы считали за петлюровца, не двигался и не преследовал нас. Впоследствии я узнал, что это был мой старый приятель П., причем, когда его спросили, не проходил ли кто-нибудь мимо него по лестнице, он вполне добросовестно отвечал, что заметил только двух хорошеньких дам; надо сказать, что он всегда был чрезвычайно близорук, а потому и говорил «о двух». Когда мы пошли по нашей стороне улицы, мимо нас быстро деловым шагом прошел муж моей дамы и на ходу шепнул: «Направо», мы перешли на другую сторону и оттуда увидели уже настоящего петлюровца. На углу следующей улицы виднелся свободный извозчик; каждый шаг, каждая секунда пути тянулись для меня часами. Я попытался ускорить свой шаг, но услышал рядом с собою умоляющий голос: «Что вы делаете? Семените ногами, так дамы не ходят, вас узнают». Я вынужден был «семенить», и расстояние казалось еще более длинным; ощущение было такое, как в страшных снах, когда убегаешь от кого-то, а ноги двигаются медленно, с усилием.

Наконец, мы на извозчике; вдали маячили фигуры петлюровцев; я послал им мысленно насмешливый привет. Дня три они еще подстерегали меня, следили за нашими знакомыми; когда проходила мимо них одна из наших соседок, наивно хотели провоцировать ее на разговор, громко сказав: «А ведь Романов-то вчера расстрелян»; произвели даже обыск в квартире, которую случайно посетила одна из квартиранток нашего дома; наконец, уверовали, что я в Святошине, нагрянули туда, допрашивали местного лавочника и обыскали местную санаторию. Студентам Львовского университета^203 очень, видимо, хотелось еще одного лишнего убийства человека только за то, что он защищал права своего родного языка и обвинял Винниченко в дикой травле русских людей.

В это время я проживал в изолированной, т[о] е[сть] со входом прямо с лестницы комнате одного моего сослуживца. Однако более недели, не возбуждая подозрений, оставаться там нельзя было. Надо было найти более надежный приют, который и был предложен мне в большой, тихой квартире присяжного поверенного [И. Н. Пересвет-]С[олтана], того самого, по рекомендациям которого принимались мною адвокаты на красно-крестную работу. Друзья мои настаивали, чтобы я не появлялся некоторое время на улице в своем обычном виде; при обыске были взяты мои фотографические карточки и розданы сыщикам; студента-галичанина видели с моей карточкой на вокзале, где он дежурил при отходе поезда на Одессу. Ко мне по просьбе друзей явился один знакомый артист; он надел на меня парик и наклеил усы. В таком виде под вечер я отправился к [И. Н. Пересвет-]С[олтану]. Для улицы мой грим был хорош, но в комнате при освещении я видел трещину на лбу и мертвенность пушистых усов из какой-то пакли. У [И. Н. Пересвет-]С[олтана] был прием клиентов; он передал мне, чтобы я подождал окончания приема, дабы не возбудить подозрения горничной; я отказался войти в ярко освещенную приемную и ожидал в прихожей, в темном углу. [И. Н. Пересвет-]С[олтан] встретил меня чрезвычайно ласково и тепло; мне была отведена уютная комната окнами в сад. Я рад был отдохнуть после всего пережитого в комфортабельной чистой обстановке, но меня мучили наклеенные усы и парик. Как только я остался один, я немедленно, забыв запреть в комнату дверь, схватил себя за ус и с треском его оторвал; в это же мгновение на пороге я увидел горничную, которая от изумления присела к полу и прошептала: «Иезус Мария». Она оказалась хорошей девушкой, и моя неосторожность сошла благополучно.

Семья [И. Н. Пересвет-]С[олтана] представляла из себя в высшей степени культурную, воспитанную и гостеприимную среду; горячие патриоты своей родины — Польши, все [Пересвет-]С[олтаны], хотя и утрировали несколько значение некоторых представителей польского искусства, старались присвоить Польше происхождение некоторых великих русских людей только по признаку окончания их фамилии на «-ский», например, Чайковского, однако знали, любили и ценили русское искусство. Огорчала и обижала их в русской литературе лишь та подробность, на которую я ранее как-то не обращал внимания, что ни один наш крупный писатель не обнаруживал ни малейшей симпатии к полякам. «Когда в ваших романах выводится поляк, — с печалью говорила мне жена [И. Н. Пересвет-]С[олтана], — он непременно или шулер, или альфонс; у Достоевского, например, он обязательно называется полячком, полячишкой». Когда я изумлялся богатому выбору в библиотеке [И. Н. Пересвет-]С[олтана] русских книг, он мне сказал: «Да, мы их любим, несмотря на то, что сколько во всем этом встречается нехорошего о поляках». Да, в этом была известная правда, но [Пересвет-]С[олтаны] забывали только об одном, что наши классики вообще мало любили положительные типы, и тот класс, к которому принадлежал я, — русское чиновничество изображался ими не в лучших красках, чем русские поляки. Наши споры никогда не были остры, сколько-нибудь злобны; разговоры о литературе, иногда музицирование — все это сближало меня с членами большой семьи [Пересвет-]С[олтанов], и я вскоре почувствовал себя в ней как среди близких, родных, тем более, что взаимные отношения их отличались удивительной теплотой и воспитанностью. Внимание ко мне жены [И. Н. Пересвет-]С[олтана] было так трогательно и шло так далеко, что она в первую неделю Поста очень волновалась по поводу затруднительности устроить мне отдельный постный стол. При этом, несмотря на мои настояния, она категорически отказывалась перевести меня на положение платного столовника, несмотря на возраставшую тогда с каждым днем дороговизну и почти совершенное прекращение судебной практики мужа.

Тяготило меня одно обстоятельство — это воспрещение выходить из квартиры и невозможность выехать из Киева. Возникали разные предположения о моей отправке: то в санитарном поезде, то в чехословацком эшелоне^204. Однажды был даже уже назначен день моего отъезда, была сообщена мне заранее моя фамилия: «Ченек-Ветешник». Тогда я никак не мог ее зазубрить, а потом запомнил на всю жизнь. По разным причинам, главным образом вследствие болтливости людей, даже расположенных ко мне, предположения о выезде не осуществлялись. Я понял после этого, что подпольное существование требует абсолютной тайны, иначе всегда легко можно попасться. Я решил сначала отрастить себе бороду, радикально изменить внешность и тогда уже тронуться в путь, тем более что доброжелатели предупреждали, что моя карточка продолжает фигурировать на вокзале. Однако пока я занимался ращением бороды, произошли обстоятельства, которые лишили нас всякой надежды на помощь одесского французского десанта, а вскоре и самая Одесса была захвачена петлюровцами и вслед за ними большевиками. Надо было уже как-нибудь пережить большевизм, скрываться от нового врага, которому я был, быть может, менее интересен, чем петлюровцам, но от которого нельзя было ожидать, конечно, ничего хорошего.

Через месяц от сидения в комнатах я почувствовал себя плохо, у меня начались головокружения, и [И. Н. Пересвет-]С[олтан] разрешил мне гулять по двору с 9–10 часов вечера; это было величайшее наслаждение — право дышать чистым морозным воздухом, обонять запах снега. Когда жизнь стеснена — начинаешь ценить все ее мелочи, малозаметные на свободе.

Недели через три после победы Петлюры над гетманом уже не было сомнения, что украинцы будут вытеснены большевиками. Обычным путем, по Черниговскому шоссе наступали орды большевиков. Население молилось об одном: чтобы на этот раз не повторилась прежняя бомбардировка Киева. Правительство Петлюры, кроме трусливой кровожадности, отличалось особой на этот раз смехотворностью. Социалистические опыты были на время оставлены; главное внимание было сосредоточено на усиленной украинизации столицы Украины — Киева и на рекламном возбуждении в населении доверия к боевой мощи и непобедимости.

Украинизация проявлялась преимущественно в замене русских названий улиц и вывесок, не исключая докторских и адвокатских, а также в требовании украшать все дома желто-голубыми флагами; так как в большинстве случаев приходилось менять одну-две буквы или выкинуть твердый знак, то дома города, в особенности Крещатик, запестрели белыми латками, заклейками и поправками букв на вывесках. Эта комичная пестрота уличных вывесок и дверных карточек явилась единственным пережившим петлюровское правительство результатом его деятельности. На почве срочного, под страхом суровых наказаний обезображения вывесок происходили юмористические случаи, вызываемые незнанием «мовы» или желанием торговцев перехитрить власть. Один мой знакомый был свидетелем сцены, когда какой-то лавочник-еврей патетически кричал рабочим, исправлявшим его вывески: «Ой, куда же вы его забросили, ищите его, ведь он еще потом пригодится»; «он» — это был твердый знак с выпуклой вывески магазина^205. Вместо флагов на домах вывешивались, за недостатком материи, безобразные тряпки, по оттенкам приближавшиеся к желтому и голубому цвету. Вообще, если бы не проливаемая кровь, то Петлюра доставил бы киевлянам столько же развлечения, как бытовой, полный народного юмора малорусский водевиль.

Способы вселения в граждан веры в военные силы этого атамана были особенно забавны. Газеты сообщали о бесстрашных выездах атамана на Черниговское шоссе, о том, что он воодушевил войска, и они отбросили неприятеля, в то время как мы все в городе явственно слышали приближение канонады; наконец, как верх юмористики сообщалось, что французы предоставили Петлюре ослепляющие врага фиолетовые лучи, население предупреждалось об их страшном действии, ему предлагалось прятаться^206. Затем действительно на прожекторы были надеты фиолетовые стекла, и, как говорили, большевики в течение нескольких часов принимали их за нечто опасное. Эта водевильная хохлацкая хитрость дала возможность только проявиться ответному русскому юмору: рассказывали, как солдат большевистской армии демонстрировал перед одним любопытным хохлом, у которого он производил реквизицию фуража, действие фиолетовых лучей. Кацап подвел хохла к его корове: «Видишь, что это такое?» «А як же, це моя корова», — отвечал хохол. Затем ему было предложено отвернуться, на него надели темные стекла, а в это время «товарищи» увели корову. «Ну, смотри, теперь что видишь?» — спросил большевик. Хохол должен был признать отвратительное действие фиолетового цвета.

Единственный относительно благородный поступок Петлюры в это его нашествие на Киев заключался в том, что он под натиском большевиков вывел свои войска из города без боя, чем избавил население от ужасов повторной бомбардировки города^207.

Первое время по овладении Киевом большевики были заняты исключительно военными операциями; организованный террор, грабеж, закрытие торговли и обычные бюрократические опыты большевистской власти начались недели через две-три. Из окрестностей города доносилась канонада, то затихавшая, то усиливающаяся, и по мере ее приближения росла надежда на избавление нас добровольцами и французами. Каждый день «из достоверных источников» сообщались различные утешительные сведения; я, как и большинство киевлян, проводил послеобеденное время, прислушиваясь к звукам пушек; помню, как радостно билось сердце, когда выстрелы различались ясно, и какое безнадежное уныние овладевало нами, когда на несколько дней стрельба замолкала. В сущности, все восемь месяцев моего подпольного существования при большевиках я прислушивался, не доносится ли со стороны Житомирского шоссе утешительный, обнадеживающий звук. Ожидание его сделалось какой-то болезненной манией, и некоторые мои знакомые были этим ожиданием так нервно измучены, что были на границе действительного помешательства. И после падения Одессы^208 нас не оставляла надежда, так как в направлении Киева двигались то поляки, то петлюровцы, то крестьяне-повстанцы; они порою подходили так близко, канонада так усиливалась, что час перемены власти, хотя бы на короткий срок, чтобы вырваться из Киева, казался близок. Затем все затихало, и наступала полоса безнадежности.

В Киев прибывали большевистские части; их размещали по квартирам «буржуев» не вымытыми, без предварительной дезинфекции, со вшами. Дошла очередь и до нашей улицы. В одно утро весь наш двор наполнился солдатами. У [И. Н. Пересвет-]С[олтана] было две изолированных комнаты с отдельной уборной; он сам вышел во двор, спросил, нет ли земляков, и вернулся с несколькими белорусами, показал им комнаты, попросил не пачкать в уборной. Это были обыкновенные крестьянские парни, призванные в армию; держали себя скромно, без всякой злобы. Когда раз утром запоздал самовар для них, было слышно, как старший давал совет «накричать на буржуя», но остальные на него зашикали; они были хорошими людьми, до тех пор опять-таки, пока не были под непосредственным воздействием их безумных вождей. Когда их внезапно вызвали в дальнейший поход, они трогательно, целуясь по три раза, как это было и во многих других квартирах, простились с [И. Н. Пересвет-]С[олтаном]; если бы им сказали, что [И. Н. Пересвет-]С[олтан] должен быть расстрелян, они никогда не поняли бы, за что можно лишить жизни такого честного человека, горячо любимого семьей, его товарищами и обществом; он с солдатами был так же ласков и добр, как со всеми людьми, которые к нему обращались, ибо он жил по заветам Христа, а не злобствующего материализма. Чека была иного мнения о таких людях, как [И. Н. Пересвет-]С[олтан], и постаралась истребить его при первой возможности совместно с мужем его дочери, разграбив беззащитную культурную квартиру его, в которой оставались одни убитые ужасным горем женщины, да маленький сын [И. Н. Пересвет-]С[олтана]. Но я опередил несколько события.

Квартира [И. Н. Пересвет-]С[олтана] заполнялась постепенно бежавшими из провинции поляками. Жил больной раком гортани провинциальный адвокат Т., приехал брат [И. Н. Пересвет-]С[олтана], мой товарищ по гимназии, человек необыкновенной доброты и деликатности, часто ночевал один помещик, который имел глупость приехать в Киев из своего имения перед занятием города большевиками и поселиться в квартире своего дяди-богача; имя и фамилия обоих были одинаковы; дядя вовремя уехал в Варшаву, а племянник, ни с того ни с сего заняв его квартиру, начал получать по наследству все распоряжения и гонения большевиков, начиная от контрибуции в несколько сот тысяч рублей и кончая угрозой водворения в Чека. Он вынужден был сбежать из дядюшкиной квартиры; при каждой встрече со мною он с испуганными глазами однотонно повторял: «Нет, вы войдите только в мое положение, как я могу доказать, что я — не дядя».

[И. Н. Пересвет-]С[олтан] ожидал к себе из провинции еще нескольких лиц — родственников и друзей; мне надо было подыскивать себе другую квартиру, тем более, что во дворе мои прогулки начали уже обращать на себя внимание разных подозрительных подвальных жильцов. К этому времени я обзавелся хорошим паспортом одного покойника и, прописавшись за несколько дней до переезда в участке, вышел однажды вечером с небольшим моим багажом из гостеприимной квартиры [И. Н. Пересвет-]С[олтана] для переселения в комнату, нанятую мне в квартире одного гимназического товарища моего брата З. С большой грустью расставался я с [И. Н. Пересвет-]С[олтаном] и его семьей, не думая тогда, какое горе ожидает скоро этих хороших людей. Меня провожал брат [И. Н. Пересвет-]С[олтана]; когда мы перешли на более глухую и плохо освещенную сторону улицы, мы тотчас же были окружены группой вооруженных лиц в военной форме, наведших на нас револьверы. Это были, несомненно, судя по их тону и манере себя держать, не солдаты, а офицеры; что-то особенно грустное заключалось не в самом факте нашего ограбления, а именно в сознании, во что обратила смута наше офицерство, до какого низкого падения довела ту среду, в которой понятие чести ценилось дороже всего на свете. Студенты производят обыски и при этом способами, на которые не был способен ни один самый худший жандармский офицер старого режима; я забыл упомянуть, что галицийский студент намекал несколько раз на то, что он хотел бы получить ту или иную вещь из моей квартиры, и только присутствие председателя домового комитета стесняло его. На улице офицеры «армии» выступали в роли простых грабителей; в них теплилась еще искра прежнего былого благородства, потому что по приказанию старшего из них мне вернули некоторые вещи, имевшие для меня памятное значение. Добрейший [Пересвет-]С[олтан] решил сначала, что это не грабители, а какая-то большевистская засада, специально меня подстерегавшая, поэтому ни за что не соглашался открыть мой портфель по требованию разбойников; его начали бить по шее рукояткой револьвера; я, узнав, в чем дело, открыл портфель; последний почему-то мне оставили, а взяли из него только белье. Мое появление на новой квартире поздно вечером без вещей было весьма неудачно, так как могло сразу же возбудить подозрение дворника, открывавшего мне двери в усадьбу, и прислуги, но, по-видимому, случай ограбления меня никого из них не изумил, не показался сочиненным, и все обошлось благополучно. Я не виделся с З. со студенческой скамьи, а с женой его и детьми совершенно не был знаком, почему и сцена представления им меня под чужой фамилией произошла непринужденно. З. знал, что я скрываюсь, что ему грозит опасность в случае, если я буду узнан, но благородно, ни одной минуты не колеблясь, сдал мне комнату; жена его отличалась большой сердечной добротой, но все-таки я долго скучал по семье [И. Н. Пересвет-]С[олтана], с которой у меня было в общем больше духовной близости. З. был почти всегда мрачен, как бы в предчувствии своей скорой гибели. Его предупреждали, что фамилия его числится в списках лиц, подлежащих аресту; я горячо убеждал его хотя бы не ночевать дома, он же, говоря, что от судьбы не уйдешь, добросовестно исполнял всякие циркуляры и распоряжения большевиков (регистрировался как запасный офицер и т. п.), получил уже даже какое-то назначение, но все-таки был взят в Чека и расстрелян. Он, как и многие другие, никак не хотел понять, что все стороны во время гражданской войны жестоки, что на той и на другой стороне, и красной, и белой, возможны многие случайные жертвы, но что система террора в отношении целых классов русской интеллигенции, классов, а не политических партий, применяется только большевиками, о чем забывают теперь, или, вернее, делают вид, что забывают, «сменовеховцы», Бобрищев-Пушкин, Ключников и др.209 В Киеве вскоре был объявлен красный террор: людей убивали каждую ночь^210.

У З. бывал один товарищ прокурора Киевского окружного суда; он служил в городском обозе, где занимал какую-то небольшую должность, дававшую ему квартирку при обозном дворе. На рассвете ежедневно требовалась городская подвода; возница рассказывал различные подробности перевозки трупов, раздела золотых крестиков, колец и других находок на расстрелянных^211. Православный праздник Св[ятой] Пасхи не освободил обоз от поставки дежурной подводы в Чека; расстрелов не было только в дни еврейской Пасхи. Этот факт запротоколирован товарищем прокурора с подкреплением подписями свидетелей и, я думаю, сохранится для истории смутного времени.

Гибли один за другим видные общественные деятели Киева, вся вина которых заключалась в том, что они много дали и для народного образования, как, например, украинофил в хорошем смысле этого слова известный педагог Науменко^212, или для чистой науки, ничего общего не имевшей с внутренней политикой, как, например, знаменитый славист профессор Флоринский^213, или для своей корпорации, как мой первый гостеприимный хозяин присяжный поверенный [И. Н. Пересвет-]С[олтан], которого большевики для приличия ложно признали имевшим тайные связи с польской армией^214, или просто для государственной службы при неугодном новой власти режиме, как хозяин новой моей квартиры З. Убивали людей, которые не только принадлежали когда-то к Партии националистов^215, но просто внесли один раз членские взносы, как это нередко бывает, по просьбе учредителей партии. Убивали представителей определенной служебной профессии, например, чинов судебного ведомства, наиболее по свойствам их работы аполитичных; гибли не только чины прокуратуры, к которым большевики, в значительной их части бывшие простыми уголовными преступниками, относились с особой злобой, но и скромные члены гражданских отделений суда и палаты. Обыски и допросы сопровождались грабежами, вымогательствами, взяточничеством. Арестовывались и потом выпускались все, к кому можно было хоть как-нибудь придраться; например, наш сосед угодил в Чека только потому, что его фамилия была найдена в числе лиц, отряженных от домовладельцев для поддержания уличного порядка во время проезда Государя в бытность его в Киеве лет пятнадцать тому назад. Донос недовольного швейцара-хулигана или вора был достаточен для расстрела^216. Так, например, погиб один видный киевский присяжный поверенный. Мелкая неосторожность, случайность приводили иногда человека к смерти или ставили его на край могилы. Знакомый З. рассказывал нам, как едва не погиб один мелкий банковский чиновник при таких юмористически-трагических обстоятельствах: он закутил в какой-то гостинице с дамой полусвета и остался там ночевать; ночью гостиница подверглась обыску. Ворвавшемуся в номер красноармейцу понравилась дама чиновника, и он его выгнал из номера. Чиновник упросил другого красноармейца проводить его домой, так как он не имел ночного пропуска. Тот согласился, но так как был пьяноват, то при встрече патруля забыл «пароль» пропуска, и оба они были доставлены в Чека. В течение двух недель чиновнику не удавалось добиться освобождения; как только он обращался к кому-нибудь с объяснением его случая, ему отвечали неизменно грозным окриком: «Молчать!» Только когда случайно в Чека оказался какой-то агент, лично знавший чиновника, последнему удалось получить ордер о его освобождении, но бедствия его на этом не закончились. При выходе его из Чека раздались выстрелы; это была погоня за бежавшими арестантами. Квартал возле здания Чека был оцеплен солдатами, и чиновник оказался в оцепленном районе. Несмотря на его протесты и предъявленный ордер об освобождении, он был вновь арестован и заключен с пытавшимися бежать; последовал приказ расстрелять всех беглецов в ближайшую ночь. Чиновнику перед самой уже казнью едва удалось добиться того, чтобы обратили внимание на его документы. С этих пор он засел у себя дома, откуда выходил только на службу в банк.

Старая знакомая одного из видных большевистских вождей Украины, возмущенная каким-то произволом в духе описанного случая, написала ему письмо, в ответ на которое он ответил, что «революция — не салонный минует, в котором может быть все красиво и изящно». Сначала многие возмущались произвольными зверствами большевиков, так как людям свойственно во всех человеческих деяниях искать относительно здравых логических обоснований. Но когда стало совершенно очевидно, что мы имеем дело с небольшой сравнительно группой психически больных людей и массой окружавших их уголовных преступников, возмущение заменилось простым чувством осторожности, мерами, которые принимаются против укусов бешеной собаки, ядовитой змеи и т. п.

Я лично знал только одного из видных деятелей большевизма: Луначарского, в гимназические годы. Это был невероятно, ненормально бледный мальчик со страшной синевой под глазами, со всеми признаками извращенного юноши; знавшие его позже говорили и о денежной его нечестности.

Возмущаться поэтому уже можно было только сознанием собственного бессилия, тем, что власть сумасшедших и преступников может так долго держаться над громадным русским народом, и невольно в голову приходило, что эта власть послана нам свыше как кара за грехи, в особенности же за тягчайший грех — оклеветания и измены своему Царю.

При описанных мною условиях, потеряв связи с какими бы то ни было полезными общественными организациями, я предпочел не выходить совсем на улицы, где мог легко встретиться с кем-нибудь из многочисленного хулиганского состава знавших меня хорошо в лицо шоферов, сестер милосердия новых выпусков и проч.

Заточение мое не было тяжело, так как квартира З. находилась в очень большой усадьбе, дававшей много простора для прогулок; встреч с другими квартирантами в этой усадьбе я избегал, прислуга же верила в мое болезненное состояние — я усвоил старческую походку. День посвящался изучению немецкого языка, прогулке, внимательному подслушиванию, не доносится ли орудийный гул, и нетерпеливому ожиданию весны; с весной связывались почему-то различные надежды, а кроме того — в моей комнате обычно бывало очень холодно; хотелось тепла. Как всегда бывает, когда поджидаешь чего-либо с особым нетерпением, весна 1919 года сильно запоздала; то ясно почувствуешь ее, заблестит и загреет солнце, стает снег, начнут уже просыхать дорожки сада, то вдруг снова посыпет густыми хлопьями снег, и переживаешь все сначала: и ожидание солнца, и таяние снега, и высыхание садовых дорожек. Когда невозможна полная свобода жизни и нет уверенности в безопасности ее, дорожишь, как я уже говорил, всякой ее мелочью: первые почки на кустах сирени ни разу в жизни не давали мне того наслаждения, которое я испытал в эту весну. У меня резко запечатлелся в памяти образ девочки из соседнего дома, которая жизнерадостно выбежала под лучами солнца в сад, пригнулась к дереву с молодыми почками, поцеловала их и сказала: «О, милые!» Детская психология становилась близкой и понятной, когда приходилось дорожить каждым днем жизни. Даже З. под влиянием признаков весны немного повеселел и стал рассказывать эпизоды из своей охотничьей жизни.

В общем, первый месяц в нашей усадьбе жилось спокойно. Это спокойствие нарушалось порою только появлением различных большевистских агентов. Несколько раз приходилось подвергаться статистическим опросам в связи с предпринятой большевиками и, конечно, не законченной, как и все их культурные начинания, всеобщей переписью городского населения. Для этого мне пришлось вызубрить свою биографию, определить места жительства жены и многочисленных детей, прописанных в моем паспорте, и т. п. Опасный момент в нем заключался в том, что покойный владелец его жил на окраине города лет двадцать на одной и той же квартире, я же за два месяца переменил уже квартиру два раза и притом в сравнительно дорогих районах города. Многие из тех, кто проживали не по своим документам, не озаботившись, как я, установить раз навсегда точно различные этапы своей вымышленной жизни, попадались, так как при повторных вопросах давали другие о себе сведения, чем первоначально. Статистика для большевиков имела чаще всего значение полицейско-сыскное. Мои опросы происходили всегда совершенно благополучно, и в конце концов, как это ни было противно, я начал сживаться со своим новым именем, социальным положением (лесного подрядчика и счетовода) и с семьей.

Однажды переполох в нашей усадьбе произвел какой-то комиссар, который потребовал к себе в сад всех квартирантов. Сначала я думал не идти, но затем опасение, что этим я могу возбудить подозрение прислуги З., которая, впрочем, занималась на кухне больше всего «пластикой», или, как говорила горничная, «движениями», а политикой совершенно не интересовалась, побудило меня явиться на зов комиссара. Последний объявил нам радостную весть, что отныне хозяин усадьбы лишается прав на свой сад и таковой переходит к нам в общее наше пользование, с обязательством общими силами его обрабатывать. Такая забота большевиков, между прочим, и обо мне, весьма была трогательна. Конечно, хозяин эксплуатировал после этого свой сад, что требовало больших расходов, по-прежнему, в отчете же власти на бумаге было показано лишнее коммунистическое хозяйство, что только и требовалось.

Вообще, кто непосредственно не соприкасался с мелочами большевистского режима, тот совершенно не может себе представить значения в нем бумаги. С уверенностью можно сказать, что мир еще никогда и нигде не знал такого бумажного царства, как «Советская» Россия. В одной из своих речей глава украинского правительства Раковский^217, с гордостью говоря о громадности выполняемых советской властью задач, иллюстрировал это заявление указанием, что на одной только Украине пришлось создать кадр чиновников в двести тысяч человек, превышающий состав исполнительных органов всей Царской России. Действительно, во всей Империи мы имели не более 40 000 чиновников^218, и то наша либеральная пресса вопила для чего-то об их перепроизводстве. При этом бюрократизм большевизма отличался, конечно, от императорского тем, что он ничего не творил, а только затруднял или разрушал, а если и творил, то исключительно на бумаге. Я вспоминаю, как один знакомый профессор получил разрешение в различных инстанциях на право купить специальную брошюрку по одному химическому вопросу; хлопоты его длились два месяца. Моему сослуживцу, жившему подпольно, как и я, пришлось однажды познакомиться с сельским агитатором; последний был очень доволен окладом содержания, который был присвоен его должности. На вопрос, как он рискует появляться в деревнях, которые всюду в Малороссии заведомо враждебно настроены против коммунистов, агитатор рассмеялся, показал на запасы спирта в его комнате и объяснил, что, приезжая в деревню, он, прежде всего, кричит о привезенном им спирте, затем просит крестьян за его подарок не выдать его, помочь ему и подписать приговор о переходе на коммуну. «Им наплевать на это; я уеду, и они заживут по-прежнему, а я даю в Киев телеграмму о новой сельской коммуне», — так закончил он свои объяснения о выгодности своего занятия. Я сам постоянно читал в «Советских известиях»219 о появлении новых коммун и всегда вспоминал при этом рассказ агитатора. Еще припоминаю юмористический случай, как одна моя знакомая, решив, что надо хотя чем-нибудь попользоваться от большевиков, отправилась в открытый ими бесплатный зубоврачебный кабинет. Дежурная молоденькая еврейка осмотрела зубы и нашла один, который следовало, по ее мнению, запломбировать; поковыряла в нем немного и пригласила пациентку явиться завтра; на другой день дежурила другая еврейка; так как записи в книге не было, она не нашла зуба, лечение которого уже было начато, признала больным другой зуб и тоже поковыряла в нем. В третий день уже дежурил пожилой еврей, который неистово разругал «невежд», берущихся за дело прямо со школьной скамьи, и положил что-то в испорченный зуб. Больше этого врача моя знакомая уже не видела, а имела дело опять с новыми евреечками, и через неделю я ее видел с сильно распухшей подвязанной щекой. На бумаге же широковещательно объявлялось, что в Киеве население пользуется бесплатной зубоврачебной помощью. Не стоит останавливаться на массе других примеров большевистского творчества. Можно сказать только одно: если бы разные Раковские, Подвойские, Быки и им подобные были людьми, лишенными всякого образования, то их бумажное самоутешение еще можно было бы объяснить полным невежеством, а раз это объяснение не отвечает действительности, то нет другого выхода, как признать их: одних шарлатанами, других безумцами. И странно, что я не встречал за восемь месяцев моей жизни в «советском раю» ни одного честного убежденного защитника большевизма, который не произвел бы на меня впечатления человека более или менее душевно больного. У них обычно не было никаких доводов, кроме какого-то с видом маньяков повторения фразы: «А все-таки народу будет лучше». Мой первый хозяин [И. Н. Пересвет-]С[олтан] рассказывал мне о встрече его с киевским присяжным поверенным О[пень]ко, которого я знал со студенческой скамьи. Крестьянского происхождения, плохо воспитанный, малообразованный и очень тупой, он отличался всегда какой-то мелкой завистью к людям, стоящим выше него в том или ином отношении. Юридической науки он не был в состоянии постигнуть, говорил моему брату, что совершенно не понимает, для чего нас заставляют зубрить всякую отвлеченную ерунду вместо того, чтобы все четыре года посвятить изучению Свода законов. Легко себе представить, какой из него получился адвокат. Как мне передавали, он, впрочем, мало занимался судебной практикой, арендовал где-то на окраине города усадьбу и разводил овощи, т[о] е[сть] вернулся к почтенной работе своих родителей, на которой он по своим наклонностям являлся бы действительно полезным членом общества и от которой его отбила какая-то несчастная случайность и глупые предрассудки. Но его, без сомнения, грыз червь честолюбия. Когда произошел гетманский переворот, он был у меня и у Кистяковского, просил о назначении и неполучение такового объяснял, вероятно, не отсутствием у него способностей и опыта, а недостаточностью его протекционных связей. При большевиках уже, когда он встретился с [И. Н. Пересвет-]С[олтаном], он гордо сообщил последнему, что его зовут на службу, но он не знает, соглашаться ли. Он просил совета у [И. Н. Пересвет-]С[олтана], и последний уклончиво ответил, что честно работать можно при всяком режиме, надо только не делать того, что не согласуется с собственной совестью. На это О[пенько] живо ответил: «Да, да, это верно; вот и я поставил условие — побольше крови, теперь главное — истреблять представителей Царского режима». О[пенько] по душе его никогда не был, в сущности, плохим человеком, был даже добрый товарищ; для того, чтобы пожелать крови, он, несомненно, одурманенный первым в жизни случаем, когда не он просил о месте, а его просили служить, потерял голову, вышел из душевного равновесия — это был уже полубезумец. Не знаю, проливал ли он и много ли крови, но что он в его состоянии хронического завистливого озлобления мог оказаться способным на это, я лично не сомневаюсь. Какое обоснование причин большевизма могли бы давать хорошо обученные и подобранные типы, подобные О[пенько]?

Абсолютно нечестные или слишком корыстолюбивые люди вроде «сменовеховцев» — те, конечно, подыскивали разные доводы и примеры в защиту большевизма. Им, естественно, не приходится говорить об основных проблемах коммунизма; это было бы смешно только; они подбирают тщательно осколочки этих проблем. Например, излюбленным их мотивом в беседах со мною было указание на достигнутое революцией изменение в отношениях интеллигенции к простонародью, в частности к прислуге. Это было, действительно, наше слабое место: «тыканье», вообще часто какое-то презрительное обращение с ресторанной и домашней прислугой, лишение последней отпусков и т. п. были при старом строе довольно распространенным явлением, особенно в высшем обществе и полуинтеллигентных мещанских семьях. На это неприятное явление в нашей офицерской среде обращал внимание еще биограф-переводчик Лермонтова — Боденштедт, изумляясь, что даже наш великий поэт придерживался в этом отношении общих грубых приемов при разговоре с ресторанными лакеями^220. Но кто наблюдал жизнь прислуги в наших столицах за последние десятилетия, тот не мог не замечать эволюции в деле улучшения условий их жизни; там образовывались союзы, общества, клубы; наши горничные имели возможность раз в неделю посещать танцевальные вечера; наша гвардейская молодежь обращалась к лакеям уже не в духе старого барства; в деревнях редко приходилось наблюдать со стороны действительно интеллигентных помещиков следы крепостнических замашек в манере говорить и вообще держать себя с крестьянином. Сама жизнь постепенно, без потрясений уничтожала ненужную грубость во взаимных отношениях людей. Во всяком случае, образованием профессиональных союзов, различных обществ защиты прав трудящихся в той или иной области, наконец, церковными проповедями, просто распространением среди нашей буржуазии чтения Евангелия, вообще рядом культурных бескровных мер всегда можно было бы с успехом достигнуть того уважения к личности человека, на которое претендуют революционные деятели. То же, чего достигли в этой области собственно большевики потрясением всех основ гражданской жизни, опять-таки свелось лишь к форме, к бумаге. Прислуга, шоферы, извозчики, кондуктора стали грубы со всеми, но не добились вежливого обращения с собою; всюду слышится слово «товарищ» и ему сопутствует ряд обычных площадных ругательств. Чиновничество большевиков прославилось своим хамством в такой мере, что даже «Киевские советские известия» писали, конечно, безуспешно, о необходимости унять «совбуров» и «совбар», т[о] е[сть] советских буржуев и барышень. На собраниях домашней прислуги ее всячески развращали; ей рекомендовалось подслушивать, о чем разговаривают «господа», ни за что не быть им благодарными, а ненавидеть их и т. д. Наименее устойчивые и честные из прислуги делались доносчиками, наживались на предательстве или лжи. Масса же прислуги, к изумлению большевиков, подобно крестьянам, оказалась в стане их врагов. Большевизм лишил, в конце концов, эту массу приличного заработка, закрыв рестораны, запугав и разогнав буржуазию. Знаменитая психопатка Коллонтай выступала при мне в Киеве на митинге прислуги и говорила о том, как последняя должна относиться к ее врагам-нанимателям и какие права (музыка, танцы, театр и т. д.) отвоевала революция для кухарок, горничных и т. п., а последние или смеялись громко по поводу сумасшедших речей этой защитницы их прав, или хором кричали: «Верни нам наши места».

Итак, мне лично, кроме того, что «революция — не минует», кроме голословных заявлений, что все-таки народу будет лучше, что кончилось высокомерное обращение с простыми людьми, ни разу не пришлось выслушать ни одного веского слова в защиту системы большевиков; ни разу и нигде я не видел сколько-нибудь положительных плодов их творчества. Склонен объяснить это я, помимо неприемлемости жизнью самой теории коммунизма, еще и наличностью в исполнительных органах большевизма массы евреев, т[о] е[сть] элемента, по моему глубокому убеждению, основанному на продолжительных наблюдениях, абсолютно не способного к какой-либо созидательной работе, вообще ни к чему, требующему здорового таланта, ума или воли, эта нация как бы создана только для посредничества (торговли) и репродукции чужих произведений (музыканты-исполнители); творческо-организационная работа ей совершенно не по силам; у еврейства никогда не будет своего государства^221.

В нашей усадьбе жилось мирно до расквартирования в ней какой-то воинской части во главе с приличным старорежимным полковником; последнего окружали, однако, различные «товарищи», между прочим, какой-то полуинтеллигентный тип, гордо носивший университетский значок, несмотря на отмену советскими властями всех прежних знаков отличия^222. При «офицерах» состояли, как всегда, «советские барышни» под видом переписчиц и канцеляристок. По словам дворника, который не выходил из офицерской канцелярии иначе, как плюнув с выразительной брезгливостью на пороге дома, эти «барышни» обычно проводили время, сидя на коленях у офицеров. На столах их комнат виднелись всегда громадные букеты цветов, коробки конфект, различные закуски. Несмотря на сильную уже дороговизну продуктов, «барышни» бросали иногда собакам З. по фунту чайной колбасы; она стоила тогда несколько сот рублей за фунт; это не могло не возмущать прислугу, и даже младший дворник — молодой парень, быстро по своей хулиганской манере подружившийся с офицерами, и тот радостно прислушивался к возобновлявшейся канонаде и шептал мне: «Никак опять гром, верно к перемене погоды». Радовался он также весьма искренно, впрочем, как и все мы, начиная от квартирантов и кончая прислугой, когда офицеры «на всякий случай», как говорили они, изучали заборы, колодцы и всякие строения в усадьбе «на предмет обеспечения себе способа срочно скрыться». Это нас обнадеживало в непрочности положения большевиков.

При «офицерах» мне стало труднее, не навлекая на себя подозрений, разгуливать без дела по усадьбе. Надежда на скорое исчезновение большевиков меня оставила. Слишком сильно было разочарование, когда подошедшие под самый Киев петлюровцы были отброшены, и на «фронте» установилась тишина^223; разочарование было тем сильнее, что в эти дни приходили ко мне друзья, строили планы, как, в каком направлении уезжать во время переполоха в городе, просили меня подождать два, три дня, так как комиссары, мол, сидят уже в вагонах. Долго после этого по вечерам выходил я во двор прислушиваться к пушкам, и все не верилось, что они замолкли совершенно. После этого произошло одно обстоятельство, которое окончательно укрепило меня и в ранее возникавшем иногда намерении выбраться из Киева.

Хозяин усадьбы пригласил семью З., а с нею и меня на блины; я давно не был в такой сытной, уютной обстановке, которую представляла из себя столовая гостеприимного хозяина; блины, икра, вино заставили меня на время забыть о моем подпольном житии. Во время оживленного разговора хозяйка дома сказала, обращаясь ко мне: «А я ведь до сих пор не знаю вашего имени-отчества». Машинально я назвал свое настоящее имя; среди З. произошло замешательство, и жена З. настолько растерялась, что взволнованно проговорила: «Нет, нет, вы ошиблись; вас зовут не так», — и назвала мое подложное имя и отчество. Я объяснил, что, под влиянием давно не виданного обеда, я перепутал даже свое имя-отчество. Объяснение было достаточно наивно, и хозяин дома, сидевший со мною рядом, хитрыми еврейскими глазами вскользь посмотрел на меня. На другой день по какой-то странной случайности, именно когда я стоял в саду усадьбы с ее хозяином, к нам издали стал присматриваться какой-то господин и вдруг громко крикнул: «Владимир Федорович, вы ли это; какими судьбами вы здесь?» Я еле удержался от смеха, когда увидел выражение лица хозяина, на нем отражалось и неподдельное изумление, и желание показать, что он ничего не заметил; я совершенно спокойно ответил подошедшему к нам господину, оказавшемуся знакомым присяжным поверенным, что он ошибается, что мы не знакомы; тот с нескрываемым изумлением отошел от нас, но беседа моя с хозяином, конечно, не возобновилась. В тот же день мне удалось переговорить с присяжным поверенным; я посвятил его в свое положение и узнал от него, что кое-кто из нашей усадьбы знает уже о моей службе[82] при гетмане. Ясно было, что дальше оставаться здесь было для меня небезопасно. Я решил уехать за границу — в Берлин, где находились некоторые мои знакомые. В то время поляки подступали к Минску^224; попасть вовремя в этот город и быть, таким образом, отрезанным от большевиков являлось для меня первой задачей. Затруднение заключалось в моем безденежье: у меня оставалось всего несколько тысяч рублей. Мне приходилось жить, продавая через знакомых кое-что из одежды, которая хранилась у них. Ценилась простая одежда чрезвычайно высоко; например, за парусиновую гимнастерку, купленную мною в 1915 году в Люблине за 35 рублей, я выручил 800, больше, чем за штатский и мундирный фраки, за которые никто не давал больше, чем по 300 рублей. Форменный фрак мой купил на базаре какой-то хохол; весь базар гомерически хохотал, когда хохол в широкой соломенной шляпе и бесконечных шароварах оказался наряженным во фрак с золотыми, украшенными двуглавым орлом пуговицами, но он совершенно хладнокровно объявил: «Ни, це добро» и пошел с базара показаться в новом наряде своим односельчанам.

После разных хождений по советским учреждениям моих друзей с моим паспортом я получил документ на право поездки по семейным делам в Северо-Западные губернии и в апреле 1919 года отбыл в Берлин. Мой финансовый расчет был построен на том, что до занятия поляками Минска пройдет не более двух недель, а затем на переезд в Берлин я получу субсидию от кого-либо из своих заграничных знакомых. Хотя эта попытка эмигрировать оказалась безуспешною и ничего мне не дала, кроме некоторых неприятных переживаний, но возможно, что она спасла меня от смерти в чрезвычайке, так как после моего отъезда, подобно тому, как было и с первой моей квартирой у [И. Н. Пересвет-]С[олтана], усадьба, в которой проживал З., подверглась неоднократному нашествию агентов чрезвычайки, приведшему к гибели бедного З. Перед казнью он успел прислать своей жене обручальное кольцо как знак предстоящей его смерти.

На вокзале, на котором я не был более года, происходило какое-то вавилонское столпотворение, от которого я, привыкнув к затворнической жизни, почти потерял голову; шел машинально со своими двумя узлами туда, куда тащила меня за собой грязная, ругающаяся площадной бранью толпа. В ожидании поезда в течение более часа я сидел на платформе с каким-то старым евреем; моя всклокоченная, ни разу не стриженная борода с пейсами под ушами сблизила меня с этим евреем; он хватал меня за колено и непрерывно патетически что-то рассказывал мне на жаргоне с интонацией, которая указывала, что он ждет одобрения сказанному; он, видимо, поносил современные железнодорожные порядки. Я по временам, кивая головой, вставлял в его речи «О», и он после этого впадал в полный восторг и еще более усиливал свои ламентации. Для меня это собеседование было, конечно, весьма кстати, так как освобождало меня от какой бы то ни было опасности быть узнанным кем-нибудь из «красно-крестных товарищей». Когда подошел поезд, большинство вагонов, как мне потом приходилось наблюдать постоянно на «советских» железных дорогах, оказалось запертыми: они предназначались исключительно для власть имущих. Для публики имелось всего два вагона, и толпа с диким гамом и толкотней бросалась к их дверям, окнам и на крышу; тотчас же началась стрельба красноармейцев, чтобы заставить пассажиров очистить крыши. Если бы в старое, даже военное время не целый поезд, а хотя бы половина его отводилась различным сановникам, воображаю силу общественного гнева и крика печати по этому поводу. Почему-то, наблюдая картину новых железнодорожных порядков, я вспомнил сценку на станции Киверцы, откуда идут по узкой колее поезда на Луцк. Здесь приходилось ожидать поезд ночью несколько часов; публика обычно нервничала и осуждала железнодорожные порядки; говорилось, конечно, обычное: «Это только в России возможно». Поляк-помещик и французик-комиссионер изумлялись долгому ожиданию, и первый, выражая на своем лице полное презрение ко всему окружающему, ко всему русскому, прогнусавил: «Chez eux сe n`est pas la tabatiere, qui sort le nez…»[83]. Француз чрезвычайно обрадовался, хохотал, кивал головой, признавая, видимо, что при «царизме» не может быть хороших железных дорог, не зная или забывая, что его соотечественники за 250 рублей в одиннадцать дней совершали поездки от Парижа до Тихого океана с удобствами, о которых не могли раньше и мечтать, что всю Европейскую Россию — от Одессы до Петербурга — можно было проехать, имея спальное место, за каких-нибудь 15–20 рублей. Сожалея, что сейчас со мной нет этих двух европейских критиков, чтобы они могли на себе испытать удобство «табакерки» после падения Царского режима, я, без всякого участия своей воли, считая, что мне в поезд не попасть, как-то бессознательно, толкаемый в спину провожавшим меня приятелем, упустив в толпе свой узел, очутился в вагоне и первое время даже не верил тому, что я не на платформе. Потеря части багажа была для меня весьма чувствительна; другой узел мне подали в окно. Под шум, выстрелы, вопли оставшихся на платформе поезд тронулся. Я думал, что расстаюсь с Киевом если не навсегда, то на много лет; жадно всматривался в его церкви, в родные места за Днепром, где среди холмов белела колокольня Китаевского монастыря и близ нее скрывалась в зелени наша дача; там жила моя старая мать, с которой мне нельзя было проститься, чтобы не навлечь на нее мести безумцев; уже в изгнании я узнал об одинокой смерти ее в 1922 году от сыпного тифа^225.

В целях предоставления пассажирам возможно больших неудобств в пути и чтобы таким путем, очевидно, отучить их от езды по железным дорогам, большевики выдавали билеты только на небольшие расстояния; поэтому от Киева до Минска мне не выдали билета, а разъяснили, что в Нежине я должен взять билет до Бахмача, там выдали билеты до Гомеля, отсюда до Минска. Таким образом, на коротком сравнительно расстоянии требовалось выходить из поезда три раза, становиться в длиннейшую очередь и наново брать приступом вагон, так как на каждой станции толпились пассажиры в ожидании редкого поезда. В Нежине я решил подчиниться существующим правилам, отправился к кассе, но увидел у нее такое скопище людей, что понял полную невозможность получить билет ранее отхода моего поезда, и совершал дальнейший свой путь, как и большая часть пассажиров, «зайцем», т[о] е[сть] бесплатно. Когда я входил в вагон, в дверях отделения, где было мое место и вещи, стоял грузный, широкоплечий, рыжий кондуктор с тупой физиономией. Он загораживал весь проход; я попросил разрешение пройти, он не двигался с места и ничего не отвечал; после повторных моих просьб он обернулся ко мне, невероятно злобно осмотрел меня всего (я продолжал носить воротничок и галстух, так как во всяком товарищеском костюме я имел вид переодетого «буржуя»); после злобного осмотра кондуктор закричал: «Вон отсюда!» Никакие мои попытки показать документ, ни объяснения не приводили ни к чему. Кондуктор настаивал без всяких объяснений на моем удалении из вагона. Очевидно, он органически не выносил интеллигентных лиц. В отделении, в котором я ехал, сидел член Киевского совдепа типа старого подпольного социалистического деятеля; ему, видимо, была не по душе происходящая сцена, но даже он, высший «чин» советской власти, не решался прекратить произвол кондуктора. Не решались попросить за меня и офицеры Красной армии, занимавшие служебное отделение, с которыми я познакомился случайно, в поисках на всякий случай моего потерянного узла с вещами; к моему изумлению и радости, он действительно оказался у них под скамейкой: они подобрали мой узел при входе в вагон. Я по поводу находки угостил их закусками и вином. Это были чрезвычайно циничные, но, в общем, добродушные молодые люди. Такова сила хама в большевистском раю, что никто пикнуть не смеет, когда разойдется хам. Я запротестовал, что у меня в вагоне багаж. Хам разрешил его забрать с тем только, чтобы я немедленно убирался вон. Я пошел за багажом и сел с ним на полу, скрывшись, таким образом, от преследований озверевшего кондуктора. Он бегло оглядел всех пассажиров и, решив, что я исчез, с грубым довольным смехом обратился к офицерам: «Ловко выставил буржуя»; те одобрительно и подобострастно смеялись. Хам разместился в их отделении, пришел туда же другой кондуктор, они чего-то выпивали, и в открытую дверь мне были слышны все их разговоры. Я не представлял себе, что тупость и цинизм людей могут достигать таких пределов, как после сумбурной обработки малоразвитой человеческой души учением большевиков. Этот самый хам, радовавшийся возможности унизить «буржуя», т[о] е[сть] в его представлении дармоеда, до глубокой ночи рассказывал своему товарищу по службе и офицерам, под их одобрительные возгласы, как, когда и где ему удавалось обокрасть казну; неожиданно совершенно он закончил свои повествования похвалой старому режиму, когда красть можно было меньше, а жилось лучше: «Да, от одних свечных огарков был хороший доходец, а теперь вот ездим в темноте», — доносилось до меня сквозь одолевший уже меня сон. Ни одной хорошей мысли, ни одного слова о родине, о народе — все только о личной наживе. И такие разговоры преследовали меня весь путь, когда в вагоне попадались горожане — кондуктора, шоферы, разные мещане. Ясно чувствовалось, что имеешь дело с людьми, души которых, еще раньше испорченные легким налетом городской культуры, сгнили окончательно под влиянием большевизма. Это самый опасный, самый зловредный тип адептов большевизма. Будущим устроителям России, если они пожелают оздоровить атмосферу русской городской жизни, потребуется, отбросив всякий сантиментализм, поступить с этими отбросами человечества как с сорной травой; чтобы пресечь распространение заразы, надо иметь силу воли пожертвовать сразу же, по крайней мере, несколькими десятками тысяч жизней. Остатки уцелевших хамов тогда стушуются, не будут страшны в смысле распространения заразы.

Совсем иные впечатления я получал, попадая в вагоны с сельскими обывателями; так, например, я ехал от Бахмача до Гомеля среди мешочников и мешочниц^226. Здесь тоже преобладали эгоистические интересы, но обыкновенные, здоровые, не извращенные, а просто хозяйственные. Разговор пересыпался не бессмысленной площадной руганью, а меткими, часто полными юмора остротами. Мой галстук и воротничок не привлекали к себе никакого внимания; большинство величало меня за мою почтенную бороду «отец». Более пожилые крестьяне заговаривали со мною, таинственно, шепотом расспрашивали о Колчаке, вздыхали и проклинали большевиков. «Эх, нельзя по душам поговорить», — сказал мне один псковской мужик, ездивший на юг за солью, и показал глазами на еврея с[о] звездой на груди. Таких генералов от коммунизма за свое недельное странствие в вагонах третьего класса и теплушках я встречал довольно много. Они старались обычно подражать манерам настоящих генералов. Это им удавалось в такой же степени, как среднему артисту-еврею удается в комедии или водевиле дать тип русского генерала; похоже, но утрированно; шарж, а не правда; под генеральским мундиром легко разгадывается еврей со всеми его смешными для русских особенностями. Комиссар со звездой, на которого мне показал псковитянин, особенно ярко запечатлелся в моей памяти. Он смеялся слегка в нос с деланной небрежностью; говоря что-нибудь сопровождавшим его товарищам и молоденькой еврейке, он не делал оживленных еврейских жестов, а коротким взмахом руки в воздухе как бы ставил точки в конце своих фраз, подчеркивая, что возражать ему было бы неуместно. Он действительно напоминал наших старорежимных военных начальников, у которых привычка к власти, командованию и требованиям дисциплины вырабатывала особую решительную манеру говорить, смеяться, ходить, естественно, а не искусственно проникала постепенно во все их существо. С течением многих лет власти, возможно, что и этот еврей, и многие другие еврейские генералы сделались бы естественны, сейчас же они были только смешны, а когда вспоминалось, что ничего от старого режима, кроме «генералина», ни знаний, ни опыта, ни организационных способностей, ни простой честности они не взяли, то становилось, конечно, противно смотреть на этих ломающихся людей. На иных, в выражении их лиц ясно были видны следы бессмысленно пролитой и проливаемой ими крови; от таких после нескольких минут наблюдения приходилось отворачиваться; слишком уж большое отвращение они возбуждали. Ехавшие со мною мужики и бабы никакого внимания на генералов не обращали; они заняты были своими разговорами на злобу дня, где выбрасывать мешки, чтобы не попасть под облаву. От них я узнал, что 50 процентов провозимого всегда обрекается на гибель — для дачи взяток и ввиду грабежей. Только когда «генерал» вынимал или покупал какую-либо особенно редкую, дорогую закуску, на него устремлялось две-три пары злых глаз на минуту-две. Из всей крестьянской массы пассажиров нашей теплушки выделялась девушка-мещанка лет шестнадцати на вид; широкоскулая, с маленькими круглыми беловато-серыми глазками, с носиком в виде небольшой засаленной пуговки, с тощими рыженькими косичками, какая-то вся грязная, с грубо-пискливым голосом, она была отвратительна вообще, в особенности же неуловимыми чертами чисто животной жестокости, какой-то преступности. Такие типы тянутся к большевикам совершенно инстинктивно, вероятно, по сродству душ. Увидя в руках «генерала» торт, девушка села у ног еврейской компании, помещавшейся на дощатой перекладине, и начала всячески развлекать «господ». Она им пела отчаянным фальшивым голоском белорусские песни, рассказывала грязные анекдоты, показывала карточку своего жениха и т. п. «Генерал» был очень доволен «такой общительностью народа» и по временам бросал сверху грязной девушке кусочки торта. Она подобострастно смотрела на еврейку — подругу или сестру «генерала», восхищалась открыто ее красотой, и та под влиянием лести закатывала свои выпуклые глаза и тоже поощряла пение и рассказы ее поклонницы. Крестьяне посматривали на девку с нескрываемым отвращением, а одна старуха прошептала мне со страшной злобой: «Я знаю эту дрянь; служила в Лунинце у хороших господ одной прислугой; молодые были — муж-офицер; сама подлая, когда они скрылись от большевиков, разыскала их и за деньги привела большевиков; при ней их и расстреляли». В маленькой сценке в нашей теплушке, в этом дружеском слиянии еврейского генеральства с русской преступностью выявилась для меня вся подлинная сущность большевизма.

Приходится ли удивляться, что большевизм сравнительно так продолжителен в России. Разве не мощная сила получается от соединения безмерной жестокости с такой же преступностью, стоящей на уровне физического и нравственного вырождения или просто безумия. Меня перестало изумлять, что при «генералах», да и просто на всякий случай все откровенные разговоры по поводу существующих порядков велись шепотом; ведь за всякое неосторожное слово можно было легко угодить в чрезвычайку, хотя бы для того, чтобы ее агенты, как это было весьма распространено, могли бы получить откуп. Ведь в Киеве даже за похвалы таланту Фигнера после его скоропостижной смерти^227 советская пресса угрожала карами; она боялась, как бы «Царскому певцу» друзья и поклонники не поставили памятника на могиле. Громко, нагло говорилось только о том, что было в духе правящих властей. Я помню, как толстая, откормленная мещанка с высоты своих подушек и многочисленного багажа провозглашала на весь вагон, пристально смотря на мой галстух и явно провоцируя меня на возражения: «Только бы этого проклятого пса Колчака поскорее бы наши разделали». Ни одного сочувствующего голоса не раздалось в вагоне, никто ее не поддержал, а «интеллигент» семинарского вида и акцента, вероятно бывший сельский учитель, чтобы вовлечь меня в разговор на другую тему, обратился ко мне с жалобами на дурной воздух в теплушке. «Казалось бы, — говорил он, — необходимым в подобных путешествиях иметь с собою, как на фронте, противогазовые маски, ибо здешние газовые атаки не уступают по силе германским».

Страх быть в чем-то заподозренным и обвиненным заставлял людей бояться даже тогда, когда ясно было, что к ним нельзя придраться. Например, на одной из станций в нашу теплушку пробрался какой-то еврейчик — довольно комичный балагур; на нем была странная смесь военной одежды со штатской; по его словам, он возвращался из австрийского плена через Киев. Увидя еврейский генералитет с различными закусками, он тотчас же начал занимать его различными прибаутками, за что ему перепадали кое-какие кусочки. Комиссар начал его расспрашивать, как и откуда он едет; вдруг неожиданно задал вопрос: «Ну, а по какому же документу ты живешь?» Тот вынул какую-то бумажку, комиссар бегло ее пробежал, встал, пристально посмотрел на еврейчика и строго протянул: «Вот как, гетманская печать; недурно; попался!» Еврейчик стал бледен как стена, начал что-то скороговоркой болтать в свое оправдание, но комиссар величественно-добродушно рассмеялся, похлопал его покровительственно-добродушно по плечу и дал совет поскорее заменить документ; однако, вероятно — из предосторожности, еврейчик исчез все-таки при ближайшей остановке поезда. Кто знает, чем бы кончилась эта история с гетманским документом, если бы он был предъявлен не единоплеменником комиссара.

Как запуганы люди в большевистском раю, я мог убедиться очень ярко при случайной встрече в пути с одним симпатичным господином, с которым я, несомненно, встречался ранее, вероятно, в Управлении Красного Креста Западного фронта. Мы с ним разговорились, внушили взаимное доверие, узнали, что оба едем в Минск, и решили от Гомеля ехать вместе, чтобы помочь друг другу занять места и втащить багаж. Но меня так мучила мысль, что мы где-то встречались ранее, что я не выдержал и начал осторожно наводить разговор наш на время войны: в конце концов, я задал вопрос, не работал ли когда-нибудь мой попутчик в Земском союзе? Я рассчитывал, что он ответит: «Нет, я служил в Красном Кресте», — и тогда я буду уверенно знать, с кем я имею дело. Услышав мой вопрос, знакомый незнакомец слегка смутился, отрывисто сказал: «Нет, нет», и с этих пор начал явно меня избегать. На вокзале в Гомеле, когда я его разыскал и спросил, каким поездом мы едем в Минск, он пробормотал: «Простите, я очень занят», и через несколько минут я видел, как он вскочил в теплушку поезда, шедшего в обратном от Минска направлении. Мне было очень досадно, что я так легкомысленно напугал человека, явно преследовавшего те же цели, что и я — спастись от большевиков, а вместе с тем и противно, до какой степени трусливой забитости и взаимного недоверия могли дойти русские люди.

В Гомеле я пытался выпить чаю, но длинная очередь у единственной оловянной ложечки, привязанной на бечевке у самовара, которой все размешивали сахар, отбила у меня охоту пить чай; с трудом я достал себе за 20 рублей (тогда это еще были большие деньги) тарелку зеленых пустых щей и с жадностью, без хлеба, стоя у бывшего закусочного стола, проглотил их в несколько секунд. На вокзале я узнал неприятные новости, что пассажирских поездов на Минск нет, что туда отправляют только войска, что там идут многочисленные аресты польских помещиков, съехавшихся из всего Северо-Западного края в ожидании занятия города польской армией. Я решил выждать событий в Гомеле, расспросить местных евреев о положении дел. Найдя себе комнату за баснословно дорогую цену (кажется, сто рублей в день, включая кувшин молока и освещение) в одной тихой и симпатичной еврейской семье, я, с сознанием большей, чем в Киеве, свободы, отправился бродить по городу; вид его был весьма уныл вследствие разоренных, забитых магазинов, гостиниц и проч. Для публики имелась только одна, очень дорогая столовая; громадный же штат служащих имел отдельную, более дешевую столовую; попасть в нее обыкновенному смертному нельзя было. Такое положение обеспечивало агентам чрезвычайки [возможность] следить за всеми вновь прибывшими, которые волей-неволей должны были появляться в единственной столовой города. Я об этом не подумал и сразу же нарвался на преследование, заставившее меня бежать из Гомеля. Старые евреи мне уже успели много рассказать об ужасах местной чрезвычайки, между прочим, и тот еврей, который горячо мне что-то рассказывал на киевском вокзале. Невероятно был потрясен он, когда, при радостном приветствии его меня на улице, я вынужден был объявить ему, что ни одного слова из еврейского жаргона кроме «ё» и «вусь» я не знаю и не понимаю. Старое еврейство, поскольку мне приходилось наблюдать его в течение двух дней, ненавидело большевиков и понимало, к каким последствиям приведет, в конце концов, работа еврейской молодежи в качестве различных комиссаров и т. п. Запуганы евреи были до последней степени. Я как-то зашел в один дом, где собрались виленские евреи, неожиданно застрявшие в Гомеле вследствие занятия Вильны поляками^228; мне интересно было расспросить о[б] условиях пути из Минска в Вильно. В разгар нашей беседы мы увидели в окно комнаты какую-то военную фигуру; разговор замолк, когда в столовой раздался стук сапог. В комнату вошел юноша во френче; он интересовался, нельзя ли в квартире реквизировать одну комнату под амбулаторию. Все мои собеседники при входе юноши в военной форме немедленно вскочили и стояли навытяжку все время, пока он оставался в нашей комнате. Старший еврей несколько раз умоляюще посмотрел на меня, всей своей фигурой и взглядом выражая мольбу ко мне не предавать их и себя и встать. Когда юноша исчез, бедные евреи увидели во мне, очевидно, какого-то героя, который очень рисковал только что, и старший из них горячо и даже как-то заискивающе пожал мне руку, а затем при уличных встречах особенно низко раскланивался со мной. Когда вспоминаются мною эти бедные запуганные люди, я не могу отделаться от печальной мысли об их судьбе; неужели русские люди не сумеют ввести свой справедливый гнев против еврейских комиссаров в справедливые границы?

Мой «провал» в Гомеле произошел при таких обстоятельствах. На следующий день моего приезда сюда было воскресенье; полгода я не был в церкви и обрадовался возможности пойти, без страха встретить знакомых, в собор. По дороге, проходя мимо какого-то большого дома, я заметил группу лиц и спросил у них, как пройти к собору; один из них, как мне показалось, на чистом русском языке ответил: «Мы Богу не молимся», на что я мимоходом возразил: «А я человек старых правил» и услышал уже в спину сказанные мне слова: «И прежде не все посещали церкви». Этой встрече и этому разговору я, понятно, не придал никакого значения, так как постоянно забывал, что живу среди сумасшедших, а не здоровых людей. Простояв архиерейское служение, какое-то тоже запуганное, мало торжественное и безлюдное (тогда еще многие боялись, вероятно, ходить в церковь), я отправился обедать. Только что я сел за столик в убогой обстановке общественной столовой, как в нее вошел мой утренний собеседник. С противной плотоядной улыбочкой, по которой я теперь уже сразу узнал в этом маленьком человеке, в общем хорошо владевшем русским языком, еврея, он вежливо попросил разрешения подсесть за мой стол. И тут начался форменный допрос меня: откуда приехал, по каким делам, где остановился и т. п. Я сначала отвечал, полагая, что это любопытный еврейчик, но потом его назойливость меня взорвала, и я резко заметил ему, что он задает мне вопросы так, как будто производит официальный допрос, что мне скрывать о себе нечего, но что я могу потребовать от него документов, дающих ему право допрашивать. Еврейчик с полной, но гаденькой любезностью начал вынимать какие-то бумаги и объявил, что он председатель местной следственной комиссии. В это время сидевший за другим столиком офицер Красной армии, неожиданно вспылив, начал упрекать комиссара в том, что он никому не дает спокойно пообедать, вчера приставал к приезжей даме, сегодня ко мне. Тут воочию пришлось мне впервые столкнуться с одним из представителей безумного большевистского садизма: маленькие глазки комиссара приняли какое-то непередаваемо хищное выражение; таких глаз, соединявших в себе явные признаки сумасшествия и кровожадности, мне еще не приходилось видеть. Он змеиным шепотом сказал офицеру, делая ударение на первом слове: «Господин офицер, вашей братии прошло через мои руки очень много; берегитесь и не вмешивайтесь не в ваше дело». Офицер поспешил уйти из столовой. Комиссар записал мой адрес; чтобы не повредить себе, я назвал точно улицу и квартиру, где остановился. В тот же день меня ждала другая большая неудача. Из достоверных источников я узнал, что поляки ушли из Минска, и там свирепствует террор. Ехать туда с моими скудными средствами, не зная, не придется ли проживать там несколько месяцев, было рискованно; оставаться без дела в Гомеле, где все были на виду и где я уже обратил на себя внимание следователя, было не менее рискованно. Не оставалось другого выхода, как вернуться в Киев, где у меня были, по крайней мере, друзья и знакомые.

Ночь я провел крайне тревожно. Мне казалось, что еврей непременно пожелает произвести у меня обыск. Всю ночь я просыпался от малейшего шума на улице или во дворе. Мысль быть арестованным в чужом городе, где некому было даже узнать о моей судьбе, чрезвычайно угнетала. Утром я немедленно отправился на городскую станцию за билетом, но к большому моему огорчению билета на Бахмач мне не выдали, хотя в моем путевом удостоверении и было указание на право возвращения в Киев. Как ни неприятно было, но пришлось отправиться за разрешением в местную железнодорожную чрезвычайку. Потом я был доволен, что лично побывал в одном из типичных учреждений большевиков, от которого зависело главнейшее право граждан — передвигаться в пределах своей страны, и таким образом получил возможность лично судить, до каких пределов доходит творческое бессилие и тупость новой российской администрации.

Вокруг чрезвычайки стояла, сидела, лежала толпа народа, преимущественно крестьян. Некоторые, по их словам, дежурили уже в очереди второй день, тут же провели и ночь. Среди крестьян были такие, которым нужно было переехать из одного уезда в другой — сделать при старых порядках полчаса пути; они не ехали, а ожидали только права на то, чтобы поехать, по двое суток. При мне пришел какой-то поезд из Минска; на нем ехали какие-то ученицы или курсистки на какой-то съезд или курсы; не помню подробностей, но помню только, что у всех них были официальные «срочные» пропуска, что их поезд отходил через час, а швейцар чрезвычайки категорически отказался пропустить их вне очереди и, несмотря на упреки их, что они пропускают поезд, что им негде ночевать, упорно твердил: «Ну, поедете завтра, послезавтра». Были такие, которые плакали; может быть у них умирали близкие люди, рушилось какое-нибудь дело, — чрезвычайке, этому учреждению, враждебному людям, все это было в высшей степени безразлично. Сколько ненависти было в крестьянских вздохах на площади вокзала — передать трудно. Я ни малейшего желания не имел ночевать на улице и направился к швейцару, большому, надменному. По типу это был старый фельдфебель или старший железнодорожный жандарм. Над ним висело объявление: «Все советские служащие должны обращаться с посетителями вежливо». Кажется, лучшей насмешки над советской бумажностью, заменявшей живую действительность, трудно было себе представить, так как то, что произошло на моих глазах, даже меня, допускающего у большевиков всевозможные чудачества, поразило своей неожиданностью. Передо мною подошел к швейцару какой-то еврейчик и начал: «Товагыщ…». Он успел выговорить только одно это слово. Я увидел, как сильная рука швейцара подняла еврейчика в воздухе, раскачала его и, дав ему тумак в шею при одновременном пинке в место несколько ниже поясницы, сообщила ему летательное движение такой силы, что несчастный проситель пролетел над лестницей и над частью площади, не прикасаясь ногами к земле; в воздухе раздавались только его слова: «Товагыщ, товагыщ, ну что же ви такое изделали». С равнодушным презрением и выражением даже какой-то гадливости на лице продолжал величественно стоять швейцар у дверей чрезвычайки. Я подошел к нему и властно спокойным тоном сказал ему, что мне надо получить срочный пропуск ввиду спешных дел; он внимательно посмотрел на меня, на лицо, воротничок, галстух и, открывая дверь, сказал: «Пожалуйте». В глазах его мелькнуло что-то такое, что и в молчании объединяет людей и заставляет их понимать друг друга: мы оба ненавидели «товарищей» одинаково. Ненависть и в крестьянстве, ожидающем на площади пропусков, ненависть и у первого в дверях чрезвычайки служащего; только вынужденный авиатор-еврейчик не догадался, какая накопляется и здесь, и у каждого большевистского учреждения гроза, и наивным искренним криком вопрошал: «Товагыщ, что вы делаете?»

Какая-то девица легко поставила на моем документе разрешительный штамп, и я снова отправился на городскую станцию. Кассир любезно, увидя штамп чрезвычайки, сказал: «Вот теперь вам, вероятно, можно выдать билет», — и начал внимательно рассматривать какой-то список с фамилиями, водя по каждой строчке пальцем. Я вспомнил про рассказы гомельских евреев, что бывают случаи, когда железнодорожная чрезвычайка дает разрешение, а следователи губернской чека сообщают от себя на станции, кого не следует пропускать из города как лиц подозрительных. У меня тотчас же мелькнула тягостная мысль: что, если злой еврей распорядился не выпускать меня из города? Чтобы показать, что меня не волнует список, я спросил кассира, нельзя ли мне получить билет прямо до Киева. «Не знаю», — как-то машинально протянул кассир, не отрываясь от чтения списка; затем, положив его, добавил: «Подождите-ка минуточку», и пошел вглубь комнаты, к висевшему на стене телефону; по дороге он, улыбаясь, шепнул что-то своему помощнику и еле заметным движением головы показал ему на меня. Тот подошел к дверце кассы и, тоже улыбаясь, внимательно посмотрел на меня; мне стало страшно; когда зазвонил телефон, я уже подумывал незаметно удрать со станции; у меня была почти уверенность, что кассир говорит обо мне со следователем. Однако я пересилил себя и остался, выжидая событий. К радости моей, кассир, не дождавшись ответа по телефону, подал мне билет до Бахмача, сказав, что до Киева выдать мне билет не имеет права. Соображая потом, что же такое произошло, я сообразил, что кассир по телефону хотел справиться именно о том, можно ли продать билет прямого сообщения прямо на Киев, а помощнику своему показал на меня как на лицо, странствующее с явно подложным документом, ввиду полного несоответствия моей внешности с показанной в документе профессией какого-то счетовода. Итак, я едва не стал жертвой излишней моей подозрительности, развившейся во мне под влиянием последних нервных переживаний.

На вокзале мне пришлось до посадки в поезд преодолеть еще одно препятствие. Не рассчитывая на долгое пребывание в Гомеле, я главную часть своего багажа сдал на хранение. Для этого меня направили к какому-то специальному комиссару, оказавшемуся крайне бестолковым еврейчиком. На глупейшие формальные переговоры с ним я потратил около часа; его же согласие требовалось и на обратное получение багажа. Нигде его в станционных залах ни я, ни другие уезжающие пассажиры не могли найти. Руганью и ропотом на власть даже по такому простейшему прежде, мелочному делу, как получение ручного багажа, сопровождались наши поиски комиссара. Попасть в поезд мне опять удалось совершенно случайно благодаря любезности каких-то солдат, которые впустили меня в их теплушку, прося сесть подальше от входа, чтобы не было видно моего штатского костюма среди воинской части; в обыкновенные поезда и вагоны доступа не было, за исключением нескольких счастливцев, которые вскакивали в вагоны, действуя сильными кулаками.

Обратный путь мой в Киев был значительно медленнее и тяжелее. В Бахмаче, куда мы приехали часов в 12 ночи, нам пришлось простоять под моросившим холодным дождиком на перроне, в грязи выше щиколотки ноги свыше двух часов. Невозможность держать мешки в руках заставила меня их положить в липкую грязь. Когда нам, наконец, открыли двери, началась совершенно невообразимая давка; всем хотелось обсохнуть и хотя бы недолго поспать на полу закрытого помещения. Я не в силах был тащить оба свои мешка в поисках места для ночлега и один из них передал на хранение какому-то на вид солидному и приветливому железнодорожному агенту. Когда утром я пришел за мешком, я по его гаденькой улыбке и бегающим глазам понял, что он меня обокрал; и действительно, впоследствии я обнаружил пропажу из мешка многих вещей, в том числе сапога на одну ногу. Просторный пассажирский зал станции Бахмач, славившийся некогда своим прекрасным буфетом, представлял из себя громадный дортуар; буквально не было не занятого места; спали не только на скамейках и на полу, но и на буфетной стойке, на карнизах буфетных шкапов и т. д. В буфете как ночью, так и на другой день имелся только громадный самовар с жидким кофе без сахара, да неизменная оловянная ложечка на веревочке, привязанная к ушку самовара. Буфетчик был из состава старой вокзальной прислуги; со злобной ненавистью и презрением смотрел он на толпу и был резко груб со всеми, покупавшими кофе. Когда я в состоянии сильного голода спросил его на авось, нет ли в буфете какого-нибудь бутерброда, он даже ничего не ответил, только презрительно хмыкнул носом. От соседей по станционному полу я узнал, что некоторые в ожидании мест в поездах на Киев проживают уже здесь около недели, что среди них один пассажир даже умер от какой-то болезни, что питаться можно в харчевне пристанционного поселка, но и там большая очередь. Перспектива долгого сидения или, вернее, лежания на станции меня весьма смутила. Ночью, как назло, очевидно, под влиянием голода, мне приснился прежний Бахмач: столы с белыми скатертями, чистые лакеи, телячья отбивная котлетка с гарниром на блестящей сковородке.

Проснулся я к пяти часам утра в тяжелом довольно состоянии голода и усталости под окрики двух матросов: «Вставай, товарищ, будем мыть помещение; вставай, вам же потом самим лучше будет». И громадная толпа полусонных, зевающих людей, преимущественно солдат, которые еще недавно, будучи «самыми свободными в мире», избили бы всякого, кто потревожил бы их сон или отдых для какой-то очистки здания, т[о] е[сть] для «буржуйных затей», покорно поднимались со своих мест и постепенно расходились, таща свой багаж. Я попытался получить разрешение остаться в зале, так как мне тяжело было перетаскивать свои мешки с места на место; сослался я на болезнь ног. «А ну-ка, встань, отец, — добродушно сказал один из матросов, — э, ноги у тебя прямые, и ходить ты еще можешь». Когда я все-таки замешкался, рассчитывая остаться в зале незамеченным, матрос уже весьма строгим тоном добавил: «Ой, смотри, отец, будет плохо». Я понял, что шутить нельзя, и потащил свои мешки на перрон.

Эти матросы, во главе со старшим их товарищем — матросом в очень чистой рубахе с красивым, типично великорусским лицом северянина, были единственным светлым пятном на фоне моих наблюдений за большевистскими распорядками. В них сказывалась способность нашего народа к установлению общественного порядка; их было всего человек пять на громадную толпу пассажиров, развращенную при этом безвластием Временного правительства, и они спокойно, без суеты и бездарной бестолковости еврейских комиссаров распоряжались этой толпой. При этом в них не было ничего нагло-надменного; все пассажиры для них были равны, и мой буржуазный костюм не вызывал в них ни подозрений, ни злобы, обычных для городских мещан-хулиганов. Здесь чувствовался уже маленький намек на то, какими путями в дальнейшем пойдет подлинный русский народ, когда сбросит с себя иго безумных утопистов.

Старший матрос, как мне пришлось вскоре убедиться, был беспощадно жесток, но жестокость эта не была чем-то психопатологическим, как, например, у гомельского еврея-следователя, а вытекала из объективных условий данного времени. На вокзале, во время отхода одного из поездов поймали двух воров и доставили на расправу к этому матросу, как к комиссару станции. Один вор украл кусок хлеба, другой — золотые часы. Первого матрос отпустил, заявив толпе, что, очевидно, он сделал это от голода. Второго, который во время задержания успел выбросить часы на рельсы и отпирался, хотя был уже известен многим как профессиональный вор, подвергли порке под общее одобрение толпы, теснившейся у арестантской комнаты. Как мне передавали, вор умер под ударами розог. Было противно видеть злобные лица некоторых пассажиров, которые по временам приходили сообщать своим знакомым: «Уже еле дышит», «уже помирает» и т. д. Но какой все-таки в этой сценке заключался урок для тех, кто отменил, идя навстречу «народной совести», смертную казнь даже на фронте во время кровопролитнейшей войны^229, кто затем поносил всячески «буржуйные инстинкты» собственности^230.

Целый день я провел на перроне, пытаясь попасть в какой-нибудь поезд на Киев; но почти у каждого вагона стоял страж, загораживавший вход и грубо заявлявший: «Это служебный, частным пассажирам нельзя». Ночью тоже раза два приходилось тащиться с мешками на перрон при звуке звонков и шуме подходящего поезда. Я был уже в отчаянии, когда вдруг на следующий день часа в два раздался крик матроса: «Кто в Киев, поезд на третьем пути». Прямо не верилось ни глазам своим, ни ушам, когда я очутился в грязной теплушке, и действительно поезд медленно потянулся на юг. Несмотря на апрель месяц, стало очень холодно, особенно по ночам. Ехавшие с нами солдаты то раскладывали костер прямо на полу теплушки, такой, что боялись порою, как бы не прогорел пол, то, задыхаясь в дыму, предпочитали мерзнуть и ругали тех, кто подал мысль о костре, чтобы часа через два-три снова под влиянием нестерпимого холода зажечь его. Тесно было так, что для того, чтобы иногда размять затекавшие ноги, приходилось вставать на несколько минут, опираясь руками на плечи соседей. Конечно, весь я был покрыт вшами и мучительно расчесывал себе тело. В таких условиях я провел много дней в каком-то полубессознательном, полусонном состоянии. Единственное, что было приятно, это сознание большей личной безопасности, чем в Киеве или Гомеле; нервы мои отдыхали от постоянного ожидания обысков. В Нежине мы застряли на несколько дней; многие из моих попутчиков пересаживались в другие, обгонявшие нас служебные поезда, некоторые предпочли идти пешком. Стало просторнее; я впал в какую-то апатию, почти не покидал нашей теплушки и высыпался. Я так устал, что один факт остался для меня неясным, случился ли он наяву или приснился мне. Отчетливо помню, что к станции подошел санитарный поезд со знакомыми знаками Красного Креста; из него вышел худой врач с небрежно наброшенной на плечи шинелью военного образца; когда он проходил через толпу солдат, смотря как-то поверх их голов, среди них начался радостный говор: «Ишь, смотри, настоящий Брусилов». Видно было, что время войны вспоминалось ими как нечто славное и, по сравнению с современностью, хорошее. У меня мелькнула мысль, что в красно-крестном поезде могут находиться опасные для меня «товарищи». Я скрылся в теплушке. Все это было, несомненно, наяву. Затем я вздремнул и явственно услышал, как кто-то вошел в теплушку, несколько человек, и один из них сказал: «О, да это Романов». Я полуоткрыл глаза и узнал одного из краснокрестных большевиков; решил положиться на судьбу, снова закрыл глаза и заснул. Больше на станции я не встречал этого моего бывшего сослуживца и так и не узнал, видел ли он меня или все это было плодом нервного утомления.

По дороге от Нежина до Киева меня очень заняли два юноши-еврея из типа идеалистов, которые встречаются не так редко в еврейской среде, как это принято у нас думать; этот тип нашел себе красивое отражение в произведениях Ожешко; он как бы пережиток библейских времен, сохранившийся, чтобы показать, до каких пределов низости могут доходить представители одного и того же племени, когда они, отвращаясь от Бога, подпадают под исключительную власть материальных расчетов и классовой борьбы. Мои попутчики служили в отделе пропаганды и были еще так малоопытны, что не видели разницы между коммунизмом и христианством. В сущности, они бессознательно проповедовали Евангелие. В свои духовные сети они улавливали очень молодого парня-хохла, который, как выяснилось из разговора, поступил добровольцем в Красную армию. Проповедники внушали парню красоту альтруизма, отречения от личного имущества. Парень упорно защищал институт собственности и отрицал прелесть раздачи заработанного своим трудом имущества. «Ну, хорошо, — говорил еврейчик, — если у тебя две пары сапог, а у другого ни одной, он бос, неужели ты не отдашь ему лишнюю пару?» Хохол при слове «сапоги» даже слегка обозлился, он, верно, вспомнил, как они теперь дороги, и резко ответил: «Ни, не дам». После этого неудачного примера евреи уже никак не могли сбить упрямого хохла с повторяемой им все решительнее фразы: «Ни, сказал не дам и не дам, николи не дам». В виде последнего довода старший проповедник, теряя уже терпение, оттолкнул вдруг своего товарища и радостно воскликнул: «Постой, постой, он меня сейчас поймет». «Ну, вот слушай, — обратился он к хохлу, — ты по доброй воле пошел в армию?» — «Да». — «Значит, за коммунизм ты готов даже жизнью своей пожертвовать». — «Д-да», — как-то уже нерешительно протянул хохол, так как он прекрасно, конечно, знал, что в армию он пошел вовсе не для того, чтобы его убили, а чтобы пограбить и привезти домой, может быть, еще две пары сапог. «Ну, так неужели же тебе сапоги дороже жизни?» — торжественно закончил проповедник. Хохол даже вспылил, покраснел весь и уже не сказал, а прикрикнул: «Не дам своих сапог». Еврейчики были очень опечалены своей неудачей.

В Киеве мои путевые мытарства не кончились. С версту пришлось тащить свои мешки до трамвая, так как поезд остановился не у городской станции; в трамвае была ужасающая давка. Когда я подъезжал к месту назначения, я заранее один мешок выбросил в окно трамвая на мостовую; выходя с другим мешком, я тотчас же увидел, как из различных дворов вперегонку бросились уже подозрительные типы, чтобы схватить мои вещи. Грабеж стал в городах какой-то привычкой, и я вспомнил о бахмачском матросе, подумав, что только такими приемами удастся, вероятно, первое время искоренять массовую наклонность к чужому, теми приемами, которые хорошо и давно практиковались нашими крестьянами в отношении конокрадов.

Я поселился на тихой окраине города, в районе одного из холмистых кладбищ его. Это был мещанский район. Здесь часто раздавалось пение, пьяная ругань, музыка танцевальных вечеров, шла развратная жизнь, в то время как по ночам разъезжали автомобили, арестовывали кого попало, расстреливали еженощно десятки и сотни людей. Но, как ни странно, и эта худшая часть населения, умевшая веселиться при всяких условиях, когда я присмотрелся к местным жителям и ознакомился с их настроением, в большинстве ненавидела большевиков и желала перемены власти. Ни бесплатными концертами и балами, ни какими-то пустующими приютами для кормилиц с огромными плакатами-наставлениями о том, как надо кормить грудных детей, и т. п. нельзя было купить даже эту беспринципную толпу. Произвол и бездарный формализм власти делали ее ненавистной и мещанам. Они старались сорвать, что можно, от власти, но потом сами же над ней смеялись и бранили ее. В нашем дворе, например, проживала какая-то веселая, накрашенная и раздушенная мещанка. Она узнала, что Комиссариат социального обеспечения раздает пособия и даже пенсии безработным; подала прошение. К хозяйке дома после этого явился какой-то еврейчик, агент названного комиссариата, расспросил о роде занятий просительницы, смущался несколько тем, что «безработная» красится и душится, но дал по делу положительное заключение ввиду подтверждения хозяйкой дома, которая боялась обычной мести в виде какого-нибудь доноса в Чека, что девица бедствует. Последняя получила от казны ежемесячную пенсию впредь до приискания работы и веселилась, что так ловко надула комиссариат.

Двор наш, как и соседние, был полон дезертиров. Один из них не спал по ночам и дежурил. Летние месяцы были разгаром безумства чрезвычайки и повальных обысков целых кварталов. Автомобиль чрезвычайки навестил раза три и наш дом, а на улице нашей его шум был слышен каждую ночь. Как только у ворот происходило что-либо подозрительное, в особенности же если среди ночи раздавался громкий звонок, все наши дезертиры, кто в двери, а кто и в окна, выскакивали во двор и в глубине его рассаживались на деревьях. Одного из таких дезертиров, когда он уже решительно не мог почему-то дольше скрываться, мать с плачем проводила на службу, конечно, в другой части, а не в той, из которой он дезертировал; служился молебен; товарищи его долго выпивали с ним по поводу разлуки. Пароход, на котором отправлялся воинский эшелон, должен был уйти в 5 ч[асов] утра; вдруг часа в три ночи у наших ворот раздалось пыхтение автомобиля. Хозяйка моей квартиры, женщина слишком добрая и непосредственная, чтобы щадить чужие нервы, по обыкновению своему разбудила меня нервным шепотом: «Молитесь Богу, приехали». Я обычно спал тревожно и сам слышал все происходящее на улице; но это было лучше, чем пробуждение под шепот испуганной женщины. После долгих переговоров у ворот и рассадки наших дезертиров на тополях выяснилось, что на автомобиле прибыл наш покаявшийся дезертир; он снова бежал и был при этом так нахален, что захватил с собою товарища-шофера вместе с машиной; через день они оба удрали из Киева.

Усиление повальных обысков и отсутствие спокойного сна чрезвычайно утомляли нервы. К этому вследствие безденежья начало присоединяться и недоедание; чувство голода особенно сильно было, когда не хватало табаку; в такие дни я против воли засыпал по несколько раз в день там, где сидел. Утром я выпивал стакан чаю-суррогата (морковного или розового) с небольшим куском черного хлеба, фунт которого тогда стоил 150 рублей. Следующий прием пищи, обед был в 5 часов вечера; это был самый голодный промежуток дня; обед обычно состоял из большой тарелки вареного картофеля с поджаренным салом — шкварками. Он был, а может быть казался, чрезвычайно вкусным. Вечером опять чай с хлебом. Раз в неделю я пировал: ел мясо или кисели из ягод. Ложился спать очень рано — часов в девять, так как освещения не было никакого; в столовой иногда зажигалась лампадка у иконы, да раздевался я при свече. Днем читал и занимался с усилиями, но без большого успеха много часов подряд немецким языком. Большое отвлечение от мрачных мыслей и физическое наслаждение давали прогулки по кладбищу; там было безлюдно, тихо, безопасно. Издали виднелся Китаевский монастырь, и было как-то дико-странно сознавать, что живешь в такое время, когда не имеешь права побывать в родном углу, повидаться с матерью. Блуждая среди могил, я находил по надписям на памятниках старых знакомых и тех, что погибли в смутное время, а еще недавно были со мною на работе. Одним словом, жизнь была вроде тягучего и порою страшного сна; какая-то нереальная. Нужны были большие усилия воли, чтобы не потерять душевного равновесия, особенно тогда, когда после обнадеживающих слухов с фронта большевики вещали о своих успехах, ходили по городу с музыкой и устраивали празднества. Однако жизнь в это время, ее прелести как-то особенно привлекали и ценились, чисто по животному ощущению. Запах цветов, хороших папирос, вид на днепровские дали и т. д. — все это казалось необыкновенно красивым и нужным. Было ощущение настоящей радости, когда, просыпаясь утром, сознавал, что ночь прошла благополучно и до следующей ночи предстоит длинный день, за который можно увидеть много красивого.

С половины июля [1919 года] настроение резко изменилось к лучшему, так как большевики уже не могли скрывать успехов Деникина и Петлюры^231. Последний месяц моего пребывания в Киеве мне представляется как непрерывное прислушивание к звукам артиллерии. С утра я выходил на прогулку и слушал; день, в который далекий гром затихал, проходил в унынии; наоборот, когда нельзя было сомневаться, что эти звуки несутся из-за Днепра, всем моим существом овладевало жизнерадостное настроение, такое, какое бывало только в детстве. Когда пушки начали грохотать совершенно явственно, на лицах всех встречавшихся со мною было выражение нескрываемой радости; и уличные мальчишки, и старик пастух, и разные бабы-торговки, буквально все, не «буржуи», а именно народ, каждый раз, как громыхало особенно сильно, радостно подмигивали мне и глазами показывали по направлению к Днепру. На балкон соседнего дома до поздней ночи выскакивала белокурая немочка и, не боясь уже никаких «шпионов», прикладывала руки к ушам, прислушивалась и радостно подпрыгивала, когда раздавался сильный разрыв. Однажды я отправился к полотну железной дороги; там метались беспорядочно перегруженные всяким военным скарбом и солдатами поезда. Я не выдержал и спросил солдат одной теплушки, куда они едут. Они как-то сконфуженно отвечали: «Да вот возили нас до станции Дарница^232 (это первая станция по ту сторону Днепра), а теперь обратно тащат; нет уже проезда». Я понял, что час нашего освобождения пришел.

Через несколько дней мы проснулись ночью от свиста снарядов над нашим домом. Артиллерийский бой шел уже в городе. Передать словами чувство радости при шипении и разрыве снарядов — нельзя. Впервые за десять месяцев я под утро на несколько часов заснул вполне здоровым крепким сном. Рано вышли мы на балкон; кто же владеет городом? На улице было еще пустовато; вдали мы заметили вдруг какую-то конную фигуру; на русскую форму непохоже. Мой сожитель отправился на разведки. Оказалось, что в городе петлюровцы^233. Это было для нас большим разочарованием; ожидали добровольцев. Но все-таки теперь перемена власти давала надежду на возможность бегства из Киева на Юг России. Из предосторожности я первый день не выходил на улицу. Ночью опять началась непонятная канонада. Утром выяснилось, что вошедшие со стороны Черниговского шоссе добровольцы прогнали петлюровцев^234. То ликование на улицах города, которому я был свидетелем в эти дни, напоминало большие праздники; казалось по оживленному веселию народа, что у нас второй раз в этом году празднуется Пасха. Когда я впоследствии вспоминал, как поджидалась и встречалась у нас Добровольческая армия, я с горечью думал, сколько нужно было нашему Южному правительству^235 обнаружить деловой несостоятельности, чтобы не удержаться среди так враждебно настроенного к большевикам народа.

Праздничное настроение нарушалось подсчетом жертв большевиков за последние дни^236. В Липках, в сарае дома Бродского большевики перед уходом истребили сотни людей, в том числе десятки известных судебных деятелей. Я отправился туда и видел, как в саду усадьбы из свежезасыпанных ям вытаскивали коричневые, скрюченные тела; их поливали из уличной водопроводной кишки, с них стекала земля, далеко вокруг распространялось трупное зловоние. По мере очистки трупов родные и близкие узнавали своих. Привозились одежды, покойников одевали, укладывали в гробы и постепенно вывозили^237. Мне передавали, что какая-то француженка со свойственной иностранцам «чуткостью» воскликнула при этом: «О, какой подлый русский народ, я его ненавижу». Никто ей не напомнил, что коричневые и зловонные трупы — это именно лучшие русские люди, а те, кто перед бегством их расстреливал — евреи, латыши, китайцы, пригласившие в свою среду для истребления русского народа только нескольких представителей его преступного мира^238. Я обошел арестные помещения чрезвычаек; видел надписи на стенах со знакомыми фамилиями: «Здесь сидел Науменко» и др. Думаю, что Шильонский замок^239 показался бы европейским туристам наивным памятником человеческой жестокости, если бы они ознакомились с теми абсолютно темными, душными клетушками, в которых мучили большевики свои жертвы перед их смертью.

Первым служебным поездом из Ростова приехал мой брат, занявший в местном Управлении юстиции должность начальника отдела (директора департамента). Он со времени бегства от петлюровцев так изменил свою наружность (прическу, бороду, усы), что я при встрече представился ему. Только когда он сказал мне в ответ на названную мною фамилию: «По странной случайности тоже Романов», я, услышав знакомый голос, узнал его. Он приехал в Киев для восстановления разгромленных большевиками учреждений округа Киевской судебной палаты. Я с живым интересом расспрашивал его о программе и составе деникинского правительства. Его ответы были как-то чересчур кратки, неопределенны; чаще всего он повторял: «Советую тебе много не задумываться, верь, как я, только в Деникина; Деникушка не выдаст, а остальное вздор». Тут впервые у меня начало закрадываться сомнение в способность южных правителей победить большевизм, тем более, что от брата я узнал о разных кубанских радах и тому подобных казачьих учреждениях, нарушавших единство противобольшевистских сил и проделывавших, при бездарных и нечестных руководителях, хорошо знакомые киевлянам опыты сепаратизма и социализма.

Я выехал из Киева в Ростов через несколько дней тем же первым поездом, которым приехал мой брат. Слишком много тяжелых переживаний было связано с Киевом, чтобы оставаться здесь хотя бы один лишний день. Мы впервые шли в Екатеринославском направлении; в безопасности пути не было уверенности, почему перед нами шел вооруженный пулеметами поезд. Уже при этой первой моей поездке по району Деникина я мог убедиться в отсутствии строгого наблюдения, твердой власти. В наш поезд допускались пассажиры только по служебной надобности, на основании именных разрешений. Между тем сразу же в нашем вагоне обратил на себя внимание молодой, изящно одетый кавалерист, который в совершенно большевистских тонах возмущался, что едут какие-то штатские генералы, а боевому офицеру негде присесть, потребовал у коменданта поезда список пассажиров, делал различные иронические замечания и внезапно исчез из поезда, когда мы посоветовали растяпе-коменданту проверить документы этого «офицера». Затем, в другом вагоне мой знакомый признал в одной из пассажирок в костюме сестры милосердия еврейку, жившую с ним в одном доме, которая предала чрезвычайке нескольких квартирантов этого дома. «Сестру милосердия» удалось задержать и сдать коменданту станции в тот момент, когда она, догадавшись, что ее узнали, решила выйти из поезда, не доезжая Ростова.

Как калечил режим большевиков нервы людей, имевших несчастье попасть хотя бы временно под их иго, я могу судить по ехавшему вместе со мною моему другу-сослуживцу по Земскому отделу В. Ф. Добрынину. Им овладела меланхолия и мания преследования, от которой он не освободился даже после разгрома большевиков. Он сомневался, что мы можем благополучно доехать хотя бы до Екатеринослава, не говоря уже о Ростове. Когда мы вышли на ст[анции] «Екатеринослав», я, желая подбодрить Д[обрынина], сказал ему: «Ну, вот видишь, Фома неверный?» Он обнял меня за шею и, печально-измученными глазами смотря вдаль, тихо сказал: «Неужели же ты серьезно думаешь, что мы будем в Ростове?» На ст[анции] «Ростов» повторилась та же сцена, и Д[обрынин] с печальной усмешкой говорил: «Ты веришь, что мы здесь долго продержимся?» Я понял, что его душа неизлечима. Он скончался, к счастью, на родной земле, в Новороссийске, в теплушке, перед эвакуацией этого города, в состоянии душевной болезни.

В Ростове, после радостной встречи с сослуживцами по Красному Кресту, я пробыл недолго. Нервы мои тоже нуждались в укреплении, и мне была предоставлена возможность полечиться в Кисловодске нарзанными ваннами.

Кисловодск был не тот, каким я его застал раньше, при старом режиме. Уже при самом входе в парк поражало отсутствие тополевой аллеи. Вместо высоких деревьев были разбиты цветники. Это — памятник местной революционной работы. Везде, конечно, грязнее, чем прежде, но парк успели после ухода большевиков привести в порядок. Вода в ванны подавалась с перерывами по два-три дня. Правильного курса водолечения пройти нельзя было; отдых нервам давали только прелестные прогулки по парку, в горы, к «Храму воздуха»240. В остальном пребывание в Кисловодске было печально, так как здесь именно стали закрадываться в душу сомнения в прочности деникинского дела. Газеты сообщали об остановке добровольческих войск у Орла и затем о начавшемся совершенно неожиданно и непонятно для нас отступлении их^241. Я принуждал себя, по совету брата, верить только в Деникина, но не мог не смущаться такими явлениями, которые бросались в глаза даже при мимолетном ознакомлении с местной жизнью, как, например, крайне убогое существование инвалидов Великой войны в местном городском приюте; у города средств, вероятно, не было; Правительство же Юга России поднимало курс бумажного рубля и скаредно экономило на всем. Я посетил приют; видел почти пустую аптеку его, пробовал жиденький суп, мне показали старых генералов или полковников без ног, которые сами стирали себе белье, лежа на полу; с ужасом я узнал, что здесь, в центре нарзана, инвалиды лишены ванн, так как последние очень «дороги». Большинство не жаловалось, мрачно молчало; некоторые же говорили со злобой: «Теперь не до нас: мы бились с немцами, а не с русскими, все заботы теперь о добровольцах, а не о старых солдатах» и т. п. в этом духе. Делопроизводитель приюта (кажется, он так назывался) по внешности имел вид «товарища». Я сказал мимоходом: «Хорошая у вас почва для большевистской пропаганды». Он живо ответил: «Да у нас почти все большевики». Всякий озлобленный человек, всякий с искалеченной душой инвалид, не нашедший участия в его судьбе, делается большевиком не в смысле сочувствия идеям коммунизма, а потому, что из чувства мелкой мстительности желает разрушения того строя, при котором он оказался в беспомощном положении. Вожди большевиков, играя на самых низких инстинктах человечества, пользуясь его слабостями, воображают, что они побеждали идеями, а не просто гнусностью, но от этого было не легче их врагам, терявшим или уменьшавшим число своих искренних приверженцев.

По осмотренному мною Кисловодскому приюту я совершенно ясно мог себе представить, что происходило на местах в земском и городском хозяйствах, о бедствиях которых вследствие безденежья и отсутствия сильной помощи от центральной власти мне приходилось слышать со всех сторон. Восстанавливались поспешно старые органы; вернее, названия их, без старого делового содержания; это только подрывало в глазах населения авторитет восстанавливаемых учреждений: стоит ли за них бороться, когда все равно живется скверно? А силы принуждения, настойчивой жестокости, только и дающей победу в гражданской войне, если нет возможности произвести магические преобразования, у наших южных правительств^242 не было.

Я не берусь, и это не входит в задачи моих записок, давать очерк причин, погубивших Добровольческую армию. Мне хочется только поделиться своими обывательскими впечатлениями, которые, как лишний штрих, могут оказаться небесполезными для будущих историков при разборке ими разнообразных материалов о движении, возглавленном именами Корнилова, Алексеева, Деникина.

Вернувшись в Ростов, этот всегда мне несимпатичный, безвкусный город торгашей, а теперь особенно грязный и беспорядочный, я очень скоро потерял способность быть оптимистом. Я чувствовал, что в лице Деникина Россия имеет безупречно чистого, честного гражданина. Его речи по образности и силе их напоминали столыпинские. Но какая же программа, кто исполнители ее? Ни того, ни другого уловить нельзя было. У врагов и совершенно ясная, утопически-безумная, но конкретная программа, и исполнители, действующие террором. Здесь же не монархизм, но масса монархистов, не социализм, но масса утопически-лживых писаний в прессе с обычными нападками на буржуазию, черносотенство реставраторов и т. п. Здесь были хотя и не большевики, но люди взаимно не объединенные и друг другу не верящие. В первые же дни по прибытии в Ростов я из какого-то местного листка узнал, что во главе Красного Креста стоит «старорежимное лицо, которое давно пора удалить», что это лицо «проделало в Одессе темную спекуляцию с сахаром» и т. д., и т. д. Это писалось о таком деятеле, как Иваницкий; разные самостийники верили газетным сплетням и злорадствовали, что во главе Российского Красного Креста — «нечестный черносотенец». Все они крали, брали взятки, но поднимали чрезвычайно радостный шум, если о старорежимном деятеле распускался прессой какой-либо неблагоприятный, хотя бы и ни на чем не основанный слух. Никаких опровержений, никакого преследования клеветников, и клевета ползла и отравляла граждан. Терялась вера в свои учреждения, ими не дорожили, при них сплетничали, как некогда при Царе. Большевики в таких случаях расстреливали, так как чувствовали себя на войне, наши правители улыбались: «Стоит ли обращать внимание на каждого газетного писаку?»

В составе правительства были хорошие, умные и честные люди, но большинство совершенно не отвечало тем требованиям, которым должны удовлетворять деятели смутного времени, — в них не было ни смелой инициативы, ни силы воли^243. Достаточно было посмотреть на расслабленную фигуру министра внутренних дел — Носовича, чтобы потерять веру в деникинское правительство. В прошлом — хороший судебный оратор, образованный юрист — и больше ничего. Такой министр возможен в какой-нибудь маленькой республике, в Швейцарии, в государстве с вполне налаженной жизнью, но во время гражданской войны — это просто недоразумение, не знаю, какими причинами объяснимое. Другой ответственный портфель — юстиции принадлежал либеральному мировому судье Челищеву, который за общими либеральными фразами терял понимание действительности; например, в обстановке общего развала верил в справедливость тюремного заключения, когда содержание арестанта обходилось ровно столько же, сколько содержание любого чиновника министерства, когда тюрьмы по недостатку кредитов разрушались, представляли из себя заразные очаги и т. д., и с негодованием отвергал мысль о расстреле воров, грабителей и т. п., стараясь при случае тяжких преступников передавать на усмотрение военных властей, лишь бы гражданская юстиция и в обстановке военного времени хранила все заветы правосудия, установленные либеральным кодексом.

О финансовой политике я уже упоминал вскользь. Рубль поднимали сокращением выпуска бумажных денег, не считаясь с жизненными потребностями. Мне говорили, что в Киеве по безденежью погиб один детский приют, который при большевиках имел массу хотя и дрянных, но все-таки нужных на ежедневное довольствие детей денег.

Я лично решил не идти на государственную службу, так как она не могла в описанной мною обстановке представить какой-либо интерес, но небольшого относительно жалования по должности члена Главного управления Красного Креста не хватало на жизнь, и я взял, по предложению С. П. Шликевича, место заведующего контролем в Комитете Земского союза.

Это обеспечивало мне довольно плохой стол и холодную комнату, впрочем, при малообременительной, но зато и достаточно скучной работе.

Предложение места в составе правительственных учреждений я получил, еще будучи в Кисловодске; мои приятели рекомендовали меня начальнику (министру) продовольственного управления Маслову — некогда известному либеральному оратору от оппозиции в Орловском земстве. По словам лиц, близко соприкасавшихся с ним, он был настолько не подготовлен к большой организационной работе, что ему хотели дать помощника из опытных чиновников старого режима. Я понятия не имел о продовольственном деле, которым никогда не занимался, а потому, естественно, не считал себя пригодным к продолжительной ответственной должности. А. В. Кривошеин, с которым я советовался по этому поводу, самым решительным образом был против того, чтобы я брался за незнакомое дело в переживаемое тяжелое время. Тем не менее меня заставили посетить Маслова, говоря, что он сумеет меня убедить. Я зашел однажды к этому министру, объяснил ему причину моего прихода и заявил, что я ему ничего не могу сказать кроме того, что я категорически отказываюсь принять назначение. Он на это сказал: «Очень жаль», и этим все его доводы были исчерпаны. Мне всегда казалось, что новой формации министры были несколько преувеличенного мнения о привлекательности для нас, старорежимных чиновников, тех или иных постов с громкими названиями; им была как-то мало понятна наша психология, заставлявшая нас предпочитать более интересное и подходящее дело внешним служебным отличиям.

Так как мне говорили о нежелательности полного моего уклонения от государственной службы, дабы вследствие перерыва в ней не лишиться выслуженных прав, я, благодаря любезному согласию министра земледелия А. Д. Билимовича, был назначен представителем этого ведомства в Земельном банке, но в заседаниях его Совета ни разу не успел побывать.

Праздники Рождества Христова и день нового 1920 года я провел уже в вагоне, эвакуируясь сначала в Екатеринодар, оставивший по себе впечатление еще более грязного города, чем Ростов, а затем в Новороссийск.

Вся бездарность деникинского правительства ярко выразилась в обстановке и усилиях эвакуации Ростова^244. Необходимость ее для чего-то скрывали, план перевозок составлялся отдельно и не согласованно по гражданскому и военному ведомству, Красному Кресту почему-то было воспрещено вывозить заблаговременно довольно богатый его склад, и если бы не инициатива главноуполномоченного А. А. Ильина, тайно погрузившего и отправившего склад, его многомиллионное имущество погибло бы для Добровольческой армии. Мало того, когда этот склад очутился у ст[анции] Армавир, Управление военных сообщений на запрос коменданта станции, что делать с вагонами склада, не нашло более остроумного выхода, как телеграфировать распоряжение о выгрузке вагонов в месте их стоянки, т[о] е[сть] в открытом поле, как будто бы запас[ы] дорогих медикаментов, инструментария и проч. имелись на юге России в громадном количестве. Основанием для такого распоряжения являлось только то формальное соображение, что красно-крестное имущество не значилось в эвакуационном плане военного ведомства. Комендант станции оказался более вдумчивым человеком и не исполнил распоряжения начальства, дав направление нашему складу на Новороссийск.

К чинам судебного ведомства, которые в случае оставления их в Ростове обрекались на смерть, отнеслись при эвакуации в том же духе, как к имуществу Красного Креста. Это ведомство могло гордиться такими героями гражданского долга, как, например, судебный следователь, бежавший из уездного города перед приходом большевиков и вынесший в Ростов на плечах все важные дела и ни одной собственной вещи. И вот чины эти до последнего дня сидели в поезде без локомотива у ст[анции] Ростов. Мой брат разделял общую участь своих сослуживцев и рассказывал мне кошмарные подробности их эвакуации, которая так его разочаровала в местных правителях, что он немедленно по прибытии в Новороссийск эмигрировал за границу, несмотря на крайне бедственное материальное положение.

Новороссийск — это была явная агония добровольческого дела. В вагонах, главным образом в теплушках, на железнодорожных путях проживало здесь население в несколько тысяч человек — целый новый город. Все это население было во власти вшей — разносителей заразы сыпного тифа. Мест в лечебных заведениях не хватало, большинство болело по квартирам, в вагонах, там же и умирало. Иваницкий лично руководил организацией заразных лазаретов Красного Креста, часто обходил больных, хлопотал об отводе помещений. Медико-санитарный материал имелся в нашем распоряжении в достаточном количестве, но военное ведомство всячески стесняло нашу деятельность, ставя затруднения с предоставлением помещений. Вообще чувствовалось ясно, что Красный Крест только терпим, но не оценивается во всем его полезном значении. Между тем трудно себе представить, что происходило бы в Новороссийске без сохраненных нами запасов и наших врачей и сестер. Особо энергичную деятельность развил доктор Ю. И. Лодыженский, по инициативе и под ближайшим руководством которого были организованы дежурства врачей и сестер для посещения больных на дому, с оказанием им необходимой медицинской помощи^245. Однажды поздно вечером ко мне пришла из города (я жил на другой стороне залива в Стандарте^246) жена моего сослуживца В. Н. Хрусталева; он заболел сыпняком, она же только что оправилась от этой болезни. Худая, истощенная, бледная, совершенно окоченевшая от холода, так как свирепствовал дикий местный норд-ост, а у нее не было никакой теплой одежды — она пришла за помощью. В вагоне Иваницкого ей дали на обратный путь одеяло; на другой день Хрусталева посетил дежурный врач. В маленькой комнатке, без прислуги, с воспаленным лицом и в полубредовом состоянии В. Н. просил меня только об одном — не оставлять его жену в Новороссийске. В госпиталях не было мест, и он всю свою болезнь проделал в своей комнате. Когда у него сделалось какое-то послетифозное осложнение, удалось поместить его в один из прекрасных краснокрестных хирургических госпиталей, в котором он и был благополучно эвакуирован за границу. Другой мой сослуживец по ведомству землеустройства А. А. Зноско-Боровский погиб от тифа в несколько дней. А. Д. Билимович, оценив по должности министра земледелия деловые и душевные качества этих людей, принимал в их судьбе живое и доброе участие. Однако, не зная той обстановки, в которой, по вине главным образом деникинского правительства, приходилось работать Красному Кресту, он написал мне живо задевшее меня письмо, содержавшее в себе упрек в том смысле, что хотя бы для сослуживца моего по Красному Кресту Х[русталева] следовало бы найти койку в госпитале.

Эти физические мучения товарищей моих по службе, их нищета и болезни, да продиктованный добрыми чувствами, но несправедливый упрек их нового сослуживца были последним моим впечатлением на родной земле. В этом как бы выявлялась вся обычная судьба старорежимного чиновника: отсутствие корысти и подверженность легкой критике со стороны.

В конце февраля наше Временное Главное управление, в согласии с Комитетом Земского союза, во главе которого стоял А. С. Хрипунов, вместо уехавшего С. П. Шликевича, постановило продолжать работу на русской территории до последней возможности, пока будет продолжаться деятельность Добровольческой армии. Решено было только разгрузить Управление, и части его персонала во главе со мною было разрешено эвакуироваться, несколько же человек во главе с Иваницким остались в Новороссийске и затем переехали в Крым, где исполняли свои обязанности вплоть до эвакуации^247.

Мне было предложено подготовить почву для возможной работы нашего центрального органа в Сербии.

1 марта, под затихающую метель и при сильном еще все-таки норд-осте, я стоял с моими сослуживцами на палубе парохода «Николай Чудотворец» и смотрел на берег России до тех пор, пока можно было его отличить от моря и неба. В душе я увозил тяжесть многих разочарований и сомнений; для сохранности тела я имел всего только тридцать тысяч так называемых «колокольчиков» — бумажных денег Добровольческой армии. Будущее было совершенно неизвестно и неуверенно. Но судьба за границей милостиво отнеслась к моему телу: два года с лишним оно было, в общем, сыто, одето и не страдало от холода. Что же касается души, то ее переживания на чужбине хранятся мною еще пока в голове и сердце и не переданы бумаге. В этих новых переживаниях вне родины самое ценное — это укрепление веры в талантливость и творческую способность русских людей; видеть этого не хотят только слепцы, не замечающие, как безропотно и красиво на самых разнообразных поприщах зарабатывает русский беженец: словом, пером, пением, музыкой, кистью, всевозможными науками, ремеслами и проч., и проч. Не видят этого также те, кто единичные случаи нравственного падения любят обобщать, а главное — кто не способен ни к каким сопоставлениям и сравнениям.

Остаться глубоким националистом в изгнании — это значит принадлежать к бесспорно великой нации.

Комментарии

1 Видимо, Б. Е. Иваницкий принимал участие в предварительном совещании на указанную тему, поскольку в заседании Временного правительства 26 марта 1917 г. было заслушано и утверждено представление Главного управления Российского общества Красного Креста о созыве Особого совещания для установления основных начал согласованного порядка действий на всем пространстве Государства Российского в деле подачи помощи раненым и больным воинам военно-санитарным ведомством, РОКК и Всероссийскими Земским и Городским союзами, а также другими организациями, работающими на помощь больным и раненым (Журналы заседаний Временного правительства. В 4 т. Т. 1. Март — апрель 1917 года. М., 2001. С. 173).

2 Т. е. в форме дворцового переворота.

3 Имеются в виду казармы л. — гв. Семеновского полка — комплекс зданий, располагающихся преимущественно по адресу Загородный пр., 46 и построенных в 1879–1881 и 1889–1891 гг. по проекту архитектора В. А. Колянковского в стиле классицизма.

4 Николаевская улица, находящаяся между Невским пр. и Подъездным пер., существовала с середины XVIII в. и была известна как Преображенская полковая, затем — Грязная. В 1855 г. названа Николаевской — в память об императоре Николае I. После Февральской революции переименована в проспект Двадцать седьмого февраля, в ноябре 1918 г. — в улицу Марата.

5 Разъезжая улица между Загородным и Лиговским проспектами возникла в 1736 г. на дороге, с которой извозчики Московско-Ямской слободы разъезжались по Петербургу, что и дало улице ее название.

6 Речь идет о Временном комитете Государственной думы «для водворения порядка и для сношения с учреждениями и лицами», чрезвычайном органе революционной власти, созданном в Петрограде, в Таврическом дворце, на заседании Совет старейшин IV Государственной думы после полудня 27 февраля 1917 г. В состав Временного комитета вошли председатель нижней палаты М. В. Родзянко, его товарищ Н. В. Некрасов, секретарь IV Думы октябрист И. И. Дмитрюков и товарищ секретаря прогрессист В. А. Ржевский, а также представители фракций: прогрессивный националист В. В. Шульгин, центрист В. Н. Львов, октябрист С. И. Шидловский, кадет П. Н. Милюков, прогрессист А. И. Коновалов, лидер Группы независимых М. А. Караулов, трудовик А. Ф. Керенский и меньшевик Н. С. Чхеидзе. Около пяти часов вечера сообщение о создании и составе Временного комитета было расклеено по Петрограду. В дальнейшем, 28 февраля — 2 марта, Временный комитет являлся одним из основных центров Февральской революции, а 2 марта формально создал Временное правительство. Подробнее см.: Николаев А. Б. Думская революция: 27 февраля — 3 марта 1917 г. В 2 т. СПб., 2017.

7 Имеется в виду один из вокзалов Петрограда (ныне известный как Витебский на Загородном пр., 52), а не вокзал, находившийся в Царском Селе. Царскосельский вокзал был сооружен в 1837 г. при завершении строительства первой железной дороги в России — Царскосельской железной дороги, соединившей Петербург с Царским Селом. Ныне существующее здание вокзала возведено в 1904 г. (архитекторы С. А. Бржозовский и С. И. Минаш) в стиле модерн.

8 Накануне Февральской революции 1917 г. лидеры оппозиции для дискредитации царского режима активно муссировали ложные слухи о стремлении императрицы Александры Федоровны, министра внутренних дел А. Д. Протопопова и даже Николая II, а ранее — старца Г. Е. Распутина (убитого в ночь с 16 на 17 декабря 1917 г.) к сепаратному миру с Германией. Подробнее см.: Мельгунов С. П. Легенда о сепаратном мире. Канун революции. М., 2006.

9 Вечером 27 февраля 1917 г., после начала вооруженного восстания в Петрограде, Николай II, находившийся в Могилеве, в Ставке верховного главнокомандующего, назначил состоявшего «при Особе Его Величества» генерала Н. И. Иванова главнокомандующим войсками Петроградского военного округа с чрезвычайными полномочиями. С Ивановым утром 28 февраля выехал Георгиевский батальон, в дополнение к которому с Северного фронта были выделены 67-й Тарутинский и 68-й Бородинский полки, 15-й Татарский уланский и 3-й Уральский казачьи полки и пулеметная команда «Кольта», с Западного фронта — 36-й Орловский и 343-й Севский полки, 2-й Павлоградский гусарский и 2-й Казачий полки с еще одной пулеметной командой «Кольта». Поезд Иванова прибыл в Царское Село вечером 1 марта, однако в ночь с 1 на 2 марта генерал получил от Николая II телеграмму с просьбой не предпринимать каких-либо действий до его приезда в Царское Село.

10 Подразумевается железнодорожный телеграф, по которому 28 февраля, за подписью комиссара Временного комитета Государственной думы А. А. Бубликова, занявшего перед тем здание Министерства путей сообщения, в 13:50 на все станции была отправлена телеграмма. В ней приводилось обращение к железнодорожникам М. В. Родзянко, сообщавшего, что Государственная дума «взяла в свои руки создание новой власти».

11 Строго говоря, великий князь Михаил Александрович являлся не царем, а великим князем, 3 марта 1917 г. условно отказавшимся от переданной ему Николаем II 2 марта верховной власти в пользу Временного правительства, до волеизъявления по вопросу о форме правления Учредительного собрания.

12 Совет рабочих и солдатских депутатов — орган революционной власти, Временный исполнительный комитет которого образовался в Петрограде, в Таврическом дворце, после полудня 27 февраля 1917 г. Председателем Исполкома стал лидер Социал-демократической фракции IV Государственной думы Н. С. Чхеидзе, его товарищами были эсер А. Ф. Керенский и меньшевик М. И. Скобелев. Вечером 27 февраля состоялось первое заседание Совета рабочих (с 1 марта — и солдатских) депутатов. Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов, игравший роль всероссийского социалистического центра, в ночь на 2 марта передал государственного власть Временному правительству. Подробнее см.: Токарев Ю. С. Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов в марте — апреле 1917 г. Л., 1976.

13 Судя по всему, упоминается телеграмма начальника Штаба верховного главнокомандующего генерала М. В. Алексеева, полученная около 14:30 2 марта 1917 г. в Пскове, где находился Николай II. Телеграмма Алексеева воспроизводила организованные им же ранее, утром 2 марта, через телеграфные сношения, телеграммы о необходимости отречения Николая II, посланные главнокомандующими Юго-Западным, Западным и Кавказским фронтами генералами А. А. Брусиловым и А. Е. Эвертом и великим князем Николаем Николаевичем. «Всеподданнейше докладывая эти телеграммы Вашему Императорскому Величеству, — о бращался Алексеев к царю, — умоляю безотлагательно принять решение, которое Господь Бог внушит Вам». Указав на то, что «прикосновение армии к делу внутренней политики будет знаменовать неизбежный конец войны, позор России, развал ее», Алексеев подводил Николая II к неизбежному итогу. «Ваше Императорское Величество горячо любите родину, — телеграфировал генерал, — и, ради ее целости, независимости, ради достижения победы, соизволите принять решение, которое может дать мирный и благополучный исход из создавшегося более чем тяжкого положения. Ожидаю повелений» (Куликов С. В. Глава VII. Отречение Николая II // Первая мировая война и конец Российской империи. В 3 т. Т. 3. Февральская революция. СПб., 2014. С. 393–394).

14 Имеется в виду объявленный неофициально 2 марта, а официально — 3 марта 1917 г. первый состав Временного правительства, в которое вошли: князь Г. Е. Львов (министр-председатель и министр внутренних дел), А. И. Гучков (военный и морской министр), П. Н. Милюков (министр иностранных дел), А. Ф. Керенский (министр юстиции), А. А. Мануилов (министр народного просвещения), М. И. Терещенко (министр финансов), Н. В. Некрасов (министр путей сообщения), А. И. Коновалов (министр торговли и промышленности), А. И. Шингарев (министр земледелия), И. В. Годнев (государственный контролер) и В. Н. Львов (обер-прокурор Св. Синода).

15 Интересно сопоставить это место воспоминаний В. Ф. Романова с мемуарами Ю. И. Лодыженского, начальника Киевского лазарета Российского общества Красного Креста им. великого князя Михаила Александровича. После отречений Николая II и Михаила Александровича и создания Временного правительства Романов просил Лодыженского «ради ограждения больных от всегда возможных эксцессов толпы снять вывеску и царские портреты». «Он притом обратил мое внимание, — вспоминал Лодыженский, — что и за своих раненых, и за возможное осквернение изображений членов Царской Семьи, в случае отказа, я понесу полную ответственность. С болью в сердце я вынужден был согласиться, но потребовал, чтобы соответствующее распоряжение было мне передано в письменной форме и за подписью посланца Главного управления [РОКК]. Романов тотчас это исполнил, сообщив, что отныне мой Лазарет будет именоваться Киевским госпиталем Российского общества Красного Креста и что соответствующая вывеска мне будет прислана» (Лодыженский Ю. И. От Красного Креста к борьбе с Коммунистическим Интернационалом. М., 2007. С. 118).

16 Подразумеваются речи, которые А. Ф. Керенский произносил в Москве 7 марта 1917 г.

17 На заседании Временного правительства 17 марта 1917 г. по инициативе А. Ф. Керенского было принято постановление «Об облегчении участи лиц, совершивших уголовные преступления», содержавшее статью 10, которая гласила: «Лиц, состоящих под следствием или судом, а также отбывающих по суду наказания за преступные деяния, совершенные до дня издания настоящего постановления, <…> и выразивших готовность послужить своей Родине на поле брани в рядах защитников Отечества, освободив условно от угрожающего либо определенного им судом наказания, обратить немедленно в распоряжение военных властей, с тем, что, по засвидетельствовании воинскими частями доброго поведения названных лиц, означенное наказание не назначается, а если таковое определено, — подлежит окончательному сложению, с восстановлением осужденного во всех утраченных им правах…» (Журналы заседаний Временного правительства. В 4 т. Т. 1. Март — апрель 1917 года. М., 2001. С. 114–115).

18 Приказ № 1 Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов по гарнизону Петроградского военного округа был датирован 1 марта и опубликован 2 марта 1917 г. Приказ фактически разрушал регулярную армию, превращая ее в милиционное войско, т. е. вооруженный народ. Текст приказа см.: Февральская революция 1917 года. Сборник документов и материалов. М., 1996. С. 89–90.

19 Т. е. участники восстания 14 декабря 1825 г. на Сенатской площади в Петербурге.

20 Резолюция, принятая 26 октября 1917 г. Петроградским военно-революционным комитетом, содержала, в частности, пункт 1, который провозгласил: «1. Все буржуазные газеты временно закрываются». В закрепление упомянутой резолюции последовал Декрет о печати, принятый 27 октября 1917 г. Совнаркомом и подписанный его председателем В. И. Ульяновым (Лениным). Признавая, что «стеснение печати, даже в критические моменты, допустимо только в пределах абсолютно необходимых», Совнарком постановил огласить «Общее положение о печати», сводившееся всего к трем пунктам: «1) Закрытию подлежат лишь органы прессы: призывающие к открытому сопротивлению или неповиновению Рабочему и крестьянскому правительству; сеющие смуту путем явно клеветнического извращения фактов; призывающие к деяниям явно преступного, т. е. уголовно наказуемого, характера. 2) Запрещения органов прессы, временные или постоянные, проводятся лишь по постановлению Совета народных комиссаров. 3) Настоящее положение имеет временный характер и будет отменено особым указом по наступлении нормальных условий общественной жизни» (Декреты Советской власти. Том 1. 25 октября 1917 г. — 16 марта 1918 г. М., 1957. С. 178–179). Пункт 3 большевистское правительство так никогда и не выполнило, между тем как Декрет о печати создал условия для ликвидации свободы печати не только для «помещичьих» и «буржуазных», но и для социалистических газет (до июля 1918 г. — кроме левоэсеровских). В октябре 1917 г. большевики закрыли 38 газет, в ноябре — 54, в декабре — 30, в январе 1918 г. — 36, в феврале — 40, в марте — 18, в апреле — 57, в мае — 66, в июне — 35, в июле — 73, в августе — 14, всего — 461 газету. Подробнее см.: Окороков А. З. Октябрь и крах русской буржуазной прессы. М., 1970.

21 Педагогический музей имени наследника-цесаревича великого князя Алексея Николаевича был основан в 1901 г. и вначале находился в помещении Троицкого народного дома, затем — Киевских высших женских курсов на Фундуклеевской ул., 51. С 1913 г. Педагогический музей разместился в специально построенном здании (архитектор П. Ф. Алешин) на Владимирской ул., 57. Существовал до 1917 г.

22 В действительности большевики овладели особняком М. Ф. Кшесинской еще до возвращения В. И. Ленина в Россию, состоявшегося 3 апреля 1917 г. Особняк (ул. Большая Дворянская, 2–4) был построен в 1904–1906 гг. по проекту архитектора А. И. Гогена при участии архитекторов А. И. Дмитриева и А. В. Самойлова. В дни Февральской революции 1917 г. Кшесинская покинула особняк, и 11 марта его заняли, с согласия Исполкома Петросовета, солдаты автобронедивизиона под командованием Г. В. Елина, ставшего комендантом здания. С этого момента в нем разместились ЦК и ПК РСДРП(б), экспедиция газеты «Правда», затем — В оенная организация при ЦК и ПК РСДРП(б), редакция газеты «Солдатская правда» и большевистский солдатский клуб «Правда». С 3 апреля до 4 июля в особняке неоднократно бывал Ленин, после чего, в ходе подавления Временным правительством Июльского вооруженного выступления большевиков, они оставили особняк.

23 Украинская центральная рада (УЦР) — высший орган украинского национально-революционного движения. Была организована 3–4 марта 1917 г. на собрании, инициированном Товариществом украинских поступовцев. Президиум УЦР был сформирован 7 марта, его председателем избрали М. С. Грушевского, его заместителями — Д. И. Дорошенко (которого вскоре сменил В. П. Науменко) и Ф. И. Крижановского. По инициативе Грушевского 6–8 апреля 1917 г. в Киеве проходил Украинский национальный конгресс, выбравший УЦР как общенациональный орган. В УЦР входили 115 чел., к августу, благодаря кооптированию, — почти 800 чел., которые принадлежали в своем большинстве к украинским социалистическим партиям. УЦР выступала за предоставление Украине широкой национально-территориальной автономии. Высшим органом УЦР считались ее собрания (сессии). С 8 апреля 1917 по 26 января 1918 г. состоялись 9 сессий, на которых принимались универсалы, а с ноября 1917 г. — законы. В условиях эвакуации из Киева и в период австро-германской оккупации (февраль — апрель 1918 г.) сессии не проводились. С 8 апреля 1917 до 29 апреля 1918 г. функционировал, как Президиум УЦР, Комитет УЦР, получивший в июне 1917 г., после создания Генерального секретариата, наименование Малой центральной рады. На него возлагалась деятельность УЦР в промежутках между сессиями. УЦР имела исполнительный орган: с 15 июня 1917 г. — Генеральный секретариат, с 18 января 1918 г. — Рада (Совет) народных министров Украинской народной республики (УНР). УЦР была упразднена 29 апреля 1918 г. в результате государственного переворота, приведшего к власти гетмана П. П. Скоропадского.

24 См.: Грушевский М. С. Очерк истории украинского народа. СПб., 1904.

25 1-й Универсал Украинской центральной рады от 10 июня 1917 г. объявил о национально-территориальной автономии Украины в пределах девяти губерний Российского государства. В конце июня 1917 г. в Киеве А. Ф. Керенский, Н. В. Некрасов, М. И. Терещенко и И. Г. Церетели вели переговоры с УЦР по данному вопросу. Фактически министры Временного правительства признали украинскую автономию, хотя формально отложили решение этого вопроса до Учредительного собрания, с чем согласилась УЦР в своем 2-м Универсале от 3 июля 1917 г. Подробнее см.: Бондаренко Д. Я., Крестовская Н. Н. Переговоры Временного правительства и Украинской центральной рады // Отечественная история. 2002. № 2. С. 85–96.

26 Имеется в виду деятельность Генерального секретариата Украинской центральной рады (УЦР), правительства автономной Украины (с 7 ноября 1917 г. — Украинской народной республики), которое функционировало с 15 июня 1917 до 18 января 1918 г. Генеральный секретариат был создан в Киеве УЦР после провозглашения 1-м Универсалом от 10 июня 1917 г. автономии Украины. В первый состав Генерального секретариата под председательством украинского социал-демократа В. К. Винниченко (одновременно — генеральный секретарь внутренних дел) вошли 8 генеральных секретарей и писарь: большинство из них также принадлежали к УСДРП. Согласно «Уставу высшего управления Украины» от 16 июля 1917 г., Генеральный секретариат должен был формироваться УЦР, являться подотчетным ей, утверждаться Временным правительством и состоять из 12 генеральных секретарей: внутренних, финансовых, воинских, продовольственных, земельных и национальных дел, юстиции, дорог, образования, торговли и промышленности, почт и телеграфа, труда, а также генерального контролера и генерального писаря. В дальнейшем персональный состав Генерального секретариата неоднократно менялся, однако Винниченко продолжал оставаться его председателем и руководителем ведомства внутренних дел вплоть до своей отставки, последовавшей 18 января 1918 г.

27 Подразумевается наступление Юго-Западного фронта, происходившее в рамках общего Июньского наступления русской армии с 18 июня по 31 июля 1917 г. Начавшись удачно именно на указанном фронте, в дальнейшем это наступление закончилось полным провалом из-за антивоенной агитации большевиков.

28 В Киеве войска начали присягать Временному правительству 19 марта 1917 г., причем эта присяга растянулась на четыре дня.

29 Имеется в виду Никольский военный собор, сооруженный в 1690–1696 гг. по проекту архитектора О. Д. Старцева в стиле барокко. В 1750 г. рядом с собором была построена колокольня. Храм и колокольня не сохранились.

30 Печерск — исторический район Киева, расположенный на правом берегу Днепра между местностями Липки и Зверинец. Название района связано с пещерами, существовавшими здесь с древних времен. В конце XII в. вокруг Киево-Печерской лавры образовалось Печерское селение, которое в XVI–XVII вв. называлось Печерским местечком. После сооружения в XVIII в. Старой Печерской крепости Печерск являлся военно-административным центром Киева.

31 Речь идет о взятии Киева большевиками 16 декабря 1919 г. и окончательном оставлении его войсками Добровольческой армии.

32 Подразумевается Февральская революция 1917 г.

33 Учредительное собрание — высшее представительное учреждение, созванное на основе всеобщего, прямого, равного и тайного избирательного права для установления формы правления и выработки конституции. Временное правительство 2 марта 1917 г. объявило созыв Учредительного собрания своей главной целью, позднее назначив дату созыва на 28 ноября 1917 г. Выборы в Учредительное собрание состоялись 12–14 ноября, однако большевистское правительство не дало ему открыться в указанный срок, назначив новую дату его открытия на 5 января 1918 г. Поскольку в Учредительном собрании большевики получили меньшинство, оно было разогнано ими 6 января.

34 На открывшемся 18 марта 1917 г. в Киеве Областном съезде Партии народной свободы было решено изменить параграф 13 партийной программы в том смысле, что вместо парламентской конституционной монархии устанавливается демократическая республика (1917-й год на Киевщине. Хроника событий. К., 1928. С. 17).

35 «Приамурье» — политическая, общественная и литературная газета, выходившая в Хабаровске в 1906–1917 гг., первоначально — три раза в неделю, с 1907 г. — ежедневно. Редакторами газеты были: Л. А. Сильницкая, А. П. Сильницкий (с № 77), М. И. Петрова (с № 471), с № 1336 разновременно — К. К. Куртеев (в 1911–1913 гг.), А. Н. Шагин (в 1911–1913 гг.), Н. С. Арефьев (в 1913 г.), И. К. Емельянов (в 1913–1914 гг.), Н. А. Лисин (в 1914–1916 гг.), П. И. Жеребцов (в 1915–1916 гг.), с № 3028 — М. И. Петрова. Издателем газеты являлось Товарищество «Приамурье», с № 471 — А. П. Сильницкий, с № 2396 — Н. А. Лисин.

36 В начале марта 1917 г. Главное управление Российского общества Красного Креста обратилось с просьбой к председателю Временного комитета Государственной думы М. В. Родзянко принять РОКК в свое ведение. Уже 10 марта в Главное управление был назначен комиссар Временного правительства — депутат Государственной думы князь И. С. Васильчиков, а 13 марта Родзянко сообщил Главному управлению, что постановлением Временного правительства РОКК передан в ведение Временного комитета. В тот же день Главное управление объявило о сложении полномочий и обратилось во Временный комитет с просьбой об обновлении своего состава в связи с невозможностью, в данный момент, провести выборы согласно Уставу РОКК. В этот же день Временный комитет собственной властью назначил новый состав Главного управления РОКК. Из старого состава Главного управления были оставлены только 9 чел., а 16 (члены императорской фамилии, все генералы и члены Государственного совета) выведены из его состава. На их место ввели 14 чел. — депутатов Государственной думы, известных врачей и общественных деятелей. На заседании 15 марта 1917 г. обновленное Главное управление избрало своего председателя, которым стал граф П. Н. Игнатьев. Бывший председатель Главного управления А. А. Ильин, оставшийся членом Главного управления, был избран товарищем председателя. На том же заседании Главное управление постановило пересмотреть состав всех существующих при нем комиссий и провести в них новые выборы. В заседаниях Главного управления и его комиссий было разрешено участвовать представителям образовавшегося в Петрограде «коллектива» из сотрудников учреждений РОКК. Что касается главноуполномоченных РОКК, то всех их решили оставить на своих местах, кроме главноуполномоченного Южного района и Румынского фронта. Вскоре Главное управление постановило создать комиссию для выработки нового устава РОКК, «дабы имеющее состоятся в ближайшем времени общее собрание членов Обществам могло быть созвано на новых основаниях». Подробнее см.: Чистяков О. В. Российское общество Красного Креста // Россия в 1917 году. Энциклопедия. М., 2017. С. 838–842. Кроме того, новое Главное управление РОКК по инициативе Васильчикова предложило главноуполномоченным и особоуполномоченным РОКК образовать при себе совещательные органы из представителей медицинского и административного персонала. «В некоторых случаях это было ими уже сделано по собственной инициативе, — вспоминал Васильчиков. — Я несколько беспокоился за Юго-Западный фронт, главноуполномоченным которого состоял сенатор Б. Е. Иваницкий, властный и несколько вспыльчивый характер которого мне был хорошо известен. Но как раз у него все прошло наиболее благополучно, его деловитость, справедливость и большие административные способности правильно были оценены всеми его сотрудниками и подчиненными» (Васильчиков И. С. То, что мне вспомнилось… М., 2002. С. 118, 119).

37 Т. е. в 1912–1915 гг.

38 Имеются в виду события, связанные с начавшимся 6 и закончившимся 18 июля 1917 г. Тарнопольским прорывом, т. е. прорывом германскими войсками Юго-Западного фронта.

39 «Былое» — ж урнал, посвященный истории освободительного движения, выходивший ежемесячно в Петербурге — Петрограде — Ленинграде в январе 1906 — октябре 1907 г. (22 номера) и, нерегулярно, в июле 1917–1926 г. (35 номеров, 32 книги). Редакторами журнала были В. Я. Богучарский, В. Л. Бурцев и П. Е. Щеголев — в 1906–1907 гг., Бурцев, В. В. Водовозов, Щеголев и Е. В. Тарле — в 1917 г. и Щеголев — с 1918 г. Издавался Н. Е. Парамоновым, с конца 1918 г. — кооперативным издательским Товариществом «Былое».

40 В августовском номере журнала «Былое» (№ 2 (24)) за 1917 г. на с. 232–261 была помещена подготовленная П. Е. Щеголевым публикация: «Секретные сотрудники в автографах». Публикация содержала доклад С. П. Белецкого П. Г. Курлову о провокаторе Б. Я. Батушевском, записку М. фон Коттена о провокаторе В. П. Кулагине, информацию о покушении на самоубийство Э. Э. Орнфельдта, прошения В. К. Чистякова, филера М. А. Каплана, провокатора К. М. Преображенского и М. Ф. Вольгемута, письма агента А. Кутасова и прошение провокатора А. Е. Чумакова. Сведений о провокаторе по фамилии Бурдзинский в этой публикации не содержится, но, судя по отдаленному созвучию фамилий, В. Ф. Романов подразумевает Батушевского.

41 Корниловское выступление — события, происходившие 25 августа — 1 сентября 1917 г., связанные с неудачной попыткой верховного главнокомандующего генерала Л. Г. Корнилова совершить государственный переворот, имевший целью установление военной диктатуры для обеспечения победы России в Первой мировой войне, первым условием чего, по его мнению, были разгон советов депутатов, прежде всего — Петроградского, и запрет Большевистской партии.

42 Имеется в виду Женевская конвенция 6 июля 1906 г. об улучшении участи раненых и больных в действующих армиях. Ее текст см.: Гладких П. Ф., Корнюшко И. Г., Локтев А. Е. Очерки истории отечественной военной медицины. Кн. 3. Медицинская служба русской армии накануне и в ходе Первой мировой войны. 1906–1917 гг. Уфа, 2006. С. 310–313.

43 Особая армия — общевойсковое оперативное соединение частей Русской армии периода Первой мировой войны, получившее свое название, чтобы не являться 13-й по счету. Ее полевое управление было образовано в августе 1916 г. Находилась в составе Юго-Западного (август — ноябрь 1916 г. и июль 1917 — начало 1918 г.) и Западного (ноябрь 1916 — июль 1917 г.) фронтов. В 1917 г. Штаб армии располагался в Луцке, с декабря 1917 — в Ровно. Ликвидирована в начале 1918 г.

44 Систематический артиллерийский обстрел Киева большевистскими войсками происходил с 18 (31 по н. ст.) по 26 января (8 февраля) 1918 г., когда они изгнали из него войска Украинской центральной рады (Могилянский Н. М. Трагедия Украйны (Из пережитого в Киеве в 1918 г.) // Архив русской революции. 1923. Т. 11. С. 75–77).

45 Имеется в виду Мариинская община сестер милосердия, созданная в Киеве в 1878 г. и впоследствии названная в честь императрицы Марии Федоровны). Первоначально в общине состояли 15 сестер; в 1913 г. — 118. Капитал общины составляли пожертвования частных лиц, Российского общества Красного Креста, Киево-Печерской лавры, Киевской городской управы и др. учреждений Киева. Со времени основания находилась в бараке при Александровской больнице, затем — в частном доме на углу Большой Васильковской и Жилянской улиц. В 1880 г. организовала первую бесплатную амбулаторию на ул. Малой Владимирской, 32, позднее ее отделения были созданы на Подоле. В 1884 г. для общины было построено помещение на Мариинско-Благовещенской улице, в 1913 г. — трехэтажное здание Мариинской общины Красного Креста. В нем размещались амбулатория, больница, аптека, общежитие для сестер и курсы сестер милосердия.

46 Очевидно, речь идет о событиях Октябрьской революции 1917 г., происходивших в Петрограде 24–26 октября.

47 Киевская гимназия А. В. Жекулиной — частная женская гимназия, пользовавшаяся правами мужских гимназий. Существовала с 1905 по 1918 г. Располагалась на ул. Львовской, 27. При гимназии были открыты Киевские высшие женские курсы и детский сад.

48 Голод, вызванный экономической политикой большевистского правительства, испытывали в России в 1918, 1919, 1920, 1921 и 1922 гг.

49 В начале XX в. в Киеве на Крещатике существовали четыре кинотеатра — «Экспресс», «Корсо», «Новый мир» и Шанцера (№ домов — 25, 30, 31 и 38).

50 А. В. Кривошеин был главноуполномоченным Российского общества Красного Креста при армиях Западного фронта с 6 июня 1916 г.

51 Имеется в виду вдовствующая императрица Мария Федоровна.

52 Томский университет был основан в 1878 и открыт в 1888 г. К 1917 г. в его составе функционировали четыре факультета: Историко-филологический, Юридический, Физико-математический и Медицинский. Н. И. Березниговский являлся профессором последнего факультета не по его избранию, а по назначению от правительства, причем не Временного, а царского.

53 Ю. И. Лодыженский, который вошел в Организационный комитет Съезда работников Красного Креста Юго-Западного фронта, вспоминал: «Я лишь предварительно пошел поговорить с сенатором Романовым (В. Ф. Романов являлся сенатором Украинского Сената позднее — в 1918 г. — С. К.), чтобы с ним условиться об общей линии поведения. Она должна была привести к укреплению наличного состава Главного управления во главе с сенатором Иваницким путем выражения съездом благодарности за уже осуществленную работу и доверия на будущее время. Кроме того, работам съезда было решено придать возможно серьезный характер, подвести на нем итог многолетней работе фронтовых и тыловых учреждений Красного Креста и наметить на будущее время строго деловую программу. Это касалось как административно-организационной стороны дела, так и врачебной. Хорошо зная личный состав служащих, мы считали, что при наличии тесного сотрудничества между врачебным персоналом, сестрами и уполномоченными нам будет не трудно притушить революционные стремления некоторых низших служащих и санитаров. Большинство последних в это время только и думали, как бы им вообще избавиться от службы и разъехаться по домам» (Лодыженский Ю. И. От Красного Креста к борьбе с коммунистическим Интернационалом. М., 2007. С. 119).

54 Подразумевая Съезд работников Красного Креста Юго-Западного фронта, Ю. И. Лодыженский писал: «Съезд, заседавший в одной из больших университетских аудиторий, был многочислен и очень удачен благодаря тщательно заранее подготовленной программе. Насколько я помню, было на нем три главных секции: врачебная, административная и сестринская. Фактически руководили первой секцией доктора Н. Н. Исаченко и Андерс, заведовавшие медицинской частью Главного управления [РОКК Юго-Западного фронта] (старшим был Андерс (надо — Андрес. — С. К.), но среди врачей пользовался большим авторитетом Исаченко, несмотря на свой желчный характер, который на этот раз он сдерживал). Второй, административной, секцией очень тактично руководил Романов и заведовавший складами Владимир Дмитриевич Евреинов — оба выдающиеся работники Красного Креста с общепризнанным авторитетом. Кто играл главную роль в сестринской секции, я не помню, но знаю, что общая линия поведения делегаток-сестер, среди которых была и моя старшая сестра, очень благотворно влияла на весь состав съезда. Сестрицы своих позиций отнюдь не склонны были сдавать и чуждались всякой демагогии. Конечно, свойственного эпохе словоблудия полностью избежать было невозможно, но все же, повторяю, съезд прошел в деловой атмосфере и закончился выражением полного доверия руководителям красно-крестной работы на Юго-Западном фронте. В программу съезда входили выборы Исполнительного комитета красно-крестных работников при Главном управлении. Эти „исполкомы“ присваивали себе обычно контрольные функции. Наш был избран для помощи Главному управлению. <…> К моему большому удивлению, меня предложили в качестве председателя Исполнительного комитета при Главном управлении. Когда я стал отказываться, Романов мне сказал исподволь, что моя кандидатура наиболее желательна и ему, и Иваницкому, и заведующим медицинской частью». Вскоре после съезда Лодыженский вступил в исполнение своих новых обязанностей, «впрочем, — отмечал он, — довольно несложных и необременительных, так как заседали мы не больше одного раза в неделю. До заседания я заходил к Романову или самому Иваницкому, справлялся об их пожеланиях касательно очередных вопросов и проводил соответствующие решения» (Лодыженский Ю. И. От Красного Креста к борьбе с коммунистическим Интернационалом. М., 2007. С. 119–120).

55 Т. е. после Октябрьской революции 1917 г.

56 Главный начальник снабжений армий Юго-Западного фронта генерал от инфантерии А. А. Маврин был уволен в отставку со своего поста 23 июля 1916 г. посредством назначения его членом Военного совета Военного министерства.

57 Имеется в виду Июльский политический кризис, во время которого 3–4 июля 1917 г. в Петрограде большевики впервые предприняли попытку вооруженного выступления против Временного правительства.

58 В действительности А. Ф. Керенский стал министром-председателем Временного правительства 8 июля, верховным главнокомандующим — 30 августа 1917 г.

59 Подразумевается Шереметевский дворец, известный также как Фонтанный дом (наб. р. Фонтанки, 34), построенный в 1750–1755 гг. по проекту архитекторов С. И. Чевакинского и Ф. С Аргунова в стиле барокко. Шереметевы владели дворцом и прилегающей к нему усадьбой более 150 лет. В 1918 г. последний владелец дворца граф С. Д. Шереметев передал его вместе со всеми художественными коллекциями советским властям.

60 Всероссийский съезд Российского общества Красного Креста с участием около 100 делегатов от всех его фронтовых и тыловых учреждений открылся в Петрограде 27 июня 1917 г.

61 Образованная съездом и рассмотревшая полномочия делегатов мандатная комиссия признала имеющими право голоса только 59 из них, причем она отказалась дать представительство на съезде служащим Главного управления РОКК и его отделов. По этой причине центральный орган РОКК вообще не был представлен на съезде. Прения среди делегатов вызвал вопрос о статусе собрания. Решительно настроенная часть делегатов требовала признать собрание Всероссийским съездом РОКК с правом изменения его устава и проведения выборов Главного управления, т. к. работу состава Главного управления, назначенного Временным правительством, они считали неудовлетворительной. Умеренные делегаты настаивали на объявлении собрания предварительным совещанием по подготовке Всероссийского съезда РОКК. Наконец, часть делегатов предложила компромиссное решение — объявить собрание конференцией РОКК. Только через несколько дней, после долгих споров, победил компромиссный вариант, и собрание было объявлено правомочной конференцией РОКК под официальным наименованием 1-я Всероссийская конференция работников РОКК. Делегаты заявили, что, несмотря на свою малочисленность, они вправе решать все вопросы по реформе РОКК, причем все их постановления обязательны для Главного управления, а отменить их может только съезд, систему представительства на котором также надлежало выработать конференции. В ответ на общем собрании служащих Главного управления они приняли резолюцию о том, что совещание, созванное Управлением «для согласования материалов, присланных фронтовыми съездами», самовольно объявило себя Всероссийской конференцией РОКК и не может считаться руководящим органом общества, а его решения — обязательными. Декларация, принятая конференцией, была названа «демагогическим приемом», но, несмотря на это, конференция продолжила свою работу. Одним из первых ее решений стала резолюция по вопросу о слиянии медико-санитарных организаций, в которой признавалась необходимость создания единого координирующего и направляющего органа для руководства помощью больным и раненым воинам, но при безусловном сохранении за РОКК автономности в делах внутреннего распорядка. Делегаты конференции отметили, что РОКК действует на основании международных договоров и конвенций, и его деятельность как в военное, так и в мирное время необходима для страны. Поэтому речь можно вести только об объединении деятельности с другими санитарными организациями в военное время, но никак не о слиянии с ними. Конференция приняла также резолюцию о необходимости проведения Всероссийского съезда РОКК и итоговую декларацию. В ней говорилось, что до революции РОКК «было извращено и унижено самодержавием» и получило известность как «сообщество царских ставленников», которые, «за счет выколачиваемых из народа прямых и косвенных налогов, благотворили русскому народу и русской армии», и что конференция продолжит борьбу, «пока не будут уничтожены все остатки старого, самодержавного, бюрократического Красного Креста, пока не будет воздвигнут истинный храм международного человеколюбия — новый Народный Российский Красный Крест». Далее работа конференции была разбита на пять секций: в них разработали проекты положений о съезде РОКК, о реорганизации работы Главного управления, о работе местных управлений и комитетов, о комитетах и управлениях РОКК на фронте, о медико-санитарной организации РОКК, о санитарах, сестрах милосердия и о реорганизации хозяйственно-материальной части. Главным решением конференции явилось избрание Центрального исполнительного комитета (ЦИК) работников Красного Креста, состоявшего из 20 делегатов, и его Бюро в составе 10 чел. Конференция потребовала ввести всех членов Бюро ЦИК в Главное управление с правом решающего голоса, а остальных членов ЦИК — с правом совещательного. После переговоров 20 июля 1917 г. Главное управление по указанию Временного комитета Государственной думы ввело в свой состав 9 членов бюро ЦИК с правом решающего голоса. Подробнее см.: Чистяков О. В. Российское общество Красного Креста // Россия в 1917 году. Энциклопедия. М., 2017. С. 838–842.

62 В постановлениях Временного правительства от 25 мая и 11 июня 1917 г. оно признало необходимым объединение деятельности всех общественных санитарных организаций на европейском театре военных действий. Для разработки способа и порядка объединения Временное правительство создало Особый комитет под председательством В. В. Вырубова по объединению деятельности общественных организаций на европейском театре войны. На одном из первых заседаний Особого комитета было выдвинуто предложение о слиянии этих организаций не только между собой, но и с учреждениями военного ведомства. Против подобного объединения резко выступили представители Российского общества Красного Креста, замечая, что практически ликвидация общественных организаций на фронте, распыление их учреждений среди военного ведомства и перевод их сотрудников на военную службу не принесет пользы в первую очередь самому военному ведомству. Но на заседании Особого комитета 23 июня 1917 г. большинством в один голос было принято Положение о слиянии общественных организаций на фронте между собой и с санитарными организациями военного ведомства в одно врачебно-санитарное управление и утрате ими самостоятельности. Впрочем, Положение особо оговаривало, что под принятое решение подпадают не все учреждения РОКК, а только снабженческие, а также содержащиеся за счет государства. В результате на заседании 8 августа 1917 г., заслушав представление Военного министерства «Об объединении общественных организаций, работающих на фронте», Временно правительство решило издать следующее постановление: «Признавая желательным слияние всех общественных организаций, работающих на фронте, с соответствующими военными и другими правительственными установлениями, и считая необходимым условием такого слияния реформирование подлежащих военных управлений на основаниях, установленных Особым комитетом по объединению деятельности общественных организаций на европейском театре войны, предоставить военному министру: 1) впредь до слияния общественных организаций образовывать временные управления для объединения деятельности как военных, так и общественных учреждений, сохраняя за общественными организациями самостоятельность их внутреннего устройства, и 2) вносить в „Положение о полевом управлении войск“ необходимые изменения, вызываемые объединением деятельности общественных организаций и реформированием военных управлений» (Журналы заседаний Временного правительства. В 4 т. Т. 3. Июль — август 1917 года. М., 2004. С. 262).

63 Имеется в виду Петроградское собрание сельских хозяев, прозванное острословами «Картофельным клубом» и учрежденное 21 сентября 1863 г. Целью собрания было «сближение» лиц, занимающихся или интересующихся сельским хозяйством, а также «содействие» его успехам. Членом собрания мог стать каждый, достигший 21 года, занимающийся или только интересующийся сельским хозяйством и внесший клубный взнос. Вступление в клуб являлось несвободным: новичок принимался в него лишь с согласия членов клуба, выяснявшегося баллотировкой. Уставом собрания предусматривался статус действительных членов, членов-корреспондентов (иногородних членов), гостей и почетных членов. Как клуб собрание имело постоянное, ежедневно открытое помещение с читальней, буфетом и «коммерческими» играми. Как научное общество собрание устраивало регулярные заседания на сельскохозяйственные темы. Упразднено после Октябрьской революции 1917 г. Подробнее см.: Чернуха В. Г. Петербургское собрание сельских хозяев (1860-е гг.) // Вспомогательные исторические дисциплины. 1985. Т. 17. С. 201–213.

64 Летний сад — памятник садово-паркового искусства первой трети XVIII в., находящийся в центральной части Петербурга, на левом берегу Невы, на острове, образуемом реками Фонтанка и Мойка и Лебяжьим каналом. Сад был заложен в 1704 г. по повелению и первоначальному плану Петра I при его летней резиденции. С середины XVIII в. сад являлся местом гуляний горожан. Площадь сада — 11,7 га.

65 Председатель Тайного совета Японской империи князь Ито Хиробуми, бывший генерал-резидент Кореи, аннексированной Японией, был смертельно ранен 26 октября 1909 г. в Харбине корейским националистом Ан Чунгыном в присутствии министра финансов В. Н. Коковцова, собиравшегося вести переговоры с Ито.

66 Речь идет про противостояние кабинета графа С. Ю. Витте и возглавляемого Г. С. Хрусталевым (Носарем) Петербургского совета рабочих депутатов, образовавшегося 13 октября 1905 г. в ходе Всероссийской политической стачки 1905 г. и руководившего ею в столице. Совет рабочих депутатов был арестован 3 декабря 1905 г. по инициативе министра внутренних дел П. Н. Дурново после того, как накануне издал так называемый «финансовый манифест», в котором призывал население не платить налоги, требовать уплаты по всем сделкам золотом, изымать вклады из банков и сберегательных касс и не допускать уплаты по государственным займам.

67 Т. е. в Министерстве земледелия, как с 26 октября 1915 г. стало называться Главное управление землеустройства и земледелия.

68 В. М. Чернов являлся министром земледелия с 5 мая по 26 августа 1917 г.

69 Т. е. членами Партии социалистов-революционеров (с.-р.) — левой политической партии, сформировавшейся в 1902 г. и считавшей себя выразительницей интересов крестьянства. Эсеры исповедовали идеологию крестьянского социализма и использовали тактику индивидуального террора по отношению к представителям власти. В связи с этим была образована автономная Боевая организация Партии эсеров. Учредительный съезд партии, утвердивший ее программу и Устав, состоялся 29 декабря 1905–4 января 1906 г. в Иматре (Финляндия). На съезде в состав ЦК ПРС были избраны: Е. Ф. Азеф, А. А. Аргунов, М. А. Натансон, Н. И. Ракитников и В. М. Чернов. Во время Первой русской революции 1905–1907 гг. эсеры организовывали крестьянские волнения через Всероссийский крестьянский союз и восстания в армии и на флоте и применяли тактику массового террора. В 1906 г. появился самостоятельный Союз эсеров-максималистов. В I–IV Государственной думе филиалом эсеров была Трудовая группа (Фракция трудовиков). Кризису партии содействовало разоблачение Азефа как секретного сотрудника Департамента полиции МВД. В период Первой мировой войны среди эсеров возникло течение интернационалистов-пораженцев, которыми были находившиеся в эмиграции Натансон, Чернов и др. После Февральской революции 1917 г. роль эсеров в политической жизни России стала резко расти, что объяснялось ее выходом из подполья, возвращением из-за границы ее лидеров и тем, что ключевые посты во Временном правительстве занимали А. Ф. Керенский и Чернов. К осени 1917 г. от правых эсеров отделилась Партия левых эсеров (интернационалистов), которая поддержала Октябрьскую революцию и в конце октября 1917 г. образовала вместе с большевиками коалиционное правительство, существовавшее до марта 1918 г. Однако на выборах в Учредительное собрание, разогнанное большевиками, большинство получили правые эсеры, в начавшейся Гражданской войне ставшие на позиции «третьей силы». В середине 1920-х гг. произошел окончательный распад Эсеровской партии.

70 Подразумевается Всероссийская политическая забастовка служащих государственных, общественных и частных учреждений, начавшаяся 27 октября 1917 г. Она была организована Центральным комитетом Союза союзов всех правительственных учреждений Петрограда — профессионально-политической организацией чиновничества, возникшей в марте-апреле 1917 г. и окончательно сформировавшейся к июлю этого года. Решение о проведении всеобщей забастовки чиновничества под лозунгом неприятия Октябрьской революции, сохранения верности Временному правительству и идее Учредительного собрания ЦК Союза союзов принял 27 октября 1917 г. Союз союзов призвал к всеобщей забастовке не только столичное, но и провинциальное чиновничество, предусматривая в то же время неучастие в ней чиновников, работавших в жизненно-важных учреждениях (продовольственных, муниципальных и т. п.). Всеобщую забастовку предполагалось проводить в течение двух-трех недель, а дальше действовать в зависимости от обстоятельств, окончив ее, во всяком случае, в день открытия Учредительного собрания. Всероссийская политическая забастовка служащих действительно приняла всероссийский характер в отношении как количественном (до 1 млн участников), так и территориальном (вся Россия и зарубежье в лице ее всех дипломатических и военно-дипломатических представителей) и в конце 1917 — начале 1918 г. представляла собой главную угрозу новой власти. «Самым больным в этот период явлением для Советской власти, — указывал один из руководителей ВЧК Я. Х. Петерс, — была стачка интеллигенции — саботаж, который охватил не только Питер, но и всю страну. Бороться с этим явлением было чрезвычайно трудно» (Петерс Я. Х. Из воспоминаний о работе ВЧК в первый год революции // Утро страны советов. Воспоминания участников и очевидцев революционных событий в Петрограде 25 октября (7 ноября) 1917 г. — 10 марта 1918 г. Л., 1988. С. 248). В ответ на забастовку большевистское правительство проводило ликвидацию целых ведомств и учреждений и массовые увольнения чиновников без сохранения за ними права на пенсию, заменяя их партийными активистами и непрофессионалами. После разгона большевиками 6 января 1918 г. Учредительного собрания ЦК Союза союзов принял решение о постепенном свертывании забастовки, причем разрешил чиновникам поступать на службу к большевикам, но только в те ведомства, которые имели технический, а не политический характер. Более того, некоторые государственные, общественные и частные учреждения продолжали бастовать. Забастовка стала одной из причин переезда советского правительства в Москву, где легче было приступить к формированию нового аппарата власти, состоящего из относительно лояльных служащих. Позднее к ним прибавились гражданские «спецы», пошедшие служить исключительно на нейтральные должности во исполнение резолюции ЦК Союза союзов. Только в апреле 1918 г., т. е. после переезда правительства в Москву, В. И. Ленин констатировал, что «теперь мы саботаж сломили». Впрочем, выступая в июне на Всероссийском съезде учителей-интернационалистов, который заседал также в Москве, он признал, что до сих пор «главная масса интеллигенции старой России оказывается прямым противником Советской власти». Подробнее см.: Куликов С. В. Всероссийская политическая забастовка служащих государственных, общественных и частных учреждений // Россия в 1917 году. Энциклопедия. М., 2017. С. 192–198.

71 А. Ф. Романов был назначен прокурором Виленской судебной палаты 30 января 1917 г., т. е. когда ему шел 41-й год.

72 Имеется в виду Чрезвычайная следственная комиссия для расследования противозаконных по должности действий бывших министров, главноуправляющих и прочих высших должностных лиц как гражданского, так и военного и морского ведомств (другое название — Верховная следственная комиссия для расследования противозаконных по должности действий бывших министров, главноуправляющих и других высших должностных лиц, сокращенное наименование — ЧСК Временного правительства, ЧСК) — высшее учреждение Временного правительства, созданное согласно его указу от 4 марта 1917 г. при министре юстиции как генерал-прокуроре ЧСК. По Положению о ЧСК от 11 марта 1917 г. она должна была вести расследование действий бывших министров, главноуправляющих и прочих высших должностных лиц как гражданского, так и военного и морского ведомств, а также расследование «преступных действий» частных лиц, если эти действия признавались имеющими тесную связь с действиями, подлежавшими расследованию в ЧСК. Подробнее см.: Варфоломеев Ю. В. Закон и трепет: очерк деятельности Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. Саратов, 2006.

73 К моменту назначения членом Чрезвычайной следственной комиссии Б. Н. Смиттен как раз и являлся прокурором Харьковской судебной палаты, став сенатором только 3 мая 1917 г.

74 См. приложение № 4 настоящего издания.

75 См. приложение № 5.

76 Т. е. уголовных законов Российской империи.

77 Подразумевается доклад Н. К. Муравьева, сделанный на заседании Всероссийского съезда советов рабочих и солдатских депутатов и опубликованный 28 июня 1917 г. в «Известиях Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов». «Вся деятельность правительственной власти старого режима, с точки зрения существовавших тогда законов, — заявил делегатам съезда Муравьев, — оказывается нарушавшей этот закон. Есть целые ведомства, которые ни одного дня не могли прожить без преступления. Есть целое ведомство — Министерство внутренних дел, — где никто из высших чинов этого самого ведомства не мог бы делать своей работы, не нарушая существовавших законов». Говоря о царских сановниках, Муравьев отметил: «мы хотим все поставить ясно и гласно, пусть на весь мир огласится все содеянное ими и пусть они понесут ту кару, которая им отмерена по тем законам, которые они сами написали и которых сами же не соблюдали» (Щеголев П. Е. Чрезвычайная следственная комиссия Временного правительства // Падение царского режима. Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 г. в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. В 7 т. М.; Л., 1924–1927. Т. 1. М.; Л., 1924. С. XI, XVIII).

78 Поведение С. П. Белецкого объяснялось тем, что он играл роль «кающегося охранника», поскольку испытывал не только моральное, но и физическое давление со стороны министра юстиции А. Ф. Керенского. Согласно свидетельству товарища председателя Комитета помощи политическим заключенным (Политического Красного Креста) М. А. Рысс (жены видного эсера), по личному приказу Керенского Белецкого допрашивали с пристрастием и подвергали пытке заключения в подземный карцер, итогом чего стало частичное ослепление заключенного. Таким путем Керенский хотел узнать, кто из его политических оппонентов, особенно слева, являлся агентом Департамента полиции (Савич Н. В. После исхода. Парижский дневник. 1921–1923. М., 2008. С. 109–110).

79 Давая показания об «измене» Б. В. Штюрмера, П. Н. Милюков говорил 4 августа 1917 г.: «Еще до моего сведения дошло одно загадочное обстоятельство, это при Штюрмере, которое мне так и не удалось выяснить, а стоило бы. Мне как-то прислали американский журнал, в котором были статьи: мирные предложения, которые были сделаны России. С одной стороны, портрет фон Ягова, с другой — Штюрмера, а в тексте излагаются мирные предложения, которые были предложены Штюрмеру. При внимательном чтении статьи дело представляется несколько иначе, чем говорится в заголовке. Статья излагает содержание статьи швейцарского журнала „Berner Tagewacht“. Этот журнал очень русофобский, который действительно излагает пункты, якобы действительно предложенные России, который излагает мирные переговоры, предложенные Штюрмеру, и довольно правдоподобно. Как они попали в „Berner Tagewacht“, какие сведения у них есть, я так и не добрался и официальных следов в Министерстве иностранных дел не нашел, однако намеки были постоянные, так что, может быть, тут кое-что и было». Далее произошел еще более характерный диалог между Б. Н. Смиттеном и П. Н. Милюковым. Смиттен: «В качестве министра иностранных дел вы не пытались проверить путем сношения с нашими дипломатами, представителями за границей, у нас ведь нет иного пути как этот, каким образом Америка…». — Милюков: «Нет, Америка взяла из „Berner Tagewacht“, а вот как швейцарская пресса, откуда она брала сведения, этого я не знаю». — Смиттен: «А вы не делали попытки этого после раскрыть?» — Милюков: «Должен сказать, что не делал, но я думаю, что если бы тут было бы что-нибудь, я через наших швейцарских представителей узнал бы» (Показания П. Н. Милюкова. 4 августа 1917 г. // Падение царского режима. Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 г. в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. В 7 т. М.; Л., 1924–1927. Т. 7. М.; Л., 1927. С. 370–371). Таким образом, обвинения Милюкова по адресу Штюрмера основывались на данных иностранной прессы, причем он, возглавляя МИД в марте — мае 1917 г., даже не счел нужным проверить достоверность этих данных, используя дипломатические каналы.

80 Намек на выступление П. Н. Милюкова в IV Государственной думе 1 ноября 1916 г. Текст этого выступлении см.: Ораторы России в Государственной думе (1906–1917 гг.). В 2 т. СПб., 2004. Т. 2. С. 245–255.

81 В действительности Б. В. Штюрмер, как министр иностранных дел, не оттягивал выступление Румынии на стороне Антанты, а всячески содействовал этому. Вскоре после назначения руководителем МИД он телеграфировал 26 июля 1916 г. послам России в Англии, Италии и Франции, подразумевая заключение Румынией с Россией военной и со всеми перечисленными странами — политической конвенций: «Считаю необходимым настаивать на подписании военной и политической конвенций к 1 августу с тем, чтобы определенный день выступления был точно обозначен в военной конвенции, по возможности, не позже недели. В случае же уклонения от этого Румынии она лишается права рассчитывать на получение впоследствии тех материальных и политических выгод, которые в настоящее время ей предлагаются державами, о чем следует теперь же предупредить Братиано (румынского премьер-министра. — С. К.) и осведомить общественное мнение и оппозицию. Благоволите просить правительство, при коем Вы аккредитованы, дать посланнику в Бухаресте надлежащие инструкции». Сообщая содержание этой телеграммы российскому посланнику в Румынии С. А. Поклевскому-Козеллу, Б. В. Штюрмер инструктировал его дополнительно: «По получении Вашими коллегами соответствующих инструкций Вам надлежит в согласии с ними предложить румынскому правительству для подписания проект политического соглашения и сделать указанное в настоящей телеграмме заявление» (Б. В. Штюрмер — графу А. К. Бенкендорфу, М. Н. Гирсу и А. П. Извольскому. 26 июля 1916 г. // Царская Россия в Мировой войне. Пг., 1923. Т. 1. С. 223). Следовательно, именно Б. В. Штюрмер организовал демарш союзных представителей в Бухаресте с тем, чтобы подвигнуть его присоединиться к Антанте, причем этот демарш имел успех. «Здешние представители держав Согласия, ознакомленные мною с <…> инструкциями Вашего высокопревосходительства, — телеграфировал Поклевский Штюрмеру 27 июля, — заявили, что общий смысл получаемых ими указаний позволяет им не только поддержать перед Братиано предлагаемый ныне нами текст политического соглашения, но даже его подписать» (С. А. Поклевский-Козелл — Б. В. Штюрмеру. 27 июля 1916 г. // Там же. С. 225). Успех Штюрмера объяснялся тем, что ради присоединения Румынии к Антанте он пошел на некоторые уступки Бухаресту. «Нашему посланнику в Бухаресте, — сообщал министр иностранных дел послам в Англии, Италии и Франции 31 июля, — дается предписание, одновременно с заключением военной конвенции, немедленно подписать совместно с союзными представителями и румынским правительством политическую конвенцию в последней румынской редакции, предложенной Братиано». От имени императорского правительства Штюрмер выражал уверенность, что «огромные уступки и жертвы, которые оно сделало для успеха общего дела, вследствие настояний своих союзников, будут приняты в должное внимание и что в случае необходимости толкования в будущем некоторых не совсем ясных обязательств, устанавливаемых текстом конвенции, союзные правительства не откажутся поддерживать точку зрения России». Министр иностранных дел находил желательным, чтобы послы получили подтверждение этого от правительств, при которых они были аккредитованы (Б. В. Штюрмер — графу А. К. Бенкендорфу, М. Н. Гирсу и А. П. Извольскому. 31 июля 1916 г. // Там же. С. 226). Результатом настойчивости Штюрмера стало то, что не прошло и десяти дней после отправки им телеграммы от 26 июля, как уже 4 августа Румыния заключила политическую конвенцию с Великобританией, Италией, Россией и Францией и военную конвенцию — с Россией, причем в последней Румыния обязывалась напасть на Австро-Венгрию не позже 15 августа (Русско-румынская военная конвенция 1916 г. // Там же. С. 136). Именно в этот день и произошло нападение Румынии на Австро-Венгрию.

82 Материалы Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства сохранились и ныне хранятся, в своей большей части, в Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ. Ф. 1467).

83 И. Г. Горемыкина оставили на свободе, но в конце 1917 г. он, вместе с женой и дочерью, был убит в Сочи некими бандитами.

84 Большевиками, преимущественно в 1918–1919 гг., были расстреляны следующие бывшие министры царского правительства, проходившие через Чрезвычайную следственную комиссию Временного правительства: генерал М. А. Беляев, князь Н. Д. Голицын, Н. А. Добровольский, А. А. Макаров, Н. А. Маклаков, А. Д. Протопопов, А. Н. Хвостов, Д. С. Шуваев и И. Г. Щегловитов.

85 А. Ф. Романов являлся членом Президиума Чрезвычайной следственной комиссии с 11 марта по 12 сентября 1917 г.

86 Имеется в виду так называемое «дело Ленина». См.: Следственное дело большевиков. Материалы Предварительного следствия о вооруженном выступлении 3–5 июля 1917 г. в Петрограде против государственной власти. Июль — октябрь 1917 г. Сборник документов. В 2 кн. М., 2012.

87 Большая часть документов личного архива Николая II, в том числе его дневники и переписка с императрицей Александрой Федоровной, хранится в его архивном фонде (ГАРФ. Ф. 601).

88 См.: Жильяр П. Император Николай II и его семья (Петергоф, сентябрь 1905 — Екатеринбург, май 1918 г.). По личным воспоминаниям П. Жильяра, бывшего наставника Наследника Цесаревича Алексея Николаевича. Вена, 1921.

89 Здесь В. Ф. Романов перечисляет то, что инкриминировалось оппозицией Николаю II и Александре Федоровне накануне Февральской революции 1917 г.

90 Временное правительство было арестовано большевиками в Петрограде в Зимнем дворце в ночь с 25 на 26 октября 1917 г.

91 Николая II, его семью и приближенных большевики расстреляли в ночь с 16 на 17 июля 1918 г. в Ипатьевском доме в Екатеринбурге.

92 Подразумевается освобождение крепостных крестьян 19 февраля 1861 г.

93 Цесаревич Алексей Николаевич болел гемофилией, т. е. слабой свертываемостью крови.

94 Намек на Г. Е. Распутина.

95 Николай II записал в своем дневнике 28 октября 1916 г.: «В 10 ½ прибыли в Киев. Дорогая Мама встретила на станции. С Алексеем поехали в Софийский собор и затем во дворец» (Дневники императора Николая II (1894–1918). В 2 т. М., 2013. Т. 2. Ч. 2. С. 261).

96 Имеются в виду слухи об интимных отношениях Александры Федоровны с Г. Е. Распутиным.

97 Уравнение крестьян с прочими сословиями, иными словами — дарование им гражданского равноправия, произошло согласно Указу 5 октября 1906 г. «Об отмене некоторых ограничений в правах сельских обывателей и лиц других бывших податных состояний». Этот указ был издан в порядке статьи 87 Основных государственных законов 1906 г. В преамбуле к указу говорилось: «Великое преобразование 19 февраля 1861 г., приобщив миллионы сельских обывателей к общегражданской жизни, положило начало постепенному уравнению крестьян в правах с остальным населением Империи. Ныне, за воспоследованием манифестов Наших от 6 августа и 17 октября минувшего года, призвавших сельское население к участию в законодательстве, предстоит завершить мудрые предначертания Царя-Освободителя на возвещенных Нами началах гражданской свободы и равенства перед законом всех российских поданных». Отметив, что «по отношению к крестьянам и лицам других бывших податных состояний в законе сохранились еще некоторые отдельные ограничения, не соответствующие основным положениям и общему духу манифестов 6 августа и 17 октября 1905 г., а частью и утратившие уже первоначальное свое значение, за состоявшеюся отменою круговой поруки и выкупных платежей», Николай II признавал необходимым «ныне же отменить такие ограничения». Речь шла об отмене ограничений, касавшихся поступления крестьян на государственную службу и свободного избрания ими занятий и места жительства, а также об ослаблении административной опеки над ними. Текст Указа 5 октября 1906 г. и соответствующего Особого журнала Совета министров см.: Савич Г. Г. Новый государственный строй России. Справочная книга. СПб., 1907. С. 170–186. По мнению современного исследователя, этот указ действительно «практически уравнял крестьян с другими сословиями в гражданских правах» (Демин В. А. Указ 5 октября 1906 г. «Об отмене некоторых ограничений в правах сельских обывателей и лиц других бывших податных состояний» // Петр Аркадьевич Столыпин. Энциклопедия. М., 2011. С. 670). Законопроект, основанный на Указе 5 октября 1906 г., вносился царским правительством во II, III и IV Государственную думу, однако только 18 июня 1916 г. законопроект о гражданском равноправии крестьян был, наконец, принят Думой и 20 июня поступил в Государственный совет, который не успел обсудить его до Февральской революции 1917 г.

98 По данным И. В. Фомичева, «ассигнования по смете МНП на долю начального образования возросли за 10 лет (1906–1916) с 14 млн до 102 млн руб.» (Фомичев И. В. Развитие общеобразовательной школы в России до 1917 года. Воронеж, 1996. С. 54). «Долю образовательных расходов в консолидированном бюджете Российской империи в последние десять лет царствования Николая II, — подчеркивает Д. Л. Сапрыкин, — можно оценить в 15–17 %, и она превосходит соответствующие доли расходов как в советских бюджетах, так и в бюджете Российской Федерации и вообще является очень высокой по мировым стандартам. По самым оптимистичным оценкам при Советской власти в середине 20-х годов „образовательные“ статьи расходов в советских бюджетах составляли около 3 % и в абсолютных цифрах упали более чем в 10 раз по сравнению с дореволюционным. <…> Доли в 8–9 % от имперского бюджета и в 15–17 % от консолидированного бюджета, имевшие место накануне Первой мировой войны, никогда не достигались ни в СССР, ни в Российской Федерации». В другом месте Д. Л. Сапрыкин отмечает, что «с самого начала царствования Николая II имел место опережающий рост бюджетных расходов на образование, совершенно беспрецедентный в 1907–1917 годах. Ни до, ни после этого периода Российское государство не расходовало на образование столь большую часть своего бюджета» (Сапрыкин Д. Л. Образовательный потенциал Российской империи. М., 2009. С. 71, 75).

99 «Всего к началу 1915 г., — указывает И. В. Фомичев, — в стране функционировали 119 969 начальных школ, в которых обучались 7 788 453 учащихся, т. е. 51 % от числа детей начального школьного возраста (всего по официальным данным в 1914 г. в России таких детей насчитывалось 15 253 758). Таким образом, в XIX — начале XX в. Россия осуществила значительный прогресс в деле начального народного обучения» (Фомичев И. В. Развитие общеобразовательной школы в России до 1917 года. Воронеж, 1996. С. 54). По наблюдениям Д. Л. Сапрыкина, «данные полной школьной переписи января 1911 г. и частичной переписи января 1915 г. говорят о том, что на тот момент в центральных великорусских и малороссийских губерниях было обеспечено фактически полное обучение мальчиков». Согласно современному историку, «работа по введению всеобщего обучения велась в соответствии с четко утвержденными планами. К 1914 г., например, из 441 уездного земства 15 земств полностью осуществили всеобщее обучение, 31 были близки к осуществлению, 62 % земств предстояло менее 5 лет для осуществления плана, а 30 % от 5 до 10 лет. Планы создания школьных сетей продолжали эффективно реализовываться вплоть до 1917 г. Таким образом, между 1919 и 1924 годом должно было быть осуществлено всеобщее обучение всех детей Империи (в четырех- или пятилетних начальных школах, с возможностью продолжения обучения в высших начальных училищах и гимназиях). Полной реализации этих планов помешала не столько Мировая война, сколько Революция 1917 г. и Гражданская война, породившая миллионы беспризорников и лиц, оставшихся без попечения родителей. В СССР всеобщее обязательное обучение (четырехлетнее) было введено только 14 августа 1930 г. Постановлением ЦИК и СНК Союза ССР „О всеобщем обязательном начальном обучении“» (Сапрыкин Д. Л. Образовательный потенциал Российской империи. М., 2009. С. 58).

100 Четыреххвостка — всеобщее, прямое, равное и тайное голосование.

101 Т. е. с 1917 по 1922 г., когда В. Ф. Романов написал свои воспоминания.

102 Брестский мирный договор — сепаратный мирный договор, подписанный 3 марта 1917 г. в Брест-Литовске представителями РСФСР и Центральных держав (Австро-Венгрия, Болгария, Германия и Турция) и оформивший выход России из Первой мировой войны. Согласно Брестскому договору Россия потеряла территорию размером около 1 000 000 квадратных километров и обязалась выплатить контрибуцию в 6 000 000 000 марок. От подписания договора до Ноябрьской революции 1918 г. в Германии советское правительство выплатило одной германской стороне около 584 000 000 марок золотом и бумажными денежными знаками в счет погашения довоенной задолженности и ущерба, понесенного германскими собственниками в годы войны.

103 Пост начальника Штаба верховного главнокомандующего генерал-лейтенант Н. Н. Духонин занимал с 10 сентября 1917 г. С 1 ноября он являлся верховным главнокомандующим, но 20 ноября был убит в Могилеве красногвардейцами при молчаливом попустительстве Н. В. Крыленко, назначенного большевистским правительством новым верховным главнокомандующим.

104 П. Н. Переверзев был министром юстиции с 5 мая по 6 июля 1917 г.

105 Намек на то, что П. Н. Переверзев, как министр юстиции, в начале июля 1917 г. содействовал публикации в прессе материалов о связях большевиков с немцами.

106 А. Ф. Керенский выехал из Петрограда около полудня 25 октября 1917 г. на своем должностном автомобиле, но вслед за автомобилем американского военного атташе с флажком США.

107 В. В. Вырубов являлся сознательным сторонником первой точки зрения, что видно из его мемуаров. «В первых числах августа 1917 г., — вспоминал он, — я прибыл с фронта в Петроград. Приезд мой был связан со следующим делом: в правительственных кругах оживленно обсуждался вопрос о необходимости согласования действий трех работавших на фронте больших общественных организаций: Земского союза, Союза городов и Красного Креста. Для этой цели предполагалось подчинить все названные организации одному специально назначенному комиссару или уполномоченному. В качестве кандидата на указанный пост намечался, еще в бытность главою правительства князя Г. Е. Львова, я. Я занимал в ту пору должность товарища министра внутренних дел, но охотно готов был принять новое назначение для того, чтобы посвятить всецело свои силы служению армии, с которой я тесно сжился во время трехлетней работы на фронте. Сочувствовал моему назначению и верховный главнокомандующий генерал Корнилов; но он требовал, чтобы в качестве комиссара по общественным организациям я был всецело и непосредственно подчинен ему. Между тем Военное министерство, или, вернее, часть его высших чинов, отстаивала то мнение, что комиссар по общественным организациям должен зависеть и получать инструкции не от верховного главнокомандующего, а от военного министра. Этот вопрос — одно из отражений вечного и пагубного спора двух высших инстанций русской армии — и должен был разбираться на заседании Временного правительства. Прибыв с фронта в августе, я <…> в тот же день сделал доклад Временному правительству» (Вырубов В. В. Воспоминания о Корниловском деле // Минувшее. Исторический альманах. 1993. Т. 12. С. 8–9). Таким образом, Вырубов полностью поддерживал идею милитаризации и фактической ликвидации общественных санитарных организаций.

108 В 1915–1917 гг. военнопленные, являвшиеся уроженцами Малороссии, в Австрии и Германии помещались в особые лагеря, где подвергались идеологической обработке со стороны представителей украинского национализма, которые, получая финансовую поддержку от австрийцев и немцев, агитировали за превращение Украины в особое государство. Претендентом на престол Украинского королевства являлся эрцгерцог Вильгельм Габсбург, переименовавший себя по такому случаю в Василия Вышиванского. Из военнопленных-малороссов создавались военизированные организации, в частности — Сечевая, причем члены этих организаций, сечевики, поступали в отряды, воевавшие на русском фронте. Подробнее см.: Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. Сборник документов. М., 2014. С. 867–869, 874–876, 881–882, 935, 953.

109 Волостное правление — созданный в 1861 г. орган крестьянского самоуправления, который избирался волостным сходом и состоял из волостного старшины, сельских старост и сборщиков податей. Канцелярией волостного правления заведовал волостной писарь. Упразднены после Октябрьской революции 1917 г.

110 «Почти ни одно учреждение старого правительства, — по сведениям П. П. Скоропадского, — не пострадало так от революции, как Министерство юстиции. Должен сказать, что персонал хотя бы Киевского судебного округа был при старом режиме очень хорошо подобран, все это были люди, пришедшие с серьезным судебным опытом, и в смысле своей порядочности не оставляющие желать лучшего. С началом революции все было разогнано, фактически судебное ведомство перестало существовать. <…> Но что особенно было печально для дела правосудия, это то, что Рада ради национализации судебного ведомства уволила почти весь прежний состав, считая его недостаточно украинизированным, но так как нужно было заместить должности, освободившиеся от этого „избиения младенцев“, Рада назначила туда всех тех, которые высказывали свою приверженность чем-либо Украине, а так как таких не хватало для замещения всех должностей, то брали людей без всякого стажа. Этими людьми заполнили все высшие судебные учреждения на Украине. Если прибавить еще, что украинский язык <…> не имеет установленных юридических терминов, а он был введен в судопроизводство, картина получилась совсем уж безотрадная. Дошло дело до того, что люди, например, предпочитали не обращаться в правительственный суд и при гражданских исках старались дела решать каким-нибудь третейским судом. Что же касается некоторых мировых судей, то тут получилась уже во времена Центральной рады форменная драма: все прежние мировые судьи были уволены, выборные мировые судьи оказались ниже всякой критики. Люди без всякого образования, часто с уголовным прошлым, и все в таком духе. Я сам помню два таких случая: один мировой судья оказался бывшим шофером, прямо с автомобиля перешел на должность мирового судьи, а в другом случае мировой судья, только что избранный, начал с того, что распродал весь инвентарь, находящийся в его камере, и деньги обратил в свою пользу» (Скоропадский П. П. Мои воспоминания // Смирнов А. С. Проект «Украина», или Звездный год гетмана Скоропадского. М., 2008. С. 277).

111 Подразумевается первое взятие Киева большевиками, состоявшееся 26 января (8 февраля по н. ст.) 1918 г.

112 Бульварно-Кудрявская улица возникла в 1830-е гг. и получила свое название в связи с тем, что соединяла Бульварную улицу с Кудрявцем — исторической местностью Киева.

113 Обсерваторный переулок соединял Львовскую и Бульварно-Кудрявскую улицы. Позднее получил известность как Обсерваторная улица. Название переулка возникло потому, что в нем в 1841–1845 гг. по проекту архитектора В. И. Беретти была построена обсерватория Киевского университета.

114 Командующий Киевским военным округом генерал М. Ф. Квецинский, опираясь на воинские части, верные Временному правительству, в конце октября 1917 г. пытался противодействовать его свержению в Киеве. Однако, потерпев неудачу, Квецинский и Штаб округа в ночь с 31 октября на 1 ноября покинули город, не уведомив об этом Украинскую центральную раду и Киевскую городскую думу (1917-й год на Киевщине. Хроника событий. К., 1928. С. 352).

115 После победы Октябрьской революции 1917 г. в столице Петроградским военно-революционным комитетом в Главное управление Российского общества Красного Креста был назначен комиссар Н. Д. Архипов, который 16 ноября 1917 г. явился на заседание Главного управления и заявил, что должен обеспечить неукоснительное исполнение РОКК всех распоряжений Совета народных комиссаров и реорганизацию РОКК «на широких демократических основаниях». Председатель Главного управления Н. Н. Покровский (заменявший заболевшего графа П. Н. Игнатьева) ответил, что «Красный Крест — общество международное и представляет собой не правительственное, а частное учреждение, по существу своему аполитичное, и в качестве такового оказывает помощь всем без исключения лицам вне зависимости от национальностей, а тем более принадлежности к той или иной политической партии. Ввиду этого Главное управление РОКК не может согласиться, чтобы на его деятельность влияла какая бы то ни было политическая организация». Председатель ЦИК при Главном управлении С. П. Смирнов высказался еще резче: «Организация, выдающая себя в настоящее время за народную власть, нами не может быть признана таковой как по своей природе, так и по методам своего образования». В течение 2–6 декабря 1917 г. ЦИК провел совещание с представителями красно-крестных учреждений фронтов и районов. В принятой на совещании политической резолюции говорилось, что «единственным спасением родины и революции является создание власти всей объединенной революционной демократии», и РОКК, «впредь до конструирования подобной власти Учредительным собранием, будет продолжать неуклонно свою работу и при существующей ныне политической обстановке». В результате декретом Совнаркома от 4 января 1918 г. все имущество РОКК было объявлено собственностью Российской республики, а Главное управление РОКК упразднено. Для реорганизации РОКК большевистское правительство назначило Комитет, в который вошли три представителя воинских частей и по два представителя от Всероссийского центрального исполнительного комитета Совета рабочих и солдатских депутатов, Петроградского городского самоуправления, медицинских работников РОКК, пользовавшихся доверием солдатских организаций, пролетарского Красного Креста, рабочих предприятий РОКК, Совета медицинских коллегий при народных комиссариатах и Рабочей страховой группы. Комитет обязывался представить через Совет медицинских коллегий на утверждение Совнаркома план реорганизации учреждений РОКК. Для непосредственного управления и решения текущих вопросов была образована Коллегия РОКК под председательством А. А. Богородицкого, состоявшая исключительно из большевиков и левых эсеров. После этого в ночь на 8 января 1918 г. подвергся аресту начальник Канцелярии Главного управления РОКК А. Д. Чаманский, утром 9 января в здании Главного управления провели обыск, изъяли все бумаги и опечатали кассу (Чистяков О. В. Российское общество Красного Креста // Россия в 1917 году. Энциклопедия. М., 2017. С. 842). Таким образом, фактически Главное управление РОКК было ликвидировано.

116 Добровольческая армия начала формироваться 2 ноября 1917 г. в Новочеркасске по инициативе и под руководством генерала М. В. Алексеева. О создании Добровольческой армии, ставшей главной вооруженной силой Белого движения на Юге России, было объявлено 25 декабря 1917 г. Ее верховным руководителем являлся Алексеев, главнокомандующим — генерал Л. Г. Корнилов, позднее — А. И. Деникин.

117 Вследствие падения Временного правительства и победы Октябрьской революции в Петрограде Украинская центральная рада (УЦР) своим 3-м Универсалом от 7 ноября 1917 г. провозгласила создание Украинской народной республики (УНР), сохранявшей, однако, как автономное образование, правовые связи с Российским государством. 3-й Универсал содержал также программу преобразований социалистического характера, но вместе с тем объявлял о непризнании большевистского правительства в Петрограде. Территорией УНР объявлялись губернии Киевская, Подольская, Волынская, Черниговская, Полтавская, Харьковская, Екатеринославская, Херсонская и Таврическая (без Крыма). Высшим органом власти в УНР была УЦР, между сессиями которой заседала Малая рада. Исполнительную власть осуществлял Генеральный секретариат (с января 1918 г. — Рада (Совет) народных министров УНР), судебную власть — Генеральный суд. На местах действовали комиссары УЦР в губерниях и уездах, губернские и уездные коменданты. УНР имела свои герб — «Трезубец Владимира Великого», флаг — желто-голубое полотнище, денежную единицу — гривну. После издания 3-го Универсала правительство УНР начало проводить кампанию по дебольшевизации Киева и перечисленных губерний, что привело к конфликту между ним и большевистским правительством в Петрограде. Конфликт усилился, когда 11–12 декабря 1917 г. в Харькове состоялся Первый Всеукраинский съезд Советов, который провозгласил создание Украинской социалистической советской республики как составной части РСФСР. Командующий большевистскими войсками В. А. Антонов-Овсеенко 23 декабря 1917 г. издал директиву о начале общего наступления, закончившегося оставлением Киева правительством УНР и взятием его 26 января (8 февраля по н. ст.) 1918 г. отрядами под командованием М. А. Муравьева. Однако до этого 9 (22) января УЦР успела принять 4-й Универсал, объявивший УНР независимым государством.

118 «Количество снарядов, выпускавшихся по городу, — вспоминал Н. М. Могилянский, живший у колокольни Софийского собора, — было очень значительно. В один из дней я записал следующую статистику: начало бомбардировки — 7 ч. утра, конец или, вернее, значительное ее ослабление — 1 ч. ночи — итого 17 часов непрерывной бомбардировки. Число снарядов от 6–10 в минуту. Если даже minimum взять за среднюю цифру, то получится в час 360 снарядов, а в 17 часов около 7 тысяч снарядов. В действительности их выпускалось, может быть, и больше. Население страдало и от недостатка пищи, которую приходилось добывать с опасностью для жизни, и от недостатка света и воды. Кажется, никогда не было сделано попытки подсчитать количество жертв бомбардировки Киева, но они насчитывались сотнями» (Могилянский Н. М. Трагедия Украйны (Из пережитого в Киеве в 1918 г.) // Архив русской революции. 1923. Т. 11. С. 75–76). Подробнее об осаде, артиллерийском обстреле и взятии Киева большевиками в конце января 1918 г. см.: Пученков А. С. Украина и Крым в 1918 — начале 1919 г. Очерки политической истории. СПб., 2013. С. 13–15.

119 Ботанический сад был организован в 1839 г. В 1846–1849 гг. в нем соорудили оранжерейный комплекс, в котором размещались коллекции тропических и субтропических растений. Площадь сада — 22,5 га.

120 Речь идет о 26 января (8 февраля по н. ст.) 1917 г., когда большевистские войска под командованием М. А. Муравьева и его помощника И. И. Ремнева вошли в Киев.

121 Подразумевается Первая мировая война 1914–1918 гг.

122 Имеется в виду госпиталь, организованный на средства городского самоуправления Симферополя.

123 Мариинский парк расположен на склонах Днепра, причем его главный вход находится напротив Мариинского дворца. Парк был заложен в 1874 г. по проекту садового мастера А. Г. Недзельского и распланирован в пейзажном, или английском, стиле. Площадь парка — 8,9 га.

124 Подразумевая период, описываемый В. Ф. Романовым, Н. М. Могилянский сообщал: «Ворвавшиеся в город 26 января [1918 г.] большевистские войска, тогда еще скорее похожие на банды, вскоре заставили кошмаром своей „деятельности“ забыть кошмар и ужас девятидневной бомбардировки. Зеленые, изможденные голодовкой, бессонницей и пережитыми волнениями, лица обывателей исказились ужасом безумия и тупой, усталой безнадежности. Началась в самом прямом смысле этого слова отвратительная бойня, избиение вне всякого разбора, суда или следствия оставшегося в городе русского офицерства, не пожелавшего участвовать в борьбе против большевиков на стороне украинцев. Из гостиниц и частных квартир потащили несчастных офицеров буквально на убой в „штаб Духонина“ — ироническое название Мариинского парка — излюбленное место казни, где погибли сотни офицеров русской армии. Казнили где попало: на площадке перед [Мариинским] дворцом, по дороге на Александровском спуске, а то и просто — где и как попало» (Могилянский Н. М. Трагедия Украйны (Из пережитого в Киеве в 1918 г.) // Архив русской революции. 1923. Т. 11. С. 77). «В это время в одном Киеве, — по данным П. П. Скоропадского, — было перебито около трех тысяч офицеров. Многих мучили. Это был сплошной ад. Несмотря на мое желание точно знать, уже при гетманстве, цифру расстрелянных офицеров и мирных жителей, я не мог установить ее. Во всяком случае, нужно считать тысячами» (Скоропадский П. П. Мои воспоминания // Смирнов А. С. Проект «Украина», или Звездный год гетмана Скоропадского. М., 2008. С. 118). По свидетельству В. В. Шульгина, его знакомая М. А. Вишневская только в морге Александровской больницы «при помощи служителей, которым она заплатила, перебрала семьсот трупов, отыскивая знакомых» (Шульгин В. В. Тени, которые проходят. СПб., 2012. С. 183). Подробнее о терроре в период после первого взятия Киева большевиками см.: Пученков А. С. Украина и Крым в 1918 — начале 1919 г. Очерки политической истории. СПб., 2013. С. 15–20.

125 По постановлению заместителя председателя Реввоенсовета Э. М. Склянского 16 апреля 1919 г. в Москве при Управлении делами Реввоенсовета была создана Особая временная комиссия по учету бывших офицеров. Ее задача состояла в том, чтобы проверить расположенные в Московском военном округе управления, учреждения и заведения военного ведомства с целью изъятия из них годных к строевой и нестроевой службе бывших офицеров для направления их на командные, штабные и административные должности в Красную армию. О деятельности этой и аналогичных ей комиссий см.: Кавтарадзе А. Г. Военные специалисты на службе Республики Советов. 1917–1920 гг. М., 1988. С. 132–160.

126 В. В. Шульгин сообщал о русских офицерах: «Их расстреливали прямо на улице, некоторых за удостоверение личности на бланках красного цвета. Ожидая всяческих бед, русские офицеры запаслись этими бумажками, где их означали как украинцев. Но вошли большевики, и началась расправа с будто бы украинскими офицерами» (Шульгин В. В. Тени, которые проходят. СПб., 2012. С. 183). «Кроме офицеров, — отмечал Н. М. Могилянский, — казнили всякого, кто наивно показывал красный билетик — удостоверение принадлежности к украинскому гражданству». Будучи свидетелем «ужасных картин убийств и казней, какими отличался период большевистского владычества» в январе — феврале 1918 г., Могилянский вспоминал, что в это время, выходя гулять на Владимирскую горку, он «каждый день натыкался на новые трупы, на разбросанные по дорожкам горки свежие человеческие мозги, свежие лужи крови у стен Михайловского монастыря и на спуске между монастырем и водопроводной башней, по дорожкам, покрывающим горку сквера» (Могилянский Н. М. Трагедия Украйны (Из пережитого в Киеве в 1918 г.) // Архив русской революции. 1923. Т. 11. С. 77, 83).

127 Имеется в виду Мариинский дворец. Характеризуя условия содержания в нем арестованных, В. В. Шульгин, сам оказавшийся там, писал: «В „отдельном“ помещении было четыреста человек народу, как оказалось утром. Люди валялись на полу, кто как мог, вокруг четырехугольного возвышения, которое, может быть, было когда-то эстрадой. На противоположной стороне было полуразбитое, очень высокое зеркало. Внизу — маленький столик, а под ним — перекладины. <…> Пришло утро. Многоголовое население „отдельной“ комнаты начало подниматься и приступило к очередным делам, прерванным ночью. Дела их состояли в следующем. Они изображали из себя человеческий круговорот, медленно двигавшийся вдоль зала. <…> Разговаривали, но не громко, так что по залу разносилось приглушенное гудение, сопровождаемое шарканьем ног» (Шульгин В. В. Тени, которые проходят. СПб., 2012. С. 182–183).

128 Об обстановке в Киевском оперном театре княгиня М. С. Барятинская, начальница одного из киевских лазаретов, писала: «Мы узнали, что некоторые из наших друзей находятся взаперти в театре уже около десяти дней, где их держат под замком в ложах без каких-либо удобств. Единственное снисхождение, которое они получили, в том, что они могут получать еду от друзей, оставшихся на свободе. <…> Заключенных ежедневно забирали на расстрел» (Барятинская М. С. Моя русская жизнь. Воспоминания великосветской дамы. 1870–1918. М., 2006. С. 319).

129 М. А. Муравьев, являвшийся левым эсером, был убит 11 июля 1918 г. в Симбирске местными коммунистами при попытке поднять мятеж против большевистского правительства.

130 Южная армия, оперативно-стратегическое объединение Белого движения, существовала летом — о сенью 1918 г. на Дону, возглавлялась генералом Н. И. Ивановым и 13 октября 1918 г. была преобразована в Воронежский корпус Особой южной армии. Позднее входила в состав Вооруженных сил Юга России. Подробнее см.: Пученков А. С. Украина и Крым в 1918 — начале 1919 г. Очерки политической истории. СПб., 2013. С. 113–122.

131 Судя по всему, имеется в виду вступление в Киев войск Украинской народной республики, состоявшееся 1 марта 1918 г.

132 Киевский совет рабочих депутатов образовался 3 марта 1917 г., на следующий день, в помещении Народной аудитории, состоялось его учредительное собрание. После победы Октябрьской революции в Петрограде Киевский совдеп 27 октября 1917 г. вынес большевистскую резолюцию о поддержке революции. Позднее, 12 ноября, Киевский совет рабочих депутатов объединился с Киевским советом солдатских депутатов в единый Киевский совет рабочих и солдатских депутатов. В конце ноября Киевский совет рабочих депутатов вышел из объединенного Совета вследствие поддержки последним Украинской центральной рады и вновь объединился с Советом солдатских депутатов в январе 1918 г., после взятия Киева большевиками. Исполнительный комитет Киевского совдепа находился в здании Киевского дворянского собрания (Думская пл., 2), с апреля 1917 г. — в Мариинском дворце. При нем издавалась газета «Известия Киевского совета рабочих депутатов».

133 Брестский мирный договор Украинской народной республики с Германией и ее союзниками (Австро-Венгрия, Болгария и Турция), предусматривавший вооруженную помощь Киеву в его противостоянии с большевиками, 27 января (9 февраля по н. ст.) 1918 г. был подписан членами украинской делегации, в которую входили ее глава А. А. Севрюк, Н. Г. Левитский и Н. Н. Любинский. Тогда же они подписали с представителями Центральных держав военную конвенцию, по которой германские и австро-венгерские войска фактически оккупировали территорию Украины.

134 Немцы заняли Житомир 24 февраля 1918 г.

135 Германские войска вошли в Киев 2 марта 1918 г.

136 Результатом 4-го Универсала Украинской центральной рады от 9 января 1918 г. стало то, что правительство независимой Украинской народной республики было переименовано из Генерального секретариата в Раду (Совет) народных министров, социал-демократический кабинет В. К. Винниченко 18 января 1918 г. подал в отставку и вместо него произошло образование нового кабинета под председательством украинского эсера В. А. Голубовича, распределившего большинство министерских портфелей между представителями Украинской партии социалистов-революционеров.

137 Государственный переворот, в результате которого власть в Киеве перешла от Украинской центральной рады и кабинета В. А. Голубовича к гетману П. П. Скоропадскому, совершился 29 апреля 1918 г. Подробнее об установлении гетманата см.: Пученков А. С. Украина и Крым в 1918 — начале 1919 г. Очерки политической истории. СПб., 2013. С. 42–55.

138 Поражение Германии в Первой мировой войне было зафиксировано Компьенским перемирием, заключенным 11 ноября 1918 г. между нею и представителями Антанты.

139 Падение гетманата произошло 14 декабря 1918 г. В данном случае имеется в виду Александр Александрович Сахно-Устимович. «Для переворота все было готово, — писал П. П. Скоропадский о роли А. А. Устимовича в государственном перевороте 29 апреля 1918 г. — Был сформирован охочий полк, преимущественно из офицеров; были посланы во все украинские части агитаторы. Полковник Глинский, Александр Устимович и подполковник Бенецкий распоряжались отдельными отрядами для захвата лиц и учреждений» (Скоропадский П. П. Мои воспоминания // Смирнов А. С. Проект «Украина», или Звездный год гетмана Скоропадского. М., 2008. С. 155).

140 Ср.: «Припоминаю, что Василий Устимович собрал несколько офицеров и арестовал караул у банка, чем остановил попытки дальнейшего движения сторонников Рады» (Скоропадский П. П. Мои воспоминания // Смирнов А. С. Проект «Украина», или Звездный год гетмана Скоропадского. М., 2008. С. 162).

141 Из министров кабинета В. А. Голубовича по обвинению в организации похищения банкира А. Ю. Доброго, тесно сотрудничавшего с командованием германских войск в экономической сфере, были арестованы сам Голубович и военный министр полковник А. Т. Жуковский, освобожденные в декабре 1918 г. О «деле Доброго» см.: Пученков А. С. Украина и Крым в 1918 — начале 1919 г. Очерки политической истории. СПб., 2013. С. 40–42.

142 Съезд хлеборобов (Хлеборобский конгресс) был созван в Киеве Союзом хлеборобов-собственников (Всеукраинским союзом хлеборобов) и Украинской демократической хлеборобской партией. На съезд, открывшийся в 11 часов утра 29 апреля 1918 г. в здании цирка на Николаевской улице, прибыли делегаты от восьми губерний. По предложению председателя инициативной группы, помещика Кременчугского уезда (Полтавская губерния) Н. Г. Коваленко, председателем съезда избрали представителя от Киевской губернии М. М. Вороновича. Далее был избран президиум, в состав которого вошли по два представителя от каждой губернии. Товарищами председателя стали Коваленко, Л. Г. Люц и А. Ю. Ракович, секретарями — В. Р. Всеволодский, С. А. Гуляницкий и И. В. Дуссан. По причине многочисленности делегатов была избрана также Комиссия по согласованию речей в целях наилучшего использования времени в составе П. М. Александрова, А. А. Зноско-Боровского и М. М. Ханенко. В тот же день на Съезде хлеборобов П. П. Скоропадского провозгласили «гетманом всей Украины», чем было положено основание Украинской державы, заменившей собой Украинскую народную республику.

143 В особой Грамоте, подписанной П. П. Скоропадским 29 апреля 1918 г., сразу после провозглашения его гетманом, об отношении Скоропадского к Николаю II и вообще к восстановлению монархии в России прямо ничего не говорилось. Однако в этой Грамоте содержалось характерное положение: «Права частной собственности — как основы культуры и цивилизации — восстанавливаются в полном объеме, и все распоряжения бывшего Украинского правительства, а равно Временного российского правительства, отменявшие или ограничивавшие эти права, отменяются» (Из Грамоты гетмана Скоропадского. 29 апреля 1918 г. // Гражданская война на Украине. 1918–1920 гг. Т. 1. Кн. 1. Киев, 1967. С. 132). Личное отношение Скоропадского к Николаю II хорошо иллюстрируется реакцией гетмана на расстрел императора. «Когда Скоропадский узнал, в чем дело, — вспоминал его ближайший сотрудник, — то в первый момент лицо его как-то вытянулось, потом скривилось в гримасу, и он заплакал как маленький ребенок, уйдя в глубину кустов, росших по сторонам аллеи. <…> Скоропадский долго один гулял по саду и затем, быстро вернувшись в свой рабочий кабинет, отдал распоряжение, чтобы завтра была у него в дворцовой церкви отслужена панихида, но без певчих, и что сегодня он никого принимать не будет. <…> На следующий день в дворцовой церкви была панихида. На нее со стороны Скоропадского никто не был приглашен. <…> Говорят, в церкви Скоропадский плакал, как плачут маленькие дети. Через день была официальная панихида в Софийском соборе, на которой присутствовали высшие германские чины, представитель Скоропадского и министры правительства» (Воспоминания генерала Б. С. Стеллецкого о его пребывании в должности начальника Штаба гетмана П. П. Скоропадского и событиях на Украине в 1918 г. 1923 г. // Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. Сборник документов. М., 2014. С. 699–700).

144 Державный (государственный) секретарь находился во главе Державной канцелярии, Управления делами (Канцелярии) Совета министров Украинской державы, назначался на должность гетманом и по своему служебному положению был равен министру. Не входя в состав кабинета, державный секретарь тем не менее мог участвовать во всех его заседаниях, хотя и с правом совещательного голоса. Должность державного секретаря характеризовалась А. А. Татищевым, который занимал пост секретаря Совета министров Украинской державы, как «совмещающая функции государственного секретаря и управляющего делами Совета министров в Белой России» (Татищев А. А. Земля и люди. В гуще переселенческого движения (1906–1921). М., 2001. С. 295).

145 Дом генерал-губернатора находился на Институтской улице (дом № 40) между нынешними домами под № 18–20/8 и был построен в 1830-х гг. Разрушен в мае 1920 г. во время отступления поляков из Киева и впоследствии не восстанавливался.

146 Положение Совета (Рады) министров (Большого Совета министров) Украинской державы определяли законы о временном государственном устройстве Украины от 29 апреля 1918 г. Согласно этим законам, на Совет министров было возложено направление и объединение деятельности отдельных ведомств в области как законодательства, так и высшего государственного управления. Атаман (т. е. председатель) Совета министров назначался самим гетманом, а затем избирал министров и представлял список кабинета в полном составе на одобрение гетмана. После одобрения гетманом состава правительства к подписанию подготавливался приказ об утверждении в должностях министров, представленных атаманом. В таком же порядке производились и частичные изменения в составе правительства Украинской державы.

147 Речь идет о правительстве, которое было сформировано 3 мая 1918 г., когда П. П. Скоропадский утвердил первый состав Совета министров Украинской державы в следующем составе: атаман Совета министров, министр внутренних дел и временно исполняющий обязанности министра почт и телеграфов — Ф. А. Лизогуб, временно исполняющий обязанности министра военных дел и флота — начальник Генерального штаба генерал А. В. Сливинский, министр просвещения и временно исполняющий обязанности министра иностранных дел — Н. П. Василенко, министр юстиции — М. П. Чубинский, министр финансов — А. К. Ржепецкий, министр торговли и промышленности — С. М. Гутник, министр путей сообщения — Б. А. Бутенко, министр продовольственных дел — Ю. Ю. Соколовский, министр труда — Ю. Н. Вагнер, министр народного здравия — В. Ю. Любинский и государственный контролер — Г. Е. Афанасьев. На протяжении мая 1918 г. были назначены: военным министром — генерал А. Ф. Рагоза, министром исповеданий — В. В. Зеньковский, министром земледелия — В. Г. Колокольцев, управляющим Министерством иностранных дел — Д. И. Дорошенко. Впоследствии в составе кабинета происходили незначительные перемены: министром внутренних дел стал И. А. Кистяковский, продовольствия — С. Н. Гербель, юстиции — А. Ф. Романов, брат В. Ф. Романова. Хотя в первом Совете министров Украинской державы насчитывались четыре кадета (Гутник, Зеньковский, Василенко и Ржепецкий), большинство из остальных министров сочувствовали Кадетской партии. Первый кабинет министров просуществовал до 24 октября 1918 г., когда был сформирован второй кабинет министров, который ориентировался на Украинский национальный союз.

148 «Заседания [Совета министров], — вспоминал А. А. Татищев, — происходили в гетманском дворце (Будинок пана гетмана) — бывшем доме генерал-губернатора. <…> Заседания Совета начинались поздно. К назначенному часу — 8 часов — почти никого не бывало; постепенно подходили отдельные министры, и по-настоящему обсуждение дел редко начиналось раньше 9 ½, затягиваясь обычно до часу ночи, а подчас при обсуждении бурных вопросов длилось до рассвета. Помню одно заседание, когда разошлись в пятом часу утра. Попытка секретариата установить программу заседаний и перечень дел, подлежащих обсуждению, сталкивалась с обилием непредвиденных заявлений „вне программы“ по „вопросам дня“, по которым начинались бесконечные прения. Сказывалось также отсутствие в Киеве хорошо налаженного бюрократического аппарата, снабжающего начальников ведомств „справками“ по вопросам, подлежащим рассмотрению в Совете министров. В итоге прения не сводились, как в Петербурге, к обсуждению лишь спорных пунктов, вызвавших в предварительных стадиях разногласия между ведомствами, но Совет нередко обсуждал в полном составе — статью за статьей — длинные законопроекты. Помню, например, как осенью [1918 г.] Совет потратил ряд заседаний, читая постатейно длинный Устав о воинской повинности (который, к слову сказать, так никогда и не был введен в жизнь)» (Татищев А. А. Земля и люди. В гуще переселенческого движения (1906–1921). М., 2001. С. 297–298).

149 Совет товарищей министров (Малый Совет министров, Малая рада) состоял из товарищей (заместителей) министров или должностных лиц, которые заменяли их с правами товарищей министров. Министры принимали участие в Малом совете с правом решающего голоса. Председателем Малого совета являлся один из министров или их товарищей по назначению Совета министров. На Малый совет возлагалось решение более мелких или не требующих обсуждения Большим советом дел законодательного и административного характера. В частности, Малый совет занимался рассмотрением: 1) законодательных и административных предложений отдельных министерств, которые из-за несложности не требовали взаимного согласия ведомств в письменной форме, 2) ответов ведомств на законопроекты и проекты общеадминистративных распоряжений с целью их согласования, 3) проектов штатов и смет, составленных отдельными министерствами, 4) представлений отдельных министерств об ассигновании кредитов к моменту утверждения смет и об ассигновании чрезвычайных сверхсметных кредитов и 5) других дел, передававшихся Большим советом на рассмотрение Малого совета. По воспоминаниям А. А. Татищева, Малая рада состояла «из товарищей министров (или заменявших их директоров департаментов)» и обсуждала «законопроекты, не имевшие принципиального значения, главным образом об отпуске средств на непредусмотренные надобности. При отсутствии бюджета таких законопроектов было множество. <…> Заседания Малой рады происходили, кажется, два раза в неделю и бывали строго деловыми. Председательствовал в них С. В. Завадский, бывший вначале товарищем министра юстиции. Впоследствии он заменил [И. А.] Кистяковского в должности державного секретаря, после чего председательствование в Малой раде, насколько помню, перешло к товарищу министра продовольствия, моему сослуживцу по Переселенческому управлению Н. А. Гаврилову» (Татищев А. А. Земля и люди. В гуще переселенческого движения (1906–1921). М., 2001. С. 298–299).

150 Закон «О создании Державного Сената» П. П. Скоропадский утвердил 8 июля 1918 г. Согласно закону, Державный Сенат учреждался в Киеве в качестве высшего государственного органа по делам судебным и административной юстиции. Державный Сенат состоял из сенаторов, возглавлялся президентом Сената и разделялся на генеральные суды: гражданский, уголовный и административный. Президент и сенаторы Общего собрания Сената назначались приказами гетмана, после предварительного одобрения кандидатов Советом министров. Общее собрание Сената образовывалось из сенаторов общего собрания и всех сенаторов генеральных судов. Президентом Сената стал министр просвещения Н. П. Василенко (с оставлением в должности министра), председателями генеральных судов: Гражданского — сенатор В. Н. Гуссаковский, Уголовного — министр юстиции М. П. Чубинский (который одновременно покинул должность министра), Административного — сенатор Д. А. Носенко. Общее число сенаторов генеральных судов равнялось 46 при 3 прокурорах — по одному на каждый генеральный суд (Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. Сборник документов. М., 2014. С. 938). Державный Сенат был упразднен после падения гетманата 14 декабря 1918 г.

151 «Лично я понимал, — излагал свое мнение П. П. Скоропадский, — что Украина на существование имеет полное основание, но лишь как составная часть будущей Российской федерации, что необходимо поддерживать все здоровое в украинстве, отбрасывая его темные и несимпатичные стороны. Великороссам же надо указать их определенное место. Признавая две параллельные культуры, как глава государства я старался относиться к обоим лагерям совершенно беспристрастно и объективно. Я глубоко верю, что только такая Украина жизненна, что она наиболее соответствует духу простого народа, что все остальные точки зрения суть, с одной стороны, не более и не менее как революционная накипь, с другой — старый русский правительственный взгляд, теперь уже отживший: „Держать и не пущать“» (Скоропадский П. П. Мои воспоминания // Смирнов А. С. Проект «Украина», или Звездный год гетмана Скоропадского. М., 2008. С. 41).

152 К подготовке аграрной реформы правительство П. П. Скоропадского подступило вплотную только после 29 октября 1918 г., когда в особой Грамоте гетман объявил, что его правительство «берет в свои руки проведение земельной реформы на Украине» (Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. Сборник документов. М., 2014. С. 877).

153 Захват Бессарабии Румынией произошел после того, как 9 апреля 1918 г. Сфатул цэрий (Совет края) Молдавской демократической республики проголосовал за присоединение Молдавии к Румынскому королевству.

154 Германские войска оставили Харьков — 3 января 1919 г., Чернигов — 12 января, Полтаву — 20 января, Киев — 5 февраля. Петлюровцы заняли Киев 14 декабря 1918 г., большевики — 5 февраля 1919 г. По поводу правления С. В. Петлюры в конце 1918 — начале 1919 г. Н. М. Могилянский писал: «На этот раз дело осложнилось еще такими аксессуарами, как деятельность разбойничьих банд Махно, Григорьева и других „атаманов“ и грандиозными еврейскими погромами, которые затмили собою все, что ставилось в вину царскому правительству России с [18]80-х годов прошлого столетия и до 1906 года включительно, когда, например, Кишиневский погром 1903 года заставил весь мир содрогнуться от негодования. Какими детскими сказками представляются теперь кишиневские события в сравнении с деяниями петлюровцев, жертвы которых достигают по неточным еще данным до 100 тысяч человек» (Могилянский Н. М. Трагедия Украйны (Из пережитого в Киеве в 1918 г.) // Архив русской революции. 1923. Т. 11. С. 104).

155 О И. С. Мазепе гетман упомянул 6 октября 1918 г., выступая с речью на торжественном открытии Киевского украинского университета. «В середине сентября [1918 г.] состоялось с большим торжеством открытие Украинского университета <…>, — вспоминал об этом сам Скоропадский. — В моих словах была нотка примирения Украины с Россией. Обдумывая мою речь дома, я именно хотел оттенить, что в науке особенно нет места узкому шовинизму, с другой стороны, я указал, что старая высшая власть на Украине всегда заботилась о просвещении народа, и в числе гетманов указал, между прочим, Мазепу. Все у нас знают его любовь к просвещению, искусству и религии. Я это сказал без всякой политической тенденции…» (Скоропадский П. П. Мои воспоминания // Смирнов А. С. Проект «Украина», или Звездный год гетмана Скоропадского. М., 2008. С. 319).

156 Украинский клуб был открыт в Киеве в мае 1918 г. в присутствии П. П. Скоропадского в здании на углу Пушкинской и Прорезной улиц (Пушкинская, 1). Характеризуя членов этого клуба, он отмечал, что «там собирались наиболее „щирые“ украинские деятели, которые вообще имели повод сомневаться в том, чтобы я был их ориентации» (Скоропадский П. П. Мои воспоминания // Смирнов А. С. Проект «Украина», или Звездный год гетмана Скоропадского. М., 2008. С. 227–228).

157 Митрополита Киевского и Галицкого Владимира (В. Н. Богоявленского) убили в Киеве 26 января (8 февраля по н. ст.) 1918 г. члены Киевской ассоциации свободных анархистов. Харьковский митрополит Антоний (А. П. Храповицкий) был избран митрополитом Киевским и Галицким 19 мая 1918 г. на Киевском епархиальном собрании.

158 А. А. Татищев, указав на то, что Совет министров Украинской державы воспринял избрание Антония отрицательно, поскольку «в душе» мечтал «о постепенном переходе к автокефалии», вспоминал: «Гетманское правительство, недовольное таким оборотом, долго не давало никакого ответа и не сообщало о своем признании состоявшихся выборов. Между тем Антоний решил вступить в управление своей новой епархией, и стало известным, что на следующее утро он прибывает в Киев и, очевидно, в первый же день приедет с визитом к гетману. Министр исповеданий (грустно писать, что это был Василий Васильевич Зеньковский) стоял на том, что гетман должен ему отказать в приеме, и часть министров явно ему сочувствовала. Прения сильно затянулись, и в результате уже под утро вопрос был поставлен на голосование. Результат получился довольно неожиданный: голоса поделились пополам при трех воздержавшихся (католик, протестант и еврей). Теоретически голос председателя (за отказ в приеме) давал перевес, но Лизогуб явно сознавал неудобство такого „большинства“ и стал настаивать, чтобы и иноверцы высказали свою точку зрения. На что министр финансов Ржепецкий с некоторым раздражением заявил, что он не понимает, как можно не принять архиерея, если он к вам приедет, — после чего все как-то поняли, что они „переиграли“. Кистяковский придумал, правда, способ „спасти лицо“. После свидания гетмана с митрополитом в газетах было помещено сообщение, что „пан гетман принял такого-то числа Харьковского митрополита Антония“. Уловка, оказавшаяся, впрочем, неудачной, так как через день появилось в русских газетах интервью с владыкой, разъяснявшим, что по каноническим правилам он иначе как в качестве Киевского митрополита приехать в Киев себе бы не позволил, о чем гетману, вероятно, известно. На том дело и кончилось; правительство примирилось с совершившимся фактом и в церкви Гетманского дворца стали, как и в других киевских церквах, поминать Антония как „Господина нашего“ (Патриарха поминали как „Великого Господина“ без добавления слова „нашего“)» (Татищев А. А. Земля и люди. В гуще переселенческого движения (1906–1921). М., 2001. С. 302–303). Сам В. В. Зеньковский в своих воспоминаниях умолчал о том, что он являлся противником приема митрополита гетманом. Более того, Зеньковский утверждал, что он, при посещении Антония в Киево-Печерской лавре, заявил митрополиту, будто «ничего лично против него Правительство не имеет (хотя, по правде сказать, я, — оговаривался Зеньковский, противореча Татищеву, — мог сказать это только о самом себе, ибо соблюдал точные границы в своей оценке, будучи в Правительстве лицом, призванным охранять свободу Церкви и заботиться о ней; огромное же большинство в Правительстве относилось резко отрицательно лично к митр[ополиту] Антонию за его „черносотенство“ и известную всем бестактность)». Напоследок Зеньковский заявил митрополиту, что «во всем» будет рад «пойти ему навстречу, как Харьковскому митрополиту», а Киевскую кафедру до решения Всеукраинского церковного собора правительство будет считать «вакантной». «Дня через два или три после этого, — вспоминал Зеньковский, — митр[ополит] Антоний сделал официальный визит Гетману, чем поставил его в затруднительное положение» (Зеньковский В. В. Пять месяцев у власти (15 мая — 19 октября 1918 г.). Воспоминания. М., 1995. С. 86).

159 Судя по всему, речь идет о Рихарде фон Кюльмане, который с августа 1917 по июль 1918 г. занимал пост статс-секретаря по иностранным делам Германской империи.

160 «Конечно, — признавал П. П. Скоропадский, — самостоятельность [Украины], которой тогда приходилось строго придерживаться из-за немцев, твердо на этом стоявших, для меня никогда не была жизненна, но я думал, — да так бы оно и было — немцы изменили бы свою политику в сторону федерации Украины с Россией. Я указывал на эту необходимость, будучи в Берлине, и видел полное сочувствие; у немцев все было к этому подготовлено» (Скоропадский П. П. Мои воспоминания // Смирнов А. С. Проект «Украина», или Звездный год гетмана Скоропадского. М., 2008. С. 38).

161 «Хай живе вiльна Украина!» («Да здравствует свободная Украина!») — о дин из лозунгов украинских национальных организаций в 1917–1918 гг.

162 Будучи сослуживцем В. Ф. Романова по переселенческому управлению Главного управления землеустройства и земледелия, А. А. Татищев, по прибытии в Киев в начале мая 1918 г., навестил Романова на его квартире в Обсерваторном переулке. «Владимир Федорович, — вспоминал Татищев, — мне искренне обрадовался; на вопрос, что он делает, сказал, что официально занят еще ликвидацией дел Управления главноуполномоченного Красного Креста Юго-Западного фронта, но что накануне получил неожиданное для него предложение стать помощником у его знакомого Гижицкого, который в новом гетманском правительстве числился державным секретарем… <…> „Так вот, Алексей Алексеевич, знаете, давайте опять вместе служить, — закончил Владимир Федорович свой рассказ. — Увидим, что это за правительство. Ну а придется погибать, будем вместе погибать“, — добавил он шутя. Ничего определенного он мне, впрочем, обещать не мог, так как и его собственное назначение еще не было оформлено, ни каких-либо штатов центральных учреждений выработано не было. Поэтому дело ограничилось пока тем, что Романов записал мой адрес и угостил чаем… <…> Несколькими днями спустя на мое имя пришла телеграмма за подписью державного секретаря Кистяковского с предложением должности секретаря Совета министров. Я тотчас ответил согласием… <…> Оказалось, что со дня нашего свидания с Романовым в составе правительства произошли перемены, и Гижицкий, видимо, отнюдь не подготовленный для предназначавшейся ему роли, уступил место известному московскому адвокату, но родом киевлянину, — Игорю Кистяковскому. Последний оставил, впрочем, в силе предложение, сделанное Романову, и не возражал против моего назначения, но, имея и своих кандидатов на роль помощника секретаря, разрешил вопрос просто: учреждением двух должностей помощников и двух — секретарей Совета министров, тем более что работы предвиделось достаточно много. Кистяковский встретил меня вполне любезно, после чего Романов познакомил меня со вторым помощником державного секретаря милейшим Николаем Михайловичем Могилянским, с моим коллегой В. Ф. Дитятиным и с двумя директорами департаментов, унаследованными еще от генерального секретаря Украинской рады, — Володковским и Гаевским. Тут же был изготовлен для подписи гетманом (должность предполагалась IV класса) указ, гласивший, что „Призначаеться секретарем Ради Мiнiстрiв — Олексiй Олексиiович Татищев“. Дата — 25 травня (мая) 1918 року (года)» (Татищев А. А. Земля и люди. В гуще переселенческого движения (1906–1921). М., 2001. С. 295, 296–297).

163 «Если, — вспоминал товарищ министра торговли и промышленности В. А. Ауэрбах, — применение „мовы“ в качестве государственного языка вышучивалось веселым обывателем (в особенности в качестве командного языка в армии, где будто бы русское „ружье на караул“ было заменено украинским „железяки до пузаки хоп“), то деловыми кругами оно решительно осуждалось. Отрицательно к ней относились и многие гетманские министры, но в Совете министров официально вопрос даже не ставился. Препятствием, по-видимому, служило то обстоятельство, что Декларацией гетмана, сделанной им тотчас же по его „избрании“, он подтверждал сохранение „украинского“ языка в качестве государственного, а эта декларация рассматривалась как бы конституцией» (Воспоминания В. А. Ауэрбаха о его пребывании в должности товарища министра торговли и промышленности в составе правительства гетмана П. П. Скоропадского. 1923 г. // Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. Сборник документов. М., 2014. С. 176). «Я, — вспоминал П. П. Скоропадский, — лично считал, что державным языком на Украине должен был украинский, но ничего не имел против того, чтобы со временем оба языка, т. е. русский и украинский, были равноправны. К этому шло, и боязнь некоторых украинцев, что русский язык затрет украинский, по-моему, показывает отсутствие веры в Украину. Я этого не боялся, но считал, что теперь, когда положение с языками так остро, ничего не случится, если украинский язык будет один. Группа неукраинских сенаторов чуть ли не с первых заседаний этот вопрос обострила и добилась того, что вопрос этот был поставлен на обсуждение в Общем собрании [Сената]. Я вызвал председателя к себе и попросил его найти предлог снять этот вопрос с повестки, что и было сделано» (Скоропадский П. П. Мои воспоминания // Смирнов А. С. Проект «Украина», или Звездный год гетмана Скоропадского. М., 2008. С. 280).

164 По свидетельству А. А. Татищева, «из первого состава гетманского правительства добрая часть по-украински не понимала вовсе. Помню только один случай, когда в заседание был приглашен представитель Всеукраинского союза народных учителей, сделавший доклад о нуждах народного образования, и после этого доклада с пламенной речью по-украински, поддерживая пожелания доклада, выступил Д. И. Дорошенко (министр иностранных дел). Демагогический характер этого выступления был столь ясен, что после речи Дорошенки никто больше слова не просил и, когда представитель Учительского союза удалился, Совет спокойно перешел к деловой программе по-русски, и только некоторые министры с улыбкой покачивали головой. Положение несколько изменилось, когда осенью Скоропадский, кажется, под давлением немцев (в Германии обнаружилось к этому времени движение политики влево) изменил состав кабинета, введя в него четырех представителей украинских националистов (при сохранении премьером Лизогуба). Эти новые министры начали в заседаниях Совета говорить по-украински, к явному неудовольствию ряда коллег из прежнего состава. Помню забавный эпизод, происшедший в заседании, где председательствовал вместо случайно отсутствующего Лизогуба Ржепецкий (министр финансов). Рассматривался какой-то законопроект, текст которого был напечатан в докладе на обоих языках, причем, как обычно, обсуждению подвергался русский текст. Один из министров-„националистов“, кажется — Леонтович <…>, выразил довольно справедливое недоумение, почему из двух параллельных текстов не обсуждается тот, который будет иметь силу закона, на что Ржепецкий раздраженно заметил: „Надо же хоть нам понимать, что мы утверждаем“. Остальные „украинцы“ смолчали, и прежний порядок остался в силе, только прения шли в дальнейшем на двух языках» (Татищев А. А. Земля и люди. В гуще переселенческого движения (1906–1921). М., 2001. С. 306).

165 Подразумевая идеологию украинского национализма, П. П. Скоропадский писал: «Это узкое украинство исключительно продукт, привезенный нам из Галиции, культуру каковой целиком пересаживать нам не имеет никакого смысла: никаких данных на успех нет, и это является просто преступлением, так как там, собственно, и культуры нет. Ведь галичане живут объедками от немецкого и польского стола. Уже один язык их ясно это отражает, где на пять слов 4 — польского и немецкого происхождения» (Скоропадский П. П. Мои воспоминания // Смирнов А. С. Проект «Украина», или Звездный год гетмана Скоропадского. М., 2008. С. 250).

166 Ср. с воспоминаниями В. А. Ауэрбаха: «От железнодорожников-малороссов я не раз слышал, что поступавшие из Министерства путей сообщения телеграфные распоряжения, не понимаясь, вызывали недоумение. В Харькове в Управлении Южных дорог мне показывали длиннейшую телеграмму, которой устанавливалось новое расписание поездов. Для приведения ее в исполнение пришлось, прежде всего, ее дешифровать, т. е. при помощи знавших „мову“ чиновников перевести на всем понятный русский язык. Но и в самих министерствах переводы бумаг с „мовы“ на русский язык и обратно были не исключениями. Государственное управление и народное хозяйство были так расстроены, что, право, было не время создавать новые, не оправдываемые реальными потребностями затруднения» (Воспоминания В. А. Ауэрбаха о его пребывании в должности товарища министра торговли и промышленности в составе правительства гетмана П. П. Скоропадского. 1923 г. // Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. Сборник документов. М., 2014. С. 176).

167 Переговоры между Украинской державой и РСФСР начались 23 мая 1918 г. в Киеве во исполнение статьи 4 Брестского мирного договора 3 марта 1918 г., по которой Советская Россия обязывалась немедленно заключить мир с Украинской народной республикой и признать мирный договор, заключенный ею со странами Четверного союза. Украинскую делегацию возглавлял С. П. Шелухин, его заместителем являлся И. А. Кистяковский, с 10 августа — П. Я. Стебницкий. Членами делегации были Х. А. Барановский, П. К. Линниченко, А. А. Свицин, А. В. Сливинский и О. О. Эйхельман. Главой советской делегации был Х. Г. Раковский, его заместителем — Д. З. Мануильский. В состав делегации входили В. П. Березкин, Н. Н. Вейс, А. Н. Ждан-Пушкин, К. Я. Загорский, М. Р. Зубков, А. А. Немировский, С. И. Одинцов, И. П. Сытин, Е. А. Татаринов, И. А. Тихоцкий, С. М. Холодовский, А. А. Шабуневич и др. Предварительный договор между Украинской державой и РСФСР, подписанный 12 июня 1918 г., обязывал обе стороны на время ведения мирных переговоров принять нижеследующие предварительные, но необязательные, условия: 1) приостановить боевые действия на всем фронте на время ведения мирных переговоров, 2) не чинить препятствий и предоставить свободу и возможность гражданам того и другого государства, по возможности — без пересадки, переехать в свое отечество, 3) принять все необходимые меры для восстановления взаимного пользования и обмена железнодорожным подвижным составом, 4) на основах взаимности назначить в Российской республике и Украинской державе своих представителей — комиссаров и консулов — для защиты интересов их граждан, 5) Российским и Украинским обществам Красного Креста немедленно принять меры для облегчения проезда военнопленных из граждан обоих государств и для организации помощи им в пути, 6) принять меры к скорейшему установлению возможного временного товарообмена, 7) немедленно приступить к переговорам о заключении окончательного мирного договора. В начале октября 1918 г. переговоры были прерваны, причем их единственным реальным итогом стала организация железнодорожного сообщения между РСФСР и Украинской державой (Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. Сборник документов. М., 2014. С. 869).

168 «Советская делегация, руководимая Раковским и Мануильским, — отмечал В. Е. Рейнбот, товарищ министра внутренних дел Украинской державы, — насчитывала в своем составе более ста членов, пользовавшихся дипломатической неприкосновенностью. Сто из них, очевидно, не интересовались вовсе спором о белорусских и донских границах, а отдались всецело разрушительной пропаганде в Киеве и насаждению своих большевистских ячеек по всей Украине, получая для этой цели громадные денежные суммы чрез посредство курьеров мирной делегации. <…> Директор Департамента полиции, получив негласным путем сведения о том, что в советскую делегацию под видом дипломатических документов перевозятся в кофрах большие суммы денег на агитационные цели и коммунистические прокламации, распорядился отправить на пограничную станцию в качестве носильщиков агентов охранного отделения. При перегрузке багажа мнимые носильщики умышленно уронили так искусно кофры, что стенки у них вылетели и оттуда выпали пачки кредитных билетов и прокламаций… Делегация промолчала, и гетманская казна на надобности противобольшевистские обогатилась двумя миллионами царских рублей» (Воспоминания В. Е. Рейнбота о его пребывании в должности товарища министра внутренних дел, министра внутренних дел, а позже министра юстиции в составе правительства гетмана П. П. Скоропадского. Не ранее 31 декабря 1918 г. // Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. Сборник документов. М., 2014. С. 81).

169 Т. е. Комитет Красного Креста бывшего Юго-Западного фронта.

170 «Киевская мысль» — ежедневная политическая и литературная газета либерального направления, издававшаяся с декабря 1906 по декабрь 1918 г. в Киеве. Редакция газеты находилась на Фундуклеевской ул., 19.

171 Киевское юридическое общество было создано при Киевском университете в 1877 г. Согласно Уставу, оно ставило своей задачей разработку отечественного права и налаживание постоянных связей между представителями юридической науки и судебными деятелями. Протоколы заседаний общества, доклады и научные труды членов общества публиковались в журнале «Университетские известия». Деятельность общества прекратилась к декабрю 1918 г.

172 «Положение товарища державного секретаря при Кистяковском, взглядов которого он во многом не разделял, ему стало скоро в тягость, — вспоминал о В. Ф. Романове А. А. Татищев, — и он предпринял шаги к тому, чтобы попасть в состав намеченного тогда к созданию украинского Сената. Кандидатура его была охотно поддержана министром юстиции [М. П. Чубинским], и Романов был включен в список первых сенаторов, подлежавший после предварительного утверждения гетманом одобрению Советом министров. Неожиданно возникло затруднение. По проекту закона, судопроизводство в Сенате должно было идти на украинском языке. Поскольку фактически большинство намеченных сенаторов этого языка не понимало, Чубинский решил ограничиться обещанием новых сенаторов заняться изучением этого языка после назначения, не скрывая, что смотрит на это обещание как на простую формальность. Но Романов был слишком прямолинейным человеком и, узнав об этом требовании, написал Чубинскому письмо, прося снять его кандидатуру, так как не имеет намерения заняться изучением этого языка. Надо отдать справедливость Совету министров, что он не нашел возможным вычеркнуть Романова из уже представленного ему списка, и Романов оказался единственным сенатором „без обещания“» (Татищев А. А. Земля и люди. В гуще переселенческого движения (1906–1921). М., 2001. С. 307–308). Инцидент с В. Ф. Романовым был улажен благодаря позиции, занятой по вопросу о языке сенатского судопроизводства П. П. Скоропадским, который вспоминал: «Группа неукраинских сенаторов чуть ли не с первых заседаний этот вопрос обострила и добилась того, что вопрос этот был поставлен на обсуждение в Общем собрании [Сената]. Я вызвал председателя [Сената] к себе и попросил его найти предлог снять этот вопрос с повестки, что и было сделано» (Скоропадский П. П. Мои воспоминания // Смирнов А. С. Проект «Украина», или Звездный год гетмана Скоропадского. М., 2008. С. 280–281).

173 С. В. Петлюра был арестован Департаментом державной варты (Департаментом государственной полиции) в ночь с 26 на 27 июля 1919 г. и помещен в Лукьяновскую тюрьму в Киеве, однако 11 ноября его освободили. В. К. Винниченко арестовали 28 июня 1918 г., но уже на следующий день освободили, как и в случае с Петлюрой, по личному распоряжению П. П. Скоропадского.

174 Во второй кабинет Ф. А. Лизогуба, состав которого П. П. Скоропадский утвердил 24 октября 1918 г., входили Б. А. Бутенко (министр путей сообщений), А. Г. Вязлов (министр юстиции), С. Н. Гербель (министр продовольственных дел), Д. И. Дорошенко (министр иностранных дел), В. Н. Леонтович (министр земельных дел), А. И. Лотоцкий (министр исповеданий), В. Ю. Любинский (министр народного здравия и попечения), С. Ф. Меринг (министр торговли и промышленности), генерал А. Ф. Рагоза (министр военных и морских дел), В. Е. Рейнбот (министр внутренних дел), А. К. Ржепецкий (министр финансов), М. А. Славинский (министр труда) и П. Я. Стебницкий (министр народного просвещения и искусства). Во втором кабинете Лизогуба резко уменьшилось количество кадетов (им являлся только Ржепецкий) и возросло представительство сторонников «национального курса» — кандидатов Украинского национального союза (Вязлов, Леонтович, Лотоцкий, Славинский и Стебницкий). Второй кабинет Лизогуба существовал до 14 ноября 1918 г., когда его сменил русофильский кабинет С. Н. Гербеля, взявший курс на федеративное объединение с будущей небольшевистской Россией.

175 В Белой Церкви 15 ноября 1918 г. началось вооруженное восстание против гетманата, которое возглавила Директория Украинской народной республики, созданная днем ранее. В Директорию вошли социалисты А. М. Андриевский, В. К. Винниченко (председатель), А. Г. Макаренко, С. В. Петлюра и Ф. П. Швец, причем лидирующее положение занимал Петлюра, как главный атаман армии УНР и руководитель восстания.

176 Кабинет С. Н. Гербеля, сменивший второй кабинет Ф. А. Лизогуба, был образован 14 ноября 1918 г. в следующем составе: председатель Совета министров и министр земельных дел (временно) — Гербель, временно исполняющий обязанности военного министра — Б. О. Щуцкий, морской министр — адмирал А. Г. Покровский, министр иностранных дел — Г. Е. Афанасьев, внутренних дел — И. А. Кистяковский, юстиции — В. Е. Рейнбот, финансов — А. К. Ржепецкий, торговли и промышленности — С. Ф. Меринг, труда — В. А. Косинский, продовольственных дел — Г. В. Глинка, народного просвещения и искусства — В. П. Науменко, народного здравия и попечительства — В. Ю. Любинский, исповеданий — М. М. Воронович, временно управляющий Министерством путей сообщения Е. В. Ландсберг и государственный контролер С. Н. Петров.

177 Имеется в виду Киевский областной союз земельных собственников, который составлял основу Всеукраинского союза хлеборобов. Характеризуя последнюю организацию, В. И. Гурко писал, что она «была первоначально тесно связана с гетманом; от нее формально получил Скоропадский гетманскую булаву. Лидеры этого союза были до мозга костей русские люди и ни о какой самостийной Украине слышать не хотели. Создали и поддерживали они фикцию гетманской власти в целях исключительно утилитарных. Крестьяне-собственники, входившие во множестве в состав союза, были ярыми врагами большевиков, так как опасались пуще огня поравнения их земли с деревенской беднотой. К украинскому вопросу они относились в массе безразлично. Во главе союза стоял винницкий уездный предводитель дворянства граф Д. Ф. Гейден (в действительности он являлся товарищем председателя Союза хлеборобов. — С. К.), тем более тяготевший к добровольческой армии, что он был женат на сестре одного из вождей этой армии — генерала А. М. Драгомирова. Не менее русским был и управляющий делами союза А. А. Зноско-Боровский, весьма толковый и знающий человек… Однако организованной силой, могущей с оружием в руках поддерживать гетманскую власть и охранять край от захвата большевиками, союз не обладал. Лишенные всякого вооружения, члены его, сколь бы они ни были многочисленны, для боевых действий не были пригодны» (Гурко В. И. Из Петрограда через Москву, Париж и Лондон в Одессу // Архив русской революции. 1924. Т. 15. С. 28).

178 Протофис (Всеукраинский союз промышленности, торговли, финансов и сельского хозяйства — Про[мышленность-]то[рговля-]фи[нансы-]с[ельское хозяйство]) — общественная организация, основанная в Киеве на торгово-промышленном съезде 15–18 мая 1918 г. и объединявшая промышленные, торговые, финансовые и сельскохозяйственные отраслевые организации. Председателем Протофиса являлся князь А. Д. Голицын. «Союз, — подразумевая Протофис, отмечал В. И. Гурко, — преследовал преимущественно материальные интересы, а посему в политическом отношении готов был на всевозможные компромиссы как с гетманом, так и с германцами. Добивался он, безразлично — ценой каких уступок, лишь одного — охранения края от большевиков. Денежными средствами союз этот обладал, несомненно, в значительно большем количестве, нежели Союз хлеборобов, но расходовать их на общегосударственные надобности проявлял мало охоты. Зато в промышленной области он развил лихорадочную деятельность, что вполне соответствовало, хотя в значительной степени искусственному, но все же наблюдавшемуся оживлению хозяйственной жизни края. Наряду с развитием разнообразных видов спекуляции нарождались многие новые виды производства и увеличивались существующие промышленные предприятия. <…> Возникали они, во всяком случае, десятками, и число уставов, утвержденных гетманским правительством, весьма значительно. Замышлялись и грандиозные предприятия общего значения, как, например, использование Днепровских порогов, как огромной двигательной силы, которую предполагалось превратить в электрическую энергию» (Гурко В. И. Из Петрограда через Москву, Париж и Лондон в Одессу // Архив русской революции. 1924. Т. 15. С. 29).

179 Т. е., очевидно, после того как 24 октября 1918 г. был сформирован второй кабинет Ф. А. Лизогуба.

180 Во время советско-польской войны 1919–1921 гг. польские войска заняли Ровно в результате наступления, начавшегося 6 марта 1920 г.

181 Эвакуация из Новороссийска подразделений Белой армии началась 22-го и закончилась в ночь с 26 на 27 марта 1920 г., когда город заняли войска Красной армии.

182 Совет народных комиссаров (Совнарком) — большевистское правительство, образованное 26 октября 1917 г. на 2-м Всероссийском съезде советов рабочих и солдатских депутатов как временное правительство для управления страной до созыва Учредительного собрания. Председателем Совнаркома являлся В. И. Ульянов-Ленин, его членами были руководители центральных органов власти — народные комиссары (наркомы), количество которых неоднократно менялось. После роспуска 6 января 1918 г. Учредительного собрания согласно постановлению 3-го Всероссийского съезда советов от 15 января 1918 г. «О федеральных учреждениях Российской республики» Совнарком стал постоянным органом. До 9 марта 1918 г. находился в Петрограде, затем — в Москве. В 1946 г. переименован в Совет министров.

183 Ср. с тем, что записала 3 июля 1919 г., уже во время правления в Киеве большевиков, киевская студентка: «Б. страшно возмущался поведением своего коллеги — д[окто] ра Быка, который советует, в одной из своих статей, коммунистам не только доносить на контрреволюционеров, но дежурить у „Бупа“ (Бюро украинской печати. — С. К.), присматриваться к лицам читающих телеграммы, прислушиваться к их разговорам, то есть попросту шпионить. Б. вне себя от падения нравственности. Бедняга, вообще, никак не может сообразить, что вокруг него делается. Между прочим, мама должна была ходить к Быку на поклон, когда папа был арестован. Он занимает пост не только в Наркомздраве, но и в пропаганде» (Дневник и воспоминания киевской студентки (1919–1920 гг.) // Архив русской революции. 1924. Т. 15. С. 219).

184 Речь идет о ЧК. Временное рабоче-крестьянское правительство Украины 28 ноября 1918 г. приняло декрет «Об организации власти на местах» и определило в нем, что при военно-революционных комитетах на местах должны образовываться отделы по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и саботажем. Затем правительство УССР 3 декабря 1918 г. утвердило декрет «Об организации Всеукраинской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией», который, повторяя «Положение о чрезвычайных комиссиях», действовавшее в Советской России, регламентировал порядок образования ВУЧК, губернских и уездных чрезвычайных комиссий, их права и компетенцию, взаимоотношения с органами народных комиссариатов внутренних дел и юстиции УССР. Всеукраинский Центральный исполнительный комитет (ВУЦИК) 20 февраля 1919 г. решил предоставить чрезвычайным комиссиям по любым делам особой важности, требующим безотлагательного решения, право самостоятельно выносить приговоры, доводя о них в каждом отдельном случае до сведения революционных трибуналов. Тогда же правительство УССР постановило, чтобы местные чекистские органы руководствовались в своей работе указаниями и инструкциями Всероссийской ЧК. Первым председателем ВУЧК стал И. И. Шварц (Товарищ Семен), позднее, в апреле 1919 г., из Москвы в Киев была командирована группа сотрудников ВЧК во главе с членом ее Коллегии М. Я. Лацисом, который сменил Шварца на посту председателем ВУЧК. ВУЦИК 30 мая 1919 г. утвердил новое «Положение о Всеукраинской и местных чрезвычайных комиссиях». ВУЧК стала органом НКВД, работающим на правах одного из его отделов. Исполкомы советов депутатов получили право приостанавливать исполнение постановлений местных чрезвычайных комиссий до их санкции вышестоящим органом и во всех случаях по своему усмотрению передавать дела, находившиеся в чрезвычайных комиссиях, судебным и обычным следственным учреждениям. «Положение» определило компетенцию чрезвычайных комиссий и регламентировало права Наркомата юстиции и его органов на местах по надзору за расследованием и рассмотрением дел в чрезвычайных комиссиях.

185 На состоявшемся 16 ноября 1918 г. Совещании членов бывшего Главного управления Российского общества Красного Креста было создано Временное управление по делам РОКК в Киеве. Первоначально в него вошли пять членов Главного управления старого РОКК: Н. И. Антонов, князь И. С. Васильчиков, А. И. Гучков, Б. Е. Иваницкий и Г. А. Фальборк. Председателем Временного управления был избран Иваницкий. Количество лечебных заведений и мест в них, перешедших в ведение Временного управления, равнялось 496 и 36 870 соответственно. В этот период первоочередной задачей всех красно-крестных организаций было оказание помощи возвращающимся военнопленным, и уже 30 ноября создается Комиссия по вопросу об организации управления делом помощи военнопленным, переименованная впоследствии в Особый комитет по эвакуации и призрению военнопленных. В конце января 1919 г., в связи с приближением к Киеву советских войск, Временное управление по делам РОКК перенесло свою деятельность в Одессу, после же оставления Одессы войсками Антанты — в Екатеринодар. В период непродолжительного пребывания в Одессе Временным управлением формируется Комитет Красного Креста по оказанию помощи жертвам гражданской войны. Подробнее см.: Ипполитов С. С. Деятельность Российского общества Красного Креста на территории Украины, Кубани и Крыма в 1918–1920 гг. // Новый исторический вестник. 2018. № 2. С. 155–168.

186 Имеется в виду второе взятие Киева большевистскими войсками, произошедшее 5 февраля 1919 г.

187 Зверинец — историческая местность Киева в Наводницкой (Неводницкой) долине и на прилегающих к ней днепровских холмах. В период Киевской Руси территория Зверинца была местом охоты князей и их приближенных, откуда и произошло название этой местности. В начале XX в. Зверинец застроили небольшими домами с усадьбами.

188 Вследствие произошедшего 6 июня 1918 г. взрыва артиллерийских складов, находившихся на Зверинце, погибли около 200 человек, получили ранения и контузии — 8300. Почти все здания, находившиеся на этой территории (1088 жилых и 1290 хозяйственных построек), были разрушены.

189 Накануне вступления 14 декабря 1918 г. войск Директории в Киев генерал Л. Н. Кирпичев, командовавший дружинами, которые состояли из русских офицеров и защищали Киев от петлюровцев, приказал подчиненным прекратить сопротивление и собраться в Педагогическом музее. Благодаря позиции, прежде всего, немецкого командования большинству этих офицеров удалось избежать репрессий со стороны Директории и интернироваться в Германию, откуда они могли выехать на территории, подконтрольные Белой армии. Подробнее об этом см.: Пученков А. С. Украина и Крым в 1918 — начале 1919 г. Очерки политической истории. СПб., 2013. С. 187–190. Об обороне Киева от петлюровцев ноябре — декабре 1918 г. см. также: Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. Сборник документов. М., 2014. С. 891–892.

190 Войска Директории Украинской народной республики под командованием С. В. Петлюры вошли в Киев 14 декабря 1918 г.

191 Отряды атамана Н. А. Григорьева, подчинявшегося Директории, 11 декабря 1918 г. заняли только часть Одессы, без ее порта, именно по причине решительной позиции, занятой французским консулом Э. Энно. Более того, 18 декабря части Добровольческой армии и высадившегося накануне французского десанта выбили Григорьева из Одессы, и он вынужден был отойти за городские заставы. С другой стороны, Григорьев, к этому времени перешедший на сторону Советской власти, вступил в Одессу 6 апреля 1919 г., после того как добровольческие части были покинуты франко-греческими войсками, которые поспешно эвакуировались морем.

192 «Манифест об отречении» П. П. Скоропадский подписал 14 декабря 1918 г. «Я, гетман всея Украины, — объявлялось в „отречении“, — в течение семи с половиной месяцев все силы свои клал на то, чтобы вывести страну из того тяжелого положения, в котором она находится. Бог не дал мне силы справиться с этой задачей. Ныне, ввиду создавшихся условий, руководствуясь исключительно благом Украины, я от власти отказываюсь. Павло Скоропадский» (Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. Сборник документов. М., 2014. С. 893).

193 Липки — историческая местность Киева, расположенная в Печерске. Получила свое название по причине того, что в 1744 г. здесь посадили липовую рощу. С 1833 г., после вырубки рощи, Липки начали застраиваться особняками знати и торгово-промышленной верхушки и стали превращаться в один из наиболее фешенебельных районов города. К началу XX в. в этом районе сложился административный центр Киева, поскольку тут находились Мариинский дворец, Дом киевского генерал-губернатора и его канцелярии, где была резиденция П. П. Скоропадского, и дома гражданского губернатора и командующего Киевским военным округом.

194 Т. е. П. П. Скоропадского.

195 Петлюровцы убили генерала от кавалерии графа Ф. А. Келлера 21 декабря 1918 г. Вспоминая убийства, совершавшиеся в Киеве при Директории, А. А. Татищев писал: «Первым из таких было убийство „при попытке бежать“ (!) старика Келлера и его адъютанта бывшего кавалергарда Пантелеева, когда их переводили из Михайловского монастыря в тюрьму» (Татищев А. А. Земля и люди. В гуще переселенческого движения (1906–1921). М., 2001. С. 314). Подробнее о деятельности Келлера в Киеве в ноябре — декабре 1918 г. см.: Пученков А. С. Украина и Крым в 1918 — начале 1919 г. Очерки политической истории. СПб., 2013. С. 172–182).

196 Памятник Богдану Хмельницкому, созданный по проекту скульптора М. О. Микешина и архитектора В. Н. Николаева (гранитный постамент), был открыт 23 июня 1888 г. в центре Софийской пл. Общая высота памятника — 10,85 м.

197 О судьбе министра исповеданий В. Е. Рейнбот сообщает следующее: «М. М. Воронович <…> был делегирован Кабинетом министров С. Н. Гербеля в Яссы, для того чтобы там дать исчерпывающие сведения политическим представителям Антанты, рассеять неблагоприятные и лживые слухи о гетманской политике внутренней и внешней, представить возможно ярче необходимость скорейшей военной поддержки гетманского правительства, огласившего свою декларацию, вполне гармонирующую с желаниями прежних союзников России. <…> Злая судьба не допустила М. М. Вороновича достичь Ясс. В Жмеринке, расположенной среди фронта Петлюры, в купе вагона, в котором ехал под чужой фамилией М. М. Воронович с каким-то германским офицером, вышедшим на перрон, внезапно ворвался вооруженный дозор петлюровских казаков. Воронович был ими схвачен и вытащен в буквальном смысле слова на железнодорожные пути, где затем связанным был брошен в станционный магазин. Через несколько часов, после обыска и допроса, сопровождавшегося издевательствами и пытками, Воронович по распоряжению штаба Петлюры был расстрелян. Раздетое догола тело убитого было брошено в наскоро вырытую яму и засыпано угольным шлаком» (Воспоминания В. Е. Рейнбота о его пребывании в должности товарища министра внутренних дел, министра внутренних дел, а позже министра юстиции в составе правительства гетмана П. П. Скоропадского. Не ранее 31 декабря 1918 г. // Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. Сборник документов. М., 2014. С. 121–122).

198 Думская площадь — центральная площадь Киева, которая начала формироваться в 1830–1850-х гг., когда она называлась Крещатицкой. В 1876 г., после сооружения на площади здания Киевской городской думы, получила название Думской. Ныне — площадь Независимости (майдан Незалежности).

199 В Киеве при Директории, вспоминал А. А. Татищев, «каждое утро на окраинах города находили два-три трупа людей, так или иначе связанных с гетманским режимом, но, скорее, малого калибра. Министры, которые были арестованы, провели недели две под арестом, но были затем выпущены (правда, что те из них, деятельность которых носила в глазах петлюровцев особенно одиозный характер, сочли более благоразумным скрыться и в дальнейшем, под чужими фамилиями, уехать за пределы Украины)» (Татищев А. А. Земля и люди. В гуще переселенческого движения (1906–1921). М., 2001. С. 314). Главными жертвами петлюровского, как и большевистского, террора стали офицеры. «Дорого, жизнью, кровью своею заплатили неправильно оценившие положение офицеры, — писал В. Е. Рейнбот, — тысячи их безоружных, несорганизованных уничтожили петлюровцы и привезенные галичане [Е. М.] Коновальца, тысячи погибли от рук большевистских палачей. Не на поле брани в кипящем бою сложили они столь нужные родине головы, сложили их в застенках большевистских и петлюровских под ударами стальных шомполов. В Киевском анатомическом театре ко дню оставления города Петлюрою, 1-м корпусом Коновальца под давлением большевиков, было насчитано врачебным персоналом свыше 200 трупов, офицеров, изувеченных насмерть ужасною пыткою шомполами» (Воспоминания В. Е. Рейнбота о его пребывании в должности товарища министра внутренних дел, министра внутренних дел, а позже министра юстиции в составе правительства гетмана П. П. Скоропадского. Не ранее 31 декабря 1918 г. // Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. Сборник документов. М., 2014. С. 121). «Гетманская власть пала, уступив место украинской Директории с Петлюрой во главе, — вспоминал генерал К. И. Глобачев, последний начальник Петроградского охранного отделения, при гетманате служивший в Департаменте державной варты. — Тотчас же начались репрессии по отношению ко всем лицам, так или иначе причастным к прежнему правительству. Прежде всего, террор обрушился на голову офицерства, как непосредственного защитника старого порядка. Ужасы террора превосходили по своим размерам даже то, что в последнее время приходилось наблюдать в Советской России. Офицеров в форме убивали на улицах Киева как собак» (Глобачев К. И. Правда о русской революции. Воспоминания бывшего начальника Петроградского охранного отделения. М., 2009. С. 181). См. также приложение № 6.

200 Сенная площадь находилась между улицами Большой Житомирской, Сретенской, Рейтарской, Ярославов вал и Бульварно-Кудрявской. Существовала с середины XIX в. и называлась из-за находившегося на ней до 1958 г. Сенного базара. С 1959 г. — Львовская площадь.

201 Алексеевский парк был основан 12 марта 1914 г., когда Киевская городская дума постановила организовать у подножия Черепановой горы, на территории Всероссийской выставки 1913 г., проходившей в Киеве с 29 мая по 15 октября 1913 г., парк развлечений и назвать его в честь наследника-цесаревича великого князя Алексея Николаевича. В 1923 г. на территории парка был устроен Красный стадион, в 1937–1941 гг. — Республиканский стадион.

202 Святошин — историческая местность в западной части Киева, получившая название от имени черниговского князя Святослава (в монашестве — Николы Святоши), который владел землями в Борщаговке, граничившей со Святошиным. В 1897 г., когда эту территорию разбили на 450 дачных участков, она стала дачной местностью, чему способствовали природные условия (сосновый лес), пуск конки и парового трамвая в 1901 г. и строительство Киево-Ковельской железной дороги, законченной в 1902 г.

203 Львовский университет — один из старейших университетов Восточной Европы, основанный в 1661 г., когда Львов входил в состав Польши (Речи Посполитой). Позднее, с 1772 до 1918 г., функционировал как высшее учебное заведение Священной Римской империи германской нации, Австрийской империи и Австро-Венгрии, в конце XIX — начале XX в. став колыбелью украинского национализма.

204 Судя по всему, подразумевается эшелон, который увозил в Прагу чехов и словаков, выписанных из киевских госпиталей.

205 Как отмечал П. П. Скоропадский, «с воцарением Директории, кажется, через три дня, вышел приказ об уничтожении в Киеве всех русских вывесок и замены их украинскими. Ведь это вздор, но это типично как насилие над городом, где украинцев настоящих, если найдется 20 %, то это будет максимум» (Скоропадский П. П. Мои воспоминания // Смирнов А. С. Проект «Украина», или Звездный год гетмана Скоропадского. М., 2008. С. 275).

206 Ср.: «Был еще какой-то шутовской приказ [Директории], предостерегавший население от гибельного действия „химических лучей“, которые будут пущены в ход против большевиков. Об этом новом смертоносном оружии, будто бы употреблявшемся на Западном фронте, уже давно шли разговоры. В действительности это был миф. И со стороны главного командования Директории „пугать“ таким образом врага (подобно тому, как говорят, китайцы некогда рисовали декорации крепостей) было недостойным и неуместным фарсом» (Гольденвейзер А. А. Из киевских воспоминаний // Архив русской революции. 1922. Т. 6. С. 235).

207 Петлюровские войска оставили Киев 4 февраля 1919 г., на следующий день его заняли отряды Красной армии.

208 Взятие большевиками Одессы последовало 6 апреля 1919 г.

209 Сменовеховцы — представители идеологического течения, возникшего в русской эмиграции после выхода в 1921 г. в Праге сборника «Смена вех». Авторы сборника (А. В. Бобрищев-Пушкин, Ю. В. Ключников, С. С. Лукьянов, Ю. Н. Потехин, Н. В. Устрялов и С. С. Чахотин) выступали за примирение и сотрудничество интеллигенции с большевизмом, обосновывая идею о его перерождении в национальную власть, которая отстаивает интересы не Коммунистического интернационала, а Российского государства. В 1921–1922 гг. в Париже под одноименным названием вышли 20 номеров журнала, являвшегося рупором сменовеховства.

210 В «Известиях ВЦИК» от 25 июля 1919 г. было объявлено, что по всей Украине организуются комиссии красного террора, и предупреждалось, что «пролетариат произведет организованное истребление буржуазии». В свою очередь, орган ВУЧК писал: «Объявленный красный террор нужно проводить по-пролетарски. За каждого расстрелянного нашего товарища в стане деникинцев мы должны ответить уничтожением ста наших классовых врагов» (Красный меч. 1919. 18 августа). См. также приложение № 6.

211 Ср. с информацией, содержащейся в Сводке сведений о злодеяниях и беззакониях большевиков № 27 от 16 сентября 1919 г.: «Относительно расстрела 127 человек на Садовой улице один из санитаров, работавший на уборке трупов, показывает: „Нас вызвали в 12 часов ночи. Когда мы приехали, то нам заявили, что обоза не надо, но санитары нужны, они будут для уборки трупов. Санитары обратили внимание на огромную яму, которая была вырыта в левом углу сада. У входа в сарай, где производились расстрелы, свидетели обратили внимание на гору одежды, снятой с убитых. Страшно было войти в сарай. Там была гора человеческих тел. Здесь лежали головой у стены и лицом вниз. Трупы были уложены штабелями: в первом ряду было пять или шесть ярусов, по мере приближения к двери ярусы уменьшались. У самых дверей трупы были сложены в один ряд, трупы были все раздеты. Судя по этим ярусам, несчастные мученики сами ложились возле уже застреленного и затем уже застреливались. Санитары выносили из сарая трупы и укладывали в яму, а красноармейцы засыпали“» (Красный террор в годы Гражданской войны. По материалам Особой следственной комиссии по расследованию злодеяний большевиков. М., 2004. С. 288–290).

212 В. П. Науменко был расстрелян большевиками 8 июля 1919 г.

213 Т. Д. Флоринского большевики расстреляли 2 мая 1919 г.

214 Киевский адвокат А. А. Гольденвейзер вспоминал: «Однажды — это было в июле [1919 г.], — развернув газету, я был потрясен, прочитав в кровавом синодике еще одно имя. Чека сообщала о расстреле Иордана Николаевича Пересвет-Солтана. Он был пламенный польский патриот и погиб на посту, как рыцарь без страха и упрека. И. Н. был в то время председателем Польского исполнительного комитета. Когда начались аресты среди поляков, он временно скрылся на пригородную дачу одного товарища по адвокатскому сословию. И вот однажды зять его Стемпковский, посетивший его в этом убежище, передал ему, что в польском обществе существует неудовольствие тем, что он, официальный глава его, скрывается и как бы бросает тень на всех поляков. Иордану Николаевичу было достаточно этих слов, чтобы немедленно же сняться с места и возвратиться обратно в город. В ту же ночь он был арестован, вместе с невольным виновником его гибели Стемпковским. Через несколько недель они оба были расстреляны по обвинению в связях с Польскими легионам. В очередной газетной „сводке“ подле имени Пересвет-Солтана значилось: „бывший председатель Киевской судебной палаты“. В действительности он никогда не был судьей, а был известным в городе адвокатом и состоял председателем Распорядительного комитета, а затем — товарищем председателя Совета присяжных поверенных. Но такими деталями, по-видимому, не интересовались следователи и судьи, решавшие вопрос о его жизни и смерти… Так делала свое дело Чрезвычайка. Типичное „советское учреждение“, со своими сотрудниками, барышнями, комслужем, агитпросветом и прочими атрибутами, — осуществляло функции террористов и палачей» (Гольденвейзер А. А. Из киевских воспоминаний // Архив русской революции. 1922. Т. 6. С. 253).

215 Подразумевается Всероссийский национальный союз.

216 Киевская студентка записала 5 июня 1919 г.: «Недавно был декрет-воззвание председателя Чека Лациса. Он поощряет доносы, требует их и обещает доносчикам тайну и безопасность» (Дневник и воспоминания киевской студентки (1919–1920 гг.) // Архив русской революции. 1924. Т. 15. С. 217).

217 Речь идет о Совете народных комиссаров УССР — высшем органе исполнительной власти на территории Советской Украины, который был создан 29 января 1919 г. и состоял из 13 наркомов во главе с Х. Г. Раковским. В 1946 г. переименован в Совет министров УССР.

218 Подразумеваются так называемые классные чиновники, занимавшиеся чисто административной деятельностью. Сюда не входят лица, служившие в судебном ведомстве, по МПС, в области народного просвещения и другие, формально также состоявшие на государственной службе и имевшие чины.

219 Имеются в виду «Известия Киевского совета рабочих депутатов» — ежедневная газета, издававшаяся в 1917–1919 гг. Ее первый номер вышел 11 марта 1917 г. При режимах Украинской центральной рады, П. П. Скоропадского и Директории, с 2 марта 1918 до 5 февраля 1919 г., газета не издавалась. С 13 февраля 1919 г. она выходила под названием «Известия Исполнительного комитета Киевского совета рабочих депутатов», пока 30 марта того же года не слилась с «Известиями Всеукраинского Центрального исполнительного комитета» в газету «Известия Всеукраинского Центрального исполнительного комитета Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов, Киевского совета рабочих депутатов». Последний номер этой газеты вышел 30 августа 1919 г., накануне взятия Киева войсками Белой армии.

220 См.: Боденштедт Ф. Лермонтов, его мысли и взгляды. С приложением статьи: Боденштедт Ф. О Лермонтове. Составитель А. Н. Сальников. СПб., 1889.

221 Тем не менее в 1948 г. евреи создали свое государство Израиль.

222 На заседании Всероссийского центрального исполнительного комитета 8 ноября 1917 г. он принял решение об уничтожении гражданских чинов. Соответствующий декрет 10 ноября был утвержден ВЦИК, 11-го — Советом народных комиссаров и издан за подписями В. И. Ленина и Я. М. Свердлова. Позднее, 30 ноября Военно-революционный комитет при Ставке верховного главнокомандующего разослал телеграмму, согласно которой подлежали упразднению все «офицерские и классные чины, звания и ордена». Приказом по Петроградскому военному округу № 11 от 3 декабря 1917 г. были упразднены все военные «чины и звания», все «наружные знаки отличия», т. е. погоны, кокарды, аксельбанты и т. п., и все ордена. То же самое во всероссийском масштабе продекларировал Декрет Совнаркома «Об уравнении всех военнослужащих в правах» от 15 декабря 1917 г., вступивший в силу на следующий день (Шепелев Л. Е. Титулы, мундиры, ордена в Российской империи. Л., 1991. С. 217–218).

223 Видимо, речь идет о наступлении войск Украинской народной республики на Черкассы, которое было остановлено красными в результате боев, длившихся с 22 по 26 февраля 1919 г.

224 В ходе советско-польской войны 1919–1921 гг. польская армия наступала по направлению к Минску в марте 1919 г.

225 Дарья Владимировна Романова скончалась 14 апреля 1922 г.

226 Мешочничество (современники использовали также термин «ходачество») — способ добывания продовольствия в 1918–1921 гг., когда на территории, подконтрольной большевикам, была отменена частная торговля. Мешочничество подразумевало нелегальную скупку, перевозку (в мешках) и спекулятивную, с точки зрения Советской власти, перепродажу мешочниками и мешочницами, прежде всего, продовольственных товаров. Подробнее см.: Давыдов А. Ю. Мешочники и диктатура в России. 1917–1921 гг. СПб., 2007.

227 Н. Н. Фигнер умер в Киеве 13 декабря 1918 г.

228 Польские войска заняли Вильну (ныне — Вильнюс) 19 апреля 1919 г.

229 Имеется в виду состоявшаяся 12 марта 1917 г. отмена смертной казни Временным правительством, которое восстановило ее на фронте 12 июля того же года.

230 Намек на большевиков.

231 Главнокомандующий Добровольческой армией генерал А. И. Деникин 3 июля 1919 г. отдал Приказ № 08878 о походе на Москву. К 1 августа белые вышли на фронт Полтава — Верхнеднепровск — Екатеринослав — Никополь — Алешки, имея целью взятие не только Москвы, но и Киева. Одновременно войска Украинской директории под командованием С. В. Петлюры также пытались подойти к Киеву, проявляя свою активность по направлению к Виннице.

232 Дарница — историческая местность Киева на левом берегу Днепра. Ее название возникло, по одной версии, в связи с тем, что некогда эти земли были кому-то подарены, по другой — от названия протекающей здесь реки Дарница. В начале XX в. представляла собой дачную местность, окруженную вековым сосновым лесом и официально считавшуюся селом Броварской волости Остерского уезда Черниговской губернии. В 1923 г. Дарница была включена в городскую черту Киева.

233 Украинские войска вступили в Киев 30 августа 1919 г.

234 Описанные события происходили 31 августа 1919 г.

235 Подразумевается образованное 2 февраля 1919 г. Особое совещание при верховном главнокомандующем на Юге России генерале А. И. Деникине. До августа 1919 г. Особое совещание находилось в Екатеринодаре, затем — в Ростове-на-Дону. С октября 1918 г. председателем Особого совещания являлся генерал А. М. Драгомиров, с сентября 1919 г. — генерал А. С. Лукомский. К июлю 1919 г. членами Особого совещания были: начальник Военного управления — генерал А. С. Лукомский, начальник Морского управления — вице-адмирал А. М. Герасимов, начальник Штаба — генерал И. П. Романовский, главный начальник снабжения — генерал А. С. Санников, главный начальник военных сообщений — генерал Н. М. Тихменев, исполняющий должность начальника Управления иностранных дел — А. А. Нератов, начальник Управления внутренних дел — Н. Н. Чебышев, начальник Управления юстиции — В. Н. Челищев, начальник Управления финансов — М. В. Бернацкий, начальник Управления торговли и промышленности — В. А. Лебедев, начальник Управления путей сообщения — Э. П. Шуберский, начальник Управления земледелия — В. Г. Колокольцев, начальник Управления продовольствия — С. Н. Маслов, начальник Управления народного просвещения — И. М. Малинин, начальник Управления исповеданий — князь Г. Н. Трубецкой, государственный контролер — В. А. Степанов и управляющий Отделом законодательства и пропаганды — К. Н. Соколов. Членами Особого совещания без портфеля стали Н. И. Астров, Д. И. Никифоров, Н. В. Савич, М. М. Федоров и И. П. Шипов. В работах Особого совещания участвовал также П. И. Новгородцев. Управляющим делами (начальником Канцелярии) Особого совещания являлся С. В. Безобразов. Позднее генерала Санникова сменил генерал Г. И. Кортацци, Чебышева — В. П. Носович, Лебедева — А. И. Фенин, Шуберского — В. П. Юрченко и Колокольцева — А. Д. Билимович. Приказом Деникина «О реорганизации гражданского управления» от 17 декабря 1919 г. Особое совещание было преобразовано в Правительство при главнокомандующем Вооруженными силами Юга России.

236 В Сводке сведений о злодеяниях и беззакониях большевиков № 27 от 16 сентября 1919 г. сообщалось: «Ужасы Киевской чрезвычайки не поддаются описанию. В последнее время царил ужасающий террор с самыми утонченными пытками. <…> В день ухода большевиками расстреляно 1500 человек, заключенных в Лукьяновской тюрьме. Из чинов судебного ведомства по приказу чрезвычаек расстреляно 30 человек. <…> В разных частях города продолжаются раскопки; из чрезвычаек извлекаются все новые и новые трупы замученных и заживо погребенных людей. Судебными властями установлена наличность специальной чрезвычайки на Пушкинской улице дом № 25. Эта чрезвычайка официально именовалась „Особым отделом Штаба 12-й армии“. Из опроса швейцара и жильцов соседних домов выяснилось, что эти лица слышали звуки ружейных выстрелов, доносившиеся из двора этого дома, причем особенно часто стрельба была слышна последнюю неделю перед бегством большевиков из Киева. Свидетели удостоверяют, что трупы из этой усадьбы в течение недели каждую ночь вывозились на нескольких подводах. Подробным осмотром дома установлено, что арестованные содержались в подземных камерах, а расстрелы производились в сарае, где обнаружены следы запекшейся крови и окровавленное белье…» (Красный террор в годы Гражданской войны. По материалам Особой следственной комиссии по расследованию злодеяний большевиков. М., 2004. С. 288–290).

237 Представление о масштабах и направленности террора, проводившегося ЧК в Киеве перед его взятием 31 августа 1919 г. Добровольческой армией, дает «Справка о расследовании деятельности ЧК в Киеве», сохранившаяся в личном архиве историка С. П. Мельгунова. «Расследование Комиссии [генерала Ф. С.] Рёрберга, — явствует из этой справки, — установило 4800 убийств в Киеве лиц, имена которых удалось установить. Из могил кладбищ вырыто 2500 трупов. Могил старше 4 недель не открывали. Общее число перебитых достигает 12 000 человек (жители называли 30–40 тыс. ч[ел].). Из них приблизительно 700 известных людей — 36 профессоров, потом врачи, инженеры, лидеры парт[ий], прежние высшие чиновники, генералы, высшие духовные лица, представители купечества и аристократии. 82 члена [Киевского] национального клуба, убитые все в один день. Около 5000 прежних офицеров малых чинов, маленьких чиновников и служащих, рядовое духовенство, железнодорожники, приказчики, ремесленники и другие граждане. Приблизительно 1500–2000 крестьян из [Киевской] губернии, главным образом из окрестностей, остальные 4–5 тыс. чел. — рабочие» (Красный террор глазами очевидцев. М., 2013. С. 80–81). Кроме того, см. приложение № 6.

238 Евреи, как и русские, были не только организаторами, но и жертвами красного террора, что видно из Сводки сведений о злодеяниях и беззакониях большевиков № 19 от 29 июня 1919 г. «Киевская чрезвычайная комиссия, руководимая Сорокиным, — сообщалось в этой сводке, — культивирует систему расстрелов. Убито много видных общественных деятелей, которые были обвинены в фантастических заговорах против Советской власти. Из числа видных киевлян, кроме профессоров Армашевского, Флоринского, расстреляны офицеры, кн[язь] Трубецкой; хорошо известный киевлянам г[осподин] Размитальский; директор городского банка Цитович; присяжный поверенный Палибин; киевские финансисты Пенес и Рубинштейн; присяжный поверенный Лурье и много других. Лукьяновская тюрьма и все другие арестантские помещения забиты арестованными» (Красный террор в годы Гражданской войны. По материалам Особой следственной комиссии по расследованию злодеяний большевиков. М., 2004. С. 270–271). Характеризуя ситуацию в Киеве при большевиках, Н. М. Могилянский отмечал: «Преследованию подвергались одинаково и русские, и евреи, и поляки, и украинцы. Среди комиссаров и других агентов большевистской „власти“ доминирующая роль принадлежит великороссам, хотя были и украинские большевики, как, например, сын писателя Коцюбинский; евреи при этом не играли ни выдающейся роли, ни численно не превышали других национальностей. Справедливость требует категорически опровергнуть распространенную легенду, будто весь большевизм питается главным образом еврейскими силами» (Могилянский Н. М. Трагедия Украйны (Из пережитого в Киеве в 1918 г.) // Архив русской революции. 1923. Т. 11. С. 78). См. также приложение № 6.

239 Шильонский замок расположен на берегу Женевского озера, в 3 км от города Монтрё в кантоне Во в Швейцарии. Был местом 6-летнего заключения (с 1530 по 1536 г.) Ф. Бонивара — главного героя романтической поэмы Д. Г. Байрона «Шильонский узник», написанной в 1816 г.

240 «Храм воздуха» — павильон, построенный в самой высокой точке Верхнего парка Кисловодска в 1914 г. по проекту архитектора В. Н. Семенова в стиле неоклассицизма. Павильон, сохранившийся до настоящего времени, предназначался для принятия отдыхающими воздушных и солнечных ванн.

241 Белые овладели Орлом 13 октября 1919 г., тем самым открыв себе путь к Москве, однако, опасаясь окружения, в ночь с 19 на 20 октября они оставили город без боя. Контр наступление красных началось 3 ноября и сопровождалось постепенным отходом белых на юг.

242 Имеются в виду белогвардейские правительства, действовавшие на Юге России.

243 Подразумевается правительство, состоявшее при генерале А. И. Деникине.

244 Эвакуация из Ростова-на-Дону происходила перед его занятием 8 января 1920 г. войсками Красной армии.

245 Будучи в Новороссийске, вспоминал сам Ю. И. Лодыженский, он решил «организовать пост скорой медицинской и питательной помощи для бесприютного беженского люда, битком набившего Новороссийск». «Для поста „Скорой помощи“ я, — сообщал Лодыженский, — быстро нашел небольшое помещение и посадил там своих [медицинских] сестер [О. В.] Толли и [Н. П.] Медведеву, приехавшего вслед за мной д[окто]ра [Р. Р.] Бурсиана и еще двух врачей. Бурсиан вскоре заболел сыпным тифом и лежал в бессознательном состоянии. Из разных складов мы достали перевязочный материал, лекарства, одежду и белье. Раздобыли также походную кухню с упряжкой и снабдили ее провизией. Кухню посылали главным образом в район порта, где, между прочим, она питала артистов Московского художественного театра, живших в товарном вагоне. В составе Главного управления Красного Креста я оказался единственным врачом, а потому мне постоянно приходилось выполнять разные врачебные поручения, инспектировать эвакуационные пункты на вокзале и в порту, ездить по госпиталям для осмотра больных и т. п.» (Лодыженский Ю. И. От Красного Креста к борьбе с коммунистическим Интернационалом. М., 2007. С. 180–181).

246 Стандарт — историческая местность в Новороссийске.

247 Эвакуация из Крыма беженцев и частей Белой армии происходила с 10 по 15 ноября 1920 г.

Приложения[84]

№ 1. Список трудов Амурской экспедиции 1910–1912 гг

Труды командированной по высочайшему повелению Амурской экспедиции. СПб. — Тобольск — Хабаровск, 1911–1913.

Вып. 1. Общий отчет Амурской экспедиции за 1910 г. СПб., 1911. [6], 288 с.

Приложение 1. Свод первоочередных мер на Дальнем Востоке. Составлено по Общему отчету Амурской экспедиции за 1910 г. СПб., 1911. 31 с.

Приложение 2. Объяснительная записка к издаваемой экспедицией 40-верстной карте полосы, тяготеющей к Амурской железной дороге. Составил геолог Э. Э. Анерт. СПб., 1911. 9 с.

Приложение 3. Описание картографического материала по Забайкальской, Амурской и Приморской областям. Составил начальник Съемочного отделения дорожного отряда Амурской экспедиции подполковник И. К. Ладнов. СПб., 1911. 12 с.

Вып. 2. Т. 1. Материалы статистико-экономического обследования казачьего и крестьянского хозяйства Амурской области: Ч. 1: Поселенные таблицы. СПб., 1912. [2], II, VIII, 1094 с.

Вып. 2. Т. 1. То же. Ч. 2. Комбинационные и грунтовые таблицы. Бюджеты. Программы экономического обследования в Амурской области в 1910 году. СПб., 1913. X, 574, 28 с.; 1 л. табл.

Вып. 2. Т. 2. То же. Ч. 1. Текстовая разработка. СПб., 1912. [4], IV, 616 с.

Вып. 2. Т. 2. То же. Ч. 2. СПб., 1912. [2], VI, 730 с.

Вып. 2. Т. 3. Частновладельческое хозяйство в Амурской области. СПб., 1913. [6], 84, 307 с.

Вып. 2. Т. 4. Материалы статистико-экономического обследования части Восточного Забайкалья, тяготеющей к Амурской железной дороге. СПб., 1913. [2], XXIV, 201 с.

Вып. 2. Т. 5. Солдатов В. В. Железнодорожные поселки по Забайкальской линии. Статистическое описание и материалы по переписи 1910 г. С предисл. под ред. Д. М. Головачева. Ч. 1. [Текст]. СПб., 1912. [4], 380 с.

Приложение… Карта Забайкальской железной дороги и планы ее главнейших железнодорожных поселков. [СПб., 1912]. 14 л.

Вып. 2. Т. 5. То же. Ч. 1а. Таблицы. СПб., 1912. [2], VI, 983 с.

Вып. 2. Т. 5. То же. Ч. 1б. СПб., 1912. [2], IV, 985–2059 с.

Вып. 2. Т. 5 (sic!). Внеземледельческие домашние промыслы сельского населения и сельское рыболовство в Забайкальской области (по данным анкеты 1910 г.). Составил В. В. Солдатов. Хабаровск, 1912. [4], II, 313 с.

Вып. 2. Т. 6. Железнодорожные поселки Амурской области (от р. Зеи до Забайкалья). [С прил.]. Хабаровск. 1912. [4], IV, 170 с.

Вып. 3. Земли района Амурской железной дороги. (Амурская область, Восточное Забайкалье и южная часть Якутской области). Составил агроном Переселенческого управления И. Ф. Крюков. СПб., 1911. [2], 4, 371 с.; 2 л. диагр.

Вып. 4. Опыт учета колонизационной емкости Приморской области. Составил чиновник особых поручений VI кл. при Переселенческом управлении В. И. Рубинский. СПб., 1911. [4], 4, 99 с.

Вып. 5. Колонизационное значение земледелия в Приамурье. Составил начальник Отряда земледельческой колонизации С. П. Шликевич. СПб., 1911. [4], 4, 142 с.

Приложение…Условия внутринадельного размежевания и землеустройства в селениях Амурской и Приморской областей. Составил участник Экспедиции В. А. Закревский. [С прил.]. СПб., 1911. [4], 108, 28 с. с черт.

Вып. 6. Задачи сельскохозяйственной гидротехники в Амурской области. Составил начальник гидротехнической партии Амурской экспедиции инженер П. Стакле. СПб., 1911. 40 с.

Вып. 7. Ч. 1. Материалы по животноводству в Амурской области. Отчет Зоотехнической партии [Амурской] экспедиции. Составил А. Я. Лемперт. Тобольск, 1913. [2], 4, 155 с.; 20 л.

Вып. 7. Т. 2. Животноводство и кормовой фонд Амурской области. Отчет члена [Амурской] экспедиции старшего специалиста по животноводству Департамента земледелия [ГУЗиЗ] К. И. Чукаева. СПб., 1912. XII, 382 с.; 8 л. ил.

Вып. 8. Материалы о положении и нуждах торговли и промышленности на Дальнем Востоке. Составил уполномоченный Министерства торговли и промышленности А. Н. Митинский. СПб., 1911. [2], 6, 284 с. с ил.; 1 л. карт.

Приложение 1… Материалы по вопросу о снабжении Дальнего Востока сибирским хлебом и мясом. (По данным обследования 1911 г.) А. Н. Митинского. СПб., 1912. 180 с.

Приложение… О зерне пшеницы и ржи Уссурийского края и Амурской области в связи с химическим составом и анализом зерна вообще. Врач В. А. Углов. Из лаборатории Военно-санитарного ученого комитета. СПб., 1913. VI, 201 с.

Вып. 9. Земское хозяйство в связи с общественным и административным устройством и управлением в Амурской и Приморской областях. Составил участник [Амурской] экспедиции В. А. Закревский. [С прил.]. СПб., 1911. 473 с. с разд. паг.

Вып. 10. Нужды Николаевского района Приморской области. Отчет о командировке в Николаевский район чиновника особых поручений V класса при Переселенческом управлении [ГУЗиЗ] В. Ф. Романова. [С прил.]. СПб., 1911. [2], 180, 183 с.; 2 л. карт.

Вып. 11. Китайцы, корейцы и японцы в Приамурье. Отчет уполномоченного Министерства иностранных дел. В. В. Граве. [С прил.: 1–46, 48–51] СПб., 1912. [2], 4, IV, 489 с.; 3 л. табл. «Секретно».

Приложение 47… Карты китайской колонизации Хейлунзянской провинции. СПб., 1912. [3] с.; 15 л. карт., табл.

Вып. 11а. Корейский вопрос в Приамурье. Отчет поручика 1-го С. — Петербургского стрелкового полка В. Д. Песоцкого. Хабаровск. 1913. XII, 188 с.

Вып. 12. Общий отчет дорожного отряда. Т. 1. Водные пути. Составил уполномоченный от Министерства путей сообщения начальник дорожного отряда Экспедиции инженер П. П. Чубинский. СПб., 1913. XXII, 719 с.; 81 л. ил., карт.

Приложение 1… Материалы по вопросу о постройке Северо-Байкальского железнодорожного пути. Отчет о служебной поездке в Приленский край чиновника особых поручений при Переселенческом управлении Ф. В. Болтунова. Хабаровск, 1911. [4], 104 с.

Вып. 13. К вопросу об охотничьем промысле на Дальнем Востоке. Составил член Амурской экспедиции С. П. Шликевич. СПб., 1911. [4], 59 с. с ил. С. 25–59: Записка В. И. Рубинского «Соболиный промысел на Дальнем Востоке».

Вып. 14. Материалы метеорологических станций по изучению климата, почв и растительности Амурской области 1909–1910 гг. [С прил.]. Под ред. [и с предисл.] Н. И. Прохорова. СПб., 1913. [2], VI, IV, 688 с. с график.; 31 л. ил.

Приложение. Карты и диаграммы… СПб., 1913. [2], IV с.; 63 л. карт., диагр.

Т. 15. Почвы юго-западной части Зейско-Буреинского водораздела. Отчет И. И. Томашевского. Под ред. профессора К. Д. Глинки. СПб., 1912. [4], 84 с.; 7 л. ил., карт.

Вып. 16. Ботанические исследования 1910 года. Под ред. В. Н. Сукачева. Т. 1. Сукачев В. Н. Растительность верхней части бассейна р. Тунгира Олекминского окр. Якутской обл. (Фито-социологический очерк). [С прил.]. СПб., 1912. IV, 286 с. с ил.; 18 ил. карт.

Вып. 16. То же. Т. 2. Поплавская Г. И. Материалы по изучению растительности северо-восточной части Забайкальской области. (Фито-социологический очерк). СПб., 1912. [4], 63 с.; 8 л. ил. карт.

Вып. 16. То же. Т. 3. Короткий М. Ф. Очерк растительности Зейско-Буреинского района Амурской области. СПб., 1912. [4], 151 с.; 6 л. ил. карт.

Вып. 17. Т. 1. Отчеты геологических партий. Отчеты за 1911 год. СПб., 1912. [4], 82, [10] с.; 3 л. цв. ил.

Вып. 17. Т. 2. То же. 156 [6] с.; 6 л. цв. ил.

№ 2. Письмо В. Ф. Романова Г. В. Глинке[85]

17 октября 1911 г.

Глубокоуважаемый Григорий Вячеславович!

Я почти три месяца провел в разъездах, главным образом — по Амурской области, и видел, конечно, много интересного, но беспокоить Вас большим письмом не решаюсь; поделюсь лишь наиболее любопытными сведениями, а также мелочами, касающимися переселенческого дела, которые, быть может, представят для Вас некоторый интерес.

Самое сильное впечатление вынесено мною от постройки Амурской дороги и выселения евреев из Николаевска (очень прошу отнестись спокойно к этому вопросу — ведь пишет Вам далеко не юдофил). Эти два дела поставлены блестяще, если на них смотреть как на один из способов насаждения в России революционеров.

По линии дороги я проехал без помпы, сопровождающей такие поездки, как, напр[имер], министра путей сообщения. Беседовал не только с начальниками участков и дистанций и крупными подрядчиками, но решительно со всеми, кто мне представлялся интересным: полицейскими, рабочими, лавочниками и т. п.; кроме того, так как мое служебное положение не высоко, то при моем проезде не сгонялись рабочие-статисты, и там, где нет работ по отсутствию рабочих, там я действительно и не видел никого. Кратко картина постройки такова (я говорю о западной части, ибо средняя строится только второй год, судить об успешности работ пока трудно, хотя, несомненно, относительно они успешнее, чем в западном управлении, а главное ведутся хозяйственным способом — более дорогим, но не антигосударственным подрядным, как увидите ниже): приглашены ничего не имеющие и ничем не рискующие подрядчики, им под будущие заработки открыт кредит, главным образом в Русско-Китайском (Азиатском) банке (есть случаи поручительства начальника работ), и затем на занятые деньги предоставлено изворачиваться сообразно желаниям и способностям каждого; наиболее простым и распространенным способом такого изворачивания является, помимо неисполнения невыгодных для подрядчика работ, расплата с рабочими не деньгами, а ордерами в магазины подрядчика и совершенный неплатеж (или платеж с задержками) заработанных денег; в магазинах цены значительно выше частных лавок, а потому торговля подрядчиков — предприятие не безвыгодное (во всяком случае, более выгодное, чем земляные работы — совершенно то же, что в области золотопромышленности); там, где не хватает денег даже на такое занятие, как торговля, дело упрощается до цинизма: просто выдаются ордера в частную лавку и, таким образом, подрядчик кредитуется для производства своих работ у лавочника, а проценты по долгу подрядчика уплачивают рабочие (нельзя ведь допустить, чтобы лавочник, отпуская товар в кредит, не надбавлял цены); лавочник Глодштейн на ст[анции] Урюм обращался даже ко мне за советом, не рискованно ли продолжать ему отпуск товаров рабочим подрядчика Жоголева, который выдал уже ордеров в лавку на 7000 р[ублей]. Что касается неплатежей, то возмутительнее всего они по отношению к тем рабочим, семьям которых по договору должны высылаться деньги два раза в лето; 29 августа на ст[анции] Амазар рабочие жаловались мне, что домой не послана еще даже первая часть условленной суммы; т[ак] к[ак] большинство рабочих из приволжских губерний и Западной Сибири, где теперь недород, то легко себе представить настроение обманутых людей; могу сказать одно, что оно весьма далеко от одушевления теми чувствами, о которых всеподданнейше донесено министром путей сообщения; да это, ведь, и естественно — не до высоких чувств, когда ваша семья голодает и, не зная причин отказа ей в помощи, шлет вам полные упреков письма (таких здесь получается много). Каково действительное настроение рабочих — лучше всего можно судить по тому, что один из представителей жандармской власти в минуту откровенности высказал мне, что он был бы «истинно счастлив, если бы рабочие убили подрядчика Неплатова» (так именуется здесь инженер Коротков, взявший большие подряды на дороге); я не встретил ни одного жандармского офицера, ни одного стражника даже, которые, если с ними поговорить по душе, не возмущались бы своим бессилием помочь чем-нибудь рабочим и необходимостью при этом по обязанностям службы усовещивать рабочих при резких жалобах на строителей; совет ограничивается в таких случаях предложением предъявить иск у мирового судьи, но и советующему, и подрядчику отлично известно, что решение мирового судьи будет обжаловано в окружной суд и дело все равно затянется на годы (почему для тайги надо было сохранять общий длительный порядок судебного процесса — непонятно).

Сколь успешен ход строительных работ при такой их постановке видно из того, что на одном участке (седьмом) я не видел ни одного рабочего; когда я высказал свое изумление начальнику участка, он смутился и проговорил, что на его участке (на всем) работает все-таки, кажется, до 300 человек. Всю дорогу я встречал массы рабочих, идущих и едущих на восток — с западной на среднюю часть дороги; из расспросов узнал, что это обманутые подрядчиками, ищущие лучших условий работы. Не могу судить о технической стороне дела постройки; быть может, министр прав, утверждая, что до Зеи дорога будет закончена в 1913 г., в чем я сильно сомневаюсь; удостоверяю убежденно только одно, что если это и будет исполнено, то лишь на казенные средства и распоряжением Ведомства путей сообщения, а не подрядчиками, — иными словами, при условии дополнительного отпуска кредитов из Государственного казначейства, как это происходить теперь при достройке знаменитого головного участка. То же должен сказать и о времянке, на стратегическое значение которой указано во всеподданнейшей телеграмме; эта дорога действительно будет стратегическим путем, когда на такую ее постройку будут даны средства, а сейчас это, в общем, среднего качества переселенческая дорога (кроме мест с хорошим природным грунтом), по которой никакие военные обозы не пройдут благополучно или, если и пройдут, то разве только один раз и то в совершенно засушливое время года; дорога выстроена без всякого плана: цена версты, при одинаковом грунте, колеблется приблизительно от 700 до 3000 р[ублей], ширина полотна разнообразна, канавы без нивелировки и т. д.

В заключение скажу одно: если бы даже постройка жел[езной] дороги шла блестяще, то и в таком случае это предприятие надо было бы признать вредным с широкой государственной точки зрения, ибо оно революционизирует сельское население за счет сбережения государственных средств на крупной казенной работе.

Не могу еще умолчать о тяжелом чувстве, которое испытываешь особенно остро, когда воочию видишь близость дороги к границе; лучше было израсходовать в два-три раза больше денег и иметь неприступный северный путь, чем создавать только иллюзию якобы стратегической железной дороги; эта ошибка все равно рано или поздно будет сознана, и мы увидим еще, я уверен, постройку Северо-Байкальской и Южно-Якутской магистрали. Лишь бы только не опоздать с ними![86]

Теперь несколько слов об изгнании евреев из Николаевска; по вящей иронии судьбы я прибыл туда как раз в день получения распоряжения губернатора о выселении всех не приписанных к Николаевску; сроком выезда им был назначен конец навигации, а распоряжение было получено здесь 20 сентября, т[о] е[сть] в 10–15 дней требовалось ликвидировать все свои дела и выехать к месту приписки или в Европейскую Россию в черту оседлости. В числе изгоняемых имеются (и много — по моим сведениям 17 семей) лица, прожившие в Николаевске 15–25 лет, есть крупные промышленники (напр[имер], Люри, Зубарев и др.), которым сданы правительственными учреждениями рыбные ловли в долгосрочную аренду (на 12 и более лет) и у которых имеется недвижимость, приобретенная в законном крепостном порядке; и вот люди эти, признававшиеся здесь в течение десятков лет полноправными гражданами, должны в несколько дней все ликвидировать: продать имущество, рассчитать рабочих, устроить свои дела в кредитных учреждениях и т. п. Другими словами, эти люди должны быть разорены. Я отлично понимаю, что государственное управление подчас должно быть жестоко; сентиментализму здесь нет места, но для оправдания жестокости необходима, ведь, какая-нибудь разумная цель. Какая же цель достигается здесь? Уменьшение числа евреев в Сибири? Нет, ибо они выселяются в места приписки, которыми для всех почти николаевцев являются сибирские же города; происходит, следовательно, не выселение, а замена одних евреев другими (из Николаевска в Хабаровск, из Хабаровска в Николаевск и т. д., и т. д.). Обезврежение евреев? Нет, ибо лишенные привычных заработков, разоренные, обозленные, они будут действительно опасны. Разумной цели в этом распоряжении при всем моем желании найти не могу, но нелепо-дикие результаты его для меня ясны: для многих местом приписки является Сахалин (потомки ссыльных, — как, напр[имер], рыбопромышленник Люри) — наша граница с Японией; какое же Правительство решится селить на опасной границе обозленных людей? Не нахожу слов, чтобы выразить все мое изумление таким способом управление нашей окраиной! Кто сочиняет такие циркуляры? Ведь это все плоды узкой чиновничьей работы каких-нибудь столоначальников в Департаменте полиции или [Департаменте] общих дел. Ведь покойный Столыпин не подписал бы никогда подобного распоряженья, если бы нашлись при нем люди, которые могли бы открыть ему глаза на действительные результаты циркуляра. Мне было стыдно встречаться и беседовать с местными евреями, обрусевшими, не знающими жаргона, не имеющими никаких связей с Российским еврейским кагалом; они не спрашивали, за что их выселяют, хотели только знать — для чего; ответить я не мог. Даже правоверного гонителя евреев вице-губернатора Мономахова смутил местный промышленник Зубарев. «Я, — сказал он, — отдал свои сбережения и силы рыбной промышленности Николаевска и считал, что этим приносил некоторую пользу окраине; я теперь богат, в заработке не нуждаюсь, могу отдохнуть; переехать в место приписки, т[о] е[сть] в Благовещенск (какая дикая бессмыслица!) готов охотно, т[ак] к[ак] город этот культурнее, удобнее Николаевска; прошу только об одном — дать мне срок на ликвидацию имущества, в десять дней этого сделать нельзя после того, как прожил в городе 25 лет». После таких слов вице-губернатором овладели тяжкие раздумия. Не передадите ли об этом власть имущим, быть может, и они переменят свое решение или разъяснят циркуляр, пожалуй, неправильно понятый местной администрацией. О положении дела я телеграфировал генерал-губернатору (конечно, шифром), и он отсрочил высылку евреев до весны; оставить их на месте зависит от Петербурга. Должен оговориться, что не все мыслящие люди на Дальнем Востоке отрицательно относятся к еврейским гонениям; в Николаевске имеются не разделяющие моего взгляда — именно несколько евреев-рыбопромышленников, конкурировавших с выселяемыми; таким образом, Правительство можно все-таки поздравить с некоторым успехом: революционизируя часть евреев, оно у другой их части снискивает к себе симпатии.

Перечислю кратко недостатки и нужды переселенческого дела: 1) Пунктовые постройки большей частью холодные (напр[имер], в Мазановой в квартире врача только 3° тепла, в В. Белом у врача и фельдшера — ниже нуля и т. д.); между тем частные дома одного типа с нашими (только более дешевые) прекрасно держат тепло; не надо ли нашим техникам учиться строить у обывателей-старожилов, лучше знающих местные условия? Я видел, напр[имер], у заимщиков конопатку стен каким-то местным мхом — помещение без штукатурки — совершенно теплое (замечательно, что и по железной дороге холодные квартиры только казенные, а цены инженерных построек в раз пять выше частных). 2) Цены в наших лавках дороже и товары (особенно мука) часто хуже, чем в частных; даже семьи переселенческих чинов предпочитают частные лавки; между тем переселенцам товары иногда отпускаются с зачетом стоимости их в ссуду (напр[имер], в Бушулеге) или косвенно принудительным порядком. 3) Дороги строятся без нивелировки, канавы поэтому заплывают, а иногда заболачивают участки; гидротехник Стакле снес, напр[имер], 4 моста на уч[астке] Гош-Стан, как совершенно лишние и даже вредные, ибо их водоотводные канавы препятствовали осушению участка; я проехал по этой дороге и даже представить себе не мог, что здесь еще недавно были мосты; расход на ненужные мосты окупил бы, конечно, более тщательную нивелировку пути. 4) На постройках наших дорог встречаются рабочие-китайцы; напр[имер], в Селемжинском подрайоне я видел 6 китайцев за постройкой моста через р. Уньму; что скажут по этому поводу военные, если когда-нибудь случайно обнаружат нарушения закона в ведомстве, явившемся его инициатором? Необходимо обязать наших техников доносить районному управлению о каждом случае нарушения подрядчиками законных условий работы; надо также в договоры вводить на этот случай неустойку; иначе подрядчики ничем не рискуют, заменяя русских рабочих китайцами. Кстати, о китайских рабочих должен сказать, что вижу их на ремонте дома командующего войсками в центре Хабаровска; кто может воздействовать на генерала Лечицкого и внушить ему, что и для Военного ведомства русские законы обязательны? 5) Очень интересен опыт глинобитной постройки на Тарбаготайском переселенческом пункте; обходится она приблизительно в 40 р[ублей] квадрат; если окажется отвечающей местным условиям, желательна широкая пропаганда. 6) У переселенцев часты острые споры из-за границ наделов; местопребывания подрайонных далеки, выезды их на места сравнительно редки; между тем почти всюду разбросаны производители работ; они могли бы улаживать подобные дела, но, к сожалению, относятся к этому большею частью с полным равнодушием, считая, что их обязанности ограничиваются образованием новых участков; формально они правы, конечно, но по существу, мне кажется, [Переселенческое] управление вправе требовать от всех своих агентов попечительного отношения к переселенцам (впрочем, [приамурский] генерал-губернатор обещал мне дать по этому поводу циркулярное распоряжение).

Больше не решаюсь отнимать у Вас время; и так должен извиниться за длинное письмо; о железнодорожных поселках и о работах экспедиции я имел доклад у Николая Львовича [Гондатти]. Очень важно поскорее разрешить вопрос о Кабинетских поселках; такие прекрасные пункты, как Могоча, Ксениевская, Урюм и Зилово, погибнут, если в них не будут введены нормальные условия аренды и общественного устройства; Урюм и Зилово — сейчас разбойничьи гнезда (понаехали грузины и даже турки; грабят шайками), ибо только грабители могут платить за аренду земли по 50 к[опеек] с квадрата, за торговое помещение (кроме общих платежей) по 3–5 р[ублей] за квадрат, за пользование льдом в реке, за каждый свой шаг; в Зилово, по словам кабинетского смотрителя, накопилась уже недоимка в 4000 р[ублей]; трудовое население при существующих условиях здесь не поселится; вот мнение почтенного начальника жандармского отделения: «Зилово будет великолепным поселком, когда Кабинет [его величества] перестанет грабить население; до этого здесь могут существовать только люди, живущие нечестными заработками». Я обходил в поселках почти все дома и категорически подтверждаю это. Еще важно очень сохранить на линии каторжный поселок «Раздольное» (в 10 верстах от ст[анции] Могоча); здесь имеется уже 7 десятин великолепных огородов; если каторжники будут оставляемы здесь на поселение, мы получим прекрасный населенный пункт с засельщиками, привыкшими к местным природным условиям.

В заключение два слова об администрации: я познакомился и ездил по Зее с амурским губернатором Валуевым; должен сказать, что он произвел на меня впечатление благожелательного и стремящегося узнать дело администратора; отмечаю это ввиду прошлогоднего письма. Думаю, что побег Алексинского в Америку и сумасшествие забайкальского губернатора Косова все-таки подтверждают объективность этого письма, несмотря на частичные его ошибки.

В Хабаровске я предполагаю пробыть до конца моего откомандирования в [Амурскую] экспедицию, т[о] е[сть] вернусь в С[анкт-]П[етер]б[ург] к 1 марта; мне надо проредактировать и отпечатать еще несколько крупных трудов Экспедиции; надо также привести в порядок массу материалов и текущую переписку для сдачи их в Канцелярию Комитета [по заселению Дальнего Востока] и [приамурского] генерал-губернатора, т[ак] к[ак] в будущем году должности управляющего делами Экспедиции не будет; кроме того, начальником Экспедиции даны мне отдельные частные поручения, исполнение которых, надеюсь, будет полезно и нашему ведомству. Все это удобнее проделать здесь на месте.

Глубоко был бы признателен Вам, если бы Вы нашли возможным теперь же выяснить мою служебную судьбу; если почему-либо мне будет отказано в месте управляющего гос[ударственными] имуществами на юге (о чем я писал И. И. Тхоржевскому), то я прошу об одном: разъяснить мне, оставляют ли меня в Петербурге или снова командируют на Дальний Восток; это мне необходимо знать, чтобы своевременно дать сестре распоряжение относительно квартиры (жизнь в гостинице разорительна).

Мой искренний привет Вашим и Борису Евгеньевичу [Иваницкому].

Всегда Вам преданный

Вл. Романов

P. S. При чтении всеподданнейшего доклада и журнала Совещания по поводу работ Экспедиции впервые за пять лет получил служебное удовлетворение; чувствуется, что пробита какая-то брешь и может начаться колонизация, а не одно только земледельческое переселение; эта мысль впервые высказана в 1906 г. — помните, в письме начальнику Генерального штаба; затем мое делопроизводство развивало ее на все лады, но безуспешно; теперь наше [Переселенческое] управление может гордиться, что оно не стояло на узковедомственной точке зрения и явилось инициатором современной широкой колонизационной политики, т[о] е[сть] обратило на Дальний Восток внимание всех ведомств; я счастлив, что в этом принимал известное участие, хотя бы своим пером.

P. P. S. В селении румынских старообрядцев Александровском (на Селемже), устроившихся хорошо, жаловались мне только на старосту: «Ругается, материт, воображает, верно, что здесь румынские порядки». Не правда ли, характерно?

В. Р[оманов]

Источник: РГИА. Ф. 391. Оп. 7. Д. 3008. Л. 61–68. Автограф.

№ 3. Романов В. Ф. Крымские беженцы в бухте Которской 26 ноября 1920 года — 15 мая 1921 года

Гор[од] Ерцегнови, июнь 1921 года.

Революция застала меня на фронтовой работе по Красному кресту, в котором я занимал должность помощника главноуправляющего.

Все мои стремления и усилия были направлены на то, чтобы не допустить разрушения красно-крестных организаций, которые даже еще в первый период изуверства большевиков продолжали с пользой работать на нужды разрушаемого фронта, а потом дали кадр работников и материальных запасов для Юга России. Ценою тяжелого для нервов выступления на различных митингах и съездах я исполнял свой долг, как умел и мог, и в том, что было сохранено, заключались и мои большие личные усилия.

В результате я был заподозрен в стремлении к власти, желании быть главноуполномоченным, и это в то время, когда все стремились к одному — подальше уйти от обезумевшего фронта, а если и оставались у работы, то только по чувству тяжелого долга.

Подозрения исходили со стороны лиц, которые знали мою двадцатилетнюю государственную службу и до революции не считали меня способным на подлость.

Доказывать, что я не подлец (а доказательства были весьма легки), — было бы слишком унизительно.

Это первый удар по душе от гнусной эпохи гнусного временщика.

Настал период строительства Украины при Гетмане, как попытке вернуть к порядку сначала хотя бы часть единой России.

Я не мог не пойти на такую работу и о попытке нашей буду всегда вспоминать с гордостью.

Оценка сотрудничества с Гетманом со стороны правящих сфер Юга России известна: моему брату, например, один из бездарнейших членов деникинского правительства имел наглость сказать, что брат запятнал себя изменой трехцветному флагу — это тот человек, который блестяще восстановил правосудие в пределах всей Малороссии, привлекая в судебное ведомство все его лучшие силы из всей России.

Я подписывал последние бумаги по Красному Кресту, когда моя квартира была уже окружена петлюровцами, объявившими, что я буду расстрелян на месте поимки, вероятно, тоже за измену трехцветному флагу; случай завел меня в дом, который был окружен галичанами, от мести которых мне удалось спастись, только переодевшись в дамское платье.

Но, боясь оскорбительных подозрений, я уже не решался на Юге России взять на себя какую-либо иную работу, кроме заведования контролем в Главном (Временном) Управлении Красного Креста и Всероссийского земского союза; в названном Управлении я был избран на не активную должность заместителя председателя.

Получив в Новороссийске, перед его эвакуацией, предложение выехать в Югославию для подготовки здесь почвы для работы Временного Управления, я в начале мая прошлого года приехал в Белград, с некоторым запасом краснокрестного имущества, и здесь, под своим председательством, образовал совещание деятелей Красного Креста, сформировал склад из привезенного мною имущества, открыл в Белграде дешевую столовую для беженцев и здравницу в г. Ерцегнови, в конце же мая получил предложение г[осподина] российского посланника занять должность правительственного уполномоченного по делам русских беженцев в Королевстве С[ербов,] Х[орватов и] С[ловенцев], каковую должность и принял после долгих колебаний с большой неохотой.

Источник: ГАРФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 597. Л. 86–86 об. Автограф.

№ 4. Романов В. Ф. Император Николай II и его правительство

(по данным Чрезвычайной следственной комиссии)

Я давно собирался опубликовать те данные, которые были установлены Чрезвычайной следственной комиссией, образованной Временным правительством для расследования действий бывших министров и других высших должностных лиц. Однако до последнего времени осуществить это намерение мне не удавалось, как вследствие происходивших в России событий, так и по обстоятельствам личной моей жизни.

К сожалению, все накопленные мною матерьялы в виде копий документов и писем, а также собственные мои заметки погибли во время почти беспрерывных за последние годы скитаний, приведших меня за границу. Конечно, за это время многое изгладилось из памяти, многое помнится неясно, но выводы, к которым я пришел на основании установленных следствием фактов, сохранились прочно. Нередко делясь этими доводами с людьми различных слоев, я убедился, что не только деятельность Чрезвычайной комиссии совершенно неизвестна широким кругам, но даже и неопровержимо установленные следствием факты являются совершенно новыми для большинства, которое до сих пор готово верить в давно опровергнутые легенды.

Мне казалось, что сообщаемые мною факты вызывали серьезный интерес, почему я, по просьбе некоторых лиц, сделал в Константинополе в присутствии сравнительно немногочисленных слушателей доклад, озаглавленный «Император Николай II и правительство по данным Чрезвычайной следственной комиссии». В настоящее время, под влиянием настойчивых указаний моих слушателей, я решился опубликовать этот доклад в том виде, в каком он был прочитан. Я поместил в нем только то, что помню бесспорно, и хотя цитаты делаю по памяти, но ручаюсь за полное сохранение общего смысла и духа цитируемого.

Сознавая всю недостаточность разработки поставленной мною темы, я не оставляю мысли при болеe благоприятных условиях восстановить по возможности весь матерьял, прошедший через Комиссию, и тем исполнить долг моей совести перед светлой личностью благородного Царя Страдальца.

А. Ф. Романов

Константинополь, 2 июня [19]20 года.

I

Bсем еще памятно, как в первые дни «великой бескровной революции», после жесточайших убийств верных присяге и долгу чинов полиции, последовательно были арестованы революционной толпой прежние министры, некоторые товарищи министров, директора департаментов, вице-директора и другие должностные лица старого режима. В числе первых был доставлен в Государственную думу председатель Государственного совета, бывший министр юстиции И. Г. Щегловитов. Когда об этом доложили «возглавлявшему революцию» председателю Государственной думы Родзянко, то, очевидно, арест Щегловитова показался ему настолько нелепым, что он даже рассмеялся и сказал: «Ну, это простое недоразумение, сейчас все выясню» и направился к фактическому главе революции Керенскому. Однако выяснить это простое недоразумение оказалось не так просто, и в результате Щегловитов и другие арестованные были переведены в Петропавловскую крепость. Многие из этих арестованных «по недоразумению» не увидели болеe свободы и из тюрьмы ушли в могилу.

В надежде подвести какой-нибудь фундамент под революционные аресты, Временное правительство учредило Чрезвычайную следственную комиссию для расследования действий бывших министров и других высших должностных лиц. Задачей Комиссии было раскрытие тех тяжких преступлений, которые молвою и печатью, при содействии некоторых членов Государственной думы, приписывались прежней власти. Кроме того, по утверждению некоторых тогдашних деятелей, целью учреждения Комиссии было введение в правовое русло народного гнева против деятелей старого режима и избавление их от самосуда. Как показало последующее, это были только красивые слова, столь обильно расточавшиеся в то время. Смешно было говорить о народном гневе против тех, кого народ, строго говоря, и не знал. Если даже допустить, что некоторые из прежних министров были известны революционной толпе, то, само собою разумеется, что она не могла знать директоров, вице-директоров и более мелких должностных лиц, которые оказались арестованными. Против них, несомненно, был не народный, а личный и партийный гнев, ввести который в русло права и предотвратить самосуды партийные руководители, во всяком случае, могли, не прибегая, до установления в судебном порядке какой-либо конкретной вины, к Петропавловской крепости и ко всем тем мерам, о которых я буду говорить впоследствии.

Для правильной оценки материалов, которые были добыты Комиссией и которые в кратких чертах будут мною изложены, считаю нужным остановиться на том, кем и как добывались эти матерьялы, а также каково было отношение к работе и к ее результатам со стороны различных элементов, входивших в состав Комиссии. Мне кажется это тем более важным, что некоторые члены Комиссии распространяли и распространяют сведения явно тенденциозные и извращенные, преследуя свои узкопартийные цели и стремясь к оправданию как самой революции, так и своей деятельности в ней.

Во главе Комиссии был поставлен московский присяжный поверенный Н. К. Муравьев. Комиссия распадалась на три части: Следственную часть, Наблюдательную часть и Президиум.

Следственная часть состояла из лиц судебного ведомства в числе до 20 человек. Число их с развитием деятельности Комиссии все возрастало. Сюда были приглашены весьма почтенные судебные деятели: председатели окружных судов, члены судебных палат, лица прокурорского надзора, судебные следователи и т. п. Эти лица производили расследования, допросы, осмотры, обыски, — с соблюдением всех правил Устава уголовного судопроизводства.

Первоначально у создателей и руководителей Комиссии, главным образом Керенского, было стремление привлекать к этому делу лишь судебных деятелей, «умученных от Щегловитова», но за отсутствием достаточного количества таких «умученных», действительно способных к работе, пришлось обратиться к помощи даже тех, имена которых с тогдашней точки зрения, без всякого, впрочем, разумного основания, считались одиозными. Само собою разумеется, что это старались делать втихомолку и по возможности не разглашать, боясь Совета солдатских и рабочих депутатов, представители которого, особенно первое время, весьма интересовались деятельностью Комиссии.

При докладе о работах Комиссии на Съезде Советов солдатских и рабочих депутатов в Петрограде Муравьев подчеркнуто заявил, что Комиссия состоит из представителей общественности, и затем вскользь упомянул об участии в ней некоторых «заслуживающих полного доверия организованной демократии» судебных деятелей.

Всем известно то недовериe к судебным деятелям, которым был проникнут присяжный поверенный Керенский и его приспешники. Достаточно вспомнить слова Керенского, сказанные им в Москве в Здании судебных установлений о том, что в суде только «сословие присяжных поверенных сохранило честь». Это недоверие послужило основанием для образования второй части Комиссии — части наблюдательной — состоявшей преимущественно из присяжных поверенных и их помощников, в большинстве социалистов разных толков и главным образом евреев. Лица, входившие в эту часть, являлись как бы прокурорским надзором, наблюдавшим и руководившим предварительным следствием, но в действительности они по большей части были «соглядатаями» и на обязанности их лежало предупреждать «лицеприятие» судебных деятелей и возможную с их стороны «контрреволюционность». Они присутствовали при допросах свидетелей и вообще при всех следственных действиях.

Наконец, третья часть комиссии — Президиум — состояла главным образом из общественных элементов. В нее входили: председатель, присяжный поверенный, Муравьев и члены: член Государственной думы Ф. И. Родичев, академик С. Ф. Ольденбург, сенатор С. В. Иванов, литератор Щеголев, генерал Апушкин, присяжный поверенный Крохмаль, сенатор эпохи Временного правительства Соколов и два непартийных юриста-техника: прокурор Харьковской судебной палаты, впоследствии сенатор Б. Н. Смиттен и прокурор Виленской судебной палаты А. Ф. Романов.

Председатель, Муравьев, капризный и изнеженный социал-демократ, обладая минимальными знаниями, сделал свою адвокатскую карьеру исключительно на политических процессах. Слушать он мог только свои бесконечные речи, полные искусственного воодушевления, и подсказку многочисленных помощников, разрабатывавших для него юридическую сторону вопросов. Состоя председателем Комиссии, он буквально на задних лапках танцевал перед Советом солдатских и рабочих депутатов и униженно поддерживал добрые отношения с представителями большевизма. Впоследствии я узнал, что еще до революции многие московские адвокаты не находили возможным подавать Муравьеву руку.

Ф. И. Родичев, кадет, известный пылкий оратор, старался по возможности отстаивать в Комиссии справедливость, но присутствовал в заседаниях редко.

Академик С. Ф. Ольденбург, тоже кадет, аккуратнейший и старательнейший, но не искушенный в юридических тонкостях человек. Несколько дней он был министром народного просвещения при Временном правительстве, отстаивал новое правописание, но лично писал букву «Ъ» там, где она полагается.

Сенатор С. В. Иванов, бывший председатель Петроградской городской думы, некогда подписал протест против смертной казни, за что был переведен из Судебного департамента в Общее собрание Сената и поэтому считал себя пострадавшим за правду. Это заставляло его во всем прошлом видеть только мрак, а в настоящем и будущем — свет. Впрочем, после июльского восстания большевиков оптимизм его несколько поколебался.

Литератор Щеголев, социалист-революционер, редактор журнала «Былое», подходил ко всякому делу с точки зрения использования его в определенном духе для журнала. При старом правительстве он как-то был арестован и, несмотря на усиленные просьбы со ссылкою на расстройство питания, не был освобожден немедленно, как этого добивался. Поэтому при новом режиме стал принципиальным противником освобождения из-под стражи деятелей прежней власти и нередко, со спокойным убеждением в своей правоте, говорил: «Пусть посидят, я же сидел».

Генерал Апушкин был назначен при Временном правительстве начальником Главного военно-судного управления. Большого участия в деятельности Комиссии не принимал; сначала много и с пафосом говорил о завоеваниях революции, о революционном самосознании, но потом как-то осел и стушевался.

Присяжный поверенный Крохмаль, еврей, и «сенатор» Соколов являлись представителями Совета солдатских и рабочих депутатов и были плоть от плоти и кровь от крови этого Совета, особенно Соколов. Тупо-упорный, упорнотупой и нагло самоуверенный Соколов — автор приказа № 1, которым было начато разложение армии. До революции Соколов принадлежал к партии большевиков, потом перешел будто бы к меньшевикам. В комиссии Соколов не слушал никаких доводов и на все отвечал сплошным «распни его», если только «он» был из старого режима. Как известно, этот Соколов был впоследствии жестоко избит теми самыми солдатами, над разложением которых он так много потрудился.

Остановлюсь несколько на обстоятельствах, при которых я был приглашен в Комиссию, так как они весьма показательны для деятелей Временного правительства.

При старом режиме я был назначен прокурором Виленской судебной палаты. В виду занятия Вильны немцами, Палата находилась в Москве. После революции до меня дошли слухи о том, что меня собираются уволить и на мое место назначить какого-то присяжного поверенного. И вдруг совершенно неожиданно для меня и к крайнему моему удивлению в одной из московских газет появилось сообщение о командировании меня в Чрезвычайную следственную комиссию. После этого спустя, кажется, две недели присяжный поверенный Жданов, только что вернувшийся из каторги (он был осужден за участие в разбое, который почему-то назывался экспроприацией), сообщил мне, что он, по поручению председателя Чрезвычайной следственной комиссии Муравьева, вез мне какой-то пакет, но потерял его по дороге; думает, что это был ордер министра о командировании меня в Комиссию, почему и просит меня теперь же зайти к приезжающему в Москву Муравьеву. Эти — на вид мелкие обстоятельства — потеря должностным лицом официального пакета и командирование судебного деятеля без всякого его спроса оказались явлениями весьма симптоматическими. Сколько раз потом пришлось мне быть свидетелем потери новыми деятелями весьма важных бумаг, которые как-то затеривались в министерствах, чего не бывало раньше. Например, одна бумага из Следственной комиссии (чуть ли не найденная в переписке Государя копия проекта соглашения с союзниками на случай победы) была передана в руки Милюкову; впоследствии Милюков совершенно забыл об этом, а в Министерстве утверждали, что «Министр бумагу куда-то засунул». Невольно вспоминалось торжественное заявление того же Милюкова в Государственной думе перед революционной толпою: «Ручаюсь по крайней мере за то, что при мне ни одна государственная тайна не станет известна врагам». Не допуская мысли о возможности выдачи тайны Милюковым, необходимо, однако, признать, что при таком способе хранения бумаг многого не убережешь. Сование бумаг в карманы пиджаков и жилетов для новых деятелей было явлением общим, но особенно страдал этим недостатком председатель Комиссии Муравьев. Командирование же судебных деятелей без всякого их спроса — это были только цветочки того бесцеремонного отношения к чинам судебного ведомства, которое проявлял Керенский. При нем судебные деятели массами удалялись со службы без всяких объяснений, иногда на основании телеграммы какого-нибудь присяжного поверенного, утверждавшего, что такой-то не приемлем общественными кругами. Вместе с тем Керенский, не стесняясь, делал попытки давления на судейскую совесть, пример чего я приведу ниже.

Почему Керенский в отношении меня положил гнев на милость — мне осталось неизвестным, и я могу только догадываться по некоторым намекам. По-видимому, имевшие еще тогда влияние сенаторы рекомендовали меня и рассказали, что я до революции отказался ехать в Ставку в помощь сенатору Трегубову, состоявшему при ген[ерале] Алексееве, несмотря на выгодные матерьяльные условия. Очевидно, в этом была усмотрена моя оппозиционность.

Возвращаюсь к президиуму. На обязанности его лежало общее руководство работой, распределение ее между следователями, окончательное разрешение вопросов о привлечении в качестве обвиняемых, о принятии мер пресечения и о дальнейшем направлении оконченных дел. Кроме того, президиум рассматривал всякого рода прошения, донесения, выслушивал доклады и т. п.

Как же добывались Комиссией подлежавшие рассмотрению ее матерьялы? Во-первых, производились следствия по тем обвинениям, который предъявлялись так называемыми общественными кругами, например, о государственной измене Штюрмера, о расстреле толпы во время революции (Протопоповские пулеметы), о взяточничестве бывшего министра юстиции Добровольского, о Ленских событиях (расстрел рабочих), о деле Бейлиса и т. п., во-вторых, просматривались дела во всех министерствах приблизительно за последние 10–15 лет, рассматривались документы, нанесенные отовсюду революционной толпой, отобранные при обысках, представленные самими свидетелями и обвиняемыми и т. д. В распоряжении Комиссии были, между прочим, в громадном количестве ленты переговоров по прямым проводам.

Особенно ценный матерьял дала переписка Государя. Левой частью Комиссии был возбужден вопрос о производстве обыска у Государя. Остальные члены президиума самым решительным образом протестовали против такой меры и одержали верх. Между тем Муравьев через революционного коменданта Царскосельского дворца намекнул Государю (замечательно, что даже Муравьев не решился на большее, чем намек) о желательности, в целях выяснения деятельности министров, получить всю имеющуюся у него переписку. Государь — факт, который я особенно подчеркиваю — собственноручно разложил все письма и документы в конверты, сделал на каждом из них надпись, с кем переписка и какие документы, и прислал все в Комиссию, не скрыв ничего. Утверждаю, что скрыто не было ничего, так как среди переписки оказалось много глубоко интимного, а также и того, что в глазах тогдашней власти очень и очень могло повредить Государю.

Из ранее мною сказанного, из краткой характеристики деятелей, не трудно заключить, каково было отношение различных элементов Комиссии к работе и к ее результатам.

В этом отношении все лица, входившие в состав Комиссии, резко распадались на две группы: одну — стремившуюся, со свойственною судебной профессии привычкой, к объективному выяснению истины, и другую, возглавлявшуюся Муравьевым, — желавшую всеми правдами и неправдами, во что бы то ни стало, установить преступность всех и вся и отомстить всем деятелям старого режима. Ни о каком правовом русле у лиц этого направления не было и речи. Муравьев хватался в отчаянии за голову, когда я и сенатор Смиттен доказывали отсутствие в том или ином деле указаний на признаки преступления со стороны прежней власти. «Сенатора» Соколова убедить ни в чем не было возможности. Он обычно в таких случаях твердил «а все-таки это преступно, потому что восставшая за свою свободу революционная демократия и т. д.». Эта группа, к которой принадлежали почти все наблюдавшие, выискивала преступления, где только могла, и, надо отдать им справедливость, некоторые на этом пути проявляли фанатическое рвение, не считаясь ни с чем и усматривав преступления чуть ли не в самом существовании прежней власти. Каково было это стремление и чем оно нередко вызывалось — видно из поведения Муравьева на Съезде Советов солдатских и рабочих депутатов.

Докладывая съезду, Муравьев, зная уже большую часть добытого Комиссией матерьяла, которым опровергались все тяжкие обвинения, направленные против старого режима, все же прямо заявил: «Ко мне обращаются жены некоторых министров с вопросом, почему их мужья под стражею, а другие на свободе. На это я, товарищи, отвечаю: ах, не беспокойтесь — всех привлечем и всех посадим». Эти слова вызвали гром товарищеских аплодисментов.

Весьма показателен эпизод, произошедший при рассмотрении прошения бывшего министра юстиции Н. А. Добровольского. Добровольский обвинялся во взяточничестве, но все первоначально выдвигавшиеся против него улики были на следствии решительным образом опровергнуты. Дело предполагалось направить на прекращение. И вот при этих условиях президиум рассматривал прошение Добровольского об освобождении его из-под стражи. Председатель Муравьев, видя отсутствие Соколова, пытался было отложить рассмотрение прошения. Однако это не удалось, так как ему настойчиво было указано на наличность кворума и без Соколова. Тогда Муравьев прибег к другому способу. Он предложил, прежде рассмотрения дела по существу, обсудить вопрос, не надлежит ли возбудить против Добровольского преследования за помещение в прошение оскорбительных для Комиссии выражений; оскорбление усматривалось Муравьевым в том, что Добровольский называл свое содержание под стражей лишенным законного основания. Я указал тогда президиуму на циркуляр Министерства юстиции, воспрещавший возбуждать уголовное преследование против арестантов за оскорбительные выражения. Такое распоряжение было сделано, как гласил циркуляр, во внимание к тому естественному состоянию духа, в котором находится заключенный, тем более что самые оскорбительные выражения могли быть следствием справедливого раздражения против действительно неправильных действий должностных лиц. Циркуляр требовал не уклоняться от рассмотрения таких жалоб по существу. Этот гуманный циркуляр был подписан столь ненавистным Муравьеву министром юстиции И. Г. Щегловитовым. Муравьев был несколько сконфужен и вынужден был поставить на голосование вопрос об освобождении H. А. Добровольского из-под стражи. Против освобождения были, конечно, сам Муравьев и подошедшие к тому времени Соколов и Щеголев, но большинством голосов постановлено было Добровольского освободить. Тогда Муравьев недовольно-капризным жестом бросает переписку секретарю со словами: «Ну, так и запишите, но пока не исполняйте». По настоянию моему и сенатора Смиттена Добровольский был, однако, на следующий день освобожден, на наше же требование объяснить, на каком основании он позволил себе единолично приостановить постановление Комиссии, Муравьев в конце концов проговорился, что хотел предварительно узнать, как к освобождению отнесется министр юстиции. Вот типичный образчик уважения новых деятелей к самостоятельности и независимости судей. Но на этом социал-демократ Муравьев не остановился и, когда встретил в помещении Комиссии освобожденного уже Добровольского, то заявил ему, что он не может никуда ехать, «не представившись Керенскому». Муравьев, конечно, знал, что попасть к Керенскому Добровольскому не удастся. Мы посоветовали Добровольскому не обращать внимания на слова Муравьева и уезжать, куда ему хочется. Он так и поступил, заручившись от нас удостоверением о неимении никаких препятствий к его выезду со стороны Комиссии.

Когда мы решили настоять на освобождении Б. В. Штюрмера, то Керенский, прослышав об этом, прибежал в Комиссию и уверял, что освобождение произведет тяжелое впечатление на «широкие демократические массы» и «может взорвать правительство».

Кстати, любопытно отметить, что для освобождения из-под стражи недостаточно было преодолеть сопротивление некоторых членов Комиссии и Правительства, но необходимо было еще получить согласие коменданта и самочинного гарнизона Петропавловской крепости. Те просто брали взятки, и до получения их постановления Комиссии нередко не приводились в исполнение. Об этом тогда же было сообщено министрам юстиции и военному с требованием возбудить уголовное преследование против виновных, но власть так трепетала перед всякими самочинными организациями, что не было даже назначено следствия.

Из всего сказанного совершенно ясно, в каком направлении должна была идти работа Комиссии. Можно с уверенностью утверждать, что в таких условиях наличность в деле хотя бы намеков на улики послужила бы основанием для привлечения в качестве обвиняемых всех бывших министров и других должностных лиц, а между тем набившие всем оскомину обвинения предъявлены не были, ибо не было даже намеков на улики, деятели же Временного правительства не дошли еще до упрощенной системы расправы, усвоенной большевиками.

II

По самому своему наименованию Следственная комиссия должна была ведать только действия министров и других должностных лиц и не касалась личности и деятельности Государя. Но с первого же дня — я считаю это к счастью — умнейшему и талантливейшему следователю Р[удневу] поручено было исследование источников «безответственных» влияний при Дворе.

С таким лакейским, хамским любопытством и торжеством жаждали некоторые члены Комиссии вывести пред всенародные очи предполагаемый ими позор Царской Семьи. Надежды их, однако, не оправдались.

Считаю нужным оговориться, что я никогда не видел Государя вблизи: все, что я скажу о нем, есть только вывод из показаний многочисленных, опрошенных Комиссией свидетелей, множества документов и писем и других вещественных доказательств. Для судебных деятелей этот метод изучения привычен, и всякий, знакомый с судом, знает, что письменные и вещественные доказательства — эти мертвые свидетели — говорят нередко громче и правдивее свидетелей живых. Кроме того, судебный опыт показывает, что рассмотрение дела в суде, во всей совокупности доказательств, открывает глаза на исследуемую личность даже тем, которые, казалось, хорошо знали исследуемого, но знали его только с одной стороны. Многие факты из жизни обвиняемого или потерпевшего предстают пред ними в ином совершенно свете, и, выходя из суда, они невольно говорят: «Так вот какой он был».

Каков же был Царь? Прежде всего, это была натура, склонная к мистицизму, это был богоискатель, а ведь богоискательство это такая чисто русская черта. На пути искания Бога мы видим у Него и увлечение спиритизмом и медиумами, но, в конце концов, Он приходит к глубокой религиозности в духе народной православной веры, со всеми ее красотами и с некоторыми, быть может, ее предрассудками. Об этом ярко свидетельствуют как все Его поведение — благоговейное исполнение всех религиозных обрядов, — так и поведение всех окружавших Его, особенно тех, которые хотели быть Ему угодными. Прочтите Его письма и письма к Нему, и вы увидите, что значить для Него Бог и Божья воля.

Глубокая религиозность Царя — это общеизвестный факт, и о ней распространяться нечего. Я хочу только сказать, что религиозность эта была искренней и проникала все Его существо. Одинокому на своей высоте, пережившему массу страданий за семью, за Себя, за государство, видевшему вокруг лесть, обман, ожесточенную борьбу из-за великих и богатых милостей, бессильному нередко разрешить тот или иной важный вопросы, находившемуся вечно под гнетом исканий, противоречивых советов, многочисленных просьб, взаимной хулы окружающих, Ему оставалось прибегать к Богу. Бог вразумит, Бог научит, Бог сохранит Его семью и Царство, родину и народ. Он, Царь, — помазанник Божий.

Усталый от всех окружающих Его противоречий, изверившийся в людях, часто Его обманывавших, оценивший по достоинству изменчивое непостоянство логических доводов своих советчиков, приходивших на основании этих доводов к противоположным выводам, Он замкнулся в себе и искал помощи только у Бога. При решении того или иного вопроса Он часто отказывается бороться против доводов людей и почти всегда в таких случаях говорит и пишет: «Мне вспало на душу», «мне пришло на ум» — сделать то-то и то-то, и дальше никаких соображений, никаких доводов, так как с ними будут спорить, будут бороться.

Царь был истинный демократ. Он любил простой народ, простых людей, эти миллионы подлинного, в Его глазах, народа. Ведь он — их Царь, они верят так, как верит Он, они верят Ему, Ему преданы, видят в Нем помазанника Божьего. Об этом так красноречиво свидетельствовали те безграмотные письма, которые получали со всех сторон Царь и Царица; бесхитростные каракули были полны выражения любви к Царю, к Царице и к Наследнику. Число таких писем достигало громадной цифры во время войны. И разве мог Государь сомневаться в их искренности; ведь все они были написаны неведомыми Ему людьми, ничего не ищущими, без всяких личных целей, единственно по порыву простой народной души. После революции теми же каракулями выводилась гнусная брань против Царя и Царской Семьи. Надо надеяться, что эти новые письма не доходили до Царя, по крайней мере, которые попадали в Комиссию, так как я распорядился их не отсылать.

Царь любил простых людей. Все, знавшие близко Царя, свидетельствуют, что особенное расположение Он всегда чувствовал к людям сравнительно плохо одетым, с неважными манерами; Его влекло к ним. В этом отношении очень характерно описанное генералом Носковым свидание Царя с французским министром-социалистом Тома. Тома в более длинном, чем полагается, сюртуке, с длинными волосами, со всклокоченной бородой — и Царь проявляет искреннее расположение к своему гостю и за столом завязывает с ним оживленный, почти дружеский разговор.

А свидание Царя с Керенским? Разве это не лучшее подтверждение указанной черты. Среди ужасных для Него и Его семьи событий революции к Царю является, казалось бы, Его злейший враг, но он просто одет, какая-то тужурка, резкие быстрые движения, горячая речь о народе, и Царь говорит: «Жаль, что у меня не было такого министра, который так прямо говорил бы мне правду». Факт этот я передаю со слов революционного коменданта Царскосельского дворца. Если он, что вполне возможно, был вымышлен для возвеличения силы влияния Керенского, то все же подобный разговор вполне отвечал единодушным отзывам о характере Государя.

Царь всегда и во всем искал правды и склонен был больше верить людям простым. Припоминаю обстоятельства приема Им одного сенатора, по манерам и внешности производившего впечатление человека искреннего и простого. Беседа сразу приняла какой-то интимный характер. Царь очень интересовался, как отнеслись рабочие массы к одному из его Манифестов, и просил сказать правду. Сенатор ответил, что Манифест хорош, но все боятся, что он не будет исполнен. Царь, ходивший по кабинету, быстро обернулся и с доброй, прямо дружеской улыбкой произнес: «Да, да, это правда, часто не исполняют того, что Я хочу; но не беспокойтесь, на этот раз Я заставлю исполнить».

Царь не был врагом рабочих. Волнения рабочих в октябре 1916 года — эта репетиция революции — вызвали у Него не желание репрессий, а жажду знать правду о причинах беспорядков. Поручая расследование одному из сенаторов, Царь требовал от него выяснить действительные нужды рабочих и сказать Ему всю правду.

О любви Царя к простому народу очень ярко свидетельствовали дворцовые слуги. Отзывы их в этом отношении прямо восторженные, и я сам видел слезы умиления и горя на их глазах, когда они вспоминали о необычайной доброте и трогательной деликатности Государя. Эта же черта проявилась, когда, покидая в последний раз Царское Село, Государь не забыл подарить своему слуге урожай с огорода, который Он собственноручно возделывал после революции.

Царь был глубокий патриот. Он очень не хотел войны. Какой искренностью звучит Его телеграмма к Вильгельму: «Мобилизация произведена не против Германии. От Тебя зависит мир. Прими все меры к предотвращению ненужного кровопролития. Любящий Тебя Ника». И сухо, с твердой решимостью Он телеграфирует после объявления войны Вильгельму, возлагая на него всю ответственность за войну. Письма Государя во время войны полны искренней радости по поводу наших побед и тяжко, но с верою в помощь Божью, переживает Он наши поражения.

Наконец, Царь был идеальный семьянин. «Не желая расстаться с любимым Сыном Нашим» — эти слова последнего Манифеста Царя не были только словами. Взаимная любовь — основная черта всей Царской Семьи. Прочтите письма, телеграммы, которыми они обмениваются при разлуке каждый день. Сколько в них заботы друг о друге, взаимного беспокойства, сколько интимной уютности дружной, хорошей, русской семьи. Государь очень любил проводить свои вечера в тесном кругу семьи и читать вслух детям русских классиков.

«Я сегодня гулял в саду по нашей любимой дорожке, и мне было так грустно, что Вас не было около меня» — так или примерно так телеграфирует Царь Своей Семье. И эта коротенькая фраза говорить очень много. Я мог бы привести массу таких писем и телеграмм, но память не удержала их текста, прочно сохранив только вывод из всего перечтенного.

Итак, основное для Царя: вера, народ, отечество и семья. В этом весь Царь.

В так называемых общественных кругах принято было утверждать, что Царь двуличен, лицемерен, упрям, безволен и даже жесток. Многие, действительно, удостоверили перед Комиссией, что нередко Государь говорил одно, а потом неожиданно делал другое.

Эта сторона характера Государя легко находит себе объяснение, если постараться представить живо Его положение. Вечно среди происходившей вокруг него борьбы личных интересов, стремясь избавиться от бесконечно повторяемых попыток воздействовать на Него, желая прекратить их, Он, конечно, мог обещать, только бы избавиться сейчас, но хотел идти своим путем, как казалось Ему, указанным Богом или собственной совестью. Хорошо, хорошо, только оставьте меня сейчас, ну а там я сделаю по-своему, как «вспало на душу», «как внушил мне Преподобный» — так, вероятно, думал Он в эти минуты.

Отсюда же и видимое упрямство, которое, быть может, было проявлением той настойчивости и воли, в отсутствии которых Его упрекали. Любопытно отметить, что те, кому Государь не верил, доводы которых разбивались о немотивированное, но часто правильное и справедливое «мне так вспало на душу», считали Его упрямым. Если же еще при этом Он охотнее слушал других, то к упрямству присоединяли и безволие. В этом отношении показания таких лиц очень легко расшифровываются.

Государь не был жесток. Решительно никаких указаний на это следствием добыто не было; напротив того, все, близко Его знавшие, единодушно свидетельствовали о необычайной Его доброте и мягкости. «Кровавый Царь», как писали прокламации, и какая это была ложь! За все царствование Государя Николая Александровича крови пролилось меньше, чем даже за первые дни «бескровной» революции, и лилась она, конечно, не по желанию, а тем более — не по жестокости Царя.

Единственный факт, за который ухватились было Муравьев и его единомышленники, — это найденная в бумагах записка графа С. Ю. Витте, о том, что он считает долгом доложить Государю, что руководитель восстания в Черноморском флоте лейтенант Шмит страдает, как «говорят со всех сторон», психическим расстройством. На этой записке Государь положил резолюцию: «Если бы Шмит был психически болен, это установил бы суд». Всякий, знакомый с судебным делом и со склонностью обвиняемых симулировать сумасшествие, поймет, что жестокость была здесь ни при чем. Если такую, вполне правильную резолюцию считать жестокостью, то надо признать, что все прокуроры и все судьи жестоки.

Единственно в чем можно было бы упрекнуть Государя — это в неумении разбираться в людях. Это, впрочем, искусство трудное и мало кому бывает дано; всегда легче бывает ввести в заблуждение чистого человека, чем человека дурного, способного самого на обман, а Государь был, бесспорно, совершенно чистым. Разве не чистота души сказалась, например, в упомянутой мною присылке всех писем и документов в Комиссию; разве не величие и чистота души в обстоятельствах отречения от престола за Себя и за сына. Ведь будь у Царя хотя бы доля коварства и жажды власти, а не одна лишь мысль о служении народу, то, конечно, Он не отнесся бы с такою добросовестностью к вопросу о разлуке с сыном и, формально дав на это cогласие, попытался бы через сына вернуть Себе власть. Нет, Он этого не только не делает, но, по-видимому, Ему, чистому, добросовестному человеку и в мысль не приходит возможность так обмануть революционеров.

Повторяю, Царь — это вера, народ, отечество и семья, и только приняв такую характеристику Царя — возможно объяснить и его отношение к Распутину, и к Государственной думе, и к революции, и к собственному отречению, не прибегая к представлению о Царе, каким Его изображали в прокламациях — в виде какого-то изверга, утратившего все человеческие чувства, для которого нет ничего святого.

Не скрою, что, входя в состав Следственной комиссии, я сам находился под влиянием слухов, захвативших всех, и был предубежден против личности Государя. Утверждаю, однако, что не я один, на основании изучения матерьялов, пришел к совершенно противоположным выводам. Еврей, социалист-революционер, присяжный поверенный, которому было поручено Муравьевым обследование деятельности Царя, после нескольких недель работы с недоумением и тревогой в голосе сказал мне: «Что мне делать, я начинаю любить Царя».

Царица — натура менее сложная, и личность Ее, быть может, более правильно освещена в глазах общества. Она фанатически религиозна. В комнате у нее все время горят лампады, и иногда по целым ночам. Она горячо молится перед иконами и беспрерывно кладет земные поклоны. Она до полного самоотречения любит своего сына. Она властолюбива и готова в глубине души считать Себя равной Екатерине II. Она вмешивается в управление.

Перед окончательным разрешением вопроса о назначении министров кандидаты нередко представлялись Ей. Перед назначением А. Н. Хвостова министром внутренних дел Царица говорит ему: «Вы будете назначены, но при условии взять себе в помощники Белецкого. Это единственный человек, который может Нас охранить». В Москве обостряется продовольственный вопрос. «Примите самые энергические меры. Александра», — телеграфирует Государыня Протопопову.

Наконец, Распутин. Это самое заметное лицо в великой трагедии Царской Семьи. Распутин — двуликий. С одной стороны, типичный русский крестьянин — богоискатель, сектант, способный на подвиги аскетизма, с другой стороны — человек, стоящий по ту сторону добра, разгульный пьяница, без всяких привязанностей, без чувства благодарности — типичный хам, предтеча русского большевика, человек, который, говоря словами Достоевского, не знаешь: в монастырь ли пойдет или деревню сожжет.

Свидетели удостоверяли, что Распутин у себя на родине, после разгула, скрывался в лесах и предавался молитве и покаянию; паломничал к святым местам; написал свои религиозные размышления, и неосновательным оказалось предположение, что эти размышления были чужие, понадерганные из священных книг. Экспертиза это опровергла.

Распутин обладал громадной способностью к внушению, временами был подлинным гипнотизером, при этом говорил совершенно своеобразным картинным языком. Илиодор писал про него: «Беседуя с Распутиным на религиозные темы, я иногда чувствовал, что сам становлюсь распутинцем». А. Н. Хвостов, бывший министр внутренних дел, утверждал, что в присутствии Распутина «чувствовал какой-то гнет, из-под которого не мог вырваться». Жена одного генерала при допросе ее Комиссией называла Распутина «старцем, прошедшим все степени добра», утверждала, что он исцелил ее. Она несколько лет лежала больная без ног, тщетно обращалась к врачам в России и за границей и начала ходить только после того, как обратилась к Распутину. На вопрос, знала ли она, что Распутин пьяница и разгульный человек — отвечала: «Нет, не знала и этому не верю». Когда же Муравьев заявил ей: «Я Вам говорю, что это установленный факт», она спокойно ответила: «Для меня не имеет никакого значения то, что Вы говорите. Я была больна и выздоровела; он — старец». Свидетели удостоверили, что Распутин весьма благотворно влиял на здоровье Наследника.

Примечательно, что свидетели, говорившие о Распутине, давали о нем совершенно противоположные показания. Для одних — это святой, для других это — черт. Распутин, несомненно, был двуликий. Одним своим ликом — ликом святого — он был обращен к Царской Семье. Царь не мог к нему не привязаться: религиозность, вера в простой народ, любовь к семье — все это фатально толкало Его к Распутину. В Его глазах Распутин был представителем мужицкой простой веры, представителем многомиллионного простого народа, любящего и верующего Царю и ничего не ищущего в противоположность политиканствующей интеллигенции; Распутин был, наконец, спасителем любимого сына. Разве на этой почве не могло и не должно было вырасти чрезвычайное доверие Царя к Распутину. Многие пытались открывать Ему глаза на Распутина, и Он не мог не знать того, о чем говорила едва не вся Россия. Джунковский, товарищ министра внутренних дел, представлял даже по этому поводу особый доклад, многие писали письма, но Царь верил своему впечатлению и упорствовал.

Но будем справедливы, ведь, если Царь уже верил Распутину, то легко ли было Ему поверить тем, в ком Он должен был видеть людей, боявшихся распутинской правды и желавших его столкнуть, чтобы взять в свои руки влияние на Царя.

Из всех показаний свидетелей, стоявших на самых разнообразных ступенях общественной лестницы, видно, что Распутин держал себя во дворце совсем не так, как в других местах. Он не был там ни пьян, ни распутен. Там он говорил о Боге и о нуждах народных. Людям, привыкшим не только к придворному этикету, но вообще к более или менее приличному поведению в обществе, поведение Распутина в Царской Семье казалось вопиющим. Распутин чуть ли не хлопал Царя по плечу, разваливался на диване, говорил: «Ну, ты, хозяин, меня не гони, я еще у тебя посижу» и т. п. Но для Царя все это были лишь признаки простоты, бесхитростности и правдивости. Такой не обманет, он весь налицо, нараспашку, что на душе, то и на языке; простой, а те остальные такие сложные, непонимающие того, что понимает он; он знает, что нужно народу, а они не знают, а некоторые и не хотят знать. И чем больше они не любят этого мужика, чем больше стараются очернить его, столкнуть, устранить — тем больше Царь верит ему, тем крепче держится за него. Так же смотрела и Царица.

Нет, ни Царь, ни Царица не знали о пьянстве и разгуле Распутина. Сами Они этой стороны не видели, а говорившим не верили. Да и говорившие не всегда говорили правду и не останавливались даже перед подлогами.

Так, например, среди разного рода бумаг, отобранных при обыске, была найдена фотография, на которой, в обстановке оконченного обеда или ужина — стол с остатками еды, недопитыми стаканами — изображены Распутин и какой-то священник с какими-то смеющимися женщинами. Сзади их балалаечники. Впечатление кутежа в отдельном кабинете.

При ближайшем исследовании этой фотографии было обнаружено, что на ней вытравлены две мужские фигуры: одна — между Распутиным и стоящей рядом с ним сестрой милосердия, а другая — между священником и стоящей рядом с ним дамою. В дальнейшем оказалось, что фотография была снята в лазарете имени Государыни после завтрака по поводу открытия. Кажется, полковник Л. и еще другой господин взяли под руки — один Распутина и сестру милосердия, а другой — священника и одну даму, привели их в столовую, старались их рассмешить, и в таком виде их сфотографировал заранее приглашенный фотограф. Затем инициаторы вытравили свои изображения и предполагали представить фотографию Государыне в доказательство беспутного поведения Распутина. Нужно ли было прибегать к такому сложному способу, если бы Царица знала эту сторону поведения Распутина.

Тут мы подходим к самому больному месту в жизни Царской Семьи, к гнусной легенде, которой готовы были поверить даже те, от кого этого никак нельзя было ожидать, к той позорной клевете, которая заставляла, как показали свидетели, несчастную Царицу плакать целые ночи горькими, бессильными слезами. Право, стыдно приводить доказательства в опровержение этой нелепости. Отмечу только, что, по отзыву свидетелей, все россказни о неприличном поведении Распутина в спальне Великих Княжен — сплошная ложь; он никогда там и не бывал.

Подобная же гнусная клевета, связанная с именем Распутина, распространялась и про других лиц. Одну девушку, имени которой я не назову, позорили безмерно. Даже вывели ее в каком-то отвратительном спектакле-обозрении, называвшемся, кажется, — «Распутиниада». И вот, все письма этой девушки к Распутину были рассмотрены Комиссией, и совершенно верно оценил их следователь, сказав: «Если бы у меня была дочь, и писала такие письма к Распутину, я ею бы гордился, настолько эти письма глубоки и чисты».

А трогательная икона, положенная на гроб Распутина Царской Семьей, неужели это совместимо с тою грязью, которою их хотели забросать!

Кто же создал эту легенду? Враги Царя, враги Распутина, друзья Распутина и сам Распутин. Этот богобоязненный во дворце, распущенный вне дворца мужик, напиваясь пьян, пускался, нередко, в самое неудержимое хвастовство: «Я папаше сказал то-то», «Это мне Сашка вышивала», — так и сыпалось из его уст. Был установлен такой случай: «Хошь, я тебе Ольгу вызову», — говорит Распутин своему провинциальному гостю и вызывает по телефону какую-то женщину, выдавая ее за Великую Княжну Ольгу.

Вот откуда могли идти эти слухи, тем более, что вне дворца все видели разгул Распутина и, конечно, воображали его таким же и в Царском дворце, где сами не бывали. Достаточно вспомнить (это было еще в 1905 году и было своевременно сообщено министру юстиции прокурором Московской судебной палаты), как Распутин посещал с какими-то дамами московские бани и демонстрировал свое искусство бороться с плотью. Что же эти, с позволения сказать, «дамы» должны были думать и говорить о Гришке, попавшем в такой почет у Царя и Царицы.

Кстати, отмечу, что книга Илиодора «Святой Черт» была проверена Комиссией документально и оказалась наполненной вымыслом; множество телеграмм, которые приводит в ней Илиодор, никогда в действительности посылаемыми не были. Проверка производилась по номерам телеграмм, а кроме того Комиссия имела в своем распоряжении не только телеграфные ленты, но даже подлинники всех посланных телеграмм.

III

В чем же обвиняли Царя и Царицу? Обвинять Царя в каком-либо преступлении не решались даже Муравьев и Соколов. Они и так называемое общественное мнение ставили Царю в вину, конечно, не юридическую, личные Его недостатки — отношение к Распутину и главным образом то, что он был, по их мнению, плохой правитель, не умел управлять страною и понять действительные нужды народа. Рассмотрение этого вопроса не входит в мою задачу, и я только скажу, допустим, даже, что Царь плохо управлял страною и довел ее до революции; ну а они, пришедшие Ему на смену, управляли лучше, знали истинные нужды народа, и к чему привели государство?

Винили Государя за Его отношения к Государственной думе как представительнице народа. Однако известно, что Государь брал министров и из членов Государственной думы. Назначение Протопопова министром внутренних дел было внушено Ему именно как акт доверия к Думе. Распутин сказал: «Надо и Думу уважить» — и Протопопов был назначен. Да и кто виноват в заблуждении Царя — он ли, однажды назначивший ранее неизвестного Ему близко Протопопова, или Государственная дума, хорошо знавшая Протопопова, работавшая с ним изо дня в день и, несмотря на это, дважды почтившая Протопопова избранием в товарищи председателя? Нельзя скрыть, что Государь часто в своих письмах проявлял скептическое отношение к думским деятелям. «Гг. Родзянкам и их присным», как часто Он их называет, Он не верит. Не верит, что они действительно представляют интересы народа. Ему кажется, что это политиканы, борющиеся за власть, за свои личные интересы, не думающие о народе и его не знающие. Они предъявляют какие-то требования, непонятные народу, тому подлинному народу, который так понятен и близок Ему, Царю. Бесконечные речи, случайные голосования, партийные демонстрации — все это кажется Ему таким не отвечающим духу русского народа.

Тем же недоверием к политиканствующей интеллигенции и верою в преданность народа можно объяснить, почему Государь, несмотря на прямое и справедливое предупреждение Родзянки, стал во время войны во главе войск. Родзянко написал Государю письмо (составляли его, кажется, несколько лиц), в котором «умолял Царя не брать на Себя Верховного командования». «В случае военных неудач, — писал Родзянко, — возможных во всякой войне, не будет ответственного военачальника, которого могли бы покарать Вы, Государь, и вся ответственность падет на Вас; карающая рука народа всею тяжестью опустится на Вас, а это не только грозит неминуемой опасностью Вашему трону, но и всей династии». Не мог поверить Царь этим словам; не мог Он сомневаться, при Его вере в преданность народа, что не всколыхнется патриотизм народный, когда войсками водительствовать будет сам Царь.

Царицу вполне определенно обвиняло общественное мнение в самом тяжком преступлении — государственной измене. Из уст в уста передавали, что в Царскосельском дворце имеется прямой провод с Берлином и что Государыня, получая сведения о предстоящих передвижениях наших войск, сообщает об этом заблаговременно Вильгельму; что у нее существует даже карта, на которой она флажками отмечает военные планы нашего верховного командования. К таким «веским» уликам добавляли, что Она заплакала при виде тяжко раненых военнопленных немцев, была с ними очень ласкова, проявляла усиленные заботы об улучшении положения военнопленных в концентрационных лагерях, и, наконец, что по Ее почину воспрещено было обыскивать при выезде за границу германских сестер милосердия, приезжавших в Россию для осмотра лагерей военнопленных.

Что же дало следствие? Осмотром Царскосельского дворца никакого прямого провода с Берлином и следов не обнаружено, и никто из проживавших там ничего о проводе не слыхал. Карта действительно существовала, но на ней, как оказалось, были отмечены те города, где открывались лазареты Имени Государыни. При виде тяжело раненых немцев у Государыни действительно бывали слезы на глазах, и Она с пленными говорила очень ласково, но такие же слезы видели у Нее и при посещении русских раненых воинов и с ними Она была столь же приветлива. Это подтверждается и многочисленными письмами солдат к Царице. Что касается забот о военнопленных, то была найдена лишь записка неизвестного автора, написанная по-русски, с указанием на невозможные условия содержания военнопленных немцев в концентрационных лагерях. Эта записка действительно была передана Государыней военному министру с просьбой принять надлежащие меры, если сообщенное в записке соответствует истине. К вопросу о запрещении обыскивать сестер милосердия Государыня никакого отношения не имела; мера эта, как выяснилось, была следствием взаимного соглашения Российского и Германского Красных Крестов и отнюдь не касалась осмотра вещей, а лишь личного обыска, который первое время производился обеими сторонами в тягостной форме, чуть ли не раздевания догола.

Вместе с тем свидетелями было установлено, что Царица не только не питала симпатии к Императору Вильгельму, но явно тяготилась всегда его обществом. Особенно Ее раздражало в нем то, что, неудачно остря, он всегда смеялся своей остроте первый, и вообще он Ей казался человеком крайне грубым. К германским родственникам и знакомым своим Она, естественно, не могла относиться безразлично и не интересоваться их судьбой. Так, когда в Балтийском море потерпело аварию германское военное судно «Магдебург», то в числе пленных оказался раненый офицер, который на вопрос, как его зовут, ответил: «Габенихт». И вот среди просмотренных в Комиссии телеграмм была обнаружена телеграмма Государыни, адресованная шведской принцессе: «Сегодня посетила Габенихта, передайте, что он чувствует себя хорошо».

Никаких других «улик» против Государыни добыто следствием не было, и как все это было далеко от государственной измены! Bce помнили только немецкое происхождение Государыни, но упускали из виду Ея английское воспитание, Ея долгое пребывание у Английской королевы-бабушки — и их взаимную любовь, а главное, игнорировали Ея безграничную любовь к сыну, которого, естественно, Она желала видеть Монархом великой и сильной державы; вредить России значило бы, в ее глазах, вредить Царю, себе и своему сыну.

IV

Окружавшие Царя и Царицу люди делились на три группы: верившие в Распутина, не верившие, но им пользовавшиеся, и не верившие и с ним боровшиеся. Эти группы боролись друг с другом, но не отличались внутренней солидарностью.

Не стану говорить обо всех этих лицах, так как это не входит в мою задачу. Упомяну только о болеe типичных и заметных.

Общественное мнение уделяло очень много внимания Вырубовой, и ее склонны были обвинять в самых невероятных злодеяниях. Но надо было видеть эту женщину, поговорить с нею, знать, с каким христианским смирением она переносила в Петропавловской крепости невероятные издевательства гарнизонных солдат, чтобы совершенно потерять довериe ко всему, что о ней рассказывали. Религиозная, религиозно-восторженная Вырубова была орудием в руках Распутина. Ей внушили, что она обладает выдающимся государственным умом, и она наивно давала Государыне навязанные ей самой советы, считая их плодом собственной мысли.

Распутин из особых источников получал на свое содержание, кажется, двенадцать тысяч в год. Комиссией не установлено, чтобы он за свое содействие в делах брал деньги, но имелись указания, что окружавшие Распутина брали за его записочки. «Милай, дорогой, сделай ты этому человеку то-то», — писал Распутин министрам и другим влиятельным лицам, но, к чести многих из них, надо сказать — записки эти очень часто не имели никакого успеха. Распутина угощали, поили, возили по кафе-шантанам; возможно, что и он и окружавшие его обделывали разные матерьяльные делишки; недаром, когда Распутин бывал вне дворца и вне общества лиц, веривших в его «старчество», он много говорил о концессиях, акциях, облигациях и тому подобных предметах. Но ведь какова бы ни была власть, всегда дельцы стремятся так или иначе пристроиться к ней, чтобы извлекать свою пользу и устраивать свои дела.

Типичным дельцом этого рода являлся князь М. М. Андроников. Любопытна была его квартира. Деловой кабинет, полный аккуратно расставленных дел по различным ведомствам; князь нигде не служит, он не адвокат, но он как-то и где-то производит какие-то дела, имеет большие связи. Далее будуар, почти как у светской женщины, и, наконец, за ширмой у постели чуть ли не моленная: аналой, Евангелие, на Евангелии — сочинение князя «Размышления перед исповедью», а внутри этого благочестивого произведения — случайно забытая порнографическая фотография. Многосторонность князя была изумительна: то он издает или пытается издавать в Петрограде какую-то газету, то в Туркестане подносит какому-то влиятельному лицу икону — масса способов завязать связи, приобрести знакомства и влияние. Следователя, допрашивавшего его, князь называл «своею совестью», «Вы, Ваше Превосходительство, моя совесть. Ничего укрыть от Вас не могу, Вы все знаете. Позвольте Ваше имя в поминание запишу».

Интересный диалог произошел между следователем и кн[язем] Андрониковым по поводу издания им газеты. «Что это Вы, князь, вздумали газету издавать?» — «Идеи желал проводить, Ваше Превосходительство». — «Побойтесь Бога, князь, какие же у нас с вами идеи? Вот уж на какую сумму идей-то мы с Вами насчитали». — «Вы моя совесть, Ваше Превосходительство, верно — дела проводить предполагал». Следователь записывает. «Только запишите, Ваше Превосходительство, что дела чистые».

С дворцовым комендантом Воейковым Андроников завязывает знакомство так. Он пишет: «С чувством глубокого удовлетворения я узнал о назначении Вашем на ответственный пост дворцового коменданта. Наконец-то на этот пост назначено лицо, которое и т. д. Принося Вам искренние поздравления и пожелания, прошу Вас не отказать назначить мне время, когда я мог бы поговорить с Вами по весьма важным вопросам».

В ответ на это Андроников получает коротенькую записку от секретаря Воейкова: «Дворцовый комендант приказал мне благодарить Ваше Сиятельство за принесенные поздравления и выраженные пожелания и уведомить Вас, что, будучи обременен работой по службе, он лишен возможности принять Вас лично».

Андроников не смущается и пишет негодующее письмо: «Милостивый Государь, я никак не ожидал, что на вырвавшееся от души приветствие я получу ответ не от Вас, а от Вашего секретаря. Имейте в виду, что я человек вполне независимый, ничего для себя не ищу и если я просил принять меня, то исключительно по весьма важным государственным вопросам. Беседами и перепиской со мною не брезгали даже лица, принадлежащие к царствующим домам. Надеюсь, что Вы все же назначите мне время и т. д.».

После этого между Андрониковым и Воейковым возникает довольно оживленная переписка. Андроников, конечно, не имеет влияния. Он просто сплетник с хорошим чутьем. Перед назначением на пост военного министра генерала Шуваева Андроников пишет Воейкову: «Единственный, по-моему, подходящий кандидат на пост военного министра — генерал Шуваев. Это честный солдат». Шуваев назначен, и затем, когда положение его становится непрочным, Андроников пишет, между прочими сплетнями: «Кстати о военном министре. Он очень напоминает епископа (имя пропускаю), и единственная, кажется, его заслуга в том, что служащие Военного министерства перестали выписывать юмористические журналы: они теперь умирают со смеху, читая резолюции Шуваева».

Все эти Андрониковы, Бадмаевы, Манасевичи и им подобные — все это мелкие дельцы, изобилующие при всяком государственном строе; они устраивают свои делишки, бегают друг к другу, шепчутся, ссорятся, интригуют и больше ничего. С их делами знакомится иногда прокурор, как это было еще до революции с Манасевичем. Комиссия же привлечь их к ответственности за какое-либо преступление не нашла оснований.

Более заметные люди при Дворе — граф Фредерикс и Воейков. Уличить их в чем-либо преступном стало одной из первейших задач Муравьева и Соколова, после того как обнаружилось ничтожество Андроникова и Ко. Тщательные поиски привели, наконец, к успеху, и «преступление» было найдено. У графа Фредерикса были повар и, кажется, два лакея, к которым он очень привык. Они подлежали мобилизации, но по просьбе графа Воейков зачислил их в штат дворцовой полиции и оставил в услужении. Согласно разъяснению Сената, фиктивное зачисление на должность, освобождающую от призыва, составляет служебный подлог. Это обвинение и было предъявлено графу Фредериксу, Воейкову и другим, которые, так или иначе, были прикосновенны к освобождению означенных лиц. Муравьев и Соколов очень торжествовали, что, наконец, обнаружено преступление сановников старого режима, и нимало не смущались, что оно не имеет ничего общего с тем, чего они ожидали. Им важна была месть всем старорежимным, а соус, под каким они поднесут эту месть революционной демократии, мало их занимал с тех пор, как они убедились, что государственных преступлений они найти не могут, ибо их не было.

V

Наконец, Правительство. Против многих членов Правительства выдвигалось то же обвинение в государственной измене. В основу этого обвинения была положена известная речь Милюкова в Государственной думе, каждое утверждение которой сопровождалось вопросом: «глупость ли это или измена?».

Все факты, указанные в этой речи, были проверены Комиссией следственным путем, не нашли себе никакого подтверждения и оказались основанными лишь на слухах, неизвестно от кого исходивших, что должен был признать на допросе и сам Милюков. Что же это: глупость или измена?

Много говорилось об умышленной неподготовленности к войне, об отсутствии снаряжения и вооружения. Всем, однако, известно, что этой неподготовленностью страдали не только мы, но в той же мере и наши союзники, и что она являлась результатом неправильных расчетов специалистов относительно возможной продолжительности войны. Мало того, Комиссией было установлено, на основании самых точных цифровых данных, что, когда обнаружилась затяжка войны, правительство дало несравненно более снаряжения и вооружения и с значительно меньшими затратами, нежели военно-промышленные комитеты и другие общественные организации, платившие бешеные по тем временам вознаграждения своим служащим и рабочим.

Не сомневаясь в искренности патриотического порыва многих тогдашних общественных деятелей, надо, однако, твердо помнить, что правительство дало несравненно больше, чем общественные организации, а потому предположение об умышленном оставлении армии без снарядов — явно нелепо.

Равным образом не дало никаких указаний на государственную измену и расследование о заграничной поездке Протопопова, деятельности в этом направлении Манасевича-Мануйлова и т. п. Если бы в этом отношении было обнаружено хоть что-либо похожее на улику, то, зная рвение Керенского, Муравьева и Соколова, можно с достоверностью утверждать, что они привлекли бы в качестве обвиняемых в государственной измене и Штюрмера, и Протопопова, и многих других, а между тем этого не было, и Комиссии приходилось выискивать суррогаты обвинения.

Например, в отношении Штюрмера, несмотря на тщательную погоню за уликами, только и было обнаружено, что он просил о назначении к себе в товарищи лица, по прежней своей деятельности считавшегося некоторыми германофилом, но в этом назначении Государь Штюрмеру отказал.

Итак, никакой государственной измены не было, что должны были признать и революционные деятели Комиссии. Каковы же были изобретенные ими суррогаты? В отношении Штюрмера одно время обвинение чуть не приняло юмористического оттенка. Штюрмер был человек совсем не крупный и трусливый; он, по удостоверению свидетелей, больше всего интересовался, как провел день Распутин, и любил читать перлюстрованные письма. Во время его управления Министерством внутренних дел возникла мысль, осуществленная впоследствии большевиками, — взять все газеты и кинематографы в руки правительства, — но тогда это предполагалось сделать в более деликатной форме — а именно путем скупки газет и кинематографов. Хотя это неосуществленное предположение и остановило на себе внимание Муравьева, но он не решился доказывать, что подобное предположение преступно. Обвинять, с точки зрения Муравьева, все же было необходимо. И вот, к этому времени получены были сведения, что на квартире у Штюрмера обнаружены: картина из здания Министерства внутренних дел, посуда с царским гербом и какая-то мебель из губернаторского дома того города, где Штюрмер был губернатором, — и чуть не возникла соблазнительная мысль обвинить Штюрмера в краже. Предположение это пришлось, однако, отбросить. Зато выручило Комиссию указанное выше пристрастие Штюрмера к чтению перлюстрованных писем.

Перлюстрация частных писем была установлена секретным указом Императрицы Екатерины II. Целью перлюстрации было, как говорилось в указе, ознакомление с истинными нуждами населения, которое в частных письмах не стесняется говорить правду. Перлюстрация производилась в строжайшей тайне и продолжалась по инерции до самого переворота; производили ее особые чиновники при отделении иностранной цензуры, и о существовании ее мало кто знал точно и только догадывались. Наиболее интересные письма копировались, или из них делались выписки. Самые письма отправлялись затем по назначению, а копии и выписки представлялись в центр, где ежегодно составлялся весьма обстоятельный всеподданнейший доклад о положении различных государственных вопросов по частным сведениям. В распоряжении Комиссии имелось несколько таких докладов, и надо сознаться, что они составлены были весьма интересно и действительно касались вопросов государственной важности. Перлюстрации подвергались главным образом письма к высшим должностным лицам и к видным общественным деятелям; политический сыск в перлюстрации играл совершенно второстепенную роль.

Каждые министр внутренних дел и директор Департамента [полиции], знавшие о существовании перлюстрации, привлекались Комиссией по обвинению в бездействии власти за то, что не приняли надлежащих мер к устранению неправильных действий своих подчиненных, а всякий, отдававший те или иные распоряжения в связи с перлюстрацией, — в превышении власти. Такое обвинение было предъявлено Б. В. Штюрмеру, А. А. Макарову и многим другим.

Опыт массового привлечения очень понравился Муравьеву и его единомышленникам, так как этим путем легко разрешалась поставленная ими задача. Они задумали привлечь в качестве обвиняемых всех лиц, когда-либо входивших в состав Совета министров за издание во время перерывов занятий Государственной думы постановлений законодательного свойства (ст. 87 Основ[ных] зак[онов]). По этому поводу производилось даже предварительное следствие, и стоило большой борьбы в течение двух месяцев, чтобы заставить Муравьева отказаться от подобной нелепости; действия, основанные на законе, в данном случае — на ст. 87 Осн[овных] зак[онов], при самом первобытном юридическом мышлении не могут быть признаны преступными.

По этому поводу очень любопытен был допрос в качестве свидетеля И. Л. Горемыкина. Муравьев вместо того, чтобы задавать ему вопросы, разразился громовой обвинительной речью. Горемыкин не без ехидства прервал его вопросом: «Вы это меня обвиняете или допрашиваете?». Когда же Муравьев нисколько раз с пафосом воскликнул: «На каком основании Вы провели такие-то и такие-то законы по 87 ст[атье Основных государственных законов 1906 года]?», то Горемыкин с невозмутимым спокойствием потребовал огласить текст этой статьи и ответил: «На точном основании этой статьи».

Вообще надо отметить, что большинство представителей старой власти на допросах держали себя с большим достоинством и часто своими остроумными ответами ставили Муравьева в весьма смешное положение.

Так, например, бывший министр юстиции А. А. Хвостов, говоря о подготовке к выборам в Пятую Государственную думу, между прочим, сказал, что его тяготило это дело, так как при выборах всегда приходится прибегать к тем или иным мерам, которые ему, как частному лицу, претят. Тогда Муравьев спросил: «Известно ли Вам, что последние выборы в Германии прошли без всякого вмешательства со стороны правительства и увеличили значительно число социал-демократических депутатов?» На это Хвостов с улыбкой ответил: «Вам, конечно, лучше известно, что было в Германии; давать же победу социал-демократии не входило в мои расчеты, да вряд ли это и полезно для государства». В этом ответе заключался очень едкий намек на связи Муравьева с немцами, дела которых он вел во время войны, что даже вызвало нарекания со стороны некоторых членов адвокатского сословия. Далее, на упрек Муравьева в проведении по 87 статье новых штатов полиции, Хвостов, пояснив причины, вызвавшие необходимость издания в спешном порядке этого постановления (чины полиции покидали массами службу и поступали на фабрики и заводы, где платили тогда бешеные деньги), добавил: «Видимо, я в то время не знал, что этот вопрос можно так успешно разрешить учреждением милиции».

Напротив того, поведение на допросе, например, председателя Государственной думы Родзянко произвело тяжелое впечатление, так как Родзянко все время подделывался под тон Муравьева и выдвигал на вид свою революционность. Почти с хвастовством он рассказывал, как он не подал во дворце руки Протопопову и т. п., и все время старался смешить Муравьева своими юмористическими отзывами о деятелях старого режима.

Возвращаюсь к обвинениям против правительства. Большие надежды возлагались Комиссией на так называемые Протопоповские пулеметы, еврейские погромы, дело Бейлиса и дело о расстреле рабочих на Ленских приисках.

«Протопоповские пулеметы» — это ходячее утверждение, будто в первые дни революции народ расстреливали из пулеметов, поставленных заранее по распоряжению Протопопова на чердаках и крышах домов и на церковных колокольнях. Комиссия настолько интересовалась этим делом, что даже вызвала свидетелей чрез публикацию в газетах. Следствием выяснена была история каждого найденного в городе пулемета, по их номерам, и оказалось, что все они были похищены из военных складов революционной толпой в первые дни революции. Протопопов действительно мог бы обвиняться по этому делу, но единственно лишь прежним правительством за бездействие власти, им проявленное, и выразившееся в непринятии никаких решительно мер к подавлению начавшихся уличных беспорядков. Комиссия же по этому поводу никакого обвинения ему не предъявила и предъявить не могла.

При расследовании деятельности Протопопова обнаружено было, между прочим, что на сообщение одного предводителя дворянства о взяточничестве полиции его уезда Протопопов положил резолюцию: «Все это вздор». Комиссия ухватилась за этот случай и поручила произвести расследование, действительно ли это был «вздор», но расследование, по-видимому, не закончилось до большевистского переворота. Далее выяснилось, что «агентурные» сведения о «каких-то» сношениях Манасевича-Мануйлова с «каким-то» заграничным журналистом Протопопов также оставил без расследования. Это расследование было произведено Комиссией и вполне точно установлено, что указанные сношения Манасевича-Мануйлова ничего преступного в себе не заключали.

По поводу обоих случаев Протопопову было, однако, предъявлено обвинение в бездействии власти.

Расследование отношения правительства к еврейским погромам было поручено Комиссией еврею, присяжному поверенному. После довольно продолжительной работы присяжный поверенный явился в Комиссию и с грустью заявил, что он пересмотрел все, самые секретные даже переписки и кроме решительных требований правительства предупреждать всеми мерами погромы и массы секретных циркуляров в том же смысле ничего не нашел. Он представил об этом письменный доклад президиуму.

В связи с этим вспоминаю еврейский погром в Кишиневе в 1903 году. Я был в то время товарищем прокурора Кишиневского окружного суда. О ходе предварительного следствия мы почти ежедневно с большими подробностями доносили министру юстиции. Когда в одном из донесений была приведена заключительная фраза собственноручно написанного показания одного из свидетелей, гласившая, [что] «евреев били при фараонах, бьют теперь и будут бить всегда», то немедленно же из министерства была прислана шифрованная телеграмма: «Войдите в обсуждение вопроса о том, не является ли свидетель такой-то подстрекателем к погрому». Вот как относилось правительство того времени к погромам!

В результате явно нелепого обвинения правительства в устройстве погромов Комиссия привлекла, в качестве обвиняемого в превышении власти, вице-директора Департамента полиции Кафафова за то, что он подписал циркуляр губернаторам следующего содержания: «Из поступивших в Министерство внутренних дел сведений (сведения эти действительно поступили из Ставки) видно, что в последнее время во многих местах евреи ведут усиленную пропаганду против правительства, искусственно поднимают цены на предметы первой необходимости, скупают мелкие деньги и т. п. Об изложенном сообщается для сведения». Даже не юристу понятно, что видеть в таком циркуляре превышение власти, когда это было прямое исполнение обязанности, ни в каком случае нельзя. Признавать же циркуляр призывом к погромам не решился даже Муравьев, и дело о Кафафове, по настоянию моему и сенатора Смиттена, было прекращено.

Дело Бейлиса — о нем очень много кричали; на него всегда ссылались в доказательство падения нравов в судебном ведомстве. И что же это дело дало в смысле обвинения прежней власти?

Оказалось, что И. Г. Щегловитов, по соглашению с Н. А. Маклаковым, распорядился, в целях предупреждения подкупа присяжных заседателей, установить за ними негласное наблюдение. В исполнение сего, во время заседания суда, присяжным заседателям в их совещательной комнате прислуживали не курьеры суда, а переодетые в форму курьеров два жандармских унтер-офицера. Кроме того, когда гражданскому истцу Замысловскому понадобилась какая-то старинная книга, то он обратился с просьбою оказать ему содействие к отысканию этой книги. Через Министерство иностранных дел книга была отыскана у заграничных букинистов, и на это истрачено казенных денег рублей пять-десять. Наконец, эксперту профессору Косоротову была уплачена министерством незначительная сумма в возмещение его расходов по поездке в Киев. Во всех перечисленных действиях Комиссия усматривала противозаконное вмешательство в ход судебного дела, т[о] е[сть] превышение власти. Но ни искусственная постановка дела, ни подтасовка состава присяжных заседателей, о чем так много тогда говорили, не подтвердились.

Щегловитова, как всем известно, обвиняли в нарушении начала несменяемости судей, т[о] е[сть] в увольнении и перемещении их без суда и без их согласия. Следствие выяснило, однако, что ни одного такого случая за все время состояния Щегловитова в должности министра юстиции не было. Вообще же нарушение начала несменяемости судей за последнее время имело место только один раз и то при министре юстиции Акимове. Это увольнение по Высочайшему повелению председателя Томского окружного суда Витте за его политическую деятельность.

Ввиду этого Муравьев пытался поставить в вину Щегловитову, как нарушение несменяемости, назначение одного из председателей департамента [судебной] палаты в Сенат. Этот председатель подал прошение о назначении его сенатором, а затем, ссылаясь на болезнь жены, лишавшую возможности переехать в Петербург, просил в Сенат его не назначать. Между тем спустя некоторое время жена просителя умерла, произведенная же ревизия обнаружила невероятное запущение в делах департамента. Тогда Щегловитов, считая действительным первоначальное прошение, представил к Высочайшему подписанию указ о назначении этого председателя к присутствованию в Сенате. Довольно сомнительный случай нарушения несменяемости!

Правда, нередко Щегловитов, взамен возбуждения дисциплинарного преследования за упущения по службе, предлагал судьям подать прошение об отставке или о переводе, и те подавали. В таких случаях весьма спорен, однако, самый вопрос, кто же именно нарушает начало несменяемости: тот ли, кто предлагает подать в отставку, или тот, кто подает в отставку из страха предстоящей дисциплинарной ответственности.

Необходимо при этом иметь в виду, что таких предложений особенно много было сделано никем иным, как Керенским, за его недолгое пребывание в должности министра юстиции. Сенаторы, судьи и прокуроры удалялись им десятками и заменялись адвокатами. Достаточно указать, что из четырнадцати прокуроров [судебных] палат на месте остались только два.

Затем Щегловитов обвинялся еще в превышении власти, выразившемся в том, что он испросил Высочайшее повеление о прекращении до суда дела об одесском градоначальнике Толмачеве. На Толмачева падало подозрение, что с его ведома был убит при переводе из одного полицейского участка в другой уголовный преступник — известный разбойник. Согласно Основным законам, Государю Императору принадлежит право помилования осужденных и общее прощение. Отсюда делается вывод, что прекращать дело до суда Государь не мог и что, следовательно, министр, представляя о прекращении дела, совершает при безответственности Царя превышение власти. Вопрос юридически крайне спорный.

Других обвинений Щегловитову предъявить не могли за отсутствием каких-либо данных. Между тем в отношении Щегловитова было проявлено особое рвение в смысле отыскания изобличающих его улик, и для этого, по распоряжению Муравьева, было даже разослано повсюду воззвание о сообщении сведений, указывающих на преступное вмешательство Щегловитова в дело суда. В ответ на это воззвание, сколько помнится, поступило одно только «донесение» какого-то провинциального мирового судьи с жалобой на то, что Щегловитов вычеркнул его из списка лиц, представленных к награждению орденом.

Ленское дело — действительно преступный расстрел рабочих: но именно при старом правительстве было поручено расследование этого дела сенатору Манухину, при старом же правительстве был предан суду ротмистр Терещенков, распорядившийся стрелять в толпу преждевременно из трусости или по каким-либо другим побуждениям. Усиленные поиски Комиссии не дали по этому делу никаких новых данных.

Попутно с приведенными обвинениями возникли и другие, большею частью мелкие. Так, военный министр Беляев обвинялся, например, в том, что по просьбе Императрицы определил на службу в тылу призванного по мобилизации сына Распутина, а также содействовал своему парикмахеру освободиться от призыва.

Самое большое внимание революционеров привлекал, конечно, Департамент полиции. Система секретных сотрудников, входивших в состав преступных организаций и продававших своих друзей и товарищей, устройство побегов «заагентуренному» (т[о] е[сть] принятому в число агентов) политическому преступнику и тому подобные факты дали возможность привлечь очень много лиц за превышение власти.

Тут сказалось лицемерие Муравьева и его единомышленников. Они исходили из таких соображений: раз на обязанности Департамента полиции лежала борьба с революционными организациями, то он не имел права оставлять безнаказанными и способствовать побегу лиц, заведомо состоявших в преступных сообществах.

Получался курьез — обвиняли прежнюю власть в недостаточности и нецелесообразности приемов борьбы с революционерами. Но это соображение Муравьева не смущало — лишь бы обвинение было предъявлено и тем достигнута основная цель.

Деятельность Департамента полиции в некоторые периоды его существования действительно носила вредный, а иногда и преступный характер. Остановлюсь на одном тяжком грехе, покрытом давностью. Он лежит на директоре этого департамента Трусевиче. В Киеве был устроен с ведома департамента побег политического преступника Рысса, обещавшего свое сотрудничество в охране. Следственная власть, не имея сведений о характере этого побега и опираясь лишь на внешние факты, привлекла, в качестве обвиняемых в умышленном упуске Рысса, городового и жандармского унтер-офицера, которые и были затем присуждены к каторжным работам. После допроса у следователя об обстоятельствах побега Рысса начальник Киевского охранного отделения Кулябко телеграфировал Трусевичу: «Дал следователю правдивое показание; подтвердить на суде под присягою не могу; прошу на время суда уволить в заграничный отпуск». На суде Кулябко не был, он числился в отпуску. После же осуждения городового и жандарма Кулябко вновь телеграфировал Трусевичу: «Вашему Превосходительству достаточно известны обстоятельства побега Рысса. Осуждены невиновные. Прошу ходатайствовать об их помиловании». Директор департамента спокойно отвечает: «Случай с Рыссом вполне законструирован (sic!): возбуждать вопрос о помиловании считаю излишним».

Другой случай менее ужасный. При том же директоре один из бывших секретных сотрудников, совершивший ряд политических убийств, разыскивался следственной властью. На запрос о месте пребывания обвиняемого Департамент полиции отозвался неведением, но на следующей же странице дела оказалось прошение этого лица о выдаче пособия и резолюция на нем директора: «Оставить без последствий и предварить, что, если он будет надоедать постоянными просьбами о пособии, то о месте его пребывания будет сообщено судебной власти».

К счастью, однако, таких дел было немного. Некоторые же начальники полиции, как, например, генерал Джунковский, самым решительным образом боролись с злоупотреблениями сыска. Как известно, Джунковский сообщил председателю Государственной думы, что член Думы Малиновский — агент охраны, после чего Малиновский скрылся за границу (дело о Малиновском Комиссией было опубликовано).

Малиновский был ближайший сотрудник Ленина, и замечательно, что от Ленина он получал директивы относительно тактики в Думе, вполне совпадавшие с указаниями Департамента полиции. Вообще, рассмотрение дел департамента приводит к убеждению, что большевики, можно сказать, были любимым детищем этого учреждения. Особенно возился с ними поэт политического сыска Белецкий. Поддерживая представителей крайних учений, Белецкий через своих агентов-большевиков стремился довести эти учения до явного абсурда и тем раскалывать революционные партии. Перечитывая секретные дела, видишь, что наиболее резкие предложения, иногда явно нелепые, исходят именно от секретных сотрудников. Задачей охранной полиции и ее ошибкой было желание во что бы то ни стало все знать и держать все революционное движение в руках. Белецкий с гордостью говорил при его допросе: «Революционеры думали, что они самостоятельно принимают то или другое решение, расходятся на тех или иных вопросах. Нет, это все делал я через своих агентов».

Поэтому немудрено, если на одном из секретнейших съездов под председательством Ленина из пятнадцати человек четырнадцать — были агенты охраны, что было установлено документально. Немудрено, если в одном деле провинциального охранного отделения были найдены подряд подшитые донесения четырех агентов, из которых каждый, донося об образовавшемся преступном сообществе, указывает на остальных трех как на главных руководителей сообщества.

Надо отметить тот неоспоримый факт, что среди секретных сотрудников охраны почти не было людей, поступивших на службу Департамента, а затем уже внедрившихся в партийные организации. Сотрудники набирались обыкновенно из этих самых организаций, и часто не представлялось возможным решить, кому же служит данное лицо, — революции или охране. Вероятно, многие из секретных сотрудников и сами не знали этого, так как служили только своей корысти.

Замечательно, что Белецкий пользовался революционерами как сотрудниками охраны, а Ленин сотрудниками охраны как активными революционерами. Особенно показателен в этом отношении случай с Малиновским. После обнаружения службы Малиновского в охране и бегства его за границу над ним был назначен партийный суд под председательством Ленина, по обвинению в предательстве, и Малиновский был оправдан. Уже после революции Малиновский вновь был предан партийному суду, и суд, опять под председательством того же Ленина, вторично оправдал Малиновского. Этот приговор Ленин счел нужным даже опубликовать за границею в газетах. Между тем, будучи допрошен в Комиссии в качестве свидетеля, Ленин совершенно прозрачно намекнул, что он знал о сотрудничестве Малиновского, но считал, что тот приносить больше пользы революции, чем охране.

Из современных деятелей большевизма многие также были причастны к Департаменту полиции. Так, служивший в Киевском охранном отделении чиновник Демидюк и жандармский офицер этого отделения, фамилии которого я, к сожалению, не помню, будучи по требованию Комиссии одновременно допрошены, один в Киеве, а другой — в Иркутске, оба показали, что некоторые сведения агентурного характера доставлял, как им говорили в охранном отделении, Розенфельд-Каменев. Сам Лейба Бронштейн-Троцкий и народный комиссар просвещения Луначарский оказались, как было установлено осмотром соответствующих книг, записанными в алфавите Нижегородского охранного отделения в качестве секретных сотрудников, которым на будущее время не следует давать никаких поручений.

Все эти факты невольно наводили Комиссию на путь исследования деятельности большевиков, но попытки наши в этом направлении встречали крайне раздраженное сопротивление Муравьева.

Убедившись в бесплодности дальнейшей борьбы с Муравьевым, я и сенатор Смиттен вышли из состава Комиссии, предварительно внеся предложение ликвидировать Комиссию и прекратить все возбужденные ею дела по незначительности предъявленных обвинений. В нашем предложении мы прямо указали, что все обвинения прежней власти в тяжких преступлениях добытыми Комиссией матерьялами решительно опровергнуты.

Не знаю, что сталось впоследствии с ценнейшими делами и документами Комиссии; слышал, что большевики захватили их и что Муравьев сдал стенографические записи показаний допрошенных Комиссией лиц на хранение, кажется, в Исторический музей в Москве.

Будущий исследователь должен, однако, отнестись к этим стенограммам с особенной осторожностью. Они никем не подписывались, никому из допрошенных предъявляемы не были и редактировались четырьмя литераторами, в числе коих был и Блок, впоследствии — певец большевизма, написавший гнусную поэму «Двенадцать».

VI

Подводя итоги сказанному, считаю себя вправе утверждать, что революционным деятелям эпохи Временного правительства не удалось не только осудить деятелей прежней власти, но, несмотря на самое горячее желание и энергию, даже и обнаружить хотя бы намеки на те тяжкие преступления, которые приписывались ей так называемым общественным мнением и обманутым народом. Государственной измены, которая чуть ли не служила главным оправданием революции, в прошлом не было. Пришедшие же на смену прежней власти — это преступление совершили. Разложение армии, сознательное допущение Временным правительством пропаганды Ленина, непринятие мер против образования в столице государства отрядов Красной гвардии из преступных отбросов общества — и все это во время войны — несомненные признаки государственной измены, хотя бы и не по прямому умыслу. Если бы у нас был суд, то для осуждения этих деятелей не понадобилось бы создания громоздкой Чрезвычайной следственной комиссии и подбора в нее лиц, проникнутых ненавистью к обвиняемым. Беспристрастный, хотя бы даже и начинающий, судебный следователь без всяких затруднений закрепил бы на письме все эти общеизвестный улики.

Итак, революции не удалось осудить прежнюю власть за тяжкие уголовнонаказуемые деяния; не знаю, осудит ли ее история за политическую деятельность. Если даже она и осудит, то я твердо верю, что на светлом имени благородного Царя Страдальца она не оставить ни одного пятна от той грязи, которой его хотели забрызгать «взбунтовавшиеся рабы».

Pocсия, вместе со своим Царем, пережила величайшую трагедию. Царь не знал и не понял своего народа, народ не знал и не понял своего Царя.

В глазах Царя народ — это море обнаженных голов, согбенных спин, зажженные свечи, теплящиеся лампады, строгие лики икон, тяжкие вздохи и тихий шепот молитвы: за Веру православную — Его веру, за Царя — за Него, Царя, помазанника Божия, единственно ответственного за судьбы своего народа, за отечество, столь Ему дорогое, за Русь Святую…

А народ…

Но настанет день — и опять широко осенит себя Русский народ крестным знамением и не тихо, а громко станет он молиться за Веру, Царя и Отечество.

Верую и исповедую.

Источник: Русская летопись (Париж). 1922. Кн. 2. С. 2–38.

№ 5. Руднев В. М. Правда о Царской семье

Состоя товарищем прокурора Екатеринославского окружного суда, 11 марта 1917 г., ордером министра юстиции Керенского, я был командирован в Петроград, в Чрезвычайную следственную комиссию по расследованию злоупотреблений бывших министров, главноуправляющих и других высших должностных лиц.

Работая в этой Комиссии, я получил специальное поручение обследовать источники «безответственных» влияний при Дворе, причем этому отделу Комиссии было присвоено наименование «Обследование деятельности темных сил». Занятия Комиссии продолжались до последних чисел августа 1917 г., когда я подал рапорт об отчислении, ввиду попыток со стороны председателя Комиссии Муравьева побудить меня к явно пристрастным действиям. Мне, как лицу, командированному с правами судебного следователя, было предоставлено производство выемок, осмотров, допрос свидетелей и т. д. в целях всестороннего и беспристрастного освещения деятельности всех лиц, относительно которых в периодической печати и обществе составилось понятие как о людях, имевших исключительное влияние на направление внутренней и внешней политики.

Мною были разобраны и осмотрены архивы Зимнего дворца, Царскосельского и Петергофского дворцов, а равно личная переписка Государя Императора, Императрицы, некоторых Великих Князей, а также переписка, отобранная при обыске у епископа Варнавы, графини С. С. Игнатьевой, доктора Бадмаева, В. Н. Воейкова и других высокопоставленных лиц.

При производстве расследования было обращено особое внимание на личность и деятельность Г. Е. Распутина и А. А. Вырубовой, также и на отношение Царской Семьи к германской Императорской фамилии.

Считая, что задача моего обследования имеет громадное значение в смысле освещения событий, предшествовавших революции и сопровождавших ее, я снимал копии со всех проходивших через мои руки документов, а равно с протоколов осмотров и свидетельских показаний. Уезжая из Петрограда, я захватил с собой все эти копии в Екатеринославль, где они и хранились в моей квартире, но теперь, вероятно, разграблены при разгроме моей квартиры большевиками. Если, сверх ожидания, копии этих документов не уничтожены, то я предполагаю опубликовать их впоследствии в печати полностью, не делая никаких выводов, ни заключений.

Теперь же я считаю необходимым представить краткий очерк характеристики главных деятелей той области, которая печатью и общественным мнением называлась «областью темных сил», причем, так как очерк этот составляется мною по памяти, то в нем, конечно, будут упущены, быть может, интересные подробности.

Прибыв в Петроград в Следственную комиссию, я приступил к исполнению моей задачи с невольным предубеждением относительно причин влияния Распутина, вследствие читанных мною отдельных брошюр, газетных заметок и слухов, циркулировавших в обществе, но тщательное и беспристрастное расследование заставило меня убедиться, насколько все эти слухи и газетные сообщения были далеки от истины.

Наиболее интересной личностью, которой приписывалось исключительное влияние на внутреннюю политику, был Григорий Распутин, а потому естественно, что одним из самых ценных материалов для освещения личности Распутина послужил журнал негласного надзора, установленного за ним Охранным отделением и веденного до самой его смерти. Наблюдение за Распутиным велось двоякое: наружное и внутреннее. Наружное сводилось к тщательной слежке при выездах его из квартиры, а внутреннее осуществлялось при посредстве специальных агентов, исполнявших обязанности телохранителей и лакеев. Журнал этих наблюдений велся с поразительной точностью изо дня в день, и в нем отмечались даже кратковременные отлучки, хотя бы на два-три часа, причем обозначалось как время выездов и возвращений, так и все встречи в дороге.

Что касается внутренней агентуры, то последняя отмечала фамилии лиц, посещавших Распутина, и все посетители аккуратно вносились в журнал. При этом, когда фамилии некоторых из них не были известны агентам, то описывались подробно приметы посетителей. Познакомившись с этими документами, а также допросив ряд свидетелей, фамилии которых в документах упоминались, я пришел к заключению, что личность Распутина, в смысле всего душевного склада, не была так проста, как об этом говорили и писали.

Исследуя нравственный облик Распутина, я, естественно, обратил внимание на историческую последовательность тех явлений и фактов, которые в конечном итоге открыли для этого человека двери Царского дворца, причем я выяснил, что первым этапом в этом постепенном продвижении было знакомство с известными глубоко религиозно настроенными и несомненно умными архиепископами Феофаном и Гермогеном. Убедившись на основании тех же документов, что тот же Григорий Распутин играл роковую роль в жизни этих столпов Православной Церкви, будучи причиной удаления Гермогена в один из монастырей Саратовской епархии на покой и низведения Феофана на положение провинциального епископа, тогда как эти истинно православные епископы, заметив проснувшиеся в Григории Распутине низменные инстинкты, открыто вступили с ним в борьбу, — я пришел к заключению, что в жизни Распутина, простого крестьянина Тобольской губернии, имело место какое-то большое и глубокое душевное переживание, совершенно изменившее его психику и заставившее его обратиться ко Христу, так как только наличностью этого богоискания у Распутина в тот период времени и может быть объяснено сближение его с указанными выдающимися пастырями. Это мое предположение, основанное на сопоставлении фактов, нашло себе подтверждение и в безграмотно составленных Распутиным воспоминаниях о хождении к Святым местам. От этой книги, написанной Распутиным, дышит наивностью, простотой, задушевной искренностью. Опираясь на содействие и авторитет указанных архиепископов, Распутин был принят во дворцах Великих Княгинь Анастасии и Милицы Николаевны, а затем, через посредство последних, познакомился с г[оспо]жою Вырубовой, тогда еще фрейлиною Танеевой, и произвел на нее, женщину истинно-религиозно настроенную, огромное впечатление; наконец, он попадает и в Царский дворец. Здесь у него, видимо, пробуждаются заглохшие низкие инстинкты, и он превращается в тонкого эксплуататора доверия Высоких Особ к его святости.

При этом надо заметить, что он свою роль выдерживает с удивительно продуманной последовательностью. Как показало обследование переписки по сему поводу, а затем как подтвердили и свидетели, Распутин решительно отказался от каких-либо денежных пособий, наград и почестей, несмотря на прямые, обращенные к нему, предложения со стороны Их Величеств. Тем самым он как бы подчеркнул свою неподкупность, бессребренность и глубокую преданность Престолу, предупреждая в то же время Царскую Семью, что он единственный предстатель за них перед Престолом Всевышнего, что все завидуют его положению, все интригуют против него, все клевещут на него, и потому к таким доносам надо относиться отрицательно. Единственно, что позволяет себе Распутин, — это допускать оплату его квартиры из средств Собственной Его Величества Канцелярии, а также принимать подарки собственноручной работы Царской Семьи — рубашки, пояса и пр.

Входил Распутин в Царский Дом всегда с молитвой на устах, обращаясь к Государю и Императрице на «ты», и прежде с ними лобызался, по сибирскому обычаю. Вместе с тем установлено, что он говорил Государю: «Моя смерть будет и твоею смертью», и что при Дворе он пользовался репутацией человека, обладавшего даром предсказывать события, облекая свои предсказания в загадочные формы, по примеру древней Пифии.

Источником средств для Распутина служили те прошения разных лиц о перемещении, назначении, помиловании, которые писались на Высочайшее Имя и передавались во Дворец через его руки. В целях придания большей авторитетности своему голосу Распутин, поддерживая такие ходатайства в беседе с Их Величествами, облекал их в формы предсказания, подчеркивая, что удовлетворение этих просьб ниспошлет дары счастия и благополучия Царской Семье и России.

К сказанному необходимо добавить, что Распутин обладал в сильной степени какой-то непонятной внутренней силой в смысле воздействия на чужую психику, представлявшей род гипнотического внушения. Так, между прочим, мной был установлен несомненный факт излечения им припадков пляски Св. Витта у сына близкого знакомого Распутина — Симановича, студента Коммерческого училища, причем все явления этой болезни исчезли навсегда после двух сеансов, когда Распутин усыплял больного.

Запечатлен мною и другой яркий случай проявления этой особенной психической силы Распутина, а именно — когда он был вызван зимой 1914–1915 гг. в будку железнодорожного сторожа Царскосельской дороги, где после крушения поезда лежала в совершенно бессознательном состоянии с раздробленными ногами и тазобедренной костью и с трещинами черепа Анна Александровна Вырубова. Около нее в то время находились Государь и Государыня. Распутин, подняв руки кверху, обратился к лежащей Вырубовой со словами: «Аннушка, открой глаза», и тотчас она открыла глаза и обвела взором комнату, в которой лежала. Конечно, это произвело сильнейшее впечатление на окружающих, а в частности на Их Величеств, и естественно содействовало укреплению его авторитета.

Вообще Распутин, несмотря на свою малограмотность, был далеко не заурядным человеком и отличался от природы острым умом, большой находчивостью, наблюдательностью и способностью иногда удивительно метко выражаться, особенно давая характеристики отдельным лицам. Его внешняя грубость и простота обращения, напоминая порою юродивого, были несомненно искусственны и имели целью подчеркнуть свое крестьянское происхождение и свою неинтеллигентность.

Ввиду того, что в периодической печати много говорилось о половой разнузданности Распутина, ставшей синонимом его фамилии, на это обстоятельство, при производстве следствия, было обращено надлежащее внимание, а богатейший материал для освещения его личности с этой стороны оказался в данных того негласного наблюдения за ним, которое велось Охранным отделением; при этом выяснилось, что похождения Распутина не выходили из рамок ночных оргий с девицами легкого поведения и шансонетными певицами, а иногда и с некоторыми из его просительниц. Что же касается его близости к дамам высшего общества, то в этом отношении никаких положительных материалов наблюдением и следствием добыто не было. Но имеются указания, что он в пьяном виде старался создать иллюзию своей интимной близости с Высшими кругами, в особенности перед теми, с которыми он был в приятельских отношениях и которым он был обязан своим возвышением. Так, например, при обыске у епископа Варнавы была найдена телеграмма Распутина на его имя: «Милый, дорогой, приехать не могу, плачут мои дуры, не пущают». Ввиду сведений, что Распутин в Сибири мылся в бане вместе с женщинами, возникло предположение о принадлежности его к секте хлыстов. С целью выяснить этот вопрос Чрезвычайной следственной комиссией был приглашен профессор по Кафедре сектантства Московской духовной академии Громогласов; последний ознакомился со всем следственным материалом и, считаясь с тем, что совместное мытье мужчин и женщин в банях является в некоторых местностях Сибири общепринятым обычаем, не нашел никаких указаний к принадлежности его к хлыстам. Вместе с тем, изучив все написанное Распутиным по религиозным вопросам, Громогласов также не усмотрел никаких признаков хлыстовства.

Вообще Распутин по природе был человек широкого размаха, двери его дома были всегда открыты, там всегда толпилась самая разнообразная публика, кормясь на его счет; в целях создания вокруг себя ореола благотворительности, по слову Евангелия: «Рука дающего да не оскудевает», Распутин, постоянно получая деньги от просителей за удовлетворение их ходатайств, широко раздавал эти деньги нуждающимся и вообще лицам бедных классов, к нему обращавшимся с какими-либо просьбами, даже и не материального характера. Этим он создавал себе популярность благотворителя и бессребренника. Кроме того, большие суммы Распутин сорил по ресторанам и загородным садам, вследствие чего никаких особенных средств после его смерти не осталось.

Следствием был собран обширный материал, касавшийся просьб, проводившихся Распутиным при Дворе, но все эти просьбы относились, как было выше указано, к назначению, перемещению, помилованию, проведению железнодорожных концессий и другим делам, но не было добыто никаких решительно указаний на вмешательство Распутина в политические дела, несмотря на то, что влияние его при Дворе, несомненно, было огромно. Примеры этого влияния очень многочисленны. Так, между прочим, при обыске в Канцелярии дворцового коменданта генерала Воейкова было обнаружено несколько писем на его имя такого содержания: «Генералу Фавейку. Милой, дорогой, устрой ее. Григорий». На письмах оказались отметки, сделанные рукой Воейкова, сводившиеся к указанию имени, отчества и фамилии просителей, их местожительства, содержание просьбы, отметки об удовлетворении просьбы и об оповещении просителей. Несколько писем тождественного содержания было найдено и у бывшего председателя Совета министров Штюрмера, а равно и у других высокопоставленных лиц. Но все эти письма касались исключительно просьб об оказании личных протекций по поводу разных случаев в жизни лиц, о которых ходатайствовал Распутин.

Распутин всем лицам, с которыми ему приходилось сталкиваться более или менее часто, давал прозвища; некоторые из них получили права гражданства и при Дворе. Так, например, Штюрмера он называл «стариком», архиепископа Варнаву — «мотыльком», Государя — «папой», Государыню — «мамой». Прозвище Варнавы «мотылек» было обнаружено в письме к Вырубовой.

Следственный матерьял свидетельствует о большом влиянии Распутина на Царскую Семью, но приводит к несомненному заключению, что источником этого влияния было высокое религиозное настроение Их Императорских Величеств и вместе с тем искреннее убеждение Их в святости Распутина, как единственного действительного предстателя и молитвенника за Государя и Россию перед Богом. Доказательство этой святости усматривалось Царской Семьей в отдельных случаях исключительного воздействия Распутина на психику приближенных ко Двору лиц, как, например, приведение к сознанию Вырубовой, затем — несомненно благотворное влияние на здоровье Наследника и ряд удачных предсказаний.

Этим влиянием Распутина на Царскую Семью старались, конечно, пользоваться ловкие люди, способствуя тем самым развитию в нем низменных инстинктов. Особенно ярко это сказалось в деятельности бывшего министра внутренних дел А. Н. Хвостова и директора Департамента полиции Белецкого, которые, чтобы упрочить свое положение при Дворе, вошли в соглашение с Распутиным и предложили ему такие условия: выдавать ежемесячно из секретного фонда Департамента полиции по 3000 руб. в месяц и единовременные пособия в различных суммах по мере надобности с тем, чтобы Распутин проводил при Дворе кандидатов, которых они будут указывать на желательные для них посты. Распутин согласился и действительно первые два-три месяца выполнял принятые на себя обязательства, но затем, убедившись, что такое соглашение для него невыгодно, как значительно сокращавшее круг его клиентуры, он, не предупреждая Хвостова и Белецкого, стал действовать самостоятельно на свой риск и страх.

Убедившись в неискренности Распутина и опасаясь, что, в конце концов, тот может начать действовать против него, Хвостов решил открыто выступить с ним в борьбу, полагаясь в этом отношении на доброе к себе расположение Царской Семьи, а с другой — рассчитывая на содействие Государственной думы, членом которой он был и которая относилась к Распутину с крайней ненавистью. При создавшемся положении вещей в очень тяжелом положении оказался Белецкий, не веривший в обаяние и мощь Хвостова при Дворе и, наоборот, надлежаще расценивавший обаяние Распутина на Царскую Семью. После недолгого раздумья Белецкий решил изменить своему начальнику, перейдя всецело на сторону Распутина. Заняв такую позицию, Белецкий, выражаясь языком Распутина, поставил себе целью — «свалить министра Хвостова». В конечном результате борьбы Распутина и Белецкого против Хвостова и явился так много нашумевший в газетах пресловутый заговор на жизнь старца.

Инсценировка этого заговора была организована Белецким следующим образом. Он привлек для этой цели совершенно опустившегося в нравственном отношении «бывшего человека» инженера Гейне, содержателя игорных притонов в Петрограде, и тайно командировал его в Христианию, также к «бывшему человеку» — расстриге-монаху, известному Илиодору, в миру — Сергею Труфанову, бывшему другу Распутина. Результатом этой поездки была посылка ряда телеграмм из Христиании Гейне в Петроград за подписью Илиодора, в которых очень прозрачно говорилось о будто бы готовящемся покушении на жизнь Распутина. Так, например, в одной из телеграмм Илиодора к Гейне говорилось почти дословно следующее: «Нанятые сорок человек ждут, ропщут, переведите 30 000». Все эти телеграммы, как поступившие из нейтральной страны во время войны, до выдачи их адресатам, в копиях, сообщались в Департамент полиции, но затем без надлежащего обследования, как то полагалось согласно законам военного времени, прямо вручались инженеру Гейне. Наконец, в один прекрасный день Гейне, имея в руках эти телеграммы, является в виде раскаявшегося грешника в приемную Распутина и, представляя доказательства наличности заговора принесенными с собой телеграммами, чистосердечно сознается «старцу», что участвовал в заговоре на его жизнь, передает все подробности и кончает заявлением, что во главе заговора стоит министр внутренних дел А. Н. Хвостов. Все эти данные были сообщены Распутиным Царской Семье и повлекли за собой отставку Хвостова. Как подробность инсценировки этого заговора интересен следующий факт: в телеграммах, поступивших на имя Гейне из Христиании, указан был ряд фамилий лиц, проживавших в Царицыне и входивших будто бы в сношения с Илиодором и даже приезжавших к нему в Христианию для осуществления заговора. Однако произведенное по сему поводу, по горячим следам, расследование через жандармскую полицию не только не подтвердило правдивости этих показаний, но с полной очевидностью показало, что поименованные лица из Царицына никуда не выезжали, как о том свидетельствовали акты осмотра домовых книг и других документов.

Следует заметить, что А. Н. Хвостов был лично очень ценим и уважаем Государем, и в особенности Императрицей, которая, по свидетельству лиц, близко стоящих ко Двору, считала его религиозно настроенным и в высшей степени преданным Царской Семье и России. Следующий, однако, эпизод показывает, насколько Хвостов прежде всего заботился и оберегал свои личные интересы. Однажды он пригласил к себе жандармского генерала Комиссарова и предложил немедленно, переодевшись в штатское платье, поехать к Распутину и привезти его к митрополиту Питириму. Исполняя поручение, Комиссаров вместе с Распутиным прошел в митрополичьи покои, где в одной из комнат их встретил служка митрополита, который, приняв их, удалился во внутренние покои с докладом Его Высокопреосвященству. Вскоре после того в ту же комнату вошел сам митрополит Питирим, и здесь, когда ему Распутин представил генерала Комиссарова, последний заметил, как митрополиту было неприятно появление в его покоях жандармского генерала. Тем не менее митрополит пригласил их следовать за собою, и когда они вошли в гостиную, то увидели сидевшего на диване Хвостова. При виде Распутина Хвостов стал нервно смеяться и переговариваться с митрополитом, а затем, пробыв недолгое время, просил Комиссарова сопровождать его домой. Комиссаров, оказавшись в крайне неловком положении, совершенно не понимал происшедшего. Дорогою Хвостов спросил Комиссарова: «Вы что-нибудь, генерал, понимаете?», и, получив отрицательный ответ, заявил: «Знаем теперь в каких отношениях состоит митрополит Питирим с Распутиным, ведь когда вы с ним приехали и служка доложил ему о вашем приезде, то митрополит, не имеющий, по его словам, ничего общего с Распутиным, сказал мне: „Разрешите отлучиться на несколько минут, так как ко мне приехал именитый грузин“, и теперь мы знаем, какие грузины ездят к Его Высокопреосвященству». Этот эпизод стал мне известен из допроса генерала Комиссарова.

Из всех государственных деятелей Хвостов был наиболее близок к Распутину. Что же касается до столь нашумевших отношений Распутина к Штюрмеру, то в действительности они не выходили из области обмена любезностями. Штюрмер, считаясь с влиянием Распутина, исполнял его просьбы относительно устройства отдельных лиц, их назначений, посылал иногда Распутину фрукты, вино и закуски, но решительно никаких данных о влиянии Распутина на направление внешней политики Штюрмера следствием добыто не было.

Не больше была связь с Распутиным и у министра внутренних дел Протопопова, которого Распутин почему-то называл «Калинин», хотя надо сказать, что Распутин относился к Протопопову с большей симпатией и всячески старался защищать его, хвалить и выгораживать перед Государем в тех случаях, когда почему-либо положение Протопопова колебалось. Распутин делал это почти всегда в отсутствие Государя из Царского Села путем предсказаний Императрице, имевших характер изречений, где сначала говорилось о других, а затем уже переходилось к восхвалению личности Протопопова.

Протопопов отличался удивительной слабостью воли, хотя всю свою долгую карьеру проходил в качестве выборного лица разных общественных групп, вплоть до должности товарища председателя Государственной думы. Так как молва и печать приписывали Протопопову попытку подавления народных волнений в первые дни революции, якобы выразившуюся в установке на крышах домов пулеметов для расстрела безоружных толп манифестантов, то предварительным следствием на это обстоятельство было обращено особое внимание. Председатель Комиссии Муравьев поручил обследование этих событий следователю: Ювжику-Компанейцу, установившему допросом нескольких сот лиц и поверкой пулеметов, найденных на улицах Петрограда в первые дни революции, что все эти пулеметы принадлежали войсковым частям и что ни одного полицейского пулемета не было не только на крышах домов, но и на улицах, причем вообще никаких пулеметов на крышах домов не стояло, кроме ограниченного числа их, поставленного с самого начала войны на нескольких высоких домах для защиты от налетов неприятельских аэропланов. Вообще, нужно сказать, что в критические дни февраля 1917 г. Протопопов проявил полную нераспорядительность и с точки зрения действующего закона — преступную слабость. При осмотре бумаг Протопопова было найдено несколько типичных писем Распутина, начинавшихся словами: «Милой, дорогой», — но всегда говоривших только о каких-либо интересах частных лиц, за которых Распутин хлопотал. Среди бумаг всех остальных высокопоставленных лиц не было найдено ни одного документа, указывавшего на влияние Распутина на внешнюю или на внутреннюю политику.

Несомненно, в прессе и в петроградском обществе создалось мнение о близких отношениях Распутина к двум политическим авантюристам — доктору Бадмаеву и князю Андроникову, будто бы имевшим через его посредство влияние на политику.

Следствие показало полное несоответствие этих слухов с действительностью. Одно можно сказать, что оба эти лица всячески старались быть прихвостнями Распутина, пользуясь крохами, падающими с его стола, и стараясь преувеличить в глазах своих клиентов свое влияние на Распутина, которого они вовсе не имели, и чрез то поддержать мнение о своем якобы влиянии чрез него при Дворе. Из этих двух лиц наиболее интересным по своей деятельности является лишь князь Андроников, так как сколько-нибудь значительные связи Бадмаева с руководящими кругами относятся к царствованию Императора Александра III.

Личность и характер деятельности князя Андроникова на следствии с поразительной яркостью были освещены огромным количеством разных документов, отобранных мною в марте 1917 г. при обыске в его квартире, занявшем целых два дня. Из квартиры Андроникова я вывез в Зимний дворец, в помещение Комиссии, на двух автомобилях, колоссальный архив. При этом надо отдать должную справедливость князю Андроникову в том, что канцелярская часть была поставлена у него безукоризненно. Все делопроизводство его разбивалось по папкам на определенные министерства, которые в свою очередь распадались на департаменты; дела были вложены в обложки с соответствующими надписями, подшитыми, занумерованными и свидетельствовали о тщательном наблюдении князя Андроникова за их движением. При изучении их выяснилось, что князь Андроников, за определенную плату, не гнушался никакими ходатайствами и предстательствами. Так, одновременно князь Андроников ходатайствовал о выдаче пенсии какой-либо вдове чиновника, не выслужившего срока, и проводил через Министерства финансов и земледелия весьма спорный проект акционерной компании по орошению Муганской степи, в которой, судя по договору, он лично играл одну из видных ролей. Система, принятая князем Андрониковым, — занимавшим скромный пост чиновника особых поручений при обер-прокуроре Святейшего Синода, — для проведения своих ходатайств была очень проста.

Согласно его признанию, получая сведения о назначении совершенно неизвестного ему лица на должность, например, директора департамента в каком-нибудь министерстве, он посылал этому лицу поздравительное письмо, трафаретно его начиная: «Наконец-то воссияло солнце над Россией и высокий ответственный пост отныне вверен Вашему Превосходительству», после чего следовал ряд самых лестных эпитетов, украшавших это лицо талантами, добродетелями и пр., а иногда к такому письму прилагался князем Андрониковым и образок его благословления. Естественно, что получение такого письма обязывало данное должностное лицо из чувства деликатности и благодарности ответом, а результатом этого являлся личный визит князя к означенному сановнику в его служебный кабинет в Департаменте, чем и завязывалось знакомство. Такие посещения князем административного лица сравнительно высокого ранга создавали у чиновников, служащих в канцеляриях последнего, представление о добрых отношениях князя к их начальнику, а отсюда вытекало и более внимательное отношение ко всем бумагам, поступавшим в Департамент чрез посредство князя. Князь Андроников в стремлении увеличить представление об авторитетности своего мнимого влияния при Дворе не гнушался никакими средствами, вплоть до дружбы с курьерами, которые, развозя Высочайшие приказы о пожаловании, неукоснительно заезжали к другу-князю, а последний, не стесняясь в угощении их вином и яствами, тем временем осторожно вскрывал пакеты. Узнав таким образом содержание рескрипта о неожиданном высоком пожаловании, задерживал загулявшего курьера у себя в столовой и спешил по телефону поздравить с высоким отличием не ожидавшего или ожидавшего его сановника, давая понять, что ему известно об этом непосредственно из Высочайшего источника, и тем, конечно, создавал у сановника, когда к нему действительно приезжал через полчаса курьер с наградою, представление об исключительных связях князя при Дворе.

Угождая петроградским сановникам, князь Андроников, конечно, лез из кожи, чтобы угождать Распутину. Так, известно из показаний прислуги Андроникова, что он предоставлял свою квартиру для секретных свиданий Распутина с Хвостовым и Белецким, а также и с епископом Варнавою. В то же время князь Андроников, желая попасть в тон царившему при Дворе религиозному настроению и создать этим слух о своей религиозности, — в своей спальне, за особой ширмой, устроил подобие часовни, поставив большое распятие, аналой, столик с чашей для освященной воды, ряд икон, подсвечников, полное священническое облачение, терновый венец, хранившийся в ящике аналоя, и пр. Достойно примечания, как это мною лично установлено при осмотре его квартиры и опросе прислуги, что князь Андроников, в той же самой спальне, по другую сторону ширмы, предавался самому гнусному противоестественному пороку… с молодыми людьми, дарившими его ласками за обещания составить протекцию. Последнее обстоятельство нашло себе подтверждение в ряде отобранных при обыске у князя Андроникова писем от обольщенных им молодых людей, которые жаловались в этих письмах на то, что он их обманул в своих обещаниях.

При допросе князь Андроников старался о многом умолчать или извратить фактическую сторону данных обстоятельств, но, будучи уличен, на основании письменных документов, в заведомо ложном освещении событий, заявил: «Вы моя совесть», давши клятвенное обещание в дальнейшем не погрешать; однако же через несколько минут он был вновь мною изобличен в том же искажении истины. Тогда князь обратился ко мне с просьбой сообщить ему мое имя — я исполнил его просьбу, и, при последующем его допросе, князь мне заявил, что спрашивал он мое имя для того, «чтобы записать в поминанье и молиться как за святого человека».

Из допроса лиц, близко стоявших ко Двору, как, например, семьи Танеевых, Воейкова и других, я выяснил, что князь Андроников не только не пользовался каким-либо авторитетом в Царской Семье, но отношение Ее к нему было критически-ироническим.

Доктор тибетской медицины Бадмаев водил знакомство с Распутиным, но их личные отношения не выходили из рамок отдельных услуг со стороны Распутина по проведению немногочисленных ходатайств Бадмаева коммерческого характера, через подлежащие министерства. Бадмаев, будучи бурятом, составил несколько брошюр о своем крае, и по этому поводу имел несколько аудиенций у Государя, но эти аудиенции не выходили из ряда обычных — и отнюдь не носили интимного характера. Хотя Бадмаев и был врачом министра внутренних дел Протопопова, однако Царская семья относилась критически к его способам врачевания; Распутин тоже не был поклонником тибетских средств Бадмаева, а допросом дворцовой прислуги Царской Семьи было несомненно установлено, что Бадмаев в покоях Царских Детей в качестве врача — никогда не появлялся.

Дворцовый комендант В. Н. Воейков был мною допрошен несколько раз в Петропавловской крепости, где он содержался. Особым авторитетом и влиянием при Дворе, судя по переписке, найденной у него, по обыску, главным образом по письмам его жены, дочери министра Двора графа Фредерикса, относящимся к 1914–15–16 годам, он не пользовался, но был ценим, как преданный человек, по крайней мере Царская Семья его считала таковым, хотя лично я, из целого ряда бесед с ним, такого впечатления не вынес. Отношения Воейкова к Распутину, постольку, поскольку оно вылилось в письмах первого к жене, было отрицательным. В некоторых из этих писем Воейков называл его злым гением Императорского дома и России, находя, что этот человек, своей близостью ко Двору, дискредитирует Трон и дает богатую пищу для всякого рода невероятных слухов, толков и разговоров, которые могут быть использованы противоправительственными группами. Вместе с тем, считаясь с несомненным влиянием Распутина на Царскую Семью, Воейков не находил в себе гражданского мужества отказывать Распутину в удовлетворении отдельных частных просьб о назначении, повышениях, выдаче пособий и тому подобного относительно тех лиц, за которых хлопотал Распутин, как это видно из пометок Воейкова на вышеупомянутых мною письмах к нему Распутина, найденных при следствии.

Вообще Воейков произвел на меня впечатление карьериста, дорожившего своим положением и не способного ценить то внимание и искреннее расположение, которое к нему питали как Государь, так и Государыня. В письмах к мужу от 1915 г. жена Воейкова умоляла его оставить службу ввиду нарастающего революционного движения, причем она предостерегала мужа, что при крушении государственного строя его постигнет ужасная участь. Эти письма Воейковой все проникнуты болезненной ненавистью к Распутину как к несомненному виновнику грядущих, по ее словам, «кошмарных событий».

Вполне разделяя взгляды жены на этого человека, Воейков тем не менее оставался на своем посту и не сделал ни одного шага к тому, чтобы выявить настоящую физиономию Распутина перед Царскою Семьею.

Много наслышавшись об исключительном влиянии Вырубовой при Дворе, о ее связи с Распутиным, будучи, можно сказать, насквозь пропитанным теми инсинуациями, которые распускались об этой женщине в нашей прессе и циркулировали в обществе, я шел на допрос к Вырубовой в Петропавловскую крепость, откровенно говоря, настроенный к ней враждебно. Это недружелюбное чувство не оставляло меня и в Канцелярии Петропавловской крепости вплоть до момента появления Вырубовой под конвоем двух солдат. Когда же вошла Вырубова, то меня сразу поразило особое выражение ее глаз, выражение это было полно неземной кротости. Это первое благоприятное впечатление в дальнейших моих беседах с нею вполне подтвердилось. После первой же недолгой беседы я убедился в том, что, в силу своих индивидуальных качеств, она не могла иметь никакого решительно влияния не только на внешнюю, но и на внутреннюю политику государства, с одной стороны, в силу чисто женского отношения ко всем политическим событиям, о которых приходилось с ней беседовать, а с другой — вследствие чрезмерной ее словоохотливости и полной неспособности удерживать в секрете даже такие эпизоды, которые при самой поверхностной их оценке должны были набрасывать тень на нее. В дальнейших беседах я убедился, что просьба, обращенная к Вырубовой, удержать что-либо в секрете была равносильна тому, чтобы выйти на площадь и об этом секрете объявить всенародно, так как она, узнав что-либо такое, чему она придавала значение, тотчас же рассказывала об этом не только своим близким, но даже малознакомым людям. Достаточно ознакомившись за время тех бесед с интеллектуальными особенностями г[оспо]жи Вырубовой, я невольно остановился на двух вопросах: 1) о причинах нравственного сближения ее с Распутиным и 2) о причинах сближения ее с Царскою Семьею.

При разрешении первого вопроса я наткнулся случайно в разговоре с ее родителями гг. Танеевыми (статс-секретарь Александр Сергеевич Танеев, управляющий Собственной Его Величества канцелярией, женатый на графине Толстой) на один эпизод в жизни их дочери, который, по моему мнению, сыграл роковую роль в подчинении ее воли влиянию Распутина. Оказалось, что Вырубова, будучи еще 16-летним подростком, заболела брюшным тифом в тяжелой форме. Болезнь эта вскоре осложнилась местным воспалением брюшины, и врачами положение ее было признано почти безнадежным. Тогда Танеевы, большие почитатели гремевшего тогда на всю Россию протоиерея отца Иоанна Кронштадтского, пригласили его отслужить молебен у постели больной дочери. После этого молебна в состоянии больной наступил благоприятный кризис, и она начала быстро поправляться.

Этот эпизод, несомненно, произвел громаднейшее впечатление на психику религиозной девушки-подростка, и с этой минуты ее религиозное чувство получило преобладающее значение при решении всех тех жизненных вопросов, которые возникали у нее по разным поводам.

С Распутиным Вырубова впервые познакомилась в гостиной Великой Княгини Милицы Николаевны, причем знакомство это не носило случайного характера, так как Вел[икая] Кн[ягиня] Милица Николаевна предварительно подготовила к нему Вырубову путем бесед с нею на религиозные темы и снабжения ее в то же время соответствующей французской оккультистической литературой. Затем однажды Великая Княгиня пригласила Вырубову к себе, предупредив, что в ее доме она встретится с великим молитвенником Земли Русской, обладающим даром прорицания и способностью врачевания.

Эта первая встреча Вырубовой, тогда еще девицы Танеевой, произвела на нее большое впечатление, в особенности ввиду того, что она предполагала тогда вступить в брак с лейтенантом Вырубовым. При этой первой встрече Распутин говорил на религиозные темы, а затем, на вопрос своей собеседницы — благословляет ли он ее намерение вступить в брак, — отвечал иносказательно, заметив, что жизненный путь усеян не розами, а терниями, что он очень тяжел, и что в испытаниях и ударах судьбы человек совершенствуется.

Вскоре последовавший брак этот был совершенно неудачным; по словам г[оспо]жи Танеевой, муж ее дочери оказался полным импотентом, но при этом с крайне извращенной половой психикой, выражавшейся в различных проявлениях садизма, чем он причинял жене своей неописуемые нравственные страдания и вызывал чувство полного отвращения. Однако г[оспо]жа Вырубова, памятуя слова Евангелия «Еже Бог сочетал, человек да не разлучает», долгое время скрывала свои нравственные переживания от всех, и только после одного случая, когда она была на волос от смерти, на почве садических половых извращений мужа, она решила открыть своей матери свою ужасную семейную драму. Результатом такого признания Вырубовой было расторжение ее брака в установленной законом форме.

При дальнейшем производстве следствия эти объяснения Танеевой о болезни мужа ее дочери нашли себе полное подтверждение в данных медицинского освидетельствования г[оспо]жи Вырубовой, произведенного в мае 1917 г. по распоряжению Чрезвычайной следственной комиссии. Данные эти установили с полной несомненностью, что Вырубова — девственница.

Вследствие неудачно сложившейся семейной жизни религиозное чувство Вырубовой развивалось все сильнее и, можно сказать, стало принимать характер религиозной мании; при этом предсказание Распутина о терниях жизненного пути являлось для Вырубовой истинным пророчеством. Благодаря этому она стала чистой и самой искренней поклонницей Распутина, которого до последних дней жизни она считала святым человеком, бессребренником и чудотворцем.

При решении второго из поставленных мною выше вопросов, уяснив себе нравственный облик Вырубовой, а также и детально изучив, во время следствия, условия жизни Царской Семьи и нравственный облик Императрицы Александры Федоровны, я невольно остановился на признанном психологическом положении, что противоположности часто сходятся и, дополняя друг друга, придают этим себе нравственное устойчивое равновесие.

Неглубокий ум Вырубовой и чисто философский склад мышления Императрицы были двумя противоположностями, друг друга дополнившими. Разбитая семейная жизнь Вырубовой заставила ее искать нравственного удовлетворения в удивительно дружной, можно сказать, идеальной обстановке Императорской Семьи. Общительная и бесхитростная натура Вырубовой вносила ту искреннюю преданность и ласку извне, которой не хватало в тесно замкнутой Царской Семье со стороны царедворцев, их окружающих.

А общее у этих двух столь различных женщин нашлось тоже: это любовь к музыке. Императрица обладала приятным сопрано, а у Вырубовой было хорошее контральто, и они часто в минуты отдыха пели дуэты. Вот те условия, которые у непосвященных в тайны близких отношений между Императрицей и Вырубовой должны были породить слухи о каком-то исключительном влиянии Вырубовой при Дворе. Но, как раньше сказано, влиянием при Дворе Вырубова не пользовалась и пользоваться не могла — слишком велик был перевес умственных и волевых данных у Императрицы по сравнению с бесхарактерной и умственно ограниченной, но беззаветно преданной и горячо любившей сначала фрейлиной Танеевой, а потом сделавшейся домашним человеком в Царской Семье Вырубовой. Отношение Императрицы к Вырубовой можно определить отношениями матери к дочери, но не больше того. Дальнейшим связывающим звеном этих двух женщин было одинаково развитое, как у той, так и у другой, религиозное чувство, которое привело их к трагическому поклонению личности Распутина.

Мои предположения о нравственных качествах Вырубовой, вынесенные из продолжительных бесед с нею в Петропавловской крепости, в арестном помещении, и, наконец, в Зимнем дворце, куда она являлась по моим вызовам, вполне подтвердились проявлением ею чисто христианского всепрощения в отношении тех, от кого ей много пришлось пережить в стенах Петропавловской крепости. И здесь необходимо отметить, что об этих издевательствах над Вырубовой со стороны крепостной стражи я узнал не от нее, а от ее матери Танеевой, и только лишь после этого Вырубова подтвердила все, сказанное матерью, с удивительным спокойствием и незлобливостью объяснив: «Они не виноваты, не ведают бо что творят». По правде сказать, это грубое издевательство над Вырубовой со стороны тюремной стражи, выразившееся в форме плевания в лицо, снимания с нее одежды и белья, сопровождаемого битьем по лицу и по другим частям тела больной, еле двигавшейся на костылях женщины и угрозами лишить жизни «наложницу Государя и Григория», побудило Следственную комиссию перевести Вырубову в помещение при бывшем Губернском жандармском управлении.

В смысле освещения интересовавших меня событий Вырубова являлась полною противоположностью князя Андроникова. Все ее объяснения на допросах в дальнейшем, при проверке их на основании подлежащих документов, всегда находили себе полное подтверждение и дышали правдой и искренностью. Единственным недостатком показаний Вырубовой являлось чрезвычайное многословие, можно сказать, болтливость, и поразительная способность перескакивать с одной мысли на другую, не отдавая себе в этом отчета, т[о] е[сть] опять-таки качества, которые не могли создать из нее политическую фигуру. Вырубова всегда просила за всех, потому к ее просьбам при Дворе и было соответствующее осторожное отношение: как бы учитывались ее простодушие и доброта.

Нравственный облик Императрицы Александры Федоровны достаточно ярко выяснился из ее переписки с Вырубовой и с Государем. Эта переписка, веденная на французском и английском языках, была вся проникнута горячим чувством любви к мужу и детям. Воспитанием и образованием своих детей Императрица заведовала лично почти по всем предметам, кроме узкоспециальных. В помянутой переписке Императрица неоднократно указывала на то, что детей не надо баловать игрушками и пробуждать у них страсть к роскоши. Вместе с тем та же переписка носит отпечаток глубокой религиозности. Государыня в письмах к мужу часто описывает свои переживания во время прослушанных ею богослужений и часто говорит о чувстве полного удовлетворения и нравственного покоя, которые она испытывала после горячей молитвы. Вообще надо заметить, что во всей этой обширной переписке почти нет никаких указаний или рассуждений на политические темы; переписка носит чисто интимный, семейный характер. Те места переписки, в которых говорится о Распутине, именуемом в ней «Старцем», достаточно освещают отношения ее к этому человеку как к проповеднику Слова Божия, к прорицателю и искреннейшему молитвеннику за Царскую Семью. Во всей переписке, на протяжении почти десяти лет, мне не попалось ни одного письма, написанного на немецком языке, а допросом приближенных ко Двору лиц я установил, что немецкий язык, еще задолго до последней войны, при Дворе не применялся. В связи с упорными слухами об исключительной симпатии Императрицы к немцам и о существовании в Царских покоях прямого провода в Берлин мною были произведены тщательные осмотры помещений Императорской Семьи, причем никаких указаний на сношения Императорского Дома с немецким во время войны установлено не было. При проверке же слухов об исключительном благожелательном отношении Императрицы к раненым военнопленным немцам выяснилось, что отношение Ее к раненым военнопленным немцам было таким же одинаково теплым, как и к раненым русским воинам, причем такое свое отношение к раненым Императрица объясняла выполнением завета Спасителя, говорившего, что кто «посетит больного, тот посетит Меня Самого». В силу многих обстоятельств, в том числе и постоянного болезненного состояния Императрицы, вследствие болезни сердца, Царская Семья вела чрезвычайно замкнутый образ жизни, что естественно способствовало самоуглублению и развитию религиозного чувства, принявшего у Государыни совершенно исключительный, преобладающий характер. На почве этой религиозности Императрица Александра Федоровна вводила монастырский устав богослужения в некоторых придворных церквах и с особым наслаждением, несмотря на болезненное состояние, выстаивала до конца длившиеся долгими часами службы. Это же исключительно религиозное настроение Императрицы послужило единственной причиной преклонения Ее перед личностью Григория Распутина, который, обладая способностью внушения, несомненно, благотворно действовал в некоторых случаях на состояние здоровья тяжкобольного Наследника. При этом, вследствие своей религиозной настроенности, Императрица не могла объективно оценивать источник, несомненно, поразительного влияния Распутина на состояние здоровья Наследника и искала этот источник не в гипнотической силе, а в тех высших небесных силах, которыми был наделен, по Ее глубокому убеждению, за свою святую жизнь Распутин. Года за полтора до переворота 1917 г. известный бывший монах Илиодор Труфанов прислал в Петроград из Христиании свою жену с поручением предложить Царской Семье купить у него в рукописи написанную им книгу, выпущенную впоследствии под заглавием: «Святой Черт», где он описывает отношение Царской Семьи к Распутину, набрасывая на эти отношения скабрезную тень. Этим вопросом заинтересовался Департамент полиции и на свой риск и страх вступил в переговоры с женой Илиодора о приобретении этой книги, за которую Илиодор просил, насколько помню, 60 000 руб. В конце концов, дело было представлено на усмотрение Императрицы Александры Федоровны, которая с негодованием отвергла гнусное предложение Илиодора, заявив, что «белое не сделаешь черным, а чистого человека не очернить».

Заканчивая этот очерк, считаю нужным отметить, что в деле проведения Распутина ко Двору принимали в свое время особо горячее участие епископы Феофан и Гермоген. Поэтому отношение Императрицы к Распутину было с первых же шагов доверчиво благожелательным и с течением времени оно только усилилось, вследствие указанных уже выше причин.

Источник: Русская летопись (Париж). 1922. Кн. 2. С. 39–58.

№ 6. Доклад Центрального комитета Российского Красного Креста о деятельности Чрезвычайной Комиссии в Киеве

Центральный комитет Российского Красного Креста помощи жертвам гражданской войны — в Международный комитет Красного Креста в Женеве.

14 февраля 1920 года.

Центральный комитет Российского общества Красного Креста при сем представляет очерк, составленный на основании доклада сестер милосердия Красного Креста, в течение семи месяцев оказывавших помощь заключенным в тюрьмах города Киева во время власти большевиков[87].

Воздерживаясь в силу понятных причин от опубликования имен сестер милосердия, Комитет свидетельствует, что сестры эти хорошо известны Красному Кресту, как честные и самоотверженные работницы, показания коих заслуживают безусловного доверия[88].

Красный Крест всегда считал своим долгом поднимать голос протеста, когда на глазах цивилизованного мира нарушались основные требования международного права и справедливости.

Картины насилия, ужаса и крови, нарисованные ниже, не имеют себе подобных в истории культурного человечества. Замалчивать их было бы преступлением. Это и побуждает нас предоставить прилагаемые при сем страницы в распоряжение Международного комитета в Женеве, являющегося центром мировой деятельности Красного Креста и хранителем, и защитником его высоких идеалов.

И[справляющий] д[олжность] предс[едателя] Комитета

(подпись)

д[окто]р Юрий Лодыженский

Сообщение сестер милосердия о Чрезвычайной комиссии в Киеве

I. Судьи и палачи

Киев, бывший до революции одним из самых богатых и благоустроенных южнорусских городов, за последние два года несколько раз переходил из рук в руки и был ареной кровавой гражданской войны. Иногда она выражалась в ожесточенных уличных боях, иногда в свирепых погромах, когда красные беспощадно истребляли своих врагов, безоружных, не ожидавших нападения. Так, в феврале 1918 г., в течение нескольких дней, большевики вырезали в Киеве более 2000 русских офицеров, а с февраля 1919 г. открыла свои действия так называемая «Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией», которая занялась систематическим истреблением противников.

Этот своеобразный институт, отчасти повторяющий средневековую инквизицию, составляет политическую опору советской власти. Полное отсутствие каких бы то ни было правовых понятий, какой бы то ни было тени законности, безнаказанность палачей, беззащитность жертв, жестокость, порождающая садизм, — вот главные особенности Чрезвычайной комиссии, которую принято сокращенно называть «Чрезвычайка» или ЧК.

Перед тем, как большевики в феврале 1919 г. заняли Киев, в городе два месяца царствовал Петлюра. Вождь украинских самостийников тоже допускал грабеж, насилие и убийства. При нем тоже были расстрелы, но они производились исподтишка, украдкой. Встретят на улице русского офицера или вообще человека, по возрасту и обличью похожего на офицера, выведут на свалку, пристрелят и тут же бросят. Иногда запорют шомполами насмерть, иногда на полусмерть. Во время междуцарствия, когда Петлюра ушел из Киева, а большевики еще не вошли, было найдено в разных частях города около 400 полуразложившихся трупов, преимущественно офицерских. Применял Петлюра и систему заложничества, возил с собой бывших министров, митрополита Антония, несколько дам из аристократии. Над заложниками издевались, не раз грозили им смертью. Когда петлюровцы разбежались — заложники были освобождены. Петлюровцы совершали преступления случайно и бессистемно, давая возможность каждому делать, что ему вздумается. При советском правительстве уголовных преступлений стало гораздо меньше. Право убивать себе подобных было предоставлено исключительно советским чиновникам.

Большевики вошли в Киев в феврале 1919 г., и на следующий же день начала свои действия Чрезвычайка, вернее даже не одна, а несколько. Штабы полков, районные комитеты, милиция, каждое отдельное советское учреждение представляли из себя как бы филиал Чрезвычайной комиссии. Каждое из них арестовывало и убивало. По всему городу хватали людей. Когда человек исчезал, найти его было очень трудно, тем более что никаких списков арестованных не было, а справки советские учреждения давали очень неохотно. Центром сыска и казней была Всеукраинская чрезвычайная комиссия. У нее были разветвления и отделы: так называемая Губчека, т. е. Губернская чрезвычайка, Лукьяновская тюрьма, Концентрационный лагерь, помещавшийся в старой пересыльной тюрьме. Определить взаимоотношения и даже количество этих учреждений нелегко. Помещались они в разных частях города, но главным образом в Липках, в нарядных особняках, которых много в Киеве.

Всеукраинская чрезвычайная комиссия (ВУЧК) заняла на углу Елизаветинской и Екатерининской большой особняк Попова. В нем был подвал, где происходили убийства. Вообще расправы совершались вблизи, если можно так выразиться, присутственных мест и мест заключения. Крики и стоны убиваемых были слышны не только в местах заключения, но и в зале, где заседали следователи, разносились по всему дому Попова. Вокруг ВУЧК целый квартал был занят разными отделами советской инквизиции. Через дорогу, в Липском переулке, жили наиболее важные комиссары. В этом доме происходили оргии, сплетавшиеся с убийством и кровью. По другую сторону улицы помещалась комендатура, во дворе которой один дом был отведен под заключенных. Против этого дома во дворе иногда производились расстрелы. Туда приводили и заключенных с Елизаветинской улицы, где, в так называемом Особом отделе, сидели главным образом арестованные за политические преступления. Эти дома, окруженные садами, да и весь квартал кругом них, превратились под властью большевиков в царство ужаса и смерти. Немного дальше, на Институтской улице, в доме генерал-губернатора была устроена Губернская чрезвычайная комиссия (сокращенно ее называли Губчека). Во главе ее стоял Угаров. С его именем киевляне связывают самые страшные страницы большевистских застенков.

Деятельность Чрезвычайной комиссии нельзя ввести ни в какие логические схемы. Аресты производились совершенно произвольно, чаще всего по доносам личных врагов. Недовольные служащие, прислуга, желающая за что-нибудь отомстить своим хозяевам, корыстные виды на имущество арестованных — все могло послужить поводом ареста, а затем и расстрела. Но в основу, в идеологию ЧК была положена теория классовой борьбы, вернее, классового истребления. Об этом неоднократно заявляла большевистская печать[89], это проводилось в специальных журналах ЧК, как, например, в газете «Красный Меч».

За популярность почти всегда платились тюрьмой. Кроме того, бывали случаи массовых арестов людей по профессиям, и не только офицеров, но банковских служащих, техников, врачей, юристов и т. д. Попадали иногда в тюрьму и советские служащие.

Сестры милосердия, наблюдавшие жизнь чрезвычаек в течение семи месяцев, ни разу не видели советского служащего, арестованного за насилие над человеческой личностью или за убийство. За неумеренный грабеж, за ссору с товарищами, за бегство с фронта, за излишнее снисхождение к буржуям — вот за что попадали советские служащие в руки чрезвычаек.

— Убийство для комиссара всегда законно, — с горечью подчеркнула сестра, — убивать своих врагов они могут беспрепятственно.

Для ведения дел при ЧК был институт следователей. Во Всеукраинской ЧК он был разбит на пять инспекций. В каждой было около двадцати следователей. Над инспекцией стояла коллегия из шести человек. Среди членов ее были мужчины и женщины. Образованных людей почти не было. Попадались матросы, рабочие, недоучившиеся студенты.

Следователи собственноручно не казнили. Только подписывали приговоры. Они, так же как и коменданты, были подчинены комиссарам из Чрезвычайки.

Обязанности тюремщиков, а также исполнение приговоров возлагались на комендантов. Большевики дали это специальное военное наименование институту палачей. Служебные обязанности комендантов и их помощников состояли в надзоре за заключенными и в организации расстрелов. Обыкновенно они убивали заключенных собственноручно.

II. Сестры милосердия

Сестры, по роду своих обязанностей, больше всего вынуждены были встречаться именно с комендантами и имели возможность наблюдать их в обычной служебной обстановке. Красно-крестный Комитет помощи жертвам гражданской войны, с первых дней большевизма, получил разрешение кормить и лечить заключенных. Советская власть согласилась на это, так как Красный Крест снимал с нее заботу о питании пленных. В то же время большевистское начальство, невежественное и мнительное, относилось к санитарии с суеверным если не уважением, то страхом. Они боялись болезней, боялись заразы и никогда не противоречили требованию сестер о дезинфекции. Санитарные условия в местах заключения были ужасны: скученность, грязь, отсутствие света и воздуха, самых примитивных удобств. Согласие удовлетворить санитарные требования сестер часто было похоже на кровавую буффонаду, особенно когда дело касалось людей, уже обреченных на смерть. Но это смутное и сбивчивое уважение дикарей к медицине приоткрыло перед сестрами двери большевистских казематов и дало возможность этим самоотверженным девушкам внести хоть маленькое облегчение и утешение в жизнь несчастных жертв коммунизма.

Лучше всего, в смысле физическом, было положение тех, кто попал в старую тюрьму, где сохранился дореволюционный тюремный режим, определенный и сравнительно сносный. Остальные места заключения отданы были под надзор тюремщиков не дисциплинированных, случайных, которые обращались с арестованными как с рабами.

Внешним образом деятельность сестер механически повторялась изо дня в день, налаженная и как будто однообразная. Но каждый день по-новому вскрывались перед ними человеческие страдания, сменялись мучители и мученики, обнаруживалось неисчислимое разнообразие как людского горя, так и людского искусства истязать себе подобных.

В девять часов утра сестры (их было пять) сходились в центре города на пункт Красного Креста, на Театральную улицу, № 4. Там приготовлялась пища для заключенных, помещавшихся в разных концах города. Коменданты присылали приказ приготовить обед на столько-то человек, а Красный Крест готовил пищу, отвозил и раздавал ее. Это был единственный показатель количества заключенных, да и то не очень точный, так как нередко комендатура давала ложные цифры — то преувеличенные, то преуменьшенные. Списки заключенных держались в тайне. В Чрезвычайке, по-видимому, настоящих списков не было. Родные и друзья метались по городу, отыскивая арестованных. Иногда подолгу оставались в полной и мучительной неизвестности. Они приходили на пункт Красного Креста в надежде, что там им дадут какие-нибудь сведения. Но Чрезвычайка сурово следила за тем, чтобы сестры не знали заключенных по именам.

При ежедневном посещении сестрами тюрем им было бы очень легко составить списки, но это категорически запрещалось. Попав в эти круги адовы, люди превращались в анонимов, теряющих даже право на свое имя. Так, например, по приказанию коменданта Угарова в Концентрационном лагере каждый заключенный должен был значиться не по имени, а только под номером. Конечно, это была отвлеченная теория. Жизнь просачивалась даже сквозь тюремные решетки, и теми или иными путями, преодолевая жестокость и издевательства тюремщиков, близкие разыскивали своих, попавших в красный плен. Но сестры, оберегая свое право посещать тюрьмы и приносить хоть какое-нибудь облегчение жертвам коммунистического террора, вынуждены были держать себя очень осторожно с родными. Чрезвычайка разрешала только кормить и лечить их, но очень подозрительно следила за тем, чтобы через сестер не установилась связь между заключенными и внешним миром. Свидания с родными были запрещены, только иногда, в виде каприза, в некоторых местах, например — в Лукьяновской тюрьме, разрешались короткие и редкие свидания. При царском режиме запрещение свиданий с родными было особой карой за нарушение тюремной дисциплины. Даже в Петропавловской крепости, куда сажали самых, по мнению царского правительства, опасных политических преступников, к ним еженедельно, а иногда и два раза в неделю допускали родных. Как известно, заключенные дорожат каждой, хотя бы самой короткой, встречей с близкими, которая придает им бодрость среди подавляющей угрюмости тюрьмы. Для коммунистов, стремившихся к тому, чтобы сломить дух своих политических врагов, лишение свиданий было одним из средств пытки.

Приход сестер был единственным светлым лучом и единственной живой связью арестованных с миром. Сестры понимали, какая огромная на них лежит ответственность, и старались создать такое положение, при котором сотрудники Чрезвычайки не имели бы никакого повода придраться к ним. Это было нелегко, особенно при личном составе Чрезвычайки. Приходилось не только следить за собой, строго выдерживать тон абсолютного беспристрастия, но и категорически отметать от себя просьбы родных, чем-нибудь нарушившие порядок, установленный комендатурой.

Родным разрешалось приносить заключенным еду, но только самую необходимую: булки, масло, яйца, молоко. Баловство не допускалось. Иногда тюремщикам приходила фантазия все приношения превращать в общую коммунистическую кучу, из которой каждому доставалось, что придется.

День сестры проводили в аптеке Чрезвычайки, приготовляя и раздавая лекарство, обыкновенно им в этом помогали заключенные, которые всегда рады были заняться чем-нибудь, что отвлекало бы их от томительного тюремного безделья. Также охотно помогали они сестрам раздавать пищу, которую в походных котлах подвозили к местам заключения. Наконец, вечером сестры обходили камеры, всегда в сопровождении караула. Это были самые тяжелые и мучительные часы в жизни чрезвычаек, так как по вечерам приезжали автомобили за осужденными на смерть. Никто не знал, когда его ждет расстрел. Гул подъезжавшего автомобиля для каждого и каждой из них звенел, как призывный голос смерти. Так шло из вечера в вечер. Сестры старались именно в эти часы быть с заключенными.

— Не знаю почему, но заключенные любили, чтобы я была в камере, когда их выводят на расстрел, — сказала мне одна из сестер и улыбнулась тихой, как будто даже виноватой, улыбкой.

Как священники напутствовали они людей, посылаемых на казнь, как бы давали им последнее благословение. Настоящих священников комиссары не допускали в тюрьмы, кроме тех, кого они держали там, как арестантов. Несколько раз Красный Крест просил, чтобы приговоренным разрешили исповедоваться и причаститься. Каждый раз коммунисты отказывали в этой просьбе. Между тем среди заключенных было немало людей верующих, которым последнее напутствие священника могло облегчить ужасы казни.

Бывали периоды, когда палачи истребляли подряд всех, попавших в тот или иной каземат. Единственными уцелевшими свидетельницами того, что еще накануне были здесь живые люди, полные то отчаянья, то надежды, оставались сестры. Он шли через эту долину скорби и плача, точно монахини, ухаживающие за зачумленными. Они знали, что спасти несчастных от красной смерти не в их силах, и все-таки оставались на своем посту, чтобы хоть маленькой заботой, улыбкой, ласковым словом осветить и согреть жизнь этих мучеников гражданской войны.

— Я никогда не думала, что это такая пытка быть среди осужденных на смерть, — говорила мне сестра. — Вокруг меня двигались живые люди, они кое-как налаживали свое повседневное существование. Привыкали к нам, мы привыкали к ним. И вот стучит автомобиль. Каждый ждет — не за ним ли? Еще ужасно было, если приводили кого-нибудь очень одухотворенного, очень светлого. Тогда мы знали, что это обреченный на смерть. Все культурное, выделяющееся, высокое большевиков задевает. В них ненасытная потребность истребить все лучшее.

Моральное превосходство сестер вызывало в палачах и тюремщиках смутное чувство подозрительности, тревоги, раздражения. Мельком упоминая о трудностях своей работы, сестры говорили, что им приходилось приспосабливаться к низкому уровню большевистских властей. Надо было себя упрощать, стараться затушевать интеллектуальную пропасть. Это было унизительно, но совершенно необходимо. А коменданты хвастались друг перед другом и перед руководителями Чрезвычайки своими сестрами. Сами распущенные и ленивые, они удивлялись неутомимости сестер. Все добивались, какой продолжительности у них рабочий день? Один из самых свирепых комендантов, Сорокин, звал свою сестру, не то шутя, не то с похвалой: «Милостивый Филарет».

Сестры сумели завоевать уважение этих людей, не знающих ни удержу, ни стыда. Развратные — они при сестрах еще сдерживались. Жестокие — они порой оказывали по просьбе сестер ту или иную милость. Уверенные в своей безнаказанности по отношению к сестрам, они все-таки не переходили известной черты.

Быть может, даже сестры, с их монашеской мягкой сдержанностью, пробуждали в этих озверевших людях какие-то смутные проблески совести. Комендант Авдохин взял раз сестру за руку.

— Ох, сестра, нехорошо мне, голова горит.

— Что с Вами? Разве что-нибудь особенное случилось?

Сестра знала, что в те дни Авдохин замучил много народу. Но ведь это были не первые его жертвы. Маленькие черные глаза коменданта впились в лицо сестры.

— Ох, сестра, не любите Вы меня.

— Как я могу Вас любить, что между нами общего? Вы, комендант, делаете свое дело. Я — сестра, у меня свое дело.

Тогда он жаловался другой сестре:

— Спать не могу. Всю ночь мертвецы лезут…

Такие речи редко срывались с уст деятелей Чрезвычайки. Они творили свою кровавую работу самоуверенно и дерзко, не боясь человеческого, а тем более Божеского правосудия. Если бы им почудилось, что в сестрах таится хоть что-нибудь опасное для них, расправа была бы коротка. Но сестры были осторожны.

А все-таки одна сестра, Мартынова, была расстреляна. Ее заподозрили в сношениях с Добрармией. Арестовали, потом выпустили. Опять взяли и расстреляли.

Опасность постоянно угрожала сестрам.

Как-то раз сестра ночевала в Концентрационном лагере и слышала, как комендант, проходя под окнами, сказал:

— Сестру такую-то придется арестовать.

Ей стало страшно. Лучше, чем кто-нибудь, знали сестры, что такое власть Чрезвычаек.

Когда рано утром к ней постучали, она была уверена, что пришел конец.

— Сестра, идите на кухню, насчет обеда, — раздался голос.

Она вскочила. Значит, опасность миновала.

Они все время шли как по лезвию ножа. Под конец, когда началась эвакуация, коменданты откровенно говорили им:

— Мы увезем вас с собой. Вас нельзя оставить, вы слишком много знаете. Часть нас останется в Киеве, будем вести конспиративную работу против Деникина. Вы почти всех нас знаете в лицо. Вас надо или увезти, или отправить в Штаб Духонина[90].

Сестры были так поглощены своей заботой о заключенных, что сознание собственной физической опасности отходило на второй план.

Несравненно труднее было преодолевать моральное отвращение к большевистским чиновникам, с которыми приходилось все время иметь дело.

Тяжело было пересиливать в себе непрестанную муку состраданья.

«Я не знала раньше, что можно, не говоря, понимать. Мы видели, чувствовали все их мысли, — писала одна из сестер в письме к родным. — Перед нами открылось бесконечное количество душ человеческих. Столько глаз смотрело мне в душу, стольким я заглянула далеко, далеко в то, что таится в глубине человеческого существа, в его святое святых. Столько их прошло передо мной, что до сих пор трудно опомниться, а тем более — забыть. Тот, кто хоть раз смотрел в глаза уходящих из жизни, хоть раз читал в них эту бесконечную тоску по тому, что зовется жизнью, тот вряд ли забудет их. Таинство смерти вырвалось в таинство жизни, сокрушая, уничтожая и точно насмехаясь. Эти замученные исстрадавшиеся люди проходят передо мной, как тени. Вокруг нас была бездна горя, море крови, толпы измученных людей и тут же рядом пьяный разгул, оргии и пиры сотрудников роковой ЧК.

Жить в этом кошмаре, видеть все это — и то трудно было оставаться здоровым. А для сотрудников ЧК это невозможно. Когда передо мной встают образы Авдохина, Терехова, Асмолова, Никифорова — комендантов ВУЧК, Угарова, Абнавера и Гуща из Губчека, то ведь это все совершенно ненормальные люди, садисты, кокаинисты, почти утерявшие облик человеческий».

III. Система запугивания

Как и во всяком чиновничьем учреждении, а большевики-коммунисты прежде всего, конечно, чиновники, — среди сотрудников Чрезвычайки есть генералы, есть и мелкая сошка, есть простые исполнители и есть руководители. Есть и изобретатели, вносящие в свою работу фантазию и даже страсть.

Огромное большинство следователей, комендантов и других сотрудников ЧК состояло из людей малообразованных, часто почти неграмотных.

Интеллигентные люди являлись исключением. Грубость и жестокость были совершенно необходимыми качествами, и в этом отношении никаких исключений не допускалось. Всякая снисходительность, а тем более мягкость к заключенным строго преследовалась и могла подвести сотрудников под самые строгие кары, вплоть до расстрела.

В Особом отделе был комендант Ренковский. По виду это был человек интеллигентный. Как-то раз сестра вошла к нему в кабинет. Он сидел, закрыв лицо руками:

— Я больше не могу, слишком тяжело.

Через день сестра увидала его среди заключенных и сказала ему:

— Заключенные будут жалеть, что Вы больше не комендант.

— Потому-то я здесь и сижу.

Позже он убежал из-под ареста.

Большинство сотрудников носило чужие фамилии. Евреи обыкновенно выбирали русские имена. Добраться до прошлого этих людей, понять, кем они были раньше, — нелегко. Про них ходили различные легенды. Рассказывали про их уголовное прошлое, про службу в царской полиции.

Председателем ВУЧК был Лацис, свирепый, не знавший пощады латыш. Чем он раньше занимался — неизвестно. Он был не простым палачом, а теоретиком и идеологом большевистской инквизиции. За его подписью в киевских советских «Известиях» печатались статьи, доказывавшие право коммунистов беспощадно истреблять своих врагов. По внешности Лацис был благообразный, воспитанный человек, и производил он свою свирепую работу с латышской систематичностью. Позже ему на помощь приехал другой латыш, Петерс.

Сотрудниками ЧК чаще всего были очень молодые люди. Они любили франтить. Денег у них было много, так как обыски, аресты и расстрелы всегда сопровождались захватом добычи. При ЧК были особые склады, которые назывались хранилищами. Туда клались вещи, захваченные при реквизициях и арестах. Далеко не все вещи попадали в склады, так как часть наиболее ценной добычи сразу расходилась по карманам коммунистов. Являясь в дом, где жил намеченный ими контрреволюционер, коммунисты обыкновенно интересовались не столько бумагами, письмами и тому подобными интеллектуальными доказательствами вредного образа мыслей заподозренных ими людей, сколько их деньгами, ложками, кольцами, шубами, сапогами и т. д. Вещи, таким образом отобранные, почти никогда не возвращались владельцам. Это была военная добыча, которую победители от времени до времени делили между собой, хотя в декретах значилось, что все отобранное от буржуев принадлежит народу. С особым цинизмом производилась дележка вещей расстрелянных и убитых людей. Перед казнью их заставляли раздеться, чтобы сберечь платье и сапоги. Ночью убьют, а наутро комендант-палач уже щеголяет в обновке, отобранной накануне от казненного. По этим обновкам остальные заключенные догадывались об участи исчезнувших товарищей. Один из помощников коменданта ВУЧК Иван Иванович Парапутц очень важно щеголял в шинели на форменной красной подкладке, принадлежавшей генералу Медеру, которого он убил. Бывало и так, что убьют, а потом идут на квартиру убитого и реквизируют там все, что понравится.

Тем, кого вызывали на расстрелы, всегда приказывали:

— Возьмите вещи с собой.

На следующий день шла открытая дележка вещей. Нередко и ссорились. Как-то сестра пришла в комнату следователя просить о переводе в другое помещение заключенного, который заболел.

Следователи помещались в частном особняке; один вел допрос в спальне, другой в соседней гостиной. Обе комнаты еще хранили следы прежней нарядной уютности.

Маленький черненький следователь Якубенко сидел за столом, как всегда, развалившись в кресле. Разваливаться на креслах, стульях, диванах, кроватях считалось у сотрудников Чрезвычайки, высших и низших, необходимым признаком своеобразного щегольства.

Перед развалившимся Якубенко сидел священник, которого он допрашивал. Сестра не успела изложить своей просьбы, как из соседней комнаты раздался голос другого следователя, Каана:

— Товарищ Якубенко, Вы взяли вчера две пары сапог, а Вам полагалась только одна. Извольте-ка вернуть.

— А вы, товарищ Каан, взяли два пиджака. Верните.

Началась перебранка, невольными свидетелями которой были сестра и священник. Быть может, священник думал: «Пройдет еще несколько дней, и убийцы будут метать жребий о рясах моих».

Следователь Каан был латыш. Высокий человек с холодным птичьим лицом, он славился своей жестокостью на допросах, изощренным уменьем выпытывать показания. Между арестованными ходили даже слухи, что он сам расстреливал, хотя это и не лежало на обязанности следователей. Это был один из тех многочисленных сотрудников Чрезвычайки, для которых жестокость и издевательство были наслаждением.

Сестра выждала конец их спора о добыче и потом изложила свою просьбу. У заключенного открылся туберкулез. Надо было перевести его в другое помещение.

Каан слушал ее стоя, небрежно барабанил по столу какой-то мотив и высокомерно усмехался.

— Что ж, сестра, можно и перевести. Но ведь мы все равно его расстреляем.

— Это уж Ваше дело. Вы требуете, чтобы мы наблюдали за санитарными условиями. Я обязана Вам это сказать.

Она отлично понимала, что он издевается над ней, но все-таки упрямо добивалась хоть мимолетного, прощального улучшения жизни арестованных.

Следователи и расследовали преступления, и постановляли приговор, который коменданты приводили в исполнение.

В руки следователя попадали те, кого юридическая наука зовет подследственными, люди, преступление которых никем и ничем не было ни установлено, ни доказано. Современное правосудие уже давно выработало к подследственным особое правовое отношение, гарантирующее им возможность защищаться от несправедливых обвинений и доказывать свою невинность.

Обычно тюремный режим, применяемый к подследственным, мягче, чем режим, применяемый к преступникам.

Коммунистическое правосудие, если только можно употреблять это слово, говоря об их судах и Чрезвычайке, разрушив старый русский суд, водворило вместо него свирепую расправу дикарей над побежденным врагом. Камеру следователя они превратили в застенок, откуда замученный обвиняемый попадал прямо в руки палача, часто не зная даже толком, за что его убивали.

Ведь понятие контрреволюции широкое. Под него подходят, прежде всего, заговорщики против советской власти, солдаты (combatants), взятые как бы с оружием в руках. Таких меньше всего попадало в чрезвычайки. Огромное большинство арестованных было виновно просто в том, что они образованные люди или принадлежат к буржуазии. Офицер, помещик, священник, инженер, юрист, учитель всегда держались коммунистами под подозрением. Их арестовывали, тащили в каземат, а там исход определялся не образом мыслей арестованного, не его активностью, а прихотью сотрудников ЧК… Захотят — убьют, захотят — выпустят. Арестовывали иногда целые семьи, матерей с грудными детьми. Правда, казнили только матерей, а осиротелого ребенка возвращали родным и гордились этим, как проявлением коммунистической гуманности.

Нередко и казнили целыми семьями. Расстреляли Стасюка с дочерью и ее мужа Биман, Пожар (отца и сына), Якубовских (отца и сына), Пряниковых (отца и сына) и т. д. …

Бывало, что устраивали повальные облавы, охотясь на людей, как на зайцев. Целый квартал оцеплялся милицией, у всех прохожих спрашивали бумаги. Тех, у кого были советские документы, то есть советских служащих, отпускали. Остальных уводили в тюрьмы, иногда по несколько сот человек в один день. Такие облавы бывали и в начале, и в конце советской власти. Тюрьмы сразу переполнялись. В них начиналась паника, так как это переполнение неизбежно вело к простому способу очистки тюрем — к усиленному расстрелу. Привозили новую партию и, сдавая их комендатуре, цинично говорили:

— Вот список. Из них мало кто уйдет.

К сестрам привыкли, и подобные разговоры, не стесняясь, вели при них.

Впрочем, заключенных еще меньше стеснялись, вернее, еще меньше щадили.

Жестокость, мучительство и издевательство, возведенные в систему, были в руках следователей главным орудием судебного следствия. Они держали заключенных в непрерывном ожидании мучений и смерти.

— Среди заключенных, которых я видела, — говорила мне сестра, — не было ни вырванных ногтей, ни погон, прибитых к плечам, ни содранной кожи, ни людей, ошпаренных кипятком. Но вся их жизнь была одной сплошной пыткой.

Физические условия были тяжелые. Скученность, грязь, отсутствие воздуха и света. Не было кроватей. Почти не было прогулок. Пища была скудная, суровая, непривычная, особенно для стариков и детей. Но со всем этим можно было бы мириться, если бы не угнетающее кошмарное сознание своей обреченности и полной беззащитности. Необразованные, грубые, озверевшие сотрудники ЧК друг перед другом щеголяли своей жестокостью. Они были, прежде всего, чиновники, для которых было выгодно угодить начальству. Они отлично знали, что советская власть жестокость одобряет, поощряет, вменяет в обязанность, а всякую снисходительность к заключенным беспощадно карает.

Потому коммунистические судьи и тюремщики подвергали людей, попавших под власть ЧК, систематическому и непрерывному террору. Запугиванье было способом вырвать признанье. Но, помимо этого, оно доставляло наслаждение сотрудникам ЧК, удовлетворяло их низменным, мстительным, злобным инстинктам. Сами принадлежащие к подонкам общества, они тешились тем, что могли досыта упиться унижением и страданием людей, которые еще недавно были выше их. Богатство и социальное положение было уже давно отнято большевистской властью от представителей буржуазии. У них оставалось только неотъемлемое превосходство образования и культуры, которые приводят разбушевавшуюся чернь в ярость. Красным палачам хотелось растоптать, унизить, оплевать, замучить свои жертвы, сломить их гордость и сознание человеческого достоинства.

Как только человек попадал во власть ЧК, он терял все человеческие права, становился вещью, рабом, скотиной.

С первого же допроса начинался крик. Следователи не разговаривали обыкновенным голосом, а кричали на заключенных, стараясь не только сбить, но сразу ошеломить, запугать их. Вокруг ЧК ходили страшные слухи и шепоты. Но никто точно не знал, что там творится. Попадая в ЧК, нельзя было не верить, когда грозили пытками, расстрелами, грозили круговой порукой близких. Если угроз было недостаточно, то начинались жестокие, сопровождавшиеся издевательствами, побои. Ни возраст, ни пол не ограждали от них.

Четырнадцатилетнюю дочь артистки Е. К. Чалеевой жестоко избили на глазах матери, чтобы добиться более откровенных показаний и от дочери, и от матери. Обе они были привлечены по делу Солнцева, которого совершенно бездоказательно обвиняли в заговоре против советской власти.

В другой раз следователь избил 60-летнюю Воровскую, в присутствии ее дочери, тоже арестованной. Потерявшая голову старуха, под влиянием побоев, со всем соглашалась, во всем признавалась, хотя на самом деле ни о каких заговорах ничего не знала.

Сотрудники ЧК любили заставлять близких, жену, мать, отца, мужа смотреть на страданья дорогих им людей. Им нужно было ослабить, обессилить волю жертвы, а это был один из верных приемов.

Часто они заявляли:

— Вы приговорены к смерти, но если скажете, где такой-то, мы помилуем Вас. Потом все-таки расстреливали.

Или говорили:

— Выдайте нам столько-то контрреволюционеров, и мы освободим Вас.

Офицеру, Сергею Никольскому, предложили указать чей-то адрес. Когда он отказался, красные пошли на дом к его отцу и матери и заявили:

— Выдайте таких-то, и ваш сын будет свободен.

Старики Никольские выдержали этот, поистине дьявольский, соблазн и никаких сведений не дали.

Сын их был убит.

Сажали арестованных в темный погреб. Окон не было. На полу стояла вода. Так как сесть было не на что, то приходилось ложиться прямо в воду. Сестре разрешалось входить туда, носить еду заключенным, даже спрашивать, нет ли больных? Она с трудом получила разрешение опустить в погреб ящик, чтобы заключенные по очереди могли сидеть на нем.

Был еще стенной шкаф, заменявший карцер. В этом шкафу можно было только сидеть скорчившись.

— Я и тем, кто сидел в шкафу, носила еду, ходила к коменданту по поводу санитарного осмотра, — с горькой иронией подчеркнула сестра.

Раз она нашла в шкафу троих, старика, его дочь и ее мужа-офицера. Они все были сильно избиты. Вечером всех троих расстреляли.

Часто производились так называемые примерные расстрелы, когда заключенного отводили в подвал, где происходили убийства, раздевали, готовили к казни, на его глазах расстреливали других, затем заставляли ложиться и несколько раз стреляли около его головы, но мимо. Потом раздавался хохот и приказ:

— Вставай, одевайся!

Несчастный вставал, как пьяный, уже переставая различать грань между жизнью и смертью.

Там, где властвовали кровавые обычаи ЧК, этой грани вообще не было.

Каждый каждую минуту ждал смерти. Старые и молодые, сильные и слабые, боровшиеся и пассивные — все равно были брошены на край пропасти, все сознавали свою обреченность.

В одной из камер, после особо свирепых допросов, заключенные вдруг поняли, что они все осуждены. Начался плач. С кем-то сделалась истерика, другой бился в судорогах, третий громко бредил. Вошла сестра. Старик генерал бросился к ней.

— Сестра, я бывал в сражениях. Я отступал. Я знаю, что такое война. Но ничего подобного никогда в жизни я не видал и не испытал.

В тюрьме быстро крепло глубокое чувство общности, товарищества. Оно поддерживало, придавало силы переносить мучения, но в то же время углубляло их, заставляло каждого переживать страданья всех.

Нервы были напряжены, натянуты. Каждый видел, понимал, воспринимал настроение других, переживал столько смертей и ужасов, сколько было у него товарищей. А так как смерть неотступно стучалась в стены камер, то не было у этих несчастных ни одного мгновения покоя, уверенности в следующем дне.

Страдания так утончили их восприимчивость, что молча, без слов, понимали они друг друга.

— Даже я, не глядя, не разговаривая с заключенными, могла читать их мысли, — говорила сестра. — Мне ничего не угрожало, и все-таки эта открытость чужой смертной тоски все время была во мне. Что же испытывали заключенные, из которых каждый считал себя приговоренным.

Сознание своей обреченности и полной беззащитности было у всех, переступивших порог ЧК, хотя часть их осталась в живых.

Сестры считают, что всего расстреляно было с февраля по август [1919 г.] около 3000 человек. Но вряд ли даже сам Лацис точно знает, скольких отправил он на смерть. У ЧК было много учреждений, и каждое имело право убивать. По всему Киеву были разбросаны дома, где в подвалах, в гаражах, в саду, под открытым небом людей беззащитных, безоружных убивали, как скотину.

Полных списков никогда не печатали. Имена некоторых расстрелянных приводились на страницах «Киевских Известий Совета крестьянских и рабочих депутатов». Обыкновенно с краткой характеристикой: бандит, контрреволюционер, не признавал советскую власть. Сестрам, работавшим в ЧК, было строго запрещено давать родным какие-нибудь сведения или справки. Да они и сами не всегда знали, убит ли заключенный или действительно переведен куда-нибудь.

Наряду с поразительной жестокостью сотрудники ЧК проявляли такую же поразительную лживость. В своей компании перед заключенными и перед сестрами они бравировали, хвастались, подробно рассказывали, как «отправляли в Штаб Духонина»[91]. Но когда приходили родственники за справками, они никогда не говорили правду. Заключенный уже расстрелян, а комендант, иногда тот, который собственноручно убил его, уверяет родных, что он отправлен в Москву, в Концентрационный лагерь, в тюрьму.

— Идите скорей домой, ведь он уже свободен.

А сам отлично знает, что тот, о ком он говорит, уже зарыт в землю.

В Пересыльной тюрьме должен был открыться Концентрационный лагерь. Он еще не был устроен, еще никого не было в тюрьме, а уже у запертых ворот стоял целый хвост родственников. Их уверили, что их близкие в лагерях, хотя на самом деле они уже были убиты.

Не было никакой мерки для определения состава преступлений, никакой нормы. Каждый заключенный мог быть убит, а мог и спастись. Полная неопределенность создавала мучительную сумятицу в душе, когда надежда и отчаяние свиваются в один клубок. Сотрудники ЧК поддерживали это лихорадочное, паническое душевное состояние как в своих жертвах, так и в их близких. Это был один из самых утонченных видов издевательств.

IV. Типы палачей

Один из старших следователей, еврей Иоффе, как-то сказал сестре:

— Ох, тяжело мне, сестра.

— Да, нелегко все это видеть, — сдержанно ответила она.

— Вам нелегко, сестра, а каково мне? Вы ведь не касаетесь этих ран, а мне приходится своими руками лезть им в душу, касаться этих ран.

При этом Иоффе сделал хищный жест рукой, точно птица, впускающая когти в чье-то сердце, и на лице его промелькнуло выражение жестокого сладострастия, которое в этих адских подземельях не раз вызывало в сестрах содрогание.

Разные люди были среди сотрудников ЧК, но у всех скоро вырабатывались общие страшные черты.

Комендант Никифоров. Худенький, смазливенький блондинчик, малоинтеллигентный. Вначале держал себя сдержанно, почти мягко. Первое время сам не расстреливал. Потом вдруг начал франтить. Это было для сестер первым, явным доказательством, что руки у коменданта уже в крови. Значит, дана ему добыча в уплату за палачество.

И другое еще сделали они наблюдение на своем крестном пути:

— Я не ручаюсь, что это правильно. Может быть, это нам так чудилось, — сдержанно объясняла сестра. — Но когда тот или иной начинал расстреливать, это сразу накладывало печать, я всегда знала… Появлялась какая-то тяжесть во взгляде. Они не смотрели больше нам в глаза, а куда-то мимо, в пространство. А когда случайно поймаем его взгляд, в нем сквозит сосредоточенная жестокость.

Чем больше человек убивал, тем больше пьянел от крови, как от вина. Подымались темные волны садизма. Человеческое заменялось звериным. Только людей, способных поддаваться озверению, возводила ЧК в высокий и прибыльный сан постоянных сотрудников.

Расстрелы поручались и караульным, когда работы бывало слишком много, но караульных приходилось к этому приучать. Вначале они иногда отказывались. Их принуждали, поили спиртом, соблазняли добычей, разделом имущества казненных. Некоторые все-таки упирались.

Прибежал раз к сестре караульный, почти мальчик — еврей. Весь содрогаясь от отвращения, он заявил, что не пойдет расстреливать. И не пошел.

Равнодушнее всего исполняли приговор латыши. Больше всего волновались и страдали кубанцы. Но все-таки отказываться не хватало у них духу.

Караульные сменялись. Их не специализировали на расстрелах. Только комендатура неизменно, из ночи в ночь, творила свое страшное дело.

Был в ВУЧК помощник коменданта Терехов. Кто он был — неизвестно, говорили, что уголовный. Вначале этот высокий, стройный, красивый молодой человек был главным палачом. Когда изящный и спокойный, в безукоризненно сшитом офицерском френче, он шел по коридору, заключенные с тоской прислушивались к мелодичному звону его серебряных шпор. Они знали, что пришел он недаром, что выхоленная рука с дорогими кольцами скоро привычным жестом поднесет револьвер к затылку одного из них.

В Концентрационном лагере содержался какой-то захудалый галичанин, которого большевики обвиняли в том, что он петлюровец. Его почему-то заподозрили в намерении бежать.

И вот, среди бела дня въехал во двор тюрьмы автомобиль. Несчастного галичанина вывели на середину двора. Терехов ему крикнул:

— Стой.

Галичанин повернулся к сестре, точно хотел ей что-то сказать. Раздался выстрел. Раз, два… Галичанин упал. Тот же выстрел мог ранить не только заключенных, но и каменщиков, работающих во дворе.

Труп остался лежать во дворе. Комендант лагеря Сорокин после таких историй особенно любил разговаривать с сестрой. Не то хотел себя подбодрить, не то хвастался. А может быть, просто любовался впечатлением. Пришел он к ней и на этот раз.

— Это мы для примера, — сказал он.

— А вы уверены, что он хотел бежать? — спросила сестра.

Сорокин засмеялся:

— Это не важно, это все равно.

Пришел к сестре и убийца Терехов, но не для того, чтобы с ней болтать, а для того, чтобы попросить у нее кокаина.

Как и большинство сотрудников ЧК, Терехов не мог жить без кокаина.

Кокаинистом был и комендант Михайлов. Тоже молодой, стройный, с усиками, холеный и франтоватый. Одетый по моде нарядного красного офицера. На груди у него красовалась Красная Звезда и другие знаки отличия советской армии. Все отличной ювелирной работы.

Михайлов был комендантом Губернской ЧК, которая помещалась в генерал-губернаторском доме. В лунные ясные летние ночи он выгонял арестованных голыми в сад и с револьвером в руках охотился за ними.

Попадались среди комендантов иногда и такие, в которых как будто двоилось чувство. Было в них смутное желание быть более человечными, но страх перед начальством заставлял преодолевать это чувство. К числу таких принадлежал помощник коменданта ВУЧК Извощиков. Молодой еврей, служивший мальчиком в одном из кинематографов в Чернигове, он всегда находился в состоянии нервного волнения. По природе мягкотелый, быть может, даже сентиментальный, этот мальчик, вероятно, движимый чувством жадности, взялся за ремесло тюремщика и палача.

Порой трясся от страха, а все-таки убивал. Потом получал золотые часы, или новый костюм, или другую какую-нибудь добычу и был доволен. Этому мальчику из кинематографа поручили судьбу 29 юристов. Почти все были убиты им.

Вместе с евреем Извощиковым служил во ВУЧК другой помощник коменданта — Асмолов, русский. Это был высокий матрос с бритым лицом, похожий на англичанина, одетый то в щегольскую матроску и рубаху, то в штатское, тоже щегольское. Всегда спокойный, он творил свое дело с холодной уверенностью. Эта уверенность красных палачей, отсутствие в них даже тени нравственного отвращения к преступлению больше всего терроризировали заключенных.

Его родной брат, Асмолов, попал в Особый отдел как заключенный. Живой, всегда веселый, ко всем внимательный и ласковый, арестант Асмолов был любимцем тюрьмы, которая ценила в нем прирожденное благородство.

Он всегда был чем-нибудь занят, плел какие-то колечки, раздавал их своим товарищам. Танцевал, пел. В самые тяжелые минуты умел поддержать, подбодрить, даже примирить осужденных со смертью.

Он был большевик. Сестра так и не поняла, в чем его обвиняла советская власть.

Раз сестра его спросила:

— Неужели ваш брат не мог похлопотать за вас?..

Молодой человек вздрогнул, выпрямился и с негодованием сказал:

— С братом у меня нет ничего общего. Он — палач.

Асмолова расстреляли. В тюрьме говорили, что он умер героем.

А вот другой комендант — Авдохин, под власть которого был отдан центральный орган Киевской инквизиции, так называемая В[се]укр[аинская]ЧК. Авдохин был среднего роста, толстый, приземистый, коренастый, почти атлет, с большой четырехугольной головой. У него было отекшее лицо, нависшие брови, спускающиеся на маленькие, бегающие глаза, не смотревшие на собеседника. Его глаза бегали, бегали, точно выискивали. С невольной тревогой следили арестованные за этими глазами. Вот-вот они остановятся и обожгут намеченную жертву.

«Ангел смерти» называли его заключенные, и жутко, холодно делалось им при его приближении. Все боялись Авдохина. Сестры старались не попадаться ему на пути. Никто не знал, какое нелепое желание может загореться в темной голове этого человека, пьяного от власти и от крови. Удержу на него никакого не было. Авдохин всегда находился в состоянии непрерывного жестокого и сладострастного возбуждения.

Как и другие коменданты, Авдохин любил франтить. Каждый день он появлялся в новом туалете, иногда в матросском, иногда в штатском. Он очень любил широкие, удобные английские плащи, мягкие шляпы. Все на нем было с иголочки, новенькое. На коротких толстых пальцах горели драгоценные камни. Трость была украшена серебряным набалдашником.

Авдохин был и пьяница, и кокаинист. Окруженный женщинами, нарядными, в перьях, с браслетами и цепочками, катался он по городу, устраивал вместе с другими в домах в Липском переулке, где жили комиссары, буйные празднества.

Этого развратного, преступного матроса, для которого в мире не было ничего святого, его товарищи коменданты считали даже добрым. На самом деле это был разбойник, пугачевец, в котором стихийное, зверское начало чудовищно переплеталось с социалистическим налетом. Ему было приятно быть щедрым. Увидал, что у санитара нет сапог — велел дать. Товарищи не без гордости говорили:

— Мишка — он у нас добрый.

А Мишка в ту же ночь опять расстреливал арестованных.

Каждый комендант, как и каждое отделение ЧК, имел свою репутацию. Хуже всего считалось попасть в Губ[ернскую] ЧК. Одно время там был председателем Сорин, скрывавший под этим русским именем свою еврейскую фамилию. Евреев вообще было много в Губ[ернской] ЧК.

Сорин любил хвастать тем, что он будто бы участвовал в расстреле Государыни. Человек он был безграничной наглости и цинизма. При нем в Губ[ернской] ЧК шли непрерывные оргии.

К Сорину ходила просить за арестованного отца молодая девушка П. Он велел ей прийти в Страстную субботу вечером. П. пришла с подругой, так как одна боялась идти к Сорину. Молодых девушек провели в зал, откуда слышались звуки рояля: раздернули перед ними занавес, и они увидели Сорина, матросов и плясавших перед ними совершенно обнаженных женщин.

В такой обстановке пришлось молодой девушке вымаливать жизнь своему отцу. Отец ее остался жив.

Расстрелов больше всего было произведено во В[се]укр[аинской]ЧК и в гараже Губ[ернской] ЧК. Отдельно стояли Лукьяновская тюрьма и Концентрационный лагерь, где были свои порядки, свои властелины, свои события и колебания, которые в значительной степени отражали положение на фронте. Хотя огромное большинство людей, попавших в тайники киевских чрезвычаек, не имело никакой связи с Деникинской армией, но это подозрение тяготело над всеми ними. Чем ближе подходили добровольцы, тем больше трупов ложилось к ногам коммунистических палачей.

V. Жертвы

Никаких доказательств виновности им не нужно было. В июне следователи В[се]укр[аинской]ЧК были очень заняты и взволнованы так называемым делом Солнцева, по которому было привлечено около 90 человек.

Солнцев был банковский служащий. Человек лет 30, веселый, забулдыга, любил выпивать и проводить время в кабачках. Возможно, что там, в пьяном виде, он неосторожно высказывал ту ненависть к советской власти, которая таится в душе у всех, кому выпало несчастье жить под этим гнетом.

Солнцева подслушали. Арестовали. Вместе с ним арестовали тех, у кого Солнцев жил, его знакомых, его случайных собутыльников. Так, был арестован маленький актер Устинский, артистка Чалеева с четырнадцатилетней дочкой и ряд других лиц. Их всех обвиняли в заговоре против советской власти, хотя к этому не было никаких улик. Люди, знавшие Солнцева, утверждают, что никакого заговора не было. Но почему-то сотрудники ЧК взялись за дело Солнцева с особенным упорством и свирепостью.

Каждую ночь водили их на длительные допросы. Каждую ночь мучили, били, истязали, грозили. Запирали в подвал, где лежали трупы убитых. Устраивали примерные расстрелы, и не один раз, а несколько раз.

Устинскому, который никогда политикой не занимался, а был всецело поглощен своими театральными заботами, говорили:

— Назовите нам такое-то число лиц, сочувствующих Добрармии, и мы вас отпустим.

Он никого не называл. Его отводили на место казни в подвал, раздевали, клали на пол. Устинский ждал смерти. Выстрел действительно раздавался, но с таким расчетом, чтобы пуля пролетела близко, но мимо. Так близко, что, по свидетельству сестры, вся кожа на руках Устинского была обожжена. Такая стрельба повторялась много раз.

В конце концов, Устинского застрелили.

Таким же мученьям подвергали Солнцева.

Он был человек очень нервный. Его заставляли присутствовать при казнях, потом запирали в подвал, последнего живого среди неостывших трупов.

Ночью, во время одного из допросов, Солнцев сошел с ума. Тогда коммунисты-следователи вызвали арестованного доктора-психиатра Киричевского и приказали ему осмотреть больного. Он осмотрел.

— Что с ним? — спросили красные.

— Он сошел с ума, — ответил доктор.

— А почему? Можете объяснить причины?

Доктор, который сам жил под угрозой пытки и казни, с изумленьем посмотрел на следователей-палачей.

— Почему? Вы, вероятно, это лучше знаете, чем я.

Сумасшедший Солнцев еще некоторое время прожил в ЧК. Он помещался в тесной душной комнатке, где на сплошных нарах лежало 35–40 заключенных. Каждый вечер прислушивались они к шагам, каждый вечер говорили они о смерти и ждали ее приближения.

Все они были полубезумны. Но Солнцев проявил свое безумие явно и буйно. Ему казалось, что его увозят на корабле. Он бросался на стену. Вопил. Умолял. По настоянию сестры Солнцева перевели в больницу Лукьяновской тюрьмы. Оттуда его, сумасшедшего, вывели на расстрел.

Большинство его мнимых сообщников тоже было расстреляно. Женщин, обвиняемых по его делу, избитых и истерзанных, выпустили.

Другое такое же темное, мучительно запутанное застращиваньем и пытками дело было так называемое дело Крылова-Чернявского. Это был офицер. Его обвиняли в сношении с Деникиным; били, истязали, устраивали примерный расстрел. Был слух, что, доведенный до сумасшествия, Крылов будто бы даже называл имена своих сообщников, быть может, мнимых.

В конце мая сестра увидала, как во двор Лукьяновской тюрьмы подъехали два грузовых автомобиля с большим количеством караульных. Из тюрьмы вызвали арестантов по списку.

Среди них была 23-летняя жена офицера, Нина Шаповаленко, с мужем. Молодая, хрупкая, стройная, она шла гордая и не сдающаяся. Муж волновался больше, чем она. Она от него не отходила. Сестре сказала:

— Сестра, я знаю, куда я иду. Это все дело одного мерзавца.

И показала на Крылова-Чернявского. Его тоже вели вместе с ними. Он был в больничном халате, жалкий, явно психически больной. Комиссары относились к нему с презреньем.

Вместе с караульными явилось два матроса. Один из них франтоватый и важный спросил:

— Ну что, сестра, как они себя чувствуют? Как настроение?

Ей почудилось в его голосе какое-то сострадание. Только позже узнала она, что это и есть знаменитый палач Авдохин, которому поручено было это очередное убийство.

Между прочим, в списке осужденных значился Дружинин Николай. Такого в тюрьме не было.

К несчастью, тюремная администрация сказала:

— Николая нет, но есть Сергей Дружинин.

На следующий день прислали за Сергеем и его расстреляли.

Сестры и вообще посторонние редко бывали свидетелями расстрелов, которые производились чаще всего вечером в подвалах, в сараях, в закрытых помещениях. Но сестры часто слышали, как раздаются выстрелы, и были постоянными свидетельницами того, как увозят и уводят заключенных на казнь.

А бывало, что и уносили.

Был заключен во В[се]укр[аинскую]ЧК присяжный поверенный В. А. Жолткевич, человек еще молодой, женатый, имевший троих детей. В Киеве его все знали как талантливого и хорошего человека. Арестовали его за то, что он вел дела своего родственника Фиалковского, который прятался от ЧК. По-видимому, на Жолткевича был зол кто-то в Комиссариате юстиции.

Через три дня после ареста Жолткевич сказал:

— Я знаю, я приговорен.

Он просил передать жене его кольцо, его последнюю волю и стал ждать смерти.

На допросах он вел себя с большим достоинством и не скрывал своих убеждений. Его спрашивали — признает ли он советскую власть, и, недовольные его ответом, говорили:

— Все равно мы вас должны уничтожить, так как вы вредный элемент.

Жолткевича посылали на работу. Работы по устройству второго Концентрационного лагеря происходили на берегу Днепра. Бегая в воду и затем по солнцу, он так обжег ноги, что его пришлось положить в лазарет при Концентрационном лагере. Оттуда в один прекрасный день его увели в ВУЧК, якобы для допроса. Вечером в обычный час сестра обходила ВУЧК, разговаривала с заключенными и вдруг увидала, что у них меняются лица. Один из них побледнел, закрыл лицо руками и схватился за косяк.

— Что с вами?

Заключенный молча показал на окно. Сестра увидала, что через двор, к тому месту, где бывали расстрелы, несли на руках Жолткевича.

— Это было ужасно, — вспоминая, содрогнулась сестра.

— Но ведь Вы каждый день видели, как вели на расстрел?

— Да, видела. И это было страшно. Но бесконечно было страшнее смотреть, как приговоренного больного несли на казнь. Когда он сам идет, и то страшно. Но понимаете — больного? Это ужасно…

Однако и непрерывное истребление здоровых, сильных, молодых было не менее ужасно.

Как-то в июне — это был кровавый месяц — привезли в Концентрационный лагерь большую партию в 47 человек. Некоторые из них, в особенности 2 офицера, Снегуровский и Филипченко, детски радовались, что попали в лагерь. Болтали, смеялись, пели. Тогда считалось, что в лагере не казнят.

Были они оба очень славные. Да и вся партия была как на подбор интеллигентная, удивительно симпатичная. У сестер, глядя на них, сжималось сердце. Они уже знали, что именно все светлое, духовное безжалостно истребляется коммунистами. А коменданты не скрывали, что это обреченные. Авдохин сразу сказал:

— Ну, из этих мало кто жив останется.

Почему-то для этой партии сделали исключение. Их расстреляли днем.

Происходило это так. Офицеров вызывали в контору. Приказывали раздеться и в одном нижнем белье отправляли их за кухню. Там, по очереди, расстреливали. Часть команды отказалась убивать, ушла. Тогда солдат стали поить водкой. Это всегда делалось с новичками, не привыкшими к палачеству. Пьяные они плохо стреляли. Им помогал Терехов и три солдата, еврей, поляк и бравый русский гвардеец. К вечеру стали ссориться из-за добычи, оставшейся от убитых.

В этой партии были убиты сенатор Эссен и инженер Паукер. Эссен очень хорошо плел туфли из веревок. Комендант утром разрешил принять от его жены для передачи Эссену материал для его работы. А днем его убили. Но жене сказали, что ее муж увезен в Москву, хотя сестра видела, как караульные делили его вещи, что всегда происходило после казни.

Каждый день тюремной жизни был полон страшных и омерзительных подробностей. Трудно сказать, когда сотрудники ЧК были отвратительнее: тогда ли, когда, пьяные и беспутные, они вели себя с откровенной разгульной свирепостью лесных разбойников, как Авдохин или Сорокин, или когда они пытались возвести свою кровавую работу в какую-то чудовищную систему.

Последнее произошло в Концентрационном лагере; он был устроен в начале июня в пустовавшей старой военно-пересыльной тюрьме. В ней было 9 камер и одна одиночная, в общем рассчитанные на 200 человек. Большевики решили, что в тюрьме должно помещаться 1500. Когда они что-нибудь решали, то не признавали никаких возражений, никаких препятствий, ни с чем не считались.

В тюрьму, ставшую лагерем, стали свозить заложников и людей, приговоренных к общественным работам. Обыкновенно приговаривали их до конца гражданской войны. Состав их был смешанный. Были спекулянты, люди, не уплатившие контрибуции, контрреволюционеры, советские служащие. Изредка попадались приговоренные трибуналом, чаще всего из сотрудников ЧК. Попадались и подследственные.

Помощником коменданта был в лагере племянник Лациса, молодой латыш, Иван Иванович Парапутц. Тот самый, который щеголял в шинели убитого им генерала. В нем была и наглость, и жестокость, но была и своеобразная дисциплина, даже честность. Пока арестованные были живы, Иван Иванович не крал от них ни еды, ни денег, ни вещей. А когда убьет кого-нибудь, тогда забирает себе добро убитого, как добычу, уже с сознанием, что это заработано.

Этот латыш любил хорошие вещи, в особенности ковры. В его кабинете стояла оттоманка, покрытая чудесным восточным ковром.

Другим помощником коменданта был молодой матрос Тарасенко. Это был хорошенький милый мальчик, не грубый, скорее внимательный. Он как будто даже входил и в положение арестованных, оказывал им некоторое снисхождение.

Тарасенко любил рассказывать о том, как он расправлялся в Севастополе с морскими офицерами, а в Екатеринославской губернии с добровольцами. Его рассказы дышали жестокостью. Это был правоверный коммунист, и другие сотрудники ЧК относились к нему с большим уважением.

Третьим помощником был еврей Глейзер. Вел он себя на словах нагло, на деле был не хуже других, но было в нем что-то тяжелое, недоброе. С сестрой старался держать себя запросто, но предупредил, что если она будет много разговаривать, ей будет плохо. Это Глейзер, небрежно, полушутя, говорил, что сестер увезут в Москву. Такая была привычка у комиссаров, скажут что-нибудь жестокое, запугивающее и смотрят в глаза, любуются впечатлением.

Комендантом в лагере был Сорокин. Его прошлого, как и прошлого других сотрудников, никто не знал. Говорили, что он бывший царский городовой. Это был человек неотесанный, некультурный, малограмотный, грубый, но франтоватый.

Заключенных, которые были в полной и бесконтрольной его власти, иначе не называл как:

— Фокусники и фокусницы.

Собственноручно он расстреливал довольно редко, объясняя это тем, что уж довольно он в своей жизни настрелялся.

Но порой и Сорокин принимал участие в расстрелах. В июле ЧК были переполнены и палачи особенно свирепствовали. Раз привезли в Концентрационный лагерь партию арестованных. За недостатком места их заперли в сарае. Ночью двое бежали. Все замерли. Ждали расправы. Послали за Лацисом.

Днем приехал автомобиль. Из него вывели женщину, старика и молодого человека. Их заперли в темном чуланчике, вернее — в шкафу. Это были Стасюк и его дочь Биман со своим мужем, офицером. К ним приставили особый караул. Сестра снесла к ним в шкаф обед и убедилась, что они сильно избиты.

Было ясно, что готовится расстрел. К ночи нескольких арестованных послали вырыть могилу, тут же, в ограде тюремного двора, за кухней. Никто не знал, кому суждено лечь в эту могилу. Мрачное возбуждение царило во всем лагере. Сестра осталась ночевать.

Ночью на автомобиле приехали Сорокин и помощник коменданта. По всей тюрьме раздавались их голоса, властные и пьяные.

Слышно было, как вывели заключенных, как караульным было приказано вести их за кухню, туда, где рылись могилы.

Потом раздалась стрельба.

Коменданты вообще стреляли метко. В ту ночь они были слишком пьяны. Послышались беспорядочные выстрелы, стоны, крики. Опять выстрелы. Опять стоны.

К утру все заключенные, которые отчетливо слышали крики и стрельбу, были как сумасшедшие.

А на следующий день Сорокин, не без сентиментальности, говорил:

— Пора мне к себе в деревню, к Аннушке. Устал уж я.

В ожидании Аннушки он развлекался попойками и оргиями. Для кокаина, по словам сестер, Сорокин был недостаточно культурен. Кокаином увлекался тот своеобразный правящий класс, та буржуазия, которую выделили из своей среды большевики. Ее так и определяли как «кокаинистическую интеллигенцию».

Сорокин принадлежал к числу большевиков, питавших к медицине большое, но крайне своеобразное уважение. На помощь сестре был дан санитар из числа заключенных, причем сестру заставили дать подписку, что если санитар убежит, она будет расстреляна. Женщина-врач, лечившая заключенных, пользовалась со стороны Сорокина некоторым почтением, но все-таки Сорокин сам присутствовал при медицинском осмотре и сам выслушивал больных.

Этот невежественный человек, выражавшийся запутанным, темным языком, состоявшим из смеси иностранных слов, социалистического жаргона и простонародных выражений, хвастливо говорил:

— Я эти все дела не хуже вас понимаю. Сам всякую медицину знаю. Фельдшером был.

Он наклонялся, чтобы послушать сердце, прикладывал ухо к правой стороне груди и приказывал больному:

— Дышите.

Затем давал свое медицинское заключение, которое обыкновенно повторяло заключение врача.

Сорокин хотел вместе с докторшей производить и специальные осмотры арестованных женщин. Каким-то чудом ей удалось его от этого отговорить.

VI. Каторжники

Вообще хворать в ЧК не полагалось. Болезнь не давала прав на снисхождение. С больными не церемонились.

В лучшем случае клали в тюремную больницу или в околоток, что было огромным облегчением, передышкой на страдном пути. Это счастье доставалось немногим и ненадолго. Между прочим, евреи жаловались на Сорокина за то, что евреи никогда не попадались в околоток. Это, конечно, было случайностью, но они были правы, обвиняя его в юдофобстве.

Сорокин и Лацис действительно не любили евреев.

Лацису приписывали такую фразу:

— Среди евреев 95 проц[ентов] жидов. Остальные евреи. Но эти 5 проц[ентов] для советской власти необходимы.

Чаще всего больных оставляли в камерах, в общих условиях, и продолжали посылать на тяжелые работы.

Угаров — один из самых систематично-свирепых комендантов, говорил в присутствии больных арестантов:

— Признаю больными только тех, кто болен тифом или холерой. У нас, большевиков, такой принцип — если не годен к работе, расстрелять. Это не богадельня.

Особенно тяжело было хворым интеллигентным женщинам, не привыкшим к физическому труду. Их посылали на самую тяжелую и грязную работу. Убирать казармы, мыть полы, чистить уборные. Но когда на уличной облаве случайно забрали проституток, то этих молодых, здоровых девушек сразу освободили от принудительных работ. Они пользовались всеми льготами и образовали в тюрьме своеобразную аристократию, опиравшуюся на покровительство коменданта.

Собственно работа не пугала заключенных. Напротив, если она была посильной, они охотно записывались на нее, чтобы освободиться от убийственной монотонности тюрьмы. Инженеры, сидевшие в Концентрационном лагере, сами устроили там водопровод и канализацию. Поездку с бочкой за водой арестанты считали как бы привилегией, и старик адвокат радовался, как ребенок, когда ему разрешили взять бочку, впрячься в нее вместо лошади и выехать за тюремную ограду за водой.

Особенно ждали заключенные попасть на постоянную работу на заводы. Жизнь там была легче, так как не было непрестанного коммунистического издевательства. На один из заводов (Южнорусский) попали главным образом евреи. Говорили, что за хорошие деньги, данные коменданту, можно всегда туда попасть. Работать там не приходилось. Был только один караульный. Можно было даже при удаче сбегать домой и опять вернуться. На заводе Гретера было тяжелее. Туда были отправлены поляки, заложники, привезенные из Одессы. Их всего было перевезено 34 мужчины и 9 женщин, но на завод отправили только мужчин. Жены просились с ними, но им отказали с издевательством, с циничными разговорами. На тот же завод попали арестованные в Киеве польские студенты и курсистки, которых заставляли исполнять всякие домашние работы.

На заводе Гретера было еще 17 человек харьковских крестьян из села Богодухово. Никто не знал, почему они попали в заложники. Были среди них и зажиточные, и бедные. Младшему было 57 лет, старшему 82 года. Когда Красная армия отступала, она увела этих крестьян с собой, начала таскать из тюрьмы в тюрьму, может быть, и сейчас еще таскает.

На работу посылали иногда отдельными партиями. Арестованные ЧК интеллигенты строили, между прочим, второй Концентрационный лагерь, который большевики не успели открыть. Те же арестанты разгружали Арсенал для эвакуации. Это была тяжелая работа, так как она продолжалась днем и ночью. Но не столько трудность работы, сколько те издевательства, которыми она сопровождалась, тяготили арестованных. Как-то раз сестра встретила партию арестованных, которых вели на работу. Она была рада за них, зная, как они это любят. Вечером, обходя тюрьму, она сказала им:

— Ну, что, работали? Освежились?

И увидала глаза, полные тоски.

— Ведь мы могилы рыли. Может быть, для себя, — ответили они ей.

В конце мая, когда расстрелы шли непрерывно, к сестре, раздававшей обед, подошли, как всегда, старосты из камер. Среди них были Белиницын, Щербак, князь Шаховской. Сестру поразило, что от них пахнет трупным запахом. Оказалось, что их посылали вымыть и убрать погреба, где расстреливали арестованных. Там на полу скопилось слишком много крови. Стояла летняя пора. Кровь разложилась, началось зловоние. Комиссары отправили самих заключенных привести в порядок место казни. Кто знает, может быть, они же были намечены как следующие жертвы.

Посылка на работы не гарантировала от расстрела. Ведь не было никаких определенных категорий ни для преступления, ни для наказания. Каждый момент распаленная фантазия тюремщиков могла изобрести новые издевательства и новые мучения.

Несмотря на всю грубость Сорокина, при нем в Концентрационном лагере заключенным жилось почти сносно. Это не понравилось. Начались на него доносы. Сорокина обвиняли в том, что он со своей снисходительностью распустил тюрьму. И вот налетел на лагерь новый комендант, Угаров. Он был тоже русский, как и Сорокин, но совершенно другого типа. Бывший портной, Угаров одевался изысканно, всегда был в черном. У него было довольно интеллигентное лицо с большими, черными, жесткими глазами, которые кололи при встрече. У этого человека была собственная определенная тюремная система. Он проводил ее беспощадно и свирепо.

В Киеве в ночь с 17 на 18 июля [1919 г.] была произведена колоссальная облава, во время которой было арестовано около 700 человек. Все казематы ЧК сразу оказались переполненными. В лагере собралось до 700 человек. Угаров потребовал перевода в лагерь всех работавших на заводах. Всех заключенных согнали толпой во двор. Никто не понимал, в чем дело, и по привычке ждали самого страшного. Угаров начал с распределения всех заключенных по категориям: 1) приговоренные, 2) заложники, 3) общественные работы, 4) подследственные, 5) до конца гражданской войны.

Весь день с утра до вечера и часть ночи, по перекличке, вызывали заключенных, и тут же, среди суеты и торопливости, наскоро, портной Угаров решал вопрос о жизни или смерти людей, о деятельности которых он даже не имел понятия. Ему была дана полная власть. Ни доказательств, ни следствия, ни возможности защищаться у заключенных не было. Над ними царил единоличный безграничный произвол, напоминавший священную волю древнего восточного владыки, когда мимо трона победителя проводили заключенных им в плен врагов. Угарову помогали его жена и Глейзер с женой. В один день они распределили, вернее, осудили, 700 человек и утром уже отправили в Москву первую партию заложников. Еще накануне никто из заложников не знал, что придется ехать. У многих из них не было вещей, не было денег. Они даже не простились с родными, не дали им знать о своем отъезде.

Смятение царило среди заключенных. Это была сумасшедшая ночь. Но какое было до этого дело Угарову. Он проводил свою систему, которая должна была укрепить советский строй. При его предшественнике Сорокине был полный беспорядок в тюремных бумагах. Теперь бумаги пришли в порядок, зато жизнь стала невыносимой. Сортируя арестованных, Угаров в камеру, предназначенную на 30 человек, сажал — 120. Нельзя было ни лечь, ни протянуться. Не хватало воздуха для дыхания, заключенные буквально задыхались.

Поздно вечером, часов в 11, караульный начальник вызвал в одну из камер сестру. Арестованный, молодой поляк из Винницы, с больным сердцем, лежал в глубоком обмороке. Жара была летняя, июльская. Окна в камере не открывались. Маленькая форточка почти не пропускала воздуха. Было необходимо, как можно скорее, перенести больного в другое помещение. Сестра вышла на двор и обратилась к Угарову:

— Товарищ Угаров, разрешите мне перенести больного в околоток?

Угаров повернулся к ней и резким, хриплым голосом крикнул:

— Если Вы скажете еще хоть одно слово, я Вас расстреляю. Вы не смеете вмешиваться в мои приказы.

— Но ведь меня вызвал начальник караула. Я не одна вошла.

— Я Вас сейчас поставлю к стенке.

Он выхватил револьвер и выстрелил над головой сестры. На заключенных эта сцена произвела удручающее впечатление. Если так начали обращаться с сестрой, которая раньше пользовалась уважением даже тюремщиков, то какая же участь ждет самих заключенных?

А тут еще, впервые за все время существования Концентрационного лагеря, установили разряд смертников. Раньше у каждого заключенного оставалась искра надежды. Теперь первой категории приходилось ждать только одного — исполнения приговора.

31 июля [1919 г.], после взятия Кременчуга, в Концентрационный лагерь было привезено 17 военных, захваченных на улицах Кременчуга. За что их взяли, ни один из них не знал. Им говорили: «Вы — заложники, потому что вы враги советской власти». Четыре дня считались они подследственными, но никто их не допрашивал. 3 августа Угаров взглянул на них и распорядился:

— Этих в первую категорию. Каждый из них нам важен.

Он приказал, чтобы часовой не отходил от них. Эти люди десять дней непрестанно ждали расстрела. Но даже в эти страшные дни, как дети, радовались они каждой мелочи. Когда сестра приносила им маленькую порцию молочной каши на каждого — это была уже радость на полдня.

Неожиданно появилась комиссия Мануильского. Одному из кременчугских заложников удалось пробраться к нему с заявлением от всей группы. Мануильский их выслушал, обещал допросить. У приговоренных появилась надежда на более милосердный исход. На следующий день отношение к ним изменилось. Им было объявлено, что они будут отправлены в Москву для занятия высших командных должностей. 7 августа они были вывезены под строжайшим караулом, присланным из контрразведки 12-й армии. Сестра спросила:

— Куда вы их везете?

Караульный начальник ответил:

— Таких мерзавцев у нас еще целая партия.

Одна из сестер проводила их до вокзала. Офицеров усадили в теплушку и действительно куда-то повезли. Куда, где они, никто не знает.

Угаров ввел в Концентрационном лагере беспощадную каторжную систему. Всех заключенных заперли по камерам, где поместили народу втрое больше, чем камеры могли вместить. Это было летом. Стояла июльская жара. В камере было мучительно душно. Но даже в уборную разрешалось выходить не иначе, как с караульным. Заключенных было несколько сот человек, караульных — несколько десятков. Им надоело, да они просто не успевали провожать арестованных. Без воздуха, в грязи, лишенные возможности удовлетворять самые необходимые физические потребности, заключенные стали биться в камерах, как звери в клетках. Три дня стон стоял в тюрьме.

К счастью, сменился караул. Пришли кубанцы, которые не пожелали исполнять приказа коменданта. Опять стали выпускать во двор, где, по крайней мере, грудь могла дышать. Но как только раздавался стук угаровского автомобиля, двор сразу пустел. Все разбегались по местам. Камеры запирались, водворялась мертвая тишина, точно все вымирало кругом. Никто не попадался ему на глаза, никто ни о чем его не просил. Он внушал панический страх не только заключенным, но и начальству.

— Он и нас может расстрелять, — говорили сотрудники ЧК.

Портной Угаров, наводивший террор даже на своих коммунистов, торопился с отправкой заложников.

VII. Заложники

С первых дней захвата власти большевики ввели систему заложничества, восстановляя этим древний институт, казалось бы, давно отвергнутый современной моралью и современным правосознанием. Это один из многих вопиющих парадоксов коммунистической идеологии, где гордость своей прогрессивностью спокойно уживается с пещерной дикостью и злобой.

Из всех преступлений, которые творятся русскими коммунистами, система заложничества является едва ли не самым грубым надругательством над правом, справедливостью, над человеческой личностью.

Простая и неоспоримая мысль, что за преступление должен отвечать тот, кто его совершил, кто к нему причастен, превращается в извращенную круговую поруку. Причем даже нет необходимости доказывать наличность преступления. Совершенно достаточно принадлежности к профессии, к классу, к семье.

Жена, мать, дочь офицера бросаются в тюрьму, расстреливаются. Иногда это происходит потому, что офицер исчез. Есть подозрение, что он перешел к белым. Иногда офицер уже давно убит, а родных все-таки берут в плен, потому что весь офицерский класс держится под подозрением. Берут в заложники священников. Самого патриарха Тихона держат в плену в Кремле, как одного из самых важных заложников. По всей Советской России разбросаны такие концентрационные лагеря, где десятки тысяч людей медленно умирают от холода, голода и горя. Каждый раз, когда белые войска наступают, красные, уходя, уводят за собой гражданских пленных. Политически это делается для усиления террора. Практически большевики смотрят на заложников как на военную добычу, которую можно при случае обменять на деньги или на арестованных большевиков. Если обмен не удается, заложников убивают.

Когда в Киеве большевики увидали, что силы Деникина теснят красных, началась отправка заложников. Первую партию Угаров набрал по своему усмотрению. Никто не знал и не понимал, по каким признакам ставил он свой жестокий приговор:

— Вторая категория.

Смертельная тоска охватила заложников. В Киеве за стенами тюрьмы были у них родные и близкие. Сохранялась связь с жизнью, теплилась надежда. Наконец, они знали, что добровольцы подходят. Там, на севере, превращенном волею коммунистов в царство голода и деспотизма, ждали пленников новые издевательства, новые страдания. Им не дали даже проститься с близкими. Вечером состоялся приговор, а утром их отправили на пароход, окружили стражей, которая стреляла в каждого, кто пытался подойти, и отправили дальше.

Всего в первой партии заложников было отправлено 183 человека. Большинство было без средств. Это была мелкая трудовая интеллигенция. Много учащейся молодежи. Офицеры. Поляки из Одессы. Двадцать евреев. Туда же попали несчастные богодуховские мужики. Их тоже революционная воля Угарова обрекла на горькую участь заложников, хотя вряд ли 83-летний харьковский крестьянин мог быть выгодным объектом обмена.

Позже было отправлено еще две партии заложников. Во второй было 27 человек, главным образом — богатых людей, крупных помещиков. Были поляки, русские. Один еврей. Среди них был известный в Киеве ксендз Шафранский и секретарь германского консула в Одессе Палас. Их тоже собрали в дорогу так быстро, что с трудом удалось оповестить родных, достать необходимые в дорогу вещи, приготовить на 10 дней пищу, как было приказано комендантом.

Наконец, в третьей партии увезли последних 30 человек. Тут были инженеры, к которым относились более бережливо, так как они были нужны как специалисты. Щадили также и заложников-немцев, которых рассчитывали обменять на Радека. В этой же последней партии было несколько банковских деятелей. Тут был француз Кампер, студент-медик, захваченный большевиками под Одессой. Французская коммунистическая ячейка, действовавшая в Киеве, добивалась расстрела Кампера, как буржуя. Но его только увезли в Москву.

Среди этих людей очутился и 16-летний мальчик Львов.

Это была последняя партия. Она была отправлена на пароходе в субботу вечером, а в воскресенье утром в Киев входили добровольцы.

После отправки первой, самой большой и самой пестрой по составу партии заложников в Киеве, оглушенном, запуганном, безмолвном, все-таки начался какой-то протест. Так как газет, кроме советских, не было, собраний также, то это делалось получастными путями. В городе придавали большое значение волнению в еврейских кругах, которые будто бы имели известное влияние на комиссаров.

Быть может, проснулось у советской власти сознание, что удержаться на одном терроре нельзя. Во всяком случае, в связи с этим была назначена особая комиссия. Во главе ее был Мануильский. Это видный большевик, человек интеллигентный, совсем другого склада, чем Авдохин или Сорокин. Деятельным членом комиссии Мануильского был другой старый революционер, журналист Феликс Кон. Польский еврей, он провел много лет в тюрьме и Сибири. Как тогда говорили, пострадал за свободу. Это не помешало ему на старости лет поддерживать кровавую тиранию советской власти. Хотя сам Кон не большевик, а только с[оциал]-д[емократ] — интернационалист.

Эти два социалиста, люди, несомненно, образованные, а следовательно, и до конца ответственные за свои поступки, поставили себе великодушную задачу — смягчить ужасы коммунистической инквизиции.

Мануильский даже неосторожно обещал пересмотреть все дела Чрезвычайки, хотя в Центральном учреждении в В[се]укр[аинской]ЧК он ни разу не побывал. Да его там и не послушались бы.

Сколько-нибудь серьезных контрреволюционных дел Мануильский не касался. Приказы его часто не исполнялись. Но так измучены, так истерзаны были несчастные, попавшие в ЧК, что они бросились навстречу Мануильскому, смотрели на него как на избавителя, жаждали его приезда. Для заключенных был праздник, когда к лагерю подъезжал автомобиль Мануильского и Кона, которые вели себя благожелательно и милостиво, не обнаруживая ни малейших признаков не то что стыда, а хотя бы неловкости за свое идейное соучастие в преступлениях товарищей, работавших в ЧК.

Эти 5–6 дней, пока работала комиссия Мануильского, заключенные и их близкие жили в угаре лихорадочных надежд. Несколько человек были освобождены. Двенадцать человек были освобождены по болезни, чего никогда не делалось раньше. Молоденькую девушку-польку, по-видимому, поразившую Кона своим детским открытым личиком, старик взял как бы на поруки. Появилась смутная надежда, что заключенным дадут возможность выяснить возводимые на них обвинения, а может быть, и оправдаться.

Это продолжалось только несколько дней. Советская власть быстро оборвала эти надежды, не видя нужды сентиментальничать с военнопленными. Лацис, председатель ЧК, не разрешил исполнять приказы Мануильского. Другой латыш, Петерс, председатель Всероссийской ЧК, назначенный руководителем обороны Киева, еще меньше был склонен к какой бы то ни было гуманности.

Мануильский и Кон перестали ездить в тюрьмы, но, вероятно, продолжают свое товарищеское сотрудничество с советской властью.

Эта недолго длившаяся борьба нашла свое отражение в прессе. Лацис напечатал в «Известиях Киевского Совета» ряд статей, где излагал идеологию чрезвычаек. Было выпущено два номера специального журнала «Красный Меч», посвященного восхвалению красного террора и чрезвычаек.

VIII. Последние дни

Подходили последние, самые страшные дни господства большевиков над Киевом. Недели за две до прихода Добровольческой армии привезли во В[се] укр[аинскую]ЧК 29 человек судейских. На них смотрели как на заложников. Относились к ним даже как будто снисходительнее, чем к другим.

Давали им свидания. Говорили, что Мануильский, комиссия которого еще существовала, затребовал их списки. Большинство судей были старики, больные. Все были уверены, что положение их лучше, чем других. Пугал только возможный увоз в Москву.

Бывший мальчик из кинематографа, помощник коменданта Извощиков, явился, просмотрел список и некоторых из юристов приказал отправить в больницу, при Лукьяновской тюрьме. Шансы на спасение увеличивались, так как тюрьма была не так на глазах, и людей там забывали. Юристы сравнительно спокойно ждали своей участи, некоторых из них освободили по хлопотам родных.

Вдруг в пятницу, 9 августа [1919 г.], появилась комиссия по разгрузке тюрем. Быстро стали разбирать дела, опрашивать. Многих освободили. В[се] укр[аинскую]ЧК совсем очистили. Перевели всех заключенных в самое страшное место, в Губ[ернскую] ЧК. Там сразу пошли строгости, грубость и издевательства. Всех обыскали, все отобрали.

— Теперь мы вашим покажем, — повторяли тюремщики, точно раньше у них был не застенок, а благотворительное учреждение.

В понедельник и вторник шли усиленные, торопливые допросы. Судейских спрашивали:

— Вы участвовали в процессе Бейлиса?[92]

Если ответ был утвердительный, смертный приговор был неизбежен.

Заключенные предчувствовали свою судьбу. Молодой товарищ прокурора Гейнрихсен, когда вели его в Губ[ернскую] ЧК, успел передать няне своих детей образок.

Расстрелы производились почти непрерывно и раньше. В июне, в июле, в августе каждую ночь расстреливали. Но последняя неделя была уже настоящая бойня.

Большевики предполагали, что им придется 14 августа [1919 г.] сдать Киев. 9 августа они закрыли Концентрационный лагерь, потом В[се]Укр[инскую]ЧК. До последнего дня существовал Особый отдел. В Особом отделе сидели заподозренные не только в сочувствии, но и в организации контрреволюции. Там дела решались обычно очень быстро — свобода или смерть.

В понедельник сестра раздала в Особом отделе 80 обедов. В тот же день она нашла в темном шкафу-карцере молодую интеллигентную женщину. Она служила в Военном комиссариате и, по-видимому, была уличена в передаче каких-то сведений армии Деникина. Ночью ее расстреляли.

В среду уже никого из арестованных в Особом отделе не было. Сменилась стража. Никто ничего не знал о судьбе исчезнувших заключенных. Нельзя было понять, кто жив, кто убит.

На следующий день появился в газетах список: «В ответ на расстрелы коммунистов Добровольческой армией мы расстреливаем таких-то…». Дальше шли имена.

В ночь на четверг привели человек двенадцать молодых людей, только что арестованных. Среди них был 17-летний студент Глеб Жекулин, сын известной всему Киеву начальницы гимназии. Были отец и сын Прянишниковы. Они лежали на носилках жестоко избитые. Был офицер Ткаченко, также избитый. Эту всю партию перед казнью жестоко били. Они знали свою судьбу, но держали себя спокойно и твердо.

В субботу санитары сказали сестре, что на их пункте никого больше нет. У дома стояли караульные, в палисаднике соседнего дома князя Яшвили пьяные солдаты валялись на траве, спали на креслах, вытащенных из дома.

Сестры боялись, что их самих могут арестовать, но все-таки задали караульному начальнику обычный вопрос:

— Сколько надо обедов?

— Нисколько обедов не нужно, — махнул он рукой.

А в это время рядом, в саду, зарывали еще не остывшие трупы убитой молодежи.

Только один из них спасся. Было схвачено два брата Диких. За одного из них хлопотала его приятельница, коммунистка. Его освободили. Он не хотел уходить, пока не узнает о судьбе брата. Но тюремщики, как всегда, солгали:

— Идите скорей домой, Ваш брат придет сейчас вслед за Вами.

А в это время брата расстреливали рядом в саду.

13 августа стала работать новая комиссия по разгрузке тюрем. В Концентрационный лагерь приехали следователи — двое мужчин и одна женщина. Это были люди совсем неинтеллигентные. По очереди, в алфавитном порядке, вызывали заключенных к этим людям, от которых всецело зависела их судьба. Они имели право освободить, зачислить в заложники, расстрелять.

Никаких предварительных протоколов, никакого судебного дела эти революционные следователи не имели перед собой. В их руках была только личная карточка арестованного. На ней значилось имя, лета, сословие, занятия, категория, к которой его раньше причисляли, иногда краткая квалификация преступления.

Затем перед глазами следователей был живой преступник. Они подвергали его быстрому допросу. Работали с 12 до 5 часов и в это время пропустили 200 человек, так что на каждого приходилось одна-две минуты. С молниеносной быстротой постановлялся приговор. Жаловаться было некуда и некому. Это был приговор в окончательной форме.

Когда первые три следователя устали — им на смену прислали других, которые до ночи продолжали ту же безумную работу.

Человек 80 было выпущено на свободу. Молодые люди отправлены на фронт. Большинство было осуждено на смерть.

Нельзя дать точного определения, по каким признакам человека присуждали к расстрелу.

Старика Маньковского расстреляли за то, что у него до революции было 6000 десятин земли, хотя крестьяне уже давно отобрали у него всю землю.

Вместе с ними был осужден молодой Рейтеровский, служивший где-то бухгалтером.

Арестованного Бирского спросили:

— Вы были в Гомеле городским головой?

— Был.

— Останьтесь.

Это простое слово — «останьтесь» — значило: «Останьтесь, мы Вас убьем».

В одной из камер был старостой чех Вольф. Его все уважали. В чешской колонии он занимал видное место. Его спросили:

— За что Вы арестованы?

— Я не знаю, якобы за то, что я враг советской власти.

— А, вот что. Останьтесь.

Им не нужно было доказательств. Достаточно было обвинения.

Когда после этого беглого опроса арестованных собрали в Губ[ернской] ЧК, они поняли, что надежды больше нет. Раньше у всех была какая-то возможность уцелеть. Теперь никаких иллюзий больше не оставалось.

Потянулись последние ужасные часы, о которых даже караульные солдаты говорили шепотом.

Три камеры были наполнены смертниками. Всю ночь в них стоял сплошной шум. Они кричали, стонали, просили, проклинали. Более религиозные устроили хор и пели молитвы. Среди приговоренных были две женщины.

Одна была советская служащая, Мария Николаевна Громова, молодая интеллигентная женщина. Она была социалистка, но вряд ли большевичка. Ее честность возмущалась против взяточничества и грабежа комиссаров. По-видимому, она кого-то хотела обличить и за это попала в тюрьму. Все последние дни она страшно волновалась. Предчувствие ее не обмануло. Коммунисты расстреляли ее.

Другая была черниговская помещица Бобровникова. На нее донесла прислуга. Ее посадили в тюрьму вместе с грудным ребенком. Когда она поняла, что смерть неизбежна, Бобровникова, рыдая, бросилась на пол, рвала на себе волосы, умоляла пожалеть ее, хотя бы ради ребенка. Но ее мольбы слышали только ее товарищи по несчастью да караульные солдаты.

Кроме Громовой в этой последней партии был еще один советский служащий, председатель Полтавской чрезвычайки, обвиненный в растрате 20 миллионов.

Он умолял товарища коменданта, еврея Абнавера, спасти его, отправить на фронт, подвергнуть какому угодно наказанию, только бы сохранить ему жизнь.

Абнавер, худой, извивающейся, наглый, смеялся ему в лицо и, поигрывая хлыстиком, презрительно говорил:

— Умел красиво жить, умей и умереть. Все вы здесь приговорены к смерти. Это не страшно. Одна минута — и кончено. Этой ночью все вы умрете.

Это было в кухне, где заключенным в последний раз раздавался обед. Как всегда, за обедом пришли из камер старосты. Абнавер в их присутствии говорил свои циничные слова, чтобы лишний раз насладиться страданиями жертв.

Садическое сладострастие мучителя, старающегося как можно глубже заглянуть в истерзанную душу мучеников, упоение чужим горем — это одна из психологических особенностей большевизма.

Им было чем потешиться в эти последние сутки красной власти над Киевом. Заключенные бились в смертельной тоске, еще живые, были похожи уже на мертвецов.

Гейнрихсен, тот самый молодой прокурор, который успел переслать детям образок, подошел к сестре за супом и тихонько шепнул ей по-французски:

— Я обречен. Перекрестите меня, сестра.

В этот день, 14 августа [1919 г.], сестре не позволяли делать медицинского обхода.

— Они не нуждаются в Вашем уходе. Мы сами им пропишем лекарства, — с наглой усмешкой говорили коменданты.

Была вырыта огромная общая могила в саду дома Бродского, на Садовой, 15. Дом, где жили важные коммунисты, Глейзер, Угаров и другие, выходил окнами в сад, где раздавались стоны вперемежку с выстрелами.

Арестованных, совершенно раздетых, выводили по 10 человек, ставили на край ямы и из винтовок расстреливали. Это был необычный способ. Обыкновенно осужденного клали в подвал на пол лицом к земле, и комендант убивал его выстрелом из револьвера, в затылок, в упор.

На этот раз переменили систему, но так как торопились, нервничали, были возбуждены, то стреляли плохо, беспорядочно.

Многие падали недобитыми. Валились прямо с края в яму, живые и мертвые. Когда пришли добровольцы и следственная власть вскрыла эту общую могилу и произвела осмотр трупов, многие были найдены в скрюченном виде.

Должно быть, бились под землей, но раненые не нашли сил подняться из-под груды трупов.

Их было найдено 123.

Солдаты утром говорили, что всего застрелено в ту ночь 139 человек.

Это были солдаты из Особого корпуса при ЧК. Там были русские, латыши и евреи. На следующее утро они сами рассказали сестрам про эту страшную ночь. Солдаты были возмущены, возбуждены и не скрывали своего омерзения.

28 августа добровольцы вошли в Киев.

На время кончилась власть большевиков над Киевом.

Тюрьмы ЧК опустели. Сестрам осталось только отдать последний долг последним жертвам свирепого большевистского режима. Они присутствовали при вскрытии могил, помогали омыть и убрать обезображенные трупы, которые красноречивее слов говорили о том, чем может стать человек, когда его зверским инстинктам нет сопротивления, когда свирепость поощряется, когда на ней строится система управления государством.

Источник: Архив русской революции (Берлин). 1922. Т. 6. С. 339–364.

Именной указатель[93]

Агарев Николай Алексеевич (1851 — не ранее 1913) — действительный статский советник (1896). В 1875 окончил Юридический факультет Петербургского университета и в 1876 поступил на государственную службу. С 1877 служил в МПС. С 1899 — управляющий Эксплуатационным отделом Управления водяных и шоссейных путей сообщения и торговых портов, с 1902 — Управления внутренних водных путей и шоссейных дорог — 179, 180

Александр I (1777–1825) — российский император (1801) — 28, 91

Александр II (1818–1881) — российский император (1855). Смертельно ранен террористом «Народной воли» И. И. Гриневицким — 189

Александр III (1845–1894) — российский император (1881) — 39, 41, 76, 82, 83, 127, 143, 144, 180, 225

Александр Михайлович (1866–1933) — великий князь, генерал-адъютант (1909), адмирал (1915). Двоюродный дядя Николая II. Специалист в области кораблестроения, археолог-любитель и коллекционер. Получив домашнее образование, был зачислен в Гвардейский экипаж, неоднократно совершал длительные плавания. Член (1898) и председатель (1900) Совета по делам торгового мореплавания и председатель Особого совещания для рассмотрения вопроса об управлении торговыми портами (1901) при Министерстве финансов. Главноуправляющий торговым мореплаванием и портами (1902–1905). Младший флагман Черноморского (1903) и Балтийского (1905–1909) флотов. Во время Первой мировой войны — заведующий организацией авиационного дела в армиях Юго-Западного фронта (1914) и во всей действующей армии (1915), полевой генерал-инспектор авиации (1916–1917). Умер в эмиграции — 191

Александра Федоровна (Алиса-Виктория-Елена-Луиза-Беатриса) (1872–1918), урожд. герцогиня Гессенская и Прирейнская — российская императрица (1894–1917). Супруга Николая II и мать наследника-цесаревича великого князя Алексея Николаевича. Расстреляна большевиками. Канонизирована Русской православной церковью — 83

Алексеев Евгений Иванович (1843–1918) — генерал-адъютант (1901), адмирал (1903). Учился в Морском кадетском корпусе. Служил в 4-м и 1-м флотских экипажах, неоднократно участвовал в длительных плаваниях. Морской агент во Франции (1883), помощник начальника Главного морского штаба (1892), начальник броненосной эскадры Тихого океана (1895), старший флагман Черноморской флотской дивизии (1897). Главный начальник и командующий войсками Квантунской области и морскими силами Тихого океана (1899), наместник на Дальнем Востоке (1903–1905). Во время русско-японской войны 1904–1905 — главнокомандующий сухопутными и морскими силами на Дальнем Востоке (1904), член Государственного совета (1905–1917, с 1906 входил в Группу правых) — 199, 239

Алексеев Михаил Васильевич (1857–1918) — генерал от инфантерии (1914), генерал-адъютант (1916). Военный теоретик и историк. Учился в Московском пехотном юнкерском училище и Николаевской академии Генерального штаба. Служил в Казанском пехотном полку. Участник русско-турецкой войны 1877–1878. По окончании Академии служил в Штабе Петербургского военного округа. Старший адъютант 1-го армейского корпуса (1890), младший делопроизводитель Канцелярии Военно-ученого комитета Главного штаба Военного министерства (1894). Одновременно — экстраординарный (1898), ординарный (1901) и заслуженный (1904) профессор Академии Генерального штаба. Начальник Отделения генерал-квартирмейстерской части Главного штаба (1900). Участник русско-японской войны 1904–1905. Обер-квартирмейстер Главного управления Генерального штаба (1906), начальник Штаба Киевского военного округа (1908). В годы Первой мировой войны — начальник Штаба Юго-Западного фронта (1914), главнокомандующий Северо-Западным и Западным фронтами (1915), начальник Штаба верховного главнокомандующего (1915–1917). Верховный главнокомандующий (апрель — май 1917), военный советник Временного правительства (май — август 1917), начальник Штаба верховного главнокомандующего (август — сентябрь 1917). В 1918 — один из создателей и руководителей Добровольческой армии — 372, 398, 403, 461

Алексеенко Михаил Мартынович (1847–1917) — экономист, публицист и общественный деятель. Тайный советник (1899). Окончил Юридический факультет Харьковского университета, его стипендиат (1868), приват-доцент (1870) и доцент (1872). В 1879 получил степень доктора финансового права. Экстраординарный (1879) и ординарный (1880) профессор, декан Юридического факультета (1886), ректор (1890–1899) и заслуженный профессор (1895) Харьковского университета. Попечитель Казанского (1899) и Харьковского (1901) учебных округов. В 1907–1912 и 1912–1917 — депутат III и IV Государственных дум (Фракция октябристов, с 1914 — земцев-октябристов), бессменный председатель Бюджетной комиссии нижней палаты. Член Комитета финансов (1914–1917). С августа 1914 представлял Думу в Верховном совете по призрению семей лиц, призванных на войну, а также семей раненых и павших воинов. В 1915–1917 — член Прогрессивного блока — 95, 96

Алексей Михайлович (1629–1676) — русский царь (1645) — 197

Алексей Николаевич (1904–1918) — наследник-цесаревич и великий князь, сын Николая II и Александры Федоровны. Расстрелян большевиками. Канонизирован Русской православной церковью — 274, 396, 397

Алексинский Иван Павлович (1871–1945) — хирург и общественный деятель. Коллежский советник. Учился на Естественном отделении Физико-математического факультета Московского университета, в 1890 перешел на Медицинский факультет, окончив его в 1894 со степенью лекаря. Был оставлен при Хирургической клинике факультета для подготовки докторской диссертации, которую защитил в 1899. С 1894 — сверхштатный ординатор и ассистент университетской клиники, затем — врач-консультант (1895) и старший врач (1900–1907) Иверской общины сестер милосердия Красного Креста. Приват-доцент Медицинского факультета Московского университета (1900). Участник русско-японской войны 1904–1905. Депутат I Государственной думы (1906, входил в Кадетскую фракцию). Подписал Выборгское воззвание. С конца 1906 являлся членом Трудовой народно-социалистической партии. Преподаватель клинической хирургии Московских высших женских курсов (1906), главный врач Иверской общины Красного Креста (1907–1917). В 1907–1911 — экстраординарный профессор Кафедры хирургической патологии Московского университета. В 1911 вышел в отставку в знак протеста против политика министра народного просвещения Л. А. Кассо, после чего руководил собственной частной хирургической клиникой. В период Первой мировой войны заведовал Медицинской частью Комитета Российского общества Красного Креста на Юго-Западном фронте. После Февральской революции 1917 вернулся на должность экстраординарного профессора Кафедры хирургической патологии Московского университета. В 1917–1919 был также директором Андрологической клиники. Участник Белого движения. Скончался в эмиграции — 320

Алиса Гессенская — см. Александра Федоровна

Андрей Боголюбский (1111–1174) — великий князь Владимирский (1157). Убит приближенными в результате заговора — 45

Андрес Виктор Юльевич (1869–?) — врач. Действительный статский советник (1913). В 1893 окончил Военно-медицинскую академию. Получил степень доктора медицины. С 1893 служил в МВД. Младший помощник начальника 3-го Делопроизводства Управления главного врачебного инспектора. Позднее состоял при Собственной Его Величества канцелярии по учреждениям императрицы Марии. В период Первой мировой войны — помощник заведующего Медицинской частью Комитета Российского общества Красного Креста на Юго-Западном фронте. В 1916–1917 — секретарь инспектора Медицинской части и врач-консультант по внутренним болезням Петроградских учебно-воспитательных заведений Ведомства учреждений императрицы Марии. Кроме того, исполнял обязанности врача Лазарета при Александринском сиротском женском профессиональном училище — 344

Андриевский Алексей Александрович (1845–1902) — педагог, историк, литератор и общественный деятель. Статский советник. По окончании в 1865 Историко-филологического факультета Киевского университета служил учителем русских языка и словесности в Екатеринославской и Одесской гимназиях (1866–1877). В 1877–1881 находился в ссылке в Архангельске и Вятке как «неблагонадежный». По возвращении из ссылки — инспектор Златопольской гимназии. Сотрудничал в «Киевских губернских ведомостях», исполнял обязанности их редактора (1881–1886). Учитель русских языка и словесности 1-й Киевской классической гимназии (1886–1896). С 1896 — директор Одесского сиротского приюта. Член Исторического общества Нестора-летописца в Киеве, Одесского общества истории и древностей и др. научных обществ — 38, 39

Андрияшев Алексей Фомич (1826–1907) — педагог, издатель, естествоиспытатель, пчеловод и общественный деятель. Действительный статский советник (1890). Учился в Нежинском лицее князя А. А. Безбородко и на Юридическом факультете Киевского университета, который окончил в 1850 со степенью кандидата законоведения. Служил в Черниговской гимназии старшим преподавателем законоведения. В 1856 защитил магистерскую диссертацию по гражданскому праву. Инспектор (1860), исправляющий должность директора (1862) и директор (1863–1890) 1-й Киевской классической гимназии, где разновременно преподавал географию, историю, русский и латинский языки. Одновременно занимался просветительной и благотворительной деятельностью. В 1865 участвовал в создании Киевской городской библиотеки. В 1866 — заведовал народными училищами Киевской, Волынской и Подольской губерний, в 1870 являлся директором Киевской учительской семинарии. С 1879 — председатель Педагогического совета Частной женской гимназии В. Н. Ващенко-Захарченко. В 1890 вышел в отставку и посвятил себя развитию пчеловодства, устроил на свои средства единственную в Россию Школу практического пчеловодства, издавал «Ежегодник пчеловодства» — 35, 39

Антоний Волынский (Алексей Павлович Храповицкий) (1863–1936) — митрополит, богослов и проповедник. Прототип Алеши Карамазова из романа Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы». По окончании в 1885 Петербургской духовной академии со степенью кандидата богословия постригся в монахи. С 1886 преподавал в Холмской духовной семинарии. С 1887 — магистр богословия. Исправляющий должность доцента (1887), доцент (1888) и исправляющий должность инспектора (1889) Петербургской духовной академии, ректор Петербургской духовной семинарии (1890), Московской (1890–1894) и Казанской (1895–1900) духовных академий. Епископ Чебоксарский (1897), Чистопольский (1899) и Уфимский и Мензелинский (1900), епископ (1902) и архиепископ (1912–1914) Волынский и Житомирский, архиепископ Харьковский и Ахтырский (1914–1917). Выборный член Государственного совета от черного духовенства (1906–1907, Правая группа). Сочувствовал черносотенным организациям. С 1911 — доктор богословия. С 1912 — постоянный член Св. Синода. На Поместном соборе 1917–1918 — один из главных кандидатов в патриархи. Архиепископ, затем — митрополит Харьковский (1917) и Киевский и Галицкий (с мая 1918). Участник Белого движения. В эмиграции — глава Русской православной церкви за границей (с 1921) — 415

Антоний Петербургский (Александр Васильевич Вадковский) (1846–1912) — митрополит, духовный писатель и проповедник. По окончании в 1870 Казанской духовной академии и после получения в 1871 степени магистра богословия преподавал в ней гомилетику и пастырское богословие. В 1883 принял монашеский постриг. Инспектор Казанской, затем — Петербургской духовной академии. С 1887 — ректор Петербургской духовной академии с возведением в сан епископа Выборгского, викария Петербургской епархии. Архиепископ Финляндский и Выборгский (1892–1898). В 1895 был утвержден Св. Синодом в степени доктора церковной истории. Митрополит Петербургский и Ладожский (1898–1912), первенствующий член Синода (1900). В 1906 — председатель Особого присутствия при Синоде для разработки вопросов, подлежащих рассмотрению Всероссийского собора, выборный член Государственного совета от черного духовенства (входил в Правую группу) — 119

Антонов Николай Иванович (1859–1938) — криминалист и общественный деятель. Действительный статский советник (1905). Окончил Юридический факультет Петербургского университета со степенью кандидата прав. С 1882 служил по Судебному ведомству судебным следователем. Товарищ эстляндского губернского прокурора (1886) и прокурора Ревельского окружного суда (1889), прокурор Пермского (1896) и Житомирского (1899) окружных судов, товарищ прокурора Киевской судебной палаты (1904). В 1906–1907 — начальник 1-го Уголовного отделения Первого департамента Министерства юстиции. В 1907–1912 и 1912–1917 — депутат III и IV Государственных дум (Фракция октябристов, с ноября 1912 — председатель ее Бюро, в 1914 вошел во Фракцию земцев-октябристов). В обеих Государственных думах являлся товарищем их секретарей. С началом Первой мировой войны — особоуполномоченный Российского общества Красного Креста при 4-й армии Юго-Западного фронта. С марта 1917 — комиссар Временного комитета Государственной думы над складами-поездами императрицы Александры Федоровны и вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Участник Белого движения. Умер в эмиграции — 331

Антоновский Александр Петрович (1863–1939) — певец (бас-профундо) и вокальный педагог — 50, 56

Апухтин Алексей Николаевич (1840–1893) — поэт — 231

Арбузов Алексей Дмитриевич (1859–1933) — тайный советник (1913). Окончил Юридический факультет Петербургского университета со степенью кандидата прав и стал кандидатом на судебные должности. С 1885 служил в Канцелярии Уголовного кассационного департамента Правительствующего Сената, затем — в Канцелярии Петербургской судебной палаты. Рославльский почетный мировой судья, участковый мировой судья г. Рославль и непременный член Съезда мировых судей Рославльского округа (1886). С 1888 — товарищ курляндского губернского прокурора, с 1889 — товарищ прокурора Либавского окружного суда. В 1890 перешел в МВД на должность советника Курляндского губернского правления. С 1892 — начальник отделения Хозяйственного департамента МВД. В 1893 перевелся в МПС, где исправлял должность вице-директора Канцелярии министра путей сообщения. С 1895 находился на службе в Канцелярии по принятию прошений, приносимых на высочайшее имя, помощник ее начальника (1895) и управляющего ее делами (1899). В 1900 вернулся в МВД. Помощник управляющего Земским отделом (1900), правитель Канцелярии министра внутренних дел (1901), вице-директор (1902) и директор (1905–1914) Департамента общих дел. Сенатор (1914–1917). Во время Первой мировой войны входил в Совет Всероссийского общества помощи военнопленным. В 1922 был выслан за границу на «философском пароходе» — 113

Аренский Антон Степанович (1861–1906) — композитор, дирижер и педагог — 125

Аристид (540 до н. э. — 467 до н. э.) — афинский государственный и военный деятель — 277

Архипов Петр Петрович (1858 — не ранее 1913) — действительный статский советник. Окончил Константиновский межевой институт. Служил по Ведомству Министерства Императорского двора и уделов в Управлении кабинетскими землями на Алтае. В 1884–1902 — чиновник особых поручений МВД, заведовал переселенческим делом в Тобольской губернии и Тюменским переселенческим пунктом. В 1894–1902 одновременно заведовал Челябинским переселенческим пунктом, который под его руководством стал крупнейшим в Российской империи. Чиновник особых поручений 5-го кл. при Переселенческом управлении МВД. С 1902 — управляющий переселенческим делом на Дальнем Востоке. Позднее — член Закавказского статистического комитета при наместнике на Кавказе — 248

Астафьева Вера Леонидовна (1867–1927) — певица (драматическое сопрано) и вокальный педагог — 50

Барабаш Яков Федорович (1838–1910) — генерал от инфантерии (1906). Военный статистик и топограф. По окончании Брестского кадетского корпуса в 1858 выпущен в Ростовский гренадерский полк. В 1861 перевелся в л. — гв. Литовский полк, в 1863 — поступил в Николаевскую академию Генерального штаба. После ее окончания, с 1865, — член следственной комиссии Варшавского военного округа, затем — старший адъютант штабов 10-й (1866), 6-й (1867), 3-й Гвардейской (1869) и 10-й (1870) пехотных дивизий. Штаб-офицер для особых поручений при командующем войсками Иркутского военного округа (1871), исправляющий должность начальника Военно-топографического отдела Иркутского военного округа (1872), начальник Иркутского юнкерского училища (1874) и Штаба войск Приморской области (1874), исполняющий обязанности командующего войсками Приморской области (1878). Военный губернатор Забайкальской области и наказной атаман Забайкальского казачьего войска (1884), военный губернатор Тургайской области и командующий ее войсками (1888), оренбургский губернатор и наказной атаман Оренбургского казачьего войска (1899). С 1906 — сенатор. Умер во Франции — 137, 138

Белецкий Степан Петрович (1873–1918) — тайный советник (1914). Учился на Юридическом факультете Киевского университета. С 1894 служил в Канцелярии киевского, подольского и волынского генерал-губернатора. Правитель канцелярии ковенского губернатора (1899) и старший делопроизводитель канцелярии виленского, ковенского и гродненского генерал-губернатора (1904). Один из учредителей и член Совета Виленского отдела Русского собрания. Самарский вице-губернатор (1907). Исправляющий должность вице-директора (1909) и директор (1912) Департамента полиции. В 1914–1917 — сенатор. Товарищ министра внутренних дел (1915–1916), иркутский генерал-губернатор (февраль — март 1916). После Февральской революции 1917 арестован, с марта по октябрь содержался в Петропавловской крепости, допрашивался Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства. Расстрелян большевиками — 394

Бергман Густав Ричардович — статский советник. Учитель немецкого языка 1-й Киевской классической гимназии (2-я пол. XIX) — 37

Березнеговский (Березниговский) Николай Иванович (1875–1926) — хирург, уролог и педагог. Коллежский советник (1910). Учился на Медицинском факультете Томского университета, по окончании которого в 1903 был оставлен при Госпитальной хирургической клинике на должности ординатора-хирурга. Во время русско-японской войны 1904–1905 служил военным врачом. С 1906 — ассистент Кафедры госпитальной хирургической клиники Томского университета. После защиты в 1909 докторской диссертации утвержден в звании приват-доцента и отправлен в командировку для совершенствования в российских и заграничных клиниках. Затем — экстраординарный (1910) и ординарный (1914) профессор Кафедры хирургической патологии с десмургией и с учением о вывихах и переломах Медицинского факультета Томского университета. В период Первой мировой войны — начальник Елизаветинского госпиталя в Киеве. С 1918 — ординарный профессор Кафедры госпитальной хирургической клиники Медицинского факультета Томского университета, одновременно — редактор «Известий Томского университета». Основал в Томске Клинику болезней уха, горла и носа и Протезный институт (1918) — 340, 385, 387

Бетховен Людвиг ван (1770–1827) — немецкий композитор — 57

Билимович Александр Дмитриевич (1876–1963) — экономист и публицист. Коллежский советник (1909). Зять В. В. Шульгина. В 1900 окончил с золотой медалью Историко-филологический факультет Киевского университета и был оставлен при нем для подготовки к профессорскому званию. Приват-доцент (1904), после защиты магистерской диссертации — экстраординарный (1909), в связи с защитой докторской диссертации — ординарный (1915–1918) профессор Кафедры политической экономии и статистики Историко-филологического факультета Киевского университета. Являлся действительным членом Киевского клуба русских националистов. Участник Белого движения. В 1918 — член Совета государственного объединения России, в 1919–1920 — Особого совещания при генерале А. И. Деникине, возглавлял Управление землеустройства и земледелия, принимал участие в Комиссии по национальным делам. Скончался в эмиграции — 88, 464

Бичурина Анна Александровна (1853–1888) — певица (контральто) — 49

Бобринский Андрей Александрович (1859–1930) — граф, камергер (1901), действительный статский советник (1904). Филолог, композитор и сахарозаводчик. Троюродный брат графа В. А. Бобринского. В 1880 окончил Юридический факультет Петербургского университета со степенью кандидата. В 1883–1887 — черкасский уездный предводитель дворянства. В 1887 поступил на службу в Министерство народного просвещения на должность делопроизводителя Департамента народного просвещения. В 1888 перешел в Государственную канцелярию, старший помощник ее делопроизводителя (1888) и помощник статс-секретаря Государственного совета (1893–1905). С 1898 — председатель Всероссийского общества сахарозаводчиков. В 1906 вернулся в Министерство народного просвещения и стал попечителем Петербургского учебного округа. Член Совета министра народного просвещения (1907–1908). Сторонник Союза 17 октября. В 1909–1915 — выборный член Государственного совета от землевладельцев (входил в Группу центра). В период Первой мировой войны — особоуполномоченный Российского общества Красного Креста на Юго-Западном фронте. Участник Белого движения. Умер в эмиграции — 422

Бобринский Владимир Алексеевич (1867–1927) — граф, общественный деятель и публицист. Корнет запаса (1891). Троюродный брат графа А. А. Бобринского. Учился в Московском и Эдинбургском университетах и Парижской школе политических наук. Сдал экзамен на офицерский чин в Михайловском артиллерийском училище. В 1887–1891 служил в л. — гв. Гусарском полку. В 1891 вышел в запас, поселился в своем имении и занялся общественной деятельностью. Почетный мировой судья и гласный Тульского уездного и губернского земств. Председатель Богородицкой уездной земской управы (1895–1898). Богородицкий уездный предводитель дворянства (1904). Депутат II–IV Государственных дум, лидер Фракции националистов. Один из руководителей неославянского движения. В 1915–1917 — член Прогрессивного блока. Участник Белого движения. Скончался в эмиграции — 331

Бобрищев-Пушкин Александр Владимирович (1875–1937) — адвокат, публицист, драматург и общественный деятель. В 1896 окончил Училище правоведения и поступил на службу в Министерство юстиции. Помощник присяжного поверенного (1898) и присяжный поверенный (1902). Специализировался на громких уголовных и политических процессах. С 1905 — один из лидеров Партии правового порядка и Конституционно-монархического правового союза. В 1906 вступил в Союз 17 октября, член его ЦК, примыкал к левому крылу октябристов. Участник Белого движения. С 1920 — в эмиграции, где выступал в роли идеолога сменовеховства. В 1923 вернулся на родину, жил в Петрограде (Ленинграде), входил в Коллегию защитников. Репрессирован — 434

Богданов Иван Николаевич (1874–?) — одноклассник В. Ф. Романова по 1-й Киевской классической гимназии — 37

Боголепов Николай Павлович (1846–1901) — тайный советник (1896). Историк римского права. Окончил Юридический факультет Московского университета. Служил в Канцелярии Правительствующего Сената. С 1869 — в отставке. В 1873–1876 читал лекции по римскому праву на Юридическом факультете Московского университета. В 1876 защитил магистерскую, в 1881 — докторскую диссертации. Профессор (1881) и ректор (1883–1887, 1891–1893) Московского университета, попечитель Московского учебного округа (1895), управляющий Министерством и министр народного просвещения (1898–1901), член Государственного совета (1898). Смертельно ранен эсером П. В. Карповичем — 130

Боденштедт фон Фридрих Мартин (1819–1892) — немецкий писатель, поэт и переводчик. Написал биографию М. Ю. Лермонтова и перевел на немецкий язык его произведения — 439

Болтунов Федор Васильевич — коллежский секретарь (1911). Сдал экзамен на звание домашнего учителя. В 1900 поступил на государственную службу. В 1903–1907 находился в отставке. Чиновник Переселенческого управления Главного управления землеустройства и земледелия. Секретарь Канцелярии Амурской экспедиции 1910–1912. С 1912 — служил по МВД чиновником особых поручений 6-го кл. при приамурском генерал-губернаторе — 267, 268

Больская (Больска) Аделаида Юлиановна (1863–1930), урожд. Скомпская — оперная певица (лирическое сопрано) и вокальный педагог. По мужу — графиня Дингейм-Брохоцка-Щавиньска — 92

Борисенко Алексей Григорьевич (1868–1941) — певец (лирико-драматический тенор), режиссер и вокальный педагог — 60

Бородин Александр Порфирьевич (1833–1887) — композитор и химик — 52, 57

Боронат (Баронат) Олимпия (1867–1934) — итальянская певица (лирико-колоратурное сопрано) и вокальный педагог, в замужестве — графиня Ржевусская — 52

Бочаров Михаил Васильевич (1872–1936) — оперный певец (бас-баритон) и вокальный педагог — 45

Бражников Владимир Константинович (1870–1921) — ихтиолог и зоолог. Действительный статский советник (1914). По окончании Московского университета с 1895 служил по Министерству земледелия и государственных имуществ, с 1905 — по Главному управлению землеустройства и земледелия. В 1898 — заведующий рыбными промыслами на Дальнем Востоке, обследовал Охотское море, Сахалин и Амур. В нач. XX — управляющий государственными имуществами Приамурского генерал-губернаторства. С 1912 — управляющий Рыбным отделом Департамента земледелия и заместитель председателя Рыбного комитета, находился во главе всего рыбного хозяйства Российской империи, организовывал экспедиции для исследования рыболовства. В 1913 основал первое в России высшее учебное заведение по рыболовству — Отделение рыбоведения при Московском сельскохозяйственном институте. В 1916–1917 — член Совета министра земледелия. Умер в эмиграции — 251

Брем Альфред Эдмунд (1829–1884) — немецкий зоолог и путешественник, популяризатор науки. Автор многотомной «Жизни животных» — 26, 80

Брешко-Брешковская Екатерина Константиновна (1844–1934), урожд. Вериго — революционерка-народоволка. Окончила женскую гимназию. В 1873 сблизилась с кружком «чайковцев». В 1874 участвовала в «хождении в народ», после чего была арестована. Проходила по «процессу 193-х», приговорена к 5 годам каторги и в 1879 к ссылке в Сибирь. В 1896, по коронационному манифесту Николая II, амнистирована. Вернувшись в Европейскую Россию, продолжала заниматься революционной деятельностью. В нач. XX приняла участие в создании Партии социалистов-революционеров и ее Боевой организации. В 1903–1905 находилась в эмиграции. В 1907 была арестована снова и приговорена к ссылке на поселение в Сибирь, откуда вернулась в Петроград после Февральской революции 1917. Получила известность как «бабушка русской революции». По инициативе Временного правительства стала попечительницей Российского общества Красного Креста (1917). Скончалась в эмиграции — 381

Бродский Лев Израилевич (1852–1923) — киевский предприниматель, филантроп и меценат. Умер в эмиграции — 458

Брусилов Алексей Алексеевич (1853–1926) — генерал от кавалерии (1912), генерал-адъютант (1915). Учился в Пажеском корпусе. Служил в 15-м Тверском драгунском полку. Участник русско-турецкой войны 1877–1878. С 1883 — в Офицерской кавалерийской школе, помощник ее начальника (1898) и начальник (1902). Командир 2-й Гвардейской кавалерийской дивизии (1906) и 14-го армейского корпуса (1909), помощник командующего войсками Варшавского военного округа (1912), командир 12-го армейского корпуса (1913). Во время Первой мировой войны — командующий 8-й армией (1914) и главнокомандующий (1916) Юго-Западным фронтом. Верховный главнокомандующий (май — июль 1917), затем — военный советник Временного правительства. После Октябрьской революции 1917 официально занимал аполитичную позицию, хотя большевики и пытались привлечь его к сотрудничеству — 372, 454

Буссе Федор Федорович (1838–1896) — географ, историк, археолог и этнограф. Учился, как вольнослушатель, на Физико-математическом факультете Петербургского университета, однако ушел из него в знак протеста против ареста студентов, участвовавших в волнениях 1861. В 1862 по протекции двоюродного брата генерала Н. В. Буссе, военного губернатора Амурской области, поступил на службу в Главное управление Восточной Сибири чиновником особых поручений в Забайкальской области. С 1862 — помощник начальника рейда в г. Благовещенск, затем — в г. Николаевск. Заседатель Селенгинского земского суда (1863), управляющий Путевой канцелярией военного губернатора Забайкальской области (1865). Чиновник особых поручений при военном губернаторе Приморской области (1866) и при Главном управлении Восточной Сибири (1868). С 1874 служил по Министерству финансов. В 1882–1893 — заведующий Переселенческим управлением Южно-Уссурийского края. С 1892 — в отставке — 252

Бутенко Борис Аполлонович (1872–1926) — украинский общественный и политический деятель. Действительный статский советник (1916). Окончил Петербургский институт инженеров путей сообщения. В 1898 поступил на службу в МПС. В 1906 — член Технического совета при Управлении кавказского наместника. Затем — штатный инженер 5-го кл. по МПС. С марта 1916 — управляющий Подольской железной дорогой. В 1917, после Февральской революции, — ч лен Украинской центральной рады и Украинской народной громады. Министр путей сообщения в гетманских правительствах Н. П. Василенко (апрель — май 1918) и Ф. А. Лизогуба (май — октябрь 1918). Способствовал украинизации личного состава железнодорожной сети, в связи с чем создал Особую комиссию по выработке технической терминологии для путей сообщения. С 1919 находился в эмиграции — 419

Бухгольц фон Алексей Николаевич (1835–?) — барон, надворный советник. Получил домашнее образование. В 1853 поступил на государственную службу. С 1874 служил по Министерству юстиции. С 1886 — участковый мировой судья Киевского округа — 97, 98

Бык (Бык-Бек) Иосиф Моисеевич (1882–1936) — советский государственный деятель. Учился на медицинских факультетах Варшавского (1901–1905) и Киевского (1905–1909) университетов, окончил экстерном Медицинский факультет Харьковского университета. Получил степень лекаря. С 1909 находился на государственной службе. Врач Общины помощи неимущим (урочище Святошино, Киев). Во время Первой мировой войны, в 1915–1917, работал военным врачом, начальник заразного госпиталя 7-й армии Комитета Российского общества Красного Креста на Юго-Западном фронте. С 1917 по 1927 и с 1929 по 1935 — член РСДРП(б) — ВКП(б), из которой дважды исключался за троцкизм. В 1-й пол. 1918 — начальник Санитарной части Штаба Группы войск Курского направления. В период правления гетмана П. П. Скоропадского входил в миссию, присланную из Москвы в Киев для помощи военнопленным. В 1-й пол. 1919 — народный комиссар здравоохранения Украинской ССР. В октябре 1919 — военный комиссар, командующий 9-й стрелковой дивизией. В январе — ноябре 1920 — член Реввоенсовета 13-й армии Южного и Юго-Западного фронтов. Являлся начальником Политуправления войск ВОХР (Вооруженной охраны). В марте — апреле 1920 — кандидат в члены ЦК КП(б) Украины. С 1921 по 1922 — полпред РСФСР в Хорезмской народной социалистической республике. С 1923 — председатель Ревизионной комиссии Сахоротреста Высшего совета народного хозяйства СССР. С 1925 — член Правления от СССР Китайско-Восточной железной дороги. В 1933–1935 — директор Государственного музея изобразительных искусств им. А. С. Пушкина. В 1935 — заместитель председателя Комитета по охране памятников революции, искусства и культуры при ЦИК СССР. С 1935 по 1936 — директор Курортного треста Восточно-Сибирского краевого здравотдела. В 1936 арестован «за участие в троцкистско-зиновьевской террористической организации» и в том же году расстрелян — 422, 438

Вагнер Рихард (1813–1883) — немецкий композитор — 52, 57, 94

Вайсберг Исай Филиппович — владелец типографии в Петербурге (Петрограде) — 236

Ванновский Петр Семенович (1822–1904) — генерал-адъютант (1878), генерал от инфантерии (1883). Военный педагог. По окончании 1-го Московского кадетского корпуса служил в л. — гв. Финляндском полку. Участник Венгерской кампании 1849 и Крымской войны 1853–1856. Начальник Офицерской стрелковой школы (1857), директор Павловского кадетского корпуса (1861), начальник 1-го Павловского военного училища (1863), генерал для особых поручений при Главном управлении военно-учебных заведений (1868), начальник 12-й (1868) и 33-й (1870–1875) пехотных дивизий, командир 12-го армейского корпуса (1876). Во время русско-турецкой войны 1877–1878 — начальник Штаба Рущукского отряда (наследника-цесаревича великого князя Александра Александровича) и его командир, затем — командир 12-го армейского корпуса (1879). Управляющий Военным министерством (1881) и военный министр (1882), член Государственного совета (1898–1904), министр народного просвещения (1901–1902) — 130

Варварин Владимир Николаевич (1843–1915) — действительный тайный советник (1911). По окончании в 1866 Юридического факультета Московского университета со степенью кандидата прав поступил на службу кандидатом на должность следователя при Рязанской палате уголовного суда. Служил прокурором Рязанского окружного суда, затем — прокурор Казанской судебной палаты (1883), председатель Департамента Петербургской судебной палаты (1894), сенатор (1897–1915). Первоприсутствующий в Особом присутствии Сената для суждения дел о государственных преступлениях (1907). В 1909 председательствовал на процессе А. А. Лопухина, обвинявшегося в разоблачении Е. Ф. Азефа — 199

Варламов Константин Александрович (1848–1915) — актер — 53, 55, 57, 93

Васильчиков Борис Александрович (1860–1931) — князь, шталмейстер (1903). Окончил Училище правоведения. Служил в Министерстве юстиции. Старорусский уездный (1884) и новгородский губернский (1890) предводитель дворянства, псковский губернатор (1900–1903). Во время русско-японской войны 1904–1905 — главноуполномоченный Российского общества Красного Креста, председатель Главного управления этого общества (1905), член Государственного совета по назначению (1906–1917, входил в Кружок внепартийного объединения). Главноуправляющий землеустройством и земледелием (1906–1908). Умер в эмиграции — 239, 240, 257

Вергилий Публий Марон (70 до н. э. — 19 до н. э.) — древнеримский поэт — 38, 39

Верди Джузеппе Фортунино Франческо (1813–1901) — итальянский композитор — 52

Верещагин Василий Андреевич (1859–1931) — действительный статский советник (1905), в должности гофмейстера (1907), гофмейстер (1917). Историк искусства и книги, библиограф, библиофил. В 1880 окончил Училище правоведения и поступил на службу в Министерство юстиции кандидатом на судебные должности при прокуроре Киевского окружного суда. В 1882 перешел в МВД с откомандированием в Департамент полиции. С 1883 по 1888 находился в длительном отпуске. В 1888 вернулся в Министерство юстиции, став кандидатом на судебные должности при Петербургском окружном суде. Младший помощник столоначальника Департамента (1889), товарищ прокурора Витебского (1891) и Петербургского (1893) окружных судов. В 1895 перевелся в Государственную канцелярию на должность старшего делопроизводителя. Помощник статс-секретаря Государственного совета (1906–1917), член Консультации, учрежденной при Министерстве юстиции (1913–1917). Сенатор (1917). В период Первой мировой войны — особоуполномоченный Российского общества Красного Креста. В 1917–1918 — председатель Комиссии по охране памятников искусства Наркомпроса. С 1921 — в эмиграции — 332, 338

Верещагин Василий Васильевич (1842–1904) — художник и писатель — 199

Веселовский Николай Иванович (1848–1918) — археолог и востоковед. Действительный статский советник (1904). Окончил Арабо-турецкое отделение Факультета восточных языков Петербургского университета. Был оставлен при нем для подготовки к профессорскому званию. В 1877 защитил магистерскую диссертацию. Доцент и заведующий кафедрой истории Востока (1878), исправляющий должность экстраординарного профессора (1890) Петербургского университета. Занимался археологическими раскопками в Туркестане, на Кавказе, в Юго-Восточной России и Крыму. Член Русского археологического общества (1881) и председатель его Восточного отделения (1908). Член-корреспондент (1886) и действительный член (1889) Археологической комиссии Министерства Императорского двора. Профессор Петербургского археологического института (1891). Член-корреспондент Академии наук (1914) — 86

Вильгельм II (1859–1941) — прусский король и германский император (1888–1918). Отрекся от престола. Умер в изгнании в Голландии — 47

Винниченко Владимир Кириллович (1880–1951) — украинский писатель, художник и политический деятель. Обучаясь на Юридическом факультете Киевского университета, принимал участие в революционном движении, в 1901 вступил в Революционную украинскую партию (РУП). В 1902 исключен из университета без права поступления в другие вузы. В 1903 эмигрировал в Австро-Венгрию, во Львов. В 1905 участвовал в основании Украинской социал-демократической рабочей партии, в которой возглавил левое крыло. В 1914 вернулся на Украину, входил в «Товарищество украинских прогрессистов». После Февральской революции 1917 — один из лидеров УСДРП, член (март) и заместитель председателя (апрель) Украинской центральной рады и член Малой рады (апрель). С июня 1917 по январь 1918 — председатель Генерального секретариата УЦР. С сентября 1918 — глава Украинского национального союза, принимал участие в восстании против гетмана П. П. Скоропадского. В декабре 1918 — феврале 1919 возглавлял Директорию, после взятия Киева большевиками эмигрировал. В сентябре 1919 вышел из УСДРП и организовал в Вене Заграничную группу украинских коммунистов. В мае 1920 приехал в РСФСР, вступил в ВКП(б) и занял посты члена ВЦИК, заместителя председателя Совнаркома и наркома иностранных дел УССР. Однако, не попав в Политбюро Коммунистической партии (большевиков) Украины, в том же году эмигрировал опять — 374, 400, 404, 407, 409, 419, 421, 425, 429

Виноградский Александр Николаевич (1855–1912) — финансист, композитор, дирижер и педагог. Коллежский асессор. Окончив в 1876 Юридический факультет Киевского университета, учился фортепианной игре у Н. Г. Рубинштейна (в Москве) и теории композиции у М. А. Балакирева (в Петербурге). С 1877 числился по Министерству финансов, дослужился до должности управляющего Киевским отделением Государственного банка. В 1882 окончил Петербургскую консерваторию. Директор Саратовского (1884) и Киевского (1888–1912) отделений Русского музыкального общества и дирижер симфонических концертов этих отделений. С 1886 — член правления Киевского земельного банка, директор правления Общества сахарных заводов «Городок» и Общества Боровского сахарного завода — 93

Витте Сергей Юльевич (1849–1915) — граф (1905), действительный тайный советник (1899). Специалист по железнодорожным тарифам и мемуарист. Окончил Физико-математический факультет Одесского университета. Служил по МПС и на частных железных дорогах. Начальник Эксплуатационного отделения при Правлении (в Петербурге, 1878), начальник эксплуатации (1880) и управляющий (в Киеве, 1886) Юго-Западными железными дорогами. Директор Департамента железнодорожных дел Министерства финансов (1889). Управляющий МПС (февраль 1892) и Министерством финансов (август 1892), министр финансов (1893–1903), статс-секретарь Его Величества (1896), председатель Комитета министров (1903–1906), член Государственного совета (1903–1915) и Комитета финансов (1903–1915), председатель Совета министров (1905–1906), затем — член Государственного совета по назначению (внепартийный) — 130, 152, 178, 189, 200, 201, 275, 281

Владимир Киевский (Василий Никанорович Богоявленский) (1848–1918) — митрополит, духовный писатель и проповедник. Окончил Киевскую духовную академию, в которой получил степень кандидата, затем — доктора богословия. Священник в городе Козлове (1882). В 1886 постригся в монахи, являлся настоятелем Троицкого монастыря в Козлове и Антониева монастыря в Новгороде. Епископ Старорусский, викарий Новгородской епархии (1888), епископ Самарский и Ставропольский (1891), архиепископ Карталинский и Кахетинский, экзарх Грузии и член Синода (1892), митрополит Московский и Коломенский (1898) и Петербургский и Ладожский (1912–1915). С 1912 — первенствующий член Синода. Митрополит Киевский и Галицкий (1915). Убит анархистами. Канонизирован Русской православной церковью — 415

Владимир Александрович (1847–1909) — великий князь, генерал-адъютант (1872), генерал от инфантерии (1880). Меценат и коллекционер. Третий сын Александра II, брат Александра III, дядя Николая II. Получив домашнее образование, проходил военную службу в л. — гв. Преображенском полку, его командир (1869–1872). Сенатор (1868–1909), товарищ президента Академии художеств (1869–1876), член Государственного совета (1872–1909), начальник Гвардейской стрелковой бригады (1872) и 1-й Гвардейской пехотной дивизии (1874–1877, 1878–1880), президент Академии художеств (1876–1909). Во время русско-турецкой войны 1877–1878 — командир 12-го армейского корпуса. Командир Гвардейского корпуса (1880), командующий (1881) и главнокомандующий (1884–1905) войсками гвардии и Петербургского военного округа, член Комитета министров (1892–1906) — 47

Владимирский-Буданов Михаил Флегонтович (1838–1916) — историк русского права. Действительный статский советник (1887). По окончании Историко-филологического факультета Киевского университета в 1864 поступил на Киевские педагогические курсы. После сдачи экзамена на степень магистра русской истории (1865) командирован в Германию для подготовки магистерской диссертации по литовско-польскому праву, которую защитил в 1868. С 1869 преподавал в Демидовском юридическом лицее в Ярославле. В 1874 защитил докторскую диссертацию. Ординарный (1875) и заслуженный (1900) профессор кафедры истории русского права Юридического факультета Киевского университета. Главный редактор Киевской временной комиссии для разбора древних актов (1882–1916). Член-корреспондент Академии наук (1903) — 76, 81

Волжина Надежда Ивановна (?–1910) — бабушка А. Ф. и В. Ф. Романовых по матери — 24

Волков Евгений Николаевич (1864–1934) — генерал-лейтенант (1913). Окончил Николаевское кавалерийское училище. Служил в л. — гв. Гусарском полку. В 1890–1891 сопровождал наследника-цесаревича великого князя Николая Александровича (будущего Николая II) в его путешествии на Восток. Черноморский вице-губернатор (1900), исправляющий должность черноморского губернатора (1901), черноморский губернатор (1903), московский градоначальник (январь — а прель 1905), таврический губернатор (апрель 1905 — январь 1906). Исполняющий обязанности помощника управляющего (июнь 1906), помощник управляющего (1907), исправляющий должность управляющего (1909) и управляющий (1913–1917) Кабинетом Его Императорского Величества Министерства Императорского двора и уделов. Во время Первой мировой войны — главноуполномоченный Российского общества Красного Креста в Северном районе (6-я армия), затем — на Северо-Западном и на Западном фронтах (1915–1916). Участник Белого движения. Скончался в эмиграции — 319

Вольска (Вольская) Бронислава (1840–1926) — польская актриса — 92

Воробьев Николай Иванович (1869–?) — действительный статский советник (1916). Этнограф, коллекционер и скрипач. Окончил Юридический факультет Московского университета. В 1896 причислился к Министерству народного просвещения. Вместе с тем — служил в МВД младшим помощником начальника 3-го Делопроизводства Земского отдела. Во время русско-японской войны 1904–1905 — на службе по Российскому обществу Красного Креста. В 1906 был откомандирован от Министерства народного просвещения для занятий в Музей антропологии и этнографии им. Петра I Великого при Академии наук. Одновременно, с 1913 по 1917, — чиновник особых поручений 5-го кл. при Переселенческом управлении Главного управления землеустройства и земледелия (с 1915 — Министерства земледелия). После 1917 — участник Белого движения. В 1919 — член Совета Управления земледелия и землеустройства, затем — председатель Комитета по устройству Черноморского побережья. С 1920 — в эмиграции — 122, 125

Воронович Михаил Михайлович (1868–1918) — действительный статский советник (1908). В 1890 окончил Училище правоведения с золотой медалью и поступил на службу по Министерству юстиции с откомандированием в Канцелярию 1-го Департамента Правительствующего Сената. Товарищ прокурора Ломжинского (1897), Новгородского (1900) и Петербургского (1903–1906) окружных судов. Во время русско-японской войны 1904–1905 — уполномоченный Российского общества Красного Креста на фронте. Начальник Херсонско-Бессарабского управления земледелия и государственных имуществ (1906). Бессарабский губернатор (1915–1917). В 1918 — один из лидеров Всеукраинского союза земельных собственников, участник (как делегат от Киевской губернии) и председатель Съезда хлеборобов, который заседал в Киеве 29 апреля 1918 и привел к установлению гетманата. При гетмане П. П. Скоропадском — товарищ министра внутренних дел в правительстве Ф. А. Лизогуба (май — ноябрь 1918) и министр вероисповеданий в правительстве С. Н. Гербеля (ноябрь 1918). Расстрелян петлюровцами — 410, 424

Воскресенский Константин Николаевич (1841–1892) — педагог и меценат. Статский советник. Учился в Киевской духовной академии, затем — на Историко-филологическом факультете Киевского университета, который окончил в 1864 со степенью кандидата. Преподаватель истории (1864) и русской словесности (1865) 2-й Киевской классической гимназии. Одновременно состоял учителем словесности в Фундуклеевской женской гимназии, в Киевском институте благородных девиц, позднее — учителем истории в Киевской женской гимназии Министерства народного просвещения. В 1872–1876 являлся секретарем Педагогического совета 2-й гимназии, в 1878–1879 — членом Испытательной комиссии при управлении Киевского учебного округа. В декабре 1879 был назначен инспектором студентов Киевского университета, но в сентябре 1880 — освобожден от обязанностей инспектора студентов и назначен инспектором 1-й Киевской классической гимназии. В 1886 назначен директором 3-й Киевской классической гимназии — 30, 31, 39

Восторгов Иоанн Иоаннович (1866–1918) — протоиерей, духовный писатель и проповедник. Окончил Ставропольскую духовную семинарию. Надзиратель (1887) и учитель (1887) русского и церковнославянского языков Ставропольского духовного училища, диакон Михайло-Архангельской церкви села Кирпильское Кубанской области (1889), наблюдатель церковно-приходских школ 12-го благочиннического округа Кубанской области (1890), законоучитель Ставропольской мужской гимназии (1890) и настоятель церкви при ней (1891), член Совета Ставропольского епархиального женского училища и Правления Ставропольской духовной семинарии (1893). Законоучитель (1894) и секретарь Педагогического совета (1896) Елисаветпольской гимназии, законоучитель 1-й Тифлисской женской гимназии и настоятель ее домовой церкви (1897), законоучитель 1-й Тифлисской мужской классической гимназии (1898), епархиальный наблюдатель церковноприходских школ и школ грамоты (1900). Проповедник-миссионер Московской епархии (1906). Председатель Русской монархической партии (1907–1913), член Главной палаты Русского народного союза им. Михаила Архангела (1908–1915). Одновременно — настоятель Князь-Владимирской церкви при Московском епархиальном доме (1909). Руководитель Московских высших богословских женских курсов (1910), заведующий Московскими псаломщическими курсами для приготовления псаломщиков в епархии Сибири и Дальнего Востока. С 1913 — настоятель храма Василия Блаженного. В 1917 — секретарь Миссионерского совета при Св. Синоде. Расстрелян большевиками. Канонизирован Русской православной церковью — 242

Врангель фон Георгий Михайлович (1876–1918) — барон, надворный советник. Двоюродный брат барона П. Н. Врангеля. В 1897 окончил Александровский лицей и поступил на службу в МВД. Чиновник 3-го Делопроизводства Земского отдела. С 1901 — земский начальник 2-го участка, с 1907 — 4-го участка Петергофского у. Петербургской губ. Попечитель начальных училищ Петергофского у. по 1-му участку. Во время Первой мировой войны — член Петергофского уездного попечительства по призрению семей ратных, призванных на службу. Организовал в усадебном доме в Торосово близ станции Волосово Балтийской железной дороги благотворительную столовую для крестьянских детей. Расстрелян большевиками на глазах матери, жены и четверых малолетних детей — 121

Врангель Петр Николаевич (1878–1928) — барон, генерал-лейтенант (1918). Двоюродный брат барона Г. М. фон Врангеля. Окончил Горный институт. С 1901 служил вольноопределяющимся в л. — гв. Конном полку. В 1902 сдал экзамен на офицерский чин при Николаевском кавалерийском училище. В 1902–1904 находился в запасе. Во время русско-японской войны 1904–1905 служил во 2-м Верхнеудинском полку Забайкальской кавалерийской дивизии, с 1906 — в 55-м Финляндском драгунском полку. В 1907 вернулся в Конный полк. Окончил Николаевскую академию Генерального штаба (1910) и Офицерскую кавалерийскую школу (1911). Командир эскадрона Его Величества Конного полка (1912). Во время Первой мировой войны — начальник Штаба Сводно-казачьей дивизии (1914), помощник командира Конного полка (1914), командир 1-го Нерчинского полка Забайкальской кавалерийской дивизии (1915), 2-й (1916) и 1-й (1917) бригад Уссурийской конной дивизии, временный командующий Уссурийской конной дивизией (январь 1917), командующий 7-й кавалерийской дивизией (июль 1917) и Сводным кавалерийским корпусом (июль — сентябрь 1917), командир 3-го конного корпуса (сентябрь 1917). Активный участник Белого движения, служил в Добровольческой армии. Командир 1-й конной дивизии (август 1918) и 1-го конного корпуса (ноябрь 1918), командующий Кавказской добровольческой армией (декабрь 1918), Кавказской армией Вооруженных сил Юга России (май — декабрь 1919) и Добровольческой армией (декабрь 1919 — январь 1920). Главнокомандующий ВСЮР (март 1920) и Русской армией (май 1920). В ноябре 1920 эмигрировал. В 1924 создал Российский общевоинский союз — 423

Вырубов Василий Васильевич (1879–1963) — общественный и политический деятель. По окончании в 1901 Физико-математического факультета Петербургского университета служил в Кавалергардском полку, откуда был выпущен корнетом. С 1902 — в отставке. Жил в родовом поместье в селе Колтовское (Пензенская губ.), занимался хозяйственной и общественной деятельностью. В 1905–1917 — член Пензенской губернской земской управы. С 1912 — один из руководителей русского политического масонства. В период Первой мировой войны — представитель от Пензенского земства во Всероссийском земском союзе, член его Главного комитета, председатель Комитета ВЗС на Западном фронте. После Февральской революции 1917 — комиссар Временного правительства при армиях Западного фронта (апрель — июнь), товарищ министра внутренних дел и председатель Особого комитета по объединению деятельности общественных организаций на фронте (июнь — август), уполномоченный Временного правительства (на правах помощника военного министра) для осуществления мероприятий по реформированию военных управлений и слиянию общественных организаций на фронте (август), помощник по гражданским делам начальника Штаба верховного главнокомандующего (август — ноябрь). Участник Белого движения. Умер в эмиграции — 399, 400

Вязлов Андрей Григорьевич (1862–1919) — украинский общественный и политический деятель. По окончании в 1890 Юридического факультета Киевского университета служил по Министерству юстиции кандидатом на судебные должности, помощником секретаря Луцкого и помощником секретаря и секретарем Житомирского окружных судов, судебным следователем Староконстантиновского у. С 1899 — мировой судья Звенигородского у. Киевской губ. В 1905 вступил в Конституционно-демократическую партию, входил в ее левое крыло, выступая за дарование автономии не только Польше, но и Украине. В 1906 — депутат I Государственной думы (Кадетская фракция). Член Украинской думской громады и Союза автономистов-федералистов. Подписал Выборгское воззвание. Будучи отстраненным от судебной деятельности, перешел на частную службу. Один из руководителей Первого общества взаимного страхования жизни в Киеве. Сотрудничал с Киевской «Просвитой» и Товариществом украинских прогрессистов. Во время Первой мировой войны, с 1915, — уполномоченный Комитета Юго-Западного фронта Всероссийского союза городов помощи больным и раненым воинам при Штабе 8-й армии. После Февральской революции 1917 г. вышел из Кадетской партии. Член Украинской центральной рады от Союза автономистов-федералистов (март — июнь), Киевского главного комитета Украинской партии социалистов-федералистов (с мая). Губернский комиссар Волыни от Временного правительства, затем — о тЦентральной рады Украинской народной республики. При гетмане П. П. Скоропадском — член Генерального суда, начальник Тюремного управления, сенатор, министр юстиции в правительстве Ф. А. Лизогуба (октябрь — ноябрь 1918). С ноября 1918 — председатель Украинского Красного Креста — 419

Гаврилов Николай Александрович — действительный статский советник (1916). По окончании Петербургского университета в 1899 поступил на государственную службу в Министерство земледелия и государственных имуществ. С 1907 служил в Переселенческом управлении Главного управления землеустройства и земледелия (с 1915 — Министерство земледелия). Ревизор работ по образованию переселенческих участков. В 1915–1917 — помощник начальника Переселенческого управления, управляющий делами (начальник Канцелярии) главноуполномоченного по заготовке хлеба для армии и Особого совещания по продовольствию. Представитель от Министерства земледелия в Гидрологическом комитете и в Центральном хлопковом комитете Министерства торговли и промышленности. Одновременно, в 1916–1917, — член Совета министра земледелия. После Февральской революции 1917 — заведующий по делам снабжения армии при Ставке верховного главнокомандующего, затем — товарищ министра продовольственных дел Украинской народной республики в правительстве В. А. Голубовича и Украинской державы при гетмане П. П. Скоропадском, председатель Малой рады (Совета министров). Член Украинской комиссии для заключения торговых договоров с Германией и ее союзниками. В ноябре 1918 был арестован войсками УНР — 278

Галилей Галилео (1564–1642) — итальянский астроном, физик и механик — 44

Галкин-Врасский (Враский) Михаил Николаевич (1834–1916) — действительный тайный советник (1895). Этнограф и специалист по пенитенциарному делу. В 1854 окончил Юридический факультет Казанского университета со степенью кандидата прав. Служил по МИД чиновником при оренбургском и самарском генерал-губернаторе. Участник покорения Туркестана. В 1862 перешел в МВД. Начальник Отделения Канцелярии Комитета министров (1866). Эстляндский (1868) и саратовский (1870) губернатор. В 1879–1896 — первый начальник Главного тюремного управления МВД. С 1896 по 1916 — член Государственного совета (с 1906 входил в Группу центра). Статс-секретарь Его Величества (1904) — 253

Гасман Анатолий Григорьевич (1844–1919) — действительный тайный советник (1913). Цивилист. По окончании Юридического факультета Петербургского университета со степенью кандидата прав с 1867 служил по Министерству юстиции, занимал должности заседателя Курской (1868) и члена Тамбовской (1869) палат уголовного и гражданского суда, товарища прокурора (1871), члена (1874) и товарища председателя (1876) Саратовского окружного суда. Юрисконсульт (1884), старший юрисконсульт (1886) и член (1889) Консультации, учрежденной при Министерстве юстиции. Обер-прокурор Межевого (1890) и 3-го (1894) департаментов Правительствующего Сената. С 1895 по 1917 — сенатор. Член Особого совещания под председательством П. А. Фадеева по выработке общих оснований пользования водной силой. Товарищ министра юстиции (1906–1913) — 197

Гейден Дмитрий Федорович (1862–1926) — граф, камергер (1909), действительный статский советник (1910), полковник (1914). По окончании Петербургского университета поступил вольноопределяющимся в 12-й Ахтырский гусарский полк. В 1891 окончил Николаевскую академию Генерального штаба. Участник русско-японской войны 1904–1905, после которой вышел в отставку. Проживая в своем имении, занимался хозяйственной и общественной деятельностью. Винницкий уездный предводитель дворянства. С началом Первой мировой войны вернулся на военную службу, назначен штаб-офицером для поручений при командующем 8-й армией. В 1915–1917 — исправляющий должность дежурного генерала Штаба 8-й армии Юго-Западного фронта, с октября 1917 — состоящий в распоряжении начальника Штаба Румынского фронта. В 1918 — товарищ председателя Киевского областного союза земельных собственников и Всеукраинского союза хлеборобов. Участник Белого движения. Исправляющий должность генерала для поручений при начальнике снабжения Добровольческой армии (1918) и Вооруженных сил Юга России (1919). В июне — августе 1919 исправлял должность начальника Царицынского гарнизона. В 1920 находился в распоряжении начальника снабжения ВСЮР. Скончался в эмиграции — 420

Гек Фридольф (Фабиан) Кириллович (1836–1904) — мореплаватель, китобой и исследователь. Из финляндских уроженцев. В 1855 сдал вступительный экзамен в мореходную школу в Або, 1856 — экзамен на штурмана. В 1857 зачислен гарпунером на китобой «Граф Берг», принадлежавший Финско-русской китобойной компании и плававший по Тихому океану. В 1863 окончил Абоскую мореходную школу и получил диплом капитана. Организовал китобойный промысел в Приморье, занимался транспортными перевозками и рыболовством. С 1893 командовал шхуной «Сторож» Министерства земледелия и государственных имуществ, охраняя котиковые лежбища и осуществляя таможенный надзор. Затем — командир яхты «Лейтенант Дыдымов», приписанной к Владивостоку. Выполнил картографическую съемку участков побережий Чукотки, Камчатки и Японского моря. Застрелился на почве психического расстройства — 251

Генрих IV Бурбон (1553–1610) — король Наварры (1572) и Франции (1589). Убит Ф. Равальяком — 198

Гербель Сергей Николаевич (1858–1936) — гофмейстер (1909). Окончил старший класс Елизаветградского кавалерийского училища. Выйдя в 1883 в запас армейской кавалерии, занимался общественной деятельностью. Гласный Херсонского уездного земства и почетный мировой судья Херсонского судебного мирового округа (1883), член (1885) и председатель (1890–1892) Херсонской уездной земской управы, гласный Херсонского губернского земства и член Херсонского училищного совета (1886), член Комитета Херсонского отделения Государственного банка по выдаче займов землевладельцам (1889), председатель Херсонской губернской земской управы (1900). Харьковский вице-губернатор (1902), исправляющий должность харьковского губернатора (1903), начальник Главного управления по делам местного хозяйства МВД (1904), назначенный член Государственного совета (1912–1917, входил в Правую группу). Главноуполномоченный по заготовлению продовольствия для Юго-Западного фронта (1915–1917). В 1918 служил при гетмане П. П. Скоропадском, с мая — представитель председателя Совета министров Украины при Главном штабе австро-венгерских войск в Одессе, затем — министр продовольствия (август — ноябрь). После провозглашения в сер. ноября Федеративной грамоты — председатель Совета министров Украины и министр по земельным делам. Занимал эти посты около месяца. В сер. декабря, после свержения П. П. Скоропадского и занятия Киева С. В. Петлюрой, был арестован. Освобожден в феврале 1919, после чего прибыл в Одессу. В 1919 сотрудничал с правительством генерала А. И. Деникина, будучи главноуполномоченным по продовольственным делам. В том же году выехал в Германию — 419

Гердт Павел Андреевич (1844–1917) — балетный танцор и педагог — 94

Гессен Иосиф Владимирович (1865–1943) — цивилист, публицист и общественный деятель. Надворный советник. Учился на Юридическом факультете Одесского университета (1883–1885). За связи с «Народной волей» был сослан на три года в Вологодскую губернию. В 1889 окончил экстерном Юридический факультет Петербургского университета с дипломом 1-й ст. С 1893 служил по Судебному ведомству. Секретарь Тульского окружного суда (1893). В 1896–1902 — помощник юрисконсульта Консультации, учрежденной при Министерстве юстиции. В 1898–1917 — редактор-издатель газеты «Право». С 1904 по 1917 — присяжный поверенный округа Петербургской судебной палаты. В 1905–1906 товарищ председателя Петербургского комитета, в 1906–1909 — член ЦК Конституционно-демократической партии. В 1906–1917 — редактор газеты «Речь». В 1907 — депутат II Государственной думы (Фракция кадетов). Позднее — председатель Общества редакторов ежедневных газет в Петрограде. В октябре 1917 — член Временного совета Российской республики (Предпарламента). После Октябрьской революции 1917 участвовал в Белом движении. С 1919 — в эмиграции — 136

Гете Иоганн Вольфганг (1749–1832) — немецкий поэт и ученый — 186

Гижицкий Михаил Львович (1884–1941) — общественный и политический деятель. Учился на Физико-математическом факультете Киевского университета. В 1918 — один из лидеров Украинской народной громады и Всеукраинского союза земельных собственников. Организатор государственного переворота 29 апреля 1918, в результате которого социалистическая Украинская центральная рада была свергнута и к власти пришел гетман П. П. Скоропадский. Державный (государственный) секретарь в правительстве П. П. Скоропадского (апрель — май 1918). Участвовал в Белом движении. Входил в крайне правый политический блок в Одессе и монархический Союз верных (1919). Служил в Вооруженных силах Юга России. После эвакуации из Одессы жил в Югославии. Умер в эмиграции — 411, 412, 413, 426

Глазунов Александр Константинович (1865–1936) — композитор — 57, 93

Глама (Гламма) — Мещерская Александра Яковлевна (1859–1942) — драматическая актриса, вокальный педагог и мемуаристка — 53

Глиер Рейнгольд Морицевич (1874–1956) — композитор, дирижер и педагог — 341

Глинка Всеволод (Воля) Григорьевич (1884–1918) — титулярный советник. Сын Г. В. Глинки. Учился в Училище правоведения, затем — в Петербургском политехническом институте. Служил в Главном управлении землеустройства и земледелия (с 1915 — Министерство земледелия). К 1917 — чиновник особых поручений 5-го кл. Министерства земледелия, его представитель в Совете Крестьянского поземельного банка. Расстрелян большевиками в Киеве — 330, 406

Глинка Григорий Вячеславович (1862–1934) — тайный советник (1912). Композитор-любитель. Отец В. Г. Глинки. По окончании Юридического факультета Московского университета со степенью кандидата прав с 1887 служил почетным смотрителем 2-го Смоленского городского училища. Участковый (1887) и почетный (1888) мировой судья Смоленского округа. Одновременно являлся помощником известного адвоката Ф. Н. Плевако. Непременный член Смоленского губернского (1890) и Смоленского губернского по земским и городским делам (1893) присутствий. Делопроизводитель Земского отдела МВД (1896), чиновник особых поручений 5-го кл. при этом отделе (январь 1900) и помощник его управляющего по сельско-продовольственной части (июнь 1900). Помощник начальника Переселенческого управления МВД (январь 1905) и начальник Переселенческого управления Главного управления землеустройства и земледелия (сентябрь 1905). С сентября 1915 по август 1916 — товарищ главноуправляющего землеустройством и земледелием (министра земледелия), главноуполномоченный по продовольственному снабжению армии. В 1916–1917 — сенатор. После 1917 — участник Белого движения. Заведовал государственными имуществами Крыма. В 1920 — управляющий земледелием (министр земледелия) в правительстве Юга России (барона П. Н. Врангеля). В 1921–1923 — председатель Комитета Российского общества Красного Креста на Ближнем Востоке (в Константинополе). Позднее жил в Париже — 135, 185, 201, 202, 205, 224, 226–236, 239, 255–257, 264, 265, 275, 277, 278, 398

Глинка Михаил Иванович (1804–1857) — композитор — 28, 55, 57

Глухарев Владимир Алексеевич (1875–?) — надворный советник. Окончил Юридический факультет Московского университета. В 1898 причислился к Земскому отделу МВД. В 1903 перешел в Министерство юстиции. В 1912–1917 — товарищ прокурора Петроградского окружного суда. Участник Белого движения — 141

Гоголь Николай Васильевич (1809–1852) — писатель — 39, 139, 148, 316, 400

Головачев Дмитрий Михайлович (1866–1914) — географ, экономист и публицист. Надворный советник. Окончил Юридический факультет Петербургского университета. В 1894 участвовал в экспедиции на Горный Алтай. С 1897 служил статистиком в Подготовительной комиссии под председательством А. Н. Куломзина (при Комитете Сибирской железной дороги) для предварительного рассмотрения мероприятий по устройству переселенцев в Сибири. С 1903 по 1914 — старший чиновник по составлению и предъявлению отводных записей и заведующий землеустройством и переселенческим делом в Забайкальской области. В 1904–1914 руководил Читинским отделом Русского географического общества и Читинским краеведческим музеем. В 1907 основал либеральную газету «Забайкальская новь». Избирался гласным Читинской городской думы — 265

Голубев Лев Викторович (1875–1942) — камергер (1910), действительный статский советник (1916). Благотворитель. По окончании Александровского лицея в 1896 был прикомандирован к Собственной Его Величества канцелярии по учреждениям императрицы Марии. Член-соревнователь (1896) и почетный член (1901–1917) Попечительного совета Комиссаровского технического училища. Почетный член Сквирского уездного попечительства детских приютов (1904–1917). Участвовал в русско-японской войне 1904–1905 как уполномоченный Российского общества Красного Креста. С 1906 — служил в МВД. Председатель Попечительного совета Приюта принца П. Г. Ольденбургского в Петербурге (Петрограде) (1906–1917). Почетный старшина Женского патриотического общества (1906–1917). Почетный мировой судья Славяносербского у. См. выше, с. 13. Екатеринославской губ. Во время Первой мировой войны (1914–1917) — уполномоченный верховного начальника санитарной и эвакуационной части принца А. П. Ольденбургского в Тифлисе, главноуполномоченный Российского общества Красного Креста на Кавказском фронте. Умер в эмиграции — 319

Голубович Всеволод Александрович (1885–1939) — украинский политический деятель. Учился в духовной семинарии. С 1903 — член Революционной украинской партии, с 1913 — Украинской партии социалистов-революционеров. По окончании в 1914 Киевского политехнического института в 1915 получил диплом инженера путей сообщения. Работал на Южных железных дорогах (в марте — ноябре 1915 — помощник начальника дистанции ст. Купянск), затем, до августа 1917, — начальник Отделения водных, шоссейных и грунтовых дорог Румынского фронта. После Февральской революции 1917 стал председателем Одесского комитета УПСР и гласным Одесской городской думы (позднее — товарищем ее председателя). В апреле от имени Одесской управленческой общины направил петицию Временному правительству с требованием предоставления Украине территориальной автономии. Член ЦК Украинской партии социалистов-революционеров, входил в Генеральный секретариат Украинской центральной рады, возглавляя ведомства путей сообщения (с июля) и торговли и промышленности (с октября). В декабре 1917 — январе 1918 вел переговоры с представителями Германии и ее союзников в Брест-Литовске. В январе — апреле 1918 — премьер-министр и министр иностранных дел Украинской народной республики. В апреле 1918, в связи с приходом к власти гетмана П. П. Скоропадского, был арестован и судим по обвинению в похищении банкира А. Ю. Доброго, в декабре того же года — освобожден. С 1919 являлся редактором органа Партии украинских эсеров — газеты «Трудова громада». Представитель партии украинских эсеров в Национальной раде, разрабатывал проект новой конституции УНР (февраль — март 1920). В июле 1920 — глава специальной дипломатической миссии УНР в Италии для обеспечения репатриации военнопленных украинцев и поставок военного снаряжения для украинской армии. Уполномоченный партии на правительственных межпартийных совещаниях при Директории УНР в Виннице. В августе 1920 арестован в Каменце-Подольском Особым отделом 14-й армии. В мае 1921 приговорен революционным трибуналом в Харькове к пяти годам лагерей по обвинению в государственной измене, однако в августе того же года амнистирован. В 1920-е возглавлял Отдел капитального строительства Украинского совета народного хозяйства. Председатель Высшего совета народного хозяйства УССР. В 1931 арестован по делу Украинского национального центра. Скончался в тюрьме — 409–411

Голубовский Петр Васильевич (1857–1907) — историк и педагог. Коллежский советник. Окончил Историкофилологический факультет Киевского университета со степенью кандидата и золотой медалью и был оставлен при нем для подготовки к профессорскому званию. В 1884 защитил магистерскую диссертацию. В 1880–1890-е преподавал историю в средних учебных заведениях: Нижегородской женской гимназии, Роменском реальном училище (Полтавская губ.), 1-й Киевской классической гимназии. С 1886, будучи приват-доцентом, читал лекции в Киевском университете. В 1895 защитил докторскую диссертацию. Экстраординарный (1896) и ординарный (1898) профессор Киевского университета по кафедре русской истории. Член Киевского исторического общества Нестора-Летописца и Московского археологического общества — 35

Гомер (VIII до н. э.) — древнегреческий поэт — 34, 317

Гондатти Николай Львович (1863–1947) — шталмейстер (1911). Путешественник, этнограф, археолог и педагог. По окончании в 1885 Естественно-исторического отделения Физико-математического факультета Московского университета стал действительным членом Московского общества сельского хозяйства, которым был командирован в Пермскую губернию и Северо-Западную Сибирь для сбора этнографических сведений. За работы, написанные по итогам командировки, получил золотую медаль от Императорского Общества любителей естествознания, став секретарем его Антропологического отдела. Являлся также приват-доцентом Московского университета и заведующим Минералогическим кабинетом Румянцевского музея. Одновременно бесплатно преподавал в Школе шелководства в Московской епархии, читал лекции по естествознанию в Московском училище ордена Св. Екатерины и географию в Александровском военном училище, регулярно устраивал в Москве публичные народные чтения. Во 2-й пол. 1880-х — 1-й пол. 1890-х участвовал в нескольких научных экспедициях, в том числе заграничных. Побывал на Юге и на Севере России, на Новой Земле, на Цейлоне, в Индии, Малой Азии, Египте, Японии, Новой Зеландии, Америке и Китае. Собирал данные для Московского музея прикладных знаний, участвовал в работе археологических съездов, научно-промышленных, фотографических и сельскохозяйственных выставок. Начальник Анадырской округи (Чукотки) (1893), вице-губернатор Приморской области (1897), управляющий Канцелярией иркутского генерал-губернатора (1899), тобольский (1906) и томский (1908–1911) губернатор. В 1910–1912 возглавлял Амурскую экспедицию. Приамурский генерал-губернатор (1911–1917). После Февральской революции 1917 был арестован, но вскоре освобожден, жил в Гельсингфорсе, затем — в Харбине, возглавлял Научно-земельный отдел Китайско-Восточной железной дороги — 224, 238, 254, 257, 258, 265, 267, 268, 270, 273, 274, 277, 278

Гончаров Иван Александрович (1812–1891) — писатель — 38, 142

Гораций Квинт Флакк (65 до н. э. — 8 до н. э.) — древнеримский поэт — 34

Горбунов Сергей Иванович (?–1919) — киевский адвокат. Окончил Юридический факультет Киевского университета. В 1916–1917 — член Совета присяжных поверенных округа Киевской судебной палаты. Расстрелян большевиками — 60

Горемыкин Иван Логгинович (1839–1917) — действительный тайный советник 1-го кл. (1916). Историк и цивилист. Окончил Училище правоведения. С 1860 служил в Канцелярии 1-го Департамента Правительствующего Сената младшим (1860) и старшим (1861–1862) помощником секретаря. С 1862 — причисленный к Министерству юстиции. В 1863 командирован в Канцелярию Новгородского губернского прокурора, в 1864 — в Учредительный комитет по делам Царства Польского. Член Калишской комиссии по крестьянским делам, затем — комиссар этой комиссии (1864), товарищ председателя Седлецкой комиссии по крестьянским делам (1865), плоцкий вице-губернатор (1866–1867). С 1867 — причисленный к Канцелярии наместника Царства Польского, с 1868 — к МВД. Келецкий вице-губернатор (1869). Член Временной комиссии при МВД по крестьянским делам губерний Царства Польского (1873) и Консультации, при Министерстве юстиции учрежденной (1882). Обер-прокурор 2-го Департамента Сената (1884), товарищ министра юстиции (1891), сенатор (1894–1917), товарищ министра (1895) и министр (1895) внутренних дел, член Государственного совета (1899–1917, с 1906 входил в Группу правых). Председатель Особого совещания о мерах к укреплению крестьянского землевладения (1905–1906) и Совета министров (апрель — июль 1906, 1914–1916), статс-секретарь Его Величества (1910). В кон. 1917 убит грабителями в Сочи — 109, 114, 115, 126, 142, 151, 395

Горовой Михаил Иванович (1874–?) — статский советник. Окончил Юридический факультет Киевского университета. Служил по Министерству юстиции. Судья г. Духовщина (Смоленская губ.) — 61

Горчаков Михаил Иванович (1838–1910) — протоиерей, богослов, историк, государствовед и публицист. Окончил Петербургскую духовную академию со степенью кандидата богословия. Преподаватель Костромской семинарии (1861), псаломщик русской церкви в Штутгарте (1862–1865). Вернувшись на родину, учился на Юридическом факультете Петербургского университета, в 1865 получил степень магистра богословия, в 1866, по окончании университета, степень кандидата прав. Законоучитель Мариинского женского института (1865) и 2-й Петербургской прогимназии (1867–1869), священник русской церкви в Карлсбаде (1870–1871). В 1868 защитил диссертацию на степень магистра государственного права, в 1871 — на степень доктора государственного права, в 1881 получил степень доктора богословия. Доцент (1868), профессор (1871) и заслуженный ординарный профессор (1893) по Кафедре церковного законоведения (права) Юридического факультета Петербургского университета. С 1902 — член-корреспондент Академии наук по Отделению истории и филологии Разряда историко-политических наук. Настоятель Почтамтской церкви во имя Св. Двенадцати апостолов в Петербурге (1905–1910). С 1906 — член Предсоборного присутствия и Государственного совета по выборам от белого духовенства — 96

Горький (наст. фамилия — Пешков) Алексей Максимович (1868–1936) — писатель — 79, 392

Готовцев (Готовцов) Дмитрий Дмитриевич — статский советник (1900). С 1875, после окончания Петербургского университета, находился на государственной службе. С 1882 — служил по МВД чиновником особых поручений при киевском генерал-губернаторе. С 1896 — причисленный к МВД, заведующий Переписной частью Земского отдела — 115

Граве Владимир Владимирович (1880–1930) — коллежский советник, камер-юнкер (1910). Востоковед. В 1901 окончил Александровский лицей и поступил на службу в МИД. Уполномоченный МИД в Приамурском крае. Участник Амурской экспедиции 1910–1912. В 1911 — помощник директора Департамента восточных дел МИД. В 1912–1920–1-й секретарь Российской миссии в Китае. Политический советник Русско-Азиатского банка в Пекине, затем — управлял Мукденским отделением Американского страхового общества. Умер в эмиграции — 265, 266

Градовский Александр Дмитриевич (1841–1889) — государствовед и публицист. Тайный советник (1889). Учился на Юридическом факультете Харьковского университета. Служил по МВД, был редактором «Харьковских губернских ведомостей», затем — чиновником особых поручений при воронежском губернаторе. В 1866 защитил диссертацию на степень магистра государственного права. С 1867 — доцент Юридического факультета Петербургского университета и исправляющий должность экстраординарного профессора Александровского лицея. В 1868 защитил докторскую диссертацию. Экстраординарный (1868) и ординарный (1869) профессор Юридического факультета Петербургского университета, его почетный член (1889). Основатель и руководитель Юридического общества при этом университете — 148

Гревениц Николай Александрович (1848–1898) — барон, тайный советник (1893), гофмейстер (1894). По окончании в 1869 Училища правоведения поступил в Департамент Министерства юстиции с откомандированием в Симбирскую соединенную палату уголовного и гражданского суда на правах секретаря. В 1870 переведен в Казанскую казенную палату. Судебный следователь (1870) и товарищ прокурора (1872) Казанского окружного суда, прокурор Петроковского окружного суда (1876). В 1881 перешел в МВД. Правитель канцелярий — виленского, ковенского и гродненского генерал-губернатора (1881) и министра внутренних дел (1884), виленский губернатор (1885), директор Департамента общих дел МВД (1895) — 112

Гернгросс Родион Федорович (1868–1938) — адвокат, кинолог и общественный деятель. С 1894, окончив Юридический факультет Петербургского университета, служил по Министерству финансов. Присяжный поверенный округа Петербургской судебной палаты. В 1902–1904 — член Особого совещания под председательством П. А. Фадеева по выработке общих оснований пользования водной силой. В 1909–1917 — заведующий юрисконсультской частью Дворянского земельного и Крестьянского поземельного банков. Занимался популяризацией кинологии и профессиональной охоты. С 1912 — почетный член Московского общества охоты им. императора Александра II. После Октябрьской революции 1917 работал адвокатом в различных учреждениях Петрограда-Ленинграда, продолжал кинологическую деятельность. В 1925 выступил с докладом на Первом Всесоюзном съезде кинологов, предложил съезду проект Правил полевых испытаний легавых собак. В 1935 был выслан из Ленинграда в Саратов на 5 лет, работал юрисконсультом Саратовского облторга. В 1937 арестован «за антисоветскую агитацию», в 1938 — расстрелян — 197

Григорович Иван Александрович — коллежский советник. Учитель классической филологии 1-й Киевской классической гимназии — 34, 39, 77

Григорьев Александр Кириллович — губернский секретарь. Чиновник особых поручений 7-го кл. при Переселенческом управлении Главного управления землеустройства и земледелия, командированный в Приморскую область. Производитель работ по землеустройству Уссурийской партии. Участник Амурской экспедиции 1910–1912 — 272, 274

Грушевский Михаил Сергеевич (1866–1934) — украинский историк, публицист, общественный и политический деятель. В 1890 окончил с золотой медалью Историко-филологический факультет Киевского университета и был оставлен при нем для подготовки к профессорскому званию. В 1894 защитил магистерскую диссертацию, после чего до 1914 являлся профессором кафедры всеобщей истории Львовского университета, возглавляя кафедру украинской истории. Член киевской Громады (1897). Председатель товарищества им. Т. Г. Шевченко во Львове (1897–1913). В 1899 участвовал в создании Украинской национально-демократической партии в Галиции. В 1906 получил от Харьковского университета степень почетного доктора русской истории. В 1908 основал в Киеве Общество украинских прогрессистов. В 1914 вернулся в Киев, где, в связи с началом Первой мировой войны, был арестован по обвинению в шпионаже в пользу Австро-Венгрии. Выслан в Симбирск, затем — проживал в Казани и Москве. После Февральской революции в марте 1917 вернулся в Киев и был избран председателем Украинской центральной рады, в июле — ее Президиума, занимал эти посты до мая 1918. В апреле 1917 стал одним из основателей Украинской партии социалистов-революционеров. С января 1918 — первый президент Украинской народной республики. В апреле 1918, после прихода к власти гетмана П. П. Скоропадского, скрылся из Киева и переехал в Каменец-Подольский. В марте 1919 уехал в Вену, затем — в Париж. Возглавлял Комитет независимости Украины, Украинский социологический институт и Комитет помощи голодающим Украины. В 1924, по собственной инициативе и с разрешения ВУЦИК, возвратился на Украину. Являлся профессором истории Киевского государственного университета, академиком Всеукраинской академии наук, руководителем ее Историко-филологического отдела и Археографической комиссии. В 1929 избран действительным членом АН СССР. В 1931 арестован по делу Украинского национального центра, после освобождения выехал в Москву. Умер в Кисловодске — 374, 400, 401, 404, 407, 409, 428

Губер Константин Петрович (1854–1916) — генерал-лейтенант (1911). Окончил Киевское пехотное юнкерское училище. С 1875 служил в 130-м Херсонском пехотном полку. Старший адъютант Штаба 33-й пехотной дивизии (1876–1888). Участник русско-турецкой войны 1877–1878. Чиновник особых поручений Главного интендантского управления Военного министерства (1888), делопроизводитель Военно-областного совета Закаспийской обл. (1890), правитель Канцелярии начальника Закаспийской обл. (1893), помощник окружного интенданта Одесского военного округа (1898), окружной интендант Приамурского (1901) и Кавказского (1903) военных округов. Участник русско-японской войны 1904–1905. Главный полевой интендант (1905), состоящий в распоряжении главного интенданта (1907), помощник главного интенданта Военного министерства (1908). С 1911 — в отставке. Во время Первой мировой войны — исправляющий должность начальника Санитарного отдела Штаба 5-й армии. Особоуполномоченный Российского общества Красного Креста на Юго-Западном фронте — 331

Гуно Шарль Франсуа (1818–1893) — французский композитор — 53, 317

Гурко Владимир Иосифович (1862–1927) — действительный статский советник (1903), камергер (1909). Экономист и публицист. Окончил Московский университет. Служил по МВД. Непременный член Варшавского губернского по крестьянским делам присутствия (1891), исполняющий обязанности варшавского вице-губернатора (1892). После перехода в 1895 в Государственную канцелярию — помощник статс-секретаря Государственного совета (1898). В 1902 вернулся в МВД на должность управляющего Земским отделом (1902–1906). Член Особого совещания под председательством И. Л. Горемыкина о мерах к укреплению крестьянского землевладения (1905–1906). Товарищ министра внутренних дел (1906). В 1906 отрешен от должности по приговору Сената «за превышение власти» при заключении договора с Л. Лидвалем о поставке хлеба в голодающие губернии, в 1909 помилован Николаем II. Выборный член Государственного совета от земства (1912–1917, входил в Кружок внепартийного объединения). После 1917 участвовал в Белом движении. Скончался в эмиграции — 136, 153, 201

Гутник Сергей Михайлович (1868 — не ранее 1922) — украинский финансовый, общественный и политический деятель. Учился на Юридическом факультете Одесского университета. Занимался предпринимательством. В 1904–1905, как представитель Одесского биржевого комитета, участвовал в переговорах с Министерством финансов по пересмотру хлебных тарифов и в обсуждении проекта промыслового налога. С 1905 — один из лидеров Конституционно-демократической партии в Одессе. В 1910–1912 — управляющий Одесским отделением Сибирского торгового банка, в 1915–1917 — юрисконсульт Одесского биржевого комитета, затем — его председатель. С ноября 1917 — гласный Одесской городской думы. С мая по октябрь 1918 — министр торговли и промышленности в правительстве Ф. А. Лизогуба (при гетмане П. П. Скоропадском). В мае 1918 был избран членом Главного комитета Партии народной свободы на ее украинском съезде, принял участие в открытии Съезда представителей промышленности, торговли, финансов и сельского хозяйства Украины (Протофис). Один из активных сторонников экономической войны Украины с Румынией. В августе 1918 получил особые права по регулированию внешнего товарообмена. В сентябре 1918 как глава делегации Украинской державы подписал «Экономический договор между Украинской державой с одной, а Германией и Австро-Венгрией с другой стороны на хозяйственный 1918/1919 г.». Один из авторов т. н. «записки девяти» министров от 17 октября 1918 г., которая привела к отставке кабинета Ф. А. Лизогуба и изменениям во внешнеполитическом курсе Украины. После установления большевистского режима в Киеве бежал на территорию, подконтрольную Белой армии. В феврале 1919 участвовал в работе Съезда южнорусских портовых биржевых комитетов. В 1920–1922 — член Константинопольской группы Кадетской партии — 415

Гучков Александр Иванович (1862–1936) — общественный и политический деятель. Действительный статский советник (1915). Окончил Историко-филологический факультет Московского университета. Служил по Министерству юстиции и МВД. Член Московской городской управы (1893), гласный Московской городской думы (1897–1903). В 1905 — о дин из создателей Союза 17 октября, в 1906–1917 — председатель его ЦК. Выборный член Государственного совета от торговли (1907, 1915–1917, входил в Группу центра). Депутат (1907–1912) и председатель (март 1910 — апрель 1911) III Государственной думы. В 1911–1917 — член Главного управления Российского общества Красного Креста. В 1913–1917 — гласный Петербургской (Петроградской) городской думы. С началом Первой мировой войны — особоуполномоченный Красного Креста при 2-й армии на Северо-Западном фронте. Председатель Бюро Центрального военно-промышленного комитета (1915–1917). Возглавлял заговорщическую группу, готовившую низложение Николая II. Активный участник Февральской революции 1917, член Временного комитета Государственной думы и председатель его Военной комиссии. Военный министр Временного правительства (март — апрель 1917). Участник Белого движения. Умер в эмиграции — 112

Давыдов Владимир Николаевич (Иван Николаевич Горелов) (1849–1925) — актер, режиссер и педагог — 53, 57, 93

Дальский (Неелов) Мамонт Викторович (1865–1918) — актер — 57, 93

Даргомыжский Александр Сергеевич (1813–1869) — композитор — 49, 51, 57

Дашков Дмитрий Яковлевич (1853 — не ранее 1917) — генерал-лейтенант (1917). Историк и коллекционер. Окончил Александровский лицей и Николаевское кавалерийское училище. Служил в Кавалергардском полку. В 1897–1909 состоял при великом князе Михаиле Александровиче, затем — в Свите его величества (1909–1917). С началом Первой мировой войны — главно уполномоченный Российского общества Красного Креста при армиях Северо-Западного фронта (1914–1915). Член Главного управления Российского общества Красного Креста. После Февральской революции 1917 вышел в отставку — 319

Девиен Петр Францевич — действительный статский советник (1913). Окончил Пажеский корпус и с 1886, как офицер, находился на военной службе, позднее — перешел на гражданскую службу. Числился в Государственном контроле. В годы Первой мировой войны — представитель от Государственного контроля в Комитете Российского общества Красного Креста на Юго-Западном фронте. В 1916–1917 — чиновник особых поручений 5-го кл. при государственном контролере — 331, 332

Делянов Иван Давыдович (1817–1897) — граф (с 1888), действительный тайный советник (1873). Коллекционер. По окончании Юридического факультета Московского университета служил по Министерству народного просвещения. Попечитель Петербургского учебного округа (1858–1861, 1862–1866), почетный член Академии наук (1859), директор Департамента народного просвещения Министерства народного просвещения (1861), директор Публичной библиотеки (1861), сенатор (1865, с оставлением попечителем), товарищ министра народного просвещения (1866–1874), статс-секретарь Его Величества (1867), член Государственного совета и почетный опекун (1874–1897), министр народного просвещения (1882) — 39

Деникин Антон Иванович (1872–1947) — генерал-лейтенант (1916). Публицист и мемуарист. В 1892 прошел военно-училищный курс при Киевском пехотном юнкерском училище и был выпущен во 2-ю артиллерийскую бригаду. В 1899 окончил Николаевскую академию Генерального штаба по 1-му разряду. Состоял при Варшавском военном округе. В 1902 переведен в Генеральный штаб. Старший адъютант Штаба 2-й пехотной дивизии (1902) и Штаба 2-го кавалерийского корпуса (1903–1904). Участник русско-японской войны 1904–1905. Штаб-офицер для особых поручений при Штабе 9-го и 8-го армейских корпусов, начальник штабов бригады Заамурского округа отдельного корпуса Пограничной стражи, Забайкальской казачьей дивизии, Уральско-Забайкальской казачьей дивизии и Сводного кавалерийского корпуса. Штаб-офицер для особых поручений при Штабе 2-го кавалерийского корпуса (1906) и при Управлении 57-й пехотной резервной бригады (1906). Командир 17-го Архангелогородского пехотного полка (1910), исправляющий должность генерала для поручений при командующем войсками Киевского военного округа (1914). Во время Первой мировой войны — генерал-квартирмейстер Штаба 8-й армии и начальник 4-й стрелковой бригады (1914), командующий 4-й стрелковой дивизией (1915), командир 8-го армейского корпуса (1916). После Февральской революции 1917 — помощник начальника, временно исправляющий должность начальника и начальник Штаба верховного главнокомандующего, главнокомандующий Западным (май 1917) и Юго-Западным (август 1917) фронтами. Поддержал выступление генерала Л. Г. Корнилова, в связи с чем был арестован. После Октябрьской революции 1917 бежал на Дон. Один из руководителей Белого движения. Начальник 1-й Добровольческой дивизии (январь 1918), командующий (апрель 1918) и главнокомандующий (октябрь 1918) Добровольческой армией. Главнокомандующий Вооруженными силами Юга России (январь 1919 — апрель 1920). После передачи главнокомандования генералу барону П. Н. Врангелю выехал в Константинополь. Умер в эмиграции — 403, 416, 419, 421, 423, 426, 457–461

Державин Гавриил (Гаврила) Романович (1743–1816) — поэт, драматург и государственный деятель — 38

Добрынин Владимир Федорович (?— 1920) — статский советник (1907). По окончании Юридического факультета Петербургского университета с 1894 находился на государственной службе, с 1896 — в МВД. Старший помощник начальника 3-го Делопроизводства Земского отдела, затем — делопроизводитель высшего оклада (1900). Сверхштатный чиновник особых поручений 5-го кл. при министре внутренних дел и заведующий 1-м Делопроизводством Земского отдела. После 1917 — участник Белого движения. Скончался во время эвакуации из Новороссийска от душевной болезни — 121, 459

Долина (Саюшкина) Мария Ивановна (1868–1919) — оперная певица (контральто). В замужестве — Горленко — 92

Дорошевич Влас Михайлович (1864–1922) — журналист, публицист и театральный критик — 235

Дорошенко Дмитрий Иванович (1882–1951) — украинский историк, литературовед, публицист, общественный и политический деятель. С 1897 сотрудничал с политическими изданиями в Галичине. Учился на историко-филологических факультетах Варшавского, Петербургского и Киевского университетов, в 1909 окончив Историко-филологический факультет последнего из них. В 1903 возглавлял Украинское студенческое общество в Петербурге. В студенческие годы стал одним из активистов Революционной украинской партии. В 1905–1907 сотрудничал в газетах и журналах национально-демократического направления на Приднепровской Украине. Секретарь Украинского научного общества в Киеве и Товарищества украинских прогрессистов (с 1908). Работал учителем в средних школах Киева и Екатеринослава. В 1910–1914 — редактор журнала «Днепровские волны» (Екатеринослав). Во время Первой мировой войны — уполномоченный Комитета Всероссийского союза городов помощи больным и раненым воинам Юго-Западного фронта в оккупированных русскими войсками Галиции и Буковине (1915). В 1915 — один из основателей Общества для оказания помощи населению Юга России, пострадавшему от военных действий, возглавлял его Отделение в Галиции и на Буковине. После Февральской революции в марте 1917 вошел в Союз украинских автономистов-федералистов. Один из основателей Временного оргбюро (Рады) и Киевского городского временного комитета Украинской демократическо-радикальной партии. С апреля — член Украинской центральной рады и краевой комиссар Галиции и Буковины. В августе 1917 был избран губернским комиссаром Черниговщины. В нач. 1918 выехал в Галицию. После прихода к власти гетмана П. П. Скоропадского вернулся в Киев и в мае 1918 возглавил Министерство иностранных дел Украинской державы. С кон. 1918, после падения гетманата, являлся приват-доцентом Каменец-Подольского государственного украинского университета. В 1920 эмигрировал — 415

Достоевский Федор Михайлович (1821–1881) — писатель и публицист — 38, 430

Драгомиров Михаил Иванович (1830–1905) — генерал-адъютант (1878), генерал от инфантерии (1891). Военный историк, теоретик и публицист. Учился в Дворянском полку и Военной академии. Служил в л. — гв. Семеновском полку и по Генеральному штабу. Адъюнкт-профессор (1860) и профессор (1863) Николаевской академии Генерального штаба. Начальник Штаба Киевского военного округа (1869), командир 14-й пехотной дивизии (1873). Участник русско-турецкой войны 1877–1878. Начальник Николаевской академии Генерального штаба (1878), командующий войсками Киевского военного округа (1889–1904) и киевский, подольский и волынский генерал-губернатор (1898–1904), член Государственного совета (1903) — 97, 109, 128, 150

Дувиклер (Девиклер) Василий Иванович (1865–1910) — певец (тенор) и антрепренер — 40

Дурново Иван Николаевич (1834–1903) — действительный тайный советник (1890). По окончании Михайловского артиллерийского училища служил в конной артиллерии. Участник Крымской войны 1853–1856. В 1856 вышел в отставку. С 1857 занимал должности черниговского уездного депутата, затем — предводителя дворянства. Черниговский губернский предводитель дворянства (1863). Екатеринославский губернатор (1870), товарищ министра внутренних дел (1882–1886), сенатор (1883–1903), статс-секретарь Его Величества (1885), член Государственного совета (1886–1903). Главноуправляющий Собственной Его Величества канцелярией по учреждениям императрицы Марии и почетный опекун (1886), министр внутренних дел (1889), председатель Комитета министров (1895–1903), председатель Особого совещания по делам дворянского сословия (1897–1902). Скончался в Германии — 98, 110

Духовской Сергей Михайлович (1838–1901) — генерал от инфантерии (1898). По окончании в 1855 1-го Кадетского корпуса был выпущен в л. — гв. Конногренадерский полк. Окончил Николаевскую инженерную академию и Николаевскую академию Генерального штаба. С 1862 — состоящий при Главном штабе Кавказской армии, участник покорения Кавказа. Начальник штабов 14-й пехотной дивизии (1864) и войск Кубанской области (1867), помощник начальника Штаба Кавказского военного округа (1870), состоящий для особых поручений при главнокомандующем Кавказской армией (1872), начальник Штаба действующего корпуса на русско-турецкой границе (1876). Участник русско-турецкой войны 1877–1878. Начальник Штаба Московского военного округа (1879). Приамурский генерал-губернатор, командующий войсками Приамурского военного округа и наказной атаман Приамурских казачьих войск (1893), туркестанский генерал-губернатор и командующий войсками Туркестанского военного округа (1898), член Государственного совета (1901) — 241

Духонин Николай Николаевич (1876–1917) — генерал-лейтенант (1917). В 1896 окончил 3-е Александровское военное училище, откуда выпущен в л. — гв. Литовский полк. В 1902 окончил Николаевскую академию Генерального штаба по 1-му разряду. Служил в 168-м Миргородском пехотном полку. Старший адъютант Штаба 42-й пехотной дивизии (1904), помощник старшего адъютанта (1906) и штаб-офицер для поручений (1907) Штаба Киевского военного округа. Преподаватель военных наук Киевского военного училища (1908). Старший адъютант Штаба Киевского военного округа (1912). С началом Первой мировой войны — старший адъютант Отдела генерал-квартирмейстера Штаба 3-й армии (1914), затем — командир 165-го Луцкого пехотного полка (апрель 1915) и исправляющий должность генерала для поручений при главнокомандующем Юго-Западным фронтом (сентябрь 1915). Помощник генерал-квартирмейстера (декабрь 1915), генерал-квартирмейстер (июнь 1916), исправляющий должность начальника (май 1917) и начальник (август 1917) Штаба Юго-Западного фронта. Начальник Штаба верховного главнокомандующего (сентябрь 1917). Принял на себя исполнение обязанностей верховного главнокомандующего 1 ноября 1917. В тот же день, за отказ немедленно начать переговоры о мире, большевистское правительство заменило его прапорщиком Н. В. Крыленко. Был арестован в Ставке Могилевским советом депутатов 20 ноября и доставлен Н. В. Крыленко, у вагона которого убит толпой солдат и матросов — 398

Дьяков Ипполит Николаевич (1865–1934) — общественный деятель. Действительный статский советник (1911). Специалист в области коннозаводства, спортсмен-любитель. По окончании в 1890 Физико-математического факультета Киевского университета в 1891 поступил на службу в Департамент железнодорожных дел Министерства финансов. С 1893 служил в Главном управлении государственного коннозаводства. В 1900 избран почетным мировым судьей Киевского округа, в 1902 — гласным Киевской городской думы. С 1905 числился по Министерству юстиции. В 1906–1916 — городской голова Киева. Одновременно руководил Киевским клубом автомобилистов, являлся членом Оргкомитета Всероссийской выставки и Киевской олимпиады 1913. В 1914–1917 — член Консультации, учрежденной при Министерстве юстиции. Умер в эмиграции — 323, 422

Дювернуа Николай Львович (1836–1906) — историк права и цивилист. Действительный статский советник. По окончании Юридического факультета Московского университета со степенью кандидата прав с 1857 служил гимназическим учителем. Помощник инспектора Московского университета (1859), учитель законоведения 1-й Московской гимназии (1862). В 1865–1866 слушал лекции в Гейдельбергском, в 1869–1870 — в Венском университетах. С 1869 по 1871 — причисленный к Министерству народного просвещения. В 1869 защитил магистерскую диссертацию по гражданскому праву. Исправляющий должность экстраординарного профессора кафедры римского права Демидовского юридического лицея в Ярославле (1871–1875). В 1874 защитил докторскую диссертацию. Ординарный профессор кафедры римского права (1875–1882) и декан (1875–1876) Юридического факультета Одесского университета. Затем — ординарный профессор кафедры гражданского права (1882), секретарь (1882–1886) и заслуженный профессор (1900) Юридического факультета Петербургского университета. С 1885 преподавал также на кафедре римского права Александровского лицея — 87

Дюма Александр (сын) (1824–1895) — французский прозаик и драматург — 26, 27

Евреинов Владимир Дмитриевич (1872–1927) — действительный статский советник (1911), в должности егермейстера (1913). В 1894 окончил Александровский лицей. Служил в Попечительстве о домах трудолюбия и работных домах. С 1905 — управляющий делами (начальник Канцелярии) Комитета Попечительства о трудовой помощи под председательством императрицы Александры Федоровны. Товарищ председателя Товарищества борьбы с жилищными нуждами и Общества помощи ручному труду. Во время Первой мировой войны — управляющий складами Комитета Российского общества Красного Креста на Юго-Западном фронте. В декабре 1917 арестовывался большевиками. Участник Белого движения. Скончался в эмиграции — 320, 326, 379, 406

Екатерина II Великая (1729–1796) — российская императрица (1761) — 180

Ермак Тимофеевич (?–1585) — казачий атаман, начавший присоединение Сибири к России — 269

Ермолова Мария Николаевна (1853–1928) — актриса — 57

Ершов Иван Васильевич (1867–1943) — оперный певец (тенор) и вокальный педагог — 94

Есипович Всеволод Яковлевич (1872–?) — статский советник. В 1894 окончил Александровский лицей и поступил на службу в Земский отдел МВД. Старший помощник делопроизводителя 7-го кл., затем — старший помощник 7-го кл. заведующего 5-м Делопроизводством (дела земельные и по общественному управлению крестьян Прибалтийских губерний и дела земельные в губерниях Западных и Белорусских) — 131

Жекулина Аделаида Владимировна (1866–1950), урожд. Евреинова — педагог и общественный деятель. Мать княгини Н. С. Оболенской. Окончила Историко-филологический факультет Петербургских высших женских (Бестужевских) курсов. В 1905 основала в Киеве частную женскую гимназию и Высшие женские курсы. В своем имении в Суджанском у. Курской губ. открыла педагогическое отделение для подготовки учительниц дошкольного воспитания и начальных училищ, а также народный детский сад. Во время Первой мировой войны руководила в Киеве госпиталем на 500 человек и сетью школ для беженцев. С мая 1918 — член Главного комитета Партии кадетов на Украине. Покинула Киев в нач. 1919, после его взятия большевиками. Умерла в эмиграции — 384

Жильяр Пьер (1879–1962) — швейцарский педагог и филолог. Учился в Лозаннском университете. В 1904 был приглашен в Россию преподавать французский язык детям герцога Г. М. Лейхтенбергского, светлейшего князя Романовского. В 1905 начал учить французскому языку детей Николая II. С 1913 — наставник наследника-цесаревича великого князя Алексея Николаевича. После Февральской революции 1917 сопровождал Николая II и его семью в ссылку в Тобольск, затем — в Екатеринбург, где был удален от нее большевиками. В 1920 вернулся в Швейцарию через Дальний Восток. Преподавал французский язык в Лозаннском университете. В 1921 опубликовал воспоминания «Трагическая судьба Николая II и его семьи» («Император Николай II и его семья») — 396

Забелин Александр Федорович (1856–1933) — генерал от инфантерии (1911). Окончил 1-е Павловское военное училище, откуда в 1875 был выпущен в л. — гв. Московский полк. Участник русско-турецкой войны 1877–1878. В 1881 окончил Николаевскую академию Генерального штаба по 1-му разряду. Состоящий для поручений при Штабе Киевского военного округа (1881), исправляющий должность заведующего передвижением войск по Козлово-Воронежско-Ростовской и Ростовско-Владикавказской железным дорогам, Азовскому морю и рекам Дону и Кубани (1884), заведующий передвижениями войск по железным дорогам и водным путям Киевского района (1886), состоящий в числе штатных штаб-офицеров Генерального штаба при Главном штабе Военного министерства (1888). Делопроизводитель отдела Главного штаба по передвижению войск и военных грузов (1891), помощник начальника Канцелярии Военного министерства (1898). Участник русско-японской войны 1904–1905. Начальник военных сообщений Маньчжурской армии и исправляющий должность начальника военных сообщений при главнокомандующем на Дальнем Востоке. Начальник Канцелярии Военного министерства (1905) и Главного управления военно-учебных заведений (1910). С началом Первой мировой войны в июле 1914 переведен в действующую армию главным начальником снабжений Юго-Западного фронта, однако в декабре того же года вернулся на предыдущую должность. После Февральской революции 1917 вышел в отставку. Участник Белого движения. В 1919 — начальник военно-учебных заведений Военного управления ВСЮР. Скончался в эмиграции — 332

Закота — вестовой В. Ф. Романова по его должности в Комитете Российского общества Красного Креста на Юго-Западном фронте (1914–1917) — 390

Закревский Виталий Александрович — статский советник (1910). Специалист по земскому самоуправлению. По окончании Варшавского университета в 1892 поступил на государственную службу. С 1901 служил в МВД. Непременный член Отдела по крестьянским делам Тобольской губернии. Участник Амурской экспедиции 1910–1912. В 1913–1917 — правитель Канцелярии приамурского генерал-губернатора — 266, 267

Закусилов — пристав Киевского купеческого собрания в нач. XX — 62

Заньковецкая (наст. фамилия — Адасовская, в замужестве — Хлыстова) Мария Константиновна (1860–1934) — украинская актриса театра и кино, певица (меццо-сопрано) и театральная деятельница. Двоюродная сестра Д. В. и Е. В. Романовых и двоюродная тетя А. Ф. и В. Ф. Романовых. Училась в Чернигове в частном пансионе, брала уроки пения в Гельсингфорсском отделении Петербургской консерватории. С юности выступала в любительских спектаклях и на концертах в Чернигове, Нежине, позднее — в Бендерах и Свеаборге, где жила с мужем — артиллерийским офицером. Ради выступления на сцене порвала с семьей. В 1882 дебютировала в Елизаветграде, исполняя роль Наталки-Полтавки в первом украинском профессиональном театре М. Л. Кропивницкого. Впоследствии работала в украинских труппах М. Кропивницкого, М. П. Старицкого, Н. К. Садовского, П. Саксаганского и И. К. Карпенко-Карого, И. Марьяненко, гастролировала в антрепризах Ф. Велика, О. Суслова, Д. Гайдамаки, в галицийском театральном товариществе «Руська Беседа». В 1907 в Киеве вместе с Н. К. Садовским организовала первый украинский стационарный театр. После 1917 возглавляла Нежинский народный театр, в 1918 совместно с П. Саксаганским организовала Киевский народный театр. В 1922, в связи с 40-летием сценической деятельности, первая получила звание народной артистки УССР (1922) — 27

Зарудная Варвара Михайловна (1857–1939) — оперная певица (лирическое сопрано) и вокальный педагог. В замужестве — Ипполитова-Иванова, жена композитора М. М. Ипполитова-Иванова — 48

Зверева Мария Ивановна (1816–1917) — драматическая актриса — 53

Зволянский Сергей Эрастович (1855–1912) — тайный советник (1902). По окончании Училища правоведения в 1877 был определен кандидатом на судебные должности при Петербургском окружном суде. С началом русско-турецкой войны 1877–1878 поступил вольноопределяющимся в л. — гв. Конно-артиллерийскую бригаду. В 1879 вернулся на гражданскую службу, был судебным следователем в Одессе и Петербурге. В 1881 перешел в МВД, в Департамент полиции, где последовательно занимал должности младшего и старшего помощника делопроизводителя и с 1882 секретаря при директоре департамента. Исправляющий должность вице-директора (1893), вице-директор (1895) и директор (1897) Департамента полиции. С 1902 — сенатор, заседал в Особом присутствии Сената для суждения дел о государственных преступлениях — 115

Зенюк — санитар Российского общества Красного Креста. Большевик. После Октябрьской революции 1917 был выбран председателем Комитета Красного Креста при 7-й армии Юго-Западного фронта — 403

Зиновьев Александр Дмитриевич (1854–1931) — шталмейстер (1906). Окончив Юридический факультет Петербургского университета, в связи с началом русско-турецкой войны 1877–1878, поступил на военную службу. В 1880 ушел в отставку и занялся общественной деятельностью. С 1884 в течение 4 трехлетий избирался петергофским уездным депутатом дворянства. В 1886–1903 и 1911–1917 состоял уездным и губернским земским гласным сперва по Ямбургскому, затем — по Петергофскому уездам Петербургской губернии. В 1890 был избран гласным Нарвской городской думы. Впоследствии стал почетным гражданином Нарвы. С 1896 — член от дворянства Совета Государственного банка. В 1897 одновременно был избран петергофским уездным и петербургским губернским предводителем дворянства. С 1903 — петербургский губернатор, затем — член Государственного совета (1911–1917, входил в Группу центра). Во время Первой мировой войны — главноуполномоченный Северного района Российского общества Красного Креста. Умер в эмиграции — 319, 399, 400

Зноско-Боровский Александр Александрович (1876–1920) — статский советник, камергер (1913). В 1898 окончил Александровский лицей с большой золотой медалью. Служил в Земском отделе МВД старшим помощником делопроизводителя 8-го кл. Позднее числился по Главному управлению землеустройства и земледелия (с 1915 — Министерство земледелия) чиновником особых поручений 5-го кл., затем — вице-директор Департамента государственных земельных имуществ. В 1916–1917 — управляющий Канцелярией министра земледелия (на правах товарища министра земледелия). После Февральской революции 1917 занимался политической деятельностью на Украине. Председатель Всеукраинского союза земельных собственников, управляющий делами Союза хлеборобов, член Согласительной комиссии на Съезде хлеборобов (апрель 1918), на котором произошло провозглашение П. П. Скоропадского гетманом. Участник Белого движения. Скончался от сыпного тифа перед эвакуацией Новороссийска — 418, 464

Зубков — страховой агент. Большевик. Глава присланной Совнаркомом в 1918 в Киев, при гетмане П. П. Скоропадском, миссии по оказанию помощи военнопленным — 422

Зубовский Петр Павлович (1863–?) — тайный советник (1914). Окончил Петербургскую духовную академию со степенью кандидата богословия. Преподаватель Витебской духовной семинарии (1888). Правитель Канцелярии витебского губернатора (1892), непременный член Виленского по крестьянским делам присутствия (1896), старший помощник 7-го кл. делопроизводителя (1900) и делопроизводитель высшего оклада (1902) Земского отдела МВД, чиновник особых поручений 5-го кл. при этом отделе (1905), член Совета министра внутренних дел (1906). Управляющий Канцелярией (1908) и директор Департамента государственных земельных имуществ (1913) Главного управления землеустройства и земледелия (с 1915 — Министерства земледелия). В 1916–1917 — товарищ министра земледелия, с оставлением в предыдущей должности — 138

Иваницкий Борис Евгеньевич (1857–1938) — тайный советник (1907). Окончил Физико-математический и Юридический факультеты Одесского университета со степенью кандидата прав. Работал учителем физики. В 1884 поступил на службу в Земский отдел МВД, где дослужился до должности помощника управляющего этим отделом (1894). В 1899 назначен начальником Управления водяных и шоссейных сообщений и торговых портов МПС. С 1905 — товарищ министра путей сообщения. С 1907 — сенатор, присутствовал во 2-м Департаменте Правительствующего Сената. В том же году стал (с оставлением в звании сенатора) товарищем главноуправляющего землеустройством и земледелием, на посту которого заведовал Переселенческим управлением и Отделом земельных улучшений. В 1908 был командирован на Дальний Восток для изучения на месте перспектив его колонизации. В 1912 назначен членом Государственного совета (вошел в Группу центра) и членом Особого присутствия Государственного совета по делам о принудительном отчуждении. С началом Первой мировой войны — товарищ председателя Главного управления Российского общества Красного Креста, главноуполномоченный Красного Креста на Юго-Западном фронте. Исключен из списка присутствующих членов Государственного совета на 1917 в связи с тем, что его деятельность на посту главноуполномоченного мешала ему участвовать в деятельности верхней палаты. После Февральской революции 1917 был переизбран на должность главноуполномоченного Российского общества Красного Креста на Юго-Западном фронте. В мае 1917, как член Государственного совета, оставлен за штатом, в декабре — у волен со службы. В 1917–1920 продолжал исполнять обязанности главноуполномоченного Красного Креста. Участник Белого движения. С 1920 — в эмиграции — 109, 111, 133, 139, 140, 153, 177, 178, 180–182, 185, 186, 190–192, 199, 201, 204, 205, 224, 230, 239, 240, 243, 244, 247, 249, 250–255, 273, 318–333, 340, 343, 350, 368, 370, 371, 376–380, 384–389, 402, 403, 405, 406, 408, 409, 417, 422, 423, 426, 461, 464

Иванов Николай Иудович (1851–1919) — генерал-адъютант (1907), генерал от артиллерии (1908). Окончил Михайловское артиллерийское училище, после чего служил в 3-й Гвардейской гренадерской артиллерийской бригаде. Участник русско-турецкой войны 1877–1878. Командир 3-го Петербургского армейского корпуса (1905) и 1-го армейского корпуса (декабрь 1905 — ноябрь 1906). Временный кронштадтский генерал-губернатор (ноябрь 1906) и главный начальник Кронштадта (апрель 1907). Одновременно, с декабря 1906, являлся постоянным членом Совета государственной обороны. Командующий Киевским военным округом (1908). В годы Первой мировой войны (1914–1917) — главнокомандующий Юго-Западным фронтом (1914–1916), затем — назначенный член Государственного совета (неприсутствующий) и состоящий при особе Его Величества (1916–1917). Во время Февральской революции 1917 по повелению Николая II возглавил экспедицию по наведению порядка в Петрограде, закончившуюся неудачей. Затем — в отставке. Участник Белого движения — 338, 339, 370

Иващенко Петр Семенович (1846–1897) — педагог, этнограф и литературовед. Статский советник (1897). В 1872 окончил Историко-филологический факультет Киевского университета по Славяно-русскому отделению, с правом на степень кандидата, и определен учителем русского и латинского языков в параллельные классы 1-й Киевской классической гимназии. В 1873 утвержден в степени кандидата Историко-филологического факультета и назначен исправляющим должность профессора кафедры русской словесности Нежинского лицея князя А. А. Безбородко. В 1874 вернулся в 1-ю Киевскую гимназию на должность учителя русского языка и словесности. В 1877 определен воспитателем Благородного пансиона при этой гимназии. Неоднократно преподавал в младших классах гимназии не только русский, но и латинский язык. Одновременно, в 1880–1884, преподавал русский язык и словесность в Киевском институте благородных девиц, в 1893–1895 — русскую словесность в Коллегии Павла Галагана — 62

Игнатьев Алексей Николаевич (1874–1948) — граф, церемониймейстер (1911). Сын графа Н. П. Игнатьева, брат графа П. Н. Игнатьева. Учился в Петербургском университете. В 1897 поступил в МИД с причислением к его 1-му Департаменту. Состоящий при Российском посольстве в Италии (1900), 2-й секретарь Российской миссии в Румынии (1902). В 1902 перешел в МВД. Уманский уездный предводитель дворянства (1902), рязанский (1908) и подольский (1909) вице-губернатор, исправляющий должность подольского губернатора (1911, утвержден в ней в 1912), киевский губернатор (1915–1917). Одновременно, во время Первой мировой войны, — особоуполномоченный Российского общества Красного Креста на Юго-Западном фронте. После Февральской революции 1917 — представитель Красного Креста при Особой армии Юго-Западног о фронта. Умер в эмиграции — 331, 381

Игнатьев Николай Павлович (1832–1908) — граф, генерал-адъютант (1860), генерал от инфантерии (1878). Отец графов А. Н. и П. Н. Игнатьевых. Окончил Пажеский корпус и Академию Генерального штаба. Служил в л. — гв. Гусарском полку. Состоящий при главнокомандующем гвардейскими и гренадерскими корпусами (1852). Участник Крымской войны 1853–1856. Военный агент в Лондоне (1856), глава миссии в Бухару и Хиву (1857), уполномоченный для переговоров с Китаем (1859–1861), директор Азиатского департамента МИД (1861), посланник (1864) и посол (1867) в Турции. Член Государственного совета (1877–1908, с 1906 — член Группы правых), главный уполномоченный России при заключении Сан-Стефанского мирного договора (1878). Временный нижегородский генерал-губернатор (1879), министр государственных имуществ (1881) и внутренних дел (1881–1882) — 269

Игнатьев Павел Николаевич (1870–1945) — граф, шталмейстер (1917). Сын графа Н. П. Игнатьева, брат графа А. Н. Игнатьева. Учился в Киевском университете, окончив его с дипломом 1-й ст. Служил по МВД. В 1893 откомандирован в распоряжение киевского, подольского и волынского генерал-губернатора. Предводитель дворянства Липовецкого у. Киевской губ. (1895), председатель Киевской губернской управы по делам земского хозяйства (1904). Киевский губернатор (1907). В 1909 перешел в Главное управление землеустройства и земледелия. Директор Департамента земледелия (1909), товарищ главноуправляющего землеустройством и земледелием (1912). Управляющий Министерством (1915) и министр (1915–1916) народного просвещения. После Февральской революции 1917 — председатель Главного управления Российского общества Красного Креста. Скончался в эмиграции — 318, 378, 422

Ильин Сергей Николаевич (1874–1923) — полковник (1912). По окончании Александровского военного училища в 1892 был выпущен в 1-й л. — гв. Стрелковый батальон. В 1907–1916 исправлял должность управляющего Двором великой княгини Ольги Александровны и принца П. А. Ольденбургского, в 1916–1917 — его адъютант. Во время Первой мировой войны служил по ведомству Российского общества Красного Креста, уполномоченный 14-го передового отряда Красного Креста, особоуполномоченный Красного Креста при 9-й армии Юго-Западного фронта. Главноуполномоченный Российского общества Красного Креста на Румынском фронте. Участник Белого движения. Главноуполномоченный Красного Креста при русских армиях на Кубани и в Крыму. Умер в эмиграции — 331

Ильяшенко Степан Константинович (1849–1907) — педагог. Действительный статский советник (1905). По окончании в 1874 курса математических наук в Киевском университете со званием действительного студента преподавал математику в Петровском реальном училище и Екатерининской женской гимназии в Ростове-на-Дону. В 1876–1894 — учитель математики 1-й Киевской классической гимназии и одновременно воспитатель Благородного пансиона при ней. С 1894 — помощник инспектора студентов Киевского университета, позднее — их инспектор. В 1905 вышел в отставку — 34

Иоанн (Иван) IV Грозный (1530–1584) — великий князь московский (1533) и русский царь (1547) — 398

Иосибуми-Куроно — см. Куроно Иосибуми.

Ипполитов-Иванов (Иванов) Михаил Михайлович (1859–1935) — композитор и дирижер — 48

Исаев (псевд.) (?–1917) — член от шоферов Комитета служащих Российского общества Красного Креста на Юго-Западном фронте. Меньшевик. Агент Департамента полиции. После Февральской революции 1917 был разоблачен в журнале «Былое», в связи с чем покончил с собой — 379, 380

Исаев Андрей Алексеевич (1851–1924) — экономист, социолог и публицист. Учился на юридических факультетах Московского, затем — Петербургского университета, который окончил в 1873 со степенью кандидата прав. Позднее занимался в Лейпцигском и в Гейдельбергском университетах. В 1875 поступил на службу в Московское губернское земство для исследования кустарных промыслов Московской губернии. С 1879 — профессор кафедры политической экономии и финансового права Демидовского юридического лицея в Ярославле. В 1879 защитил магистерскую, в 1881 — докторскую диссертации по политической экономии. С 1888 по 1899 — приват-доцент Юридического факультета Петербургского университета. Преподавал также на кафедре полицейского права Александровского лицея (1888–1897). В 1890 участвовал в основании Общества для вспомоществования нуждающимся переселенцам, в котором состоял товарищем председателя. В 1899–1904 читал лекции в Париже и Брюсселе, в 1911–1912 — в Петербургском психоневрологическом институте. После 1917 жил в Москве, продолжая научную и преподавательскую деятельность — 87

Исаченко Николай Николаевич (1872–?) — хирург и рентгенолог. Статский советник. Имел степень лекаря. В 1898 поступил на государственную службу. Младший ординатор Евгениевской общины в Петербурге (Петрограде). Во время Первой мировой войны — заведующий Медицинской частью Комитета Российского общества Красного Креста на Юго-Западном фронте — 406

Кадмина Евлалия Павловна (1853–1881) — оперная певица (контральто и меццо-сопрано) и актриса — 56

Казерио Санте Джеронимо (1873–1894) — итальянский анархист, смертельно ранивший в 1894 президента Франции М. Ф. Сади Карно — 61

Калишевский (Калижевский) Яков Степанович (1856–1923) — хоровой дирижер. С 1886 более 30 лет являлся бессменным регентом хора Софийского собора в Киеве — 40

Карпенко-Карый (наст. фамилия — Тобилевич) Иван Карпович (1845–1907) — украинский драматург, актер и театральный деятель. Брат Н. К. Садовского и П. Саксаганского. В 1863–1883 находился на государственной службе. Одновременно, с 1863, принимал участие в любительских спектаклях в Бобринце (Елизаветградская губ.) и Елизаветграде. Сотрудничал в газете «Елизаветградский вестник», выступая с театральными рецензиями, статьями, фельетонами. В кон. 1870-х — нач. 1880-х участвовал в нелегальном политическом кружке, вследствие чего в 1883 уволен с государственной службы. С 1883 являлся актером передвижной труппы М. П. Старицкого, однако вскоре был сослан в Новочеркасск под надзор полиции. В 1889 продолжил актерскую карьеру в труппе Н. К. Садовского. Работал также в труппах М. Л. Кропивницкого, П. Саксаганского, М. К. Заньковецкой. Участвовал в гастролях этих трупп в Петербурге и Москве. В 1890–1897 вместе с П. Саксаганским возглавлял Товарищество русско-малороссийских артистов. Написал 13 драм и комедий. Скончался в Берлине — 27

Карсавина Тамара Платоновна (1885–1978) — балерина. Умерла в эмиграции — 94

Карузо Энрико (1873–1921) — итальянский певец (тенор) — 52

Катеринич Николай Васильевич (1873–?) — надворный советник. Окончил Юридический факультет Киевского университета. С 1898 служил по Министерству юстиции. Почетный мировой судья Полтавской губ. В 1913–1917 — председатель Прилукского съезда мировых судей (в той же губернии) — 82, 54, 85

Катонский — старший курьер Земского отдела МВД в кон. 1890-х — нач. 1900-х — 116

Кауфман Александр Аркадьевич (1864–1919) — экономист, статистик и публицист. Статский советник. В 1885 окончил Юридический факультет Петербургского университета. С 1887 служил в Министерстве государственных имуществ, с 1894 — в Департаменте государственных земельных имуществ, занимая должность ревизора землеустройства и землеотводных работ. В 1894–1903 совершал ежегодные поездки в Азиатскую Россию для исследования переселенческого движения. Со 2-й пол. XIX участвовал в подготовке административных и законодательных актов, нацеленных на реформирование переселенческого дела, сотрудничал в Подготовительной комиссии Комитета Сибирской железной дороги. В 1900–1906 — член Ученого комитета Министерства земледелия и государственных имуществ (с 1905 — Главное управление землеустройства и земледелия). С кон. 1905 — один из лидеров Конституционно-демократической партии, автор ее аграрной программы. В 1906 участвовал в организации Петербургских сельскохозяйственных курсов. С 1907 преподавал в Московском университете, от которого в 1908 получил докторскую степень по политэкономии и статистике, минуя магистерскую, и на Петербургских высших женских (Бестужевских) курсах, будучи с 1909 их профессором. С 1911 — приват-доцент, позднее — профессор статистики Юридического факультета Петербургского (Петроградского) университета — 88, 143, 147

Кауфман фон Елизавета Петровна (1836–1908), урожд. Принц — мать П. М. фон Кауфмана-Туркестанского, тетя Н. Н. Принца — 123

Кауфман (с 1914 — Кауфман-Туркестанский) фон Петр Михайлович (1857–1926) — обер-гофмейстер (1908). Историк. По окончании Александровского лицея служил в Канцелярии Комитета министров, затем — в Государственной канцелярии. Помощник статс-секретаря Государственного совета (1886), управляющий делами Собственной Его Величества канцелярии по учреждениям императрицы Марии (1892), товарищ ее главноуправляющего (1896), сенатор (1900–1917, до 1903 — с оставлением в предыдущей должности). Во время русско-японской войны 1904–1905 — главноуполномоченный Российского общества Красного креста. Назначенный член Государственного совета (1906–1917, Группа центра), министр народного просвещения (1906–1908). В 1915–1916 — представитель Российского общества Красного Креста при Ставке верховного главнокомандующего. Скончался в эмиграции — 203, 319, 335

Келлер Федор Артурович (1857–1918) — граф, генерал от кавалерии (1917). Окончил Приготовительный пансион Николаевского кавалерийского училища, позднее, «с отличием», — Офицерскую кавалерийскую школу. В 1877 поступил на правах вольноопределяющегося в 1-й Московский лейб-драгунский полк. Участник русско-турецкой войны 1877–1878. В 1878 выдержал экзамен на офицерский чин при Тверском кавалерийском юнкерском училище (1878). Служил в 6-м Клястинском гусарском (1880), 24-м Лубенском драгунском (1894) и 23-м Вознесенском драгунском (1901) полках. Командир Крымского дивизиона (1901), 15-го Александрийского драгунского (1904) и л. — гв. Драгунского (1906–1910) полков. Во время революции 1905–1907 исполнял обязанности временного калишского генерал-губернатора. Командир 1-й бригады Кавказской кавалерийской дивизии (1910), начальник 10-й кавалерийской дивизии (1912–1915). Участник Первой мировой войны. Командир 3-го кавалерийского корпуса (1915–1917). В ходе Февральской революции 1917 послал Николаю II верноподданническую телеграмму, а затем — отказался присягать Временному правительству. С апреля 1917 — в резерве Штаба Киевского военного округа. Жил в Харькове. В ноябре 1918 был назначен гетманом П. П. Скоропадским главнокомандующим войсками на территории Украины с подчинением ему гражданских властей. Однако через неделю перемещен на пост помощника своего преемника — генерала князя А. Н. Долгорукова. Накануне взятия Киева войсками украинской Директории руководил обороной города. Расстрелян петлюровцами на Софийской площади — 423–425

Керенский Александр Федорович (1881–1970) — адвокат и политический деятель. Учился на Историко-филологическом и Юридическом факультетах Петербургского университета. С 1904 — присяжный поверенный, член Петербургской коллегии адвокатов. С 1905 был близок к Партии социалистов-революционеров. Как адвокат специализировался на участии в громких политических процессах. Член Петербургского объединения политических адвокатов. Депутат IV Государственной думы (лидер Фракции трудовиков). С 1912 — один из руководителей русского политического масонства. Активный участник Февральской революции 1917. Член Временного комитета Думы и его Военной комиссии, товарищ председателя Исполкома Совета рабочих и солдатских депутатов. Министр юстиции (март — май), военный и морской министр (май — октябрь) и министр-председатель (июль — сентябрь, октябрь) Временного правительства, глава Директории (сентябрь — октябрь), верховный главнокомандующий (август — октябрь). В конце октября 1917 покинул Петроград, пытаясь организовать военное сопротивление большевистскому перевороту. Участник Белого движения. Умер в эмиграции — 189, 372–374, 391–393, 395, 399, 400, 425

Кигн Владимир Людвигович (псевд. — «В. Дедлов») (1856–1908) — писатель, публицист и критик. Действительный статский советник (1905). Как писатель дебютировал в 1876 в петербургской газете «Неделя». По окончании в 1882 Юридического факультета Петербургского университета со степенью кандидата прав поступил в Земский отдел МВД. В 1882–1885 состоял при межведомственной Комиссии под председательством М. С. Каханова для составления проектов местного управления. С 1885 — причисленный к МВД. В 1-й пол. 1890-х служил в Оренбургской переселенческой конторе, с 1896 — чиновник особых поручений 5-го кл. при Переселенческом управлении МВД. Жил в Оренбурге, где сотрудничал в газете «Оренбургский край» (1891–1893), в Томске и Актюбинске (1896), в Тобольске (1898). В 1906 стал членом Русского собрания. Уволен от службы по болезни в 1907. Был убит на обеде в одном из петербургских клубов — 145

Киприянов Сергей Петрович — чиновник 3-го Делопроизводства Земского отдела МВД (кон. 1890-х — нач. 1900-х). Пианист. Учился в Лейпцигской консерватории — 125

Киселевский Иван Платонович (1839–1898) — драматический актер — 53, 54

Кистяковский Александр Александрович (1874–1923) — киевский адвокат. Родной брат И. А. Кистяковского. Двоюродный брат В. В. и Л. В. Кистяковских и С. Ф. Кистяковского. В 1919 эмигрировал из Одессы. На станции Целье (Югославия) бросился под поезд — 60, 86

Кистяковский Виктор Васильевич (1875–?) — географ. Родной брат Л. В. Кистяковского. Двоюродный брат А. А. и И. А. Кистяковских и С. Ф. Кистяковского — 35

Кистяковский Игорь Александрович (1876–1940) — цивилист, адвокат, украинский общественный и политический деятель. Родной брат А. А. Кистяковского. Двоюродный брат Е. В. и Л. В. Кистяковских и С. Ф. Кистяковского. Окончил в 1899 Юридический факультет Киевского университета и был оставлен при нем для подготовки к профессорскому званию по кафедре римского права. Одновременно — помощник присяжного поверенного (1899) и присяжный поверенный (1904–1917) округа Московской судебной палаты и присяжный стряпчий при Московском коммерческом суде (1904–1917). Приват-доцент кафедры гражданского права Киевского (1902) и Московского (1903–1911) университетов. В 1911 вместе с коллегами по Юридическому факультету покинул Московский университет в знак протеста против политики министра народного просвещения Л. А. Кассо. В 1911–1918 преподавал страховое дело в Московском коммерческом институте. Активный член Конституционно-демократической партии. Осуществлял связь Правого центра с военными организациями в Москве (февраль 1918). Служил при гетмане П. П. Скоропадском. В мае — декабре 1918 — державный (государственный) секретарь, в июле — ноябре того же года — министр внутренних дел. Являлся также сенатором. Участник организации офицерских дружин в Киеве (осень 1918). В 1919 эмигрировал в Константинополь, в 1921 — в Париж. Член Союза русских адвокатов за границей и Главного совета Российского национального объединения. Умер в эмиграции — 412–415, 439

Кистяковский Леонид Васильевич — брат В. В. Кистяковского. Двоюродный брат А. А. и И. А. Кистяковских и С. В. Кистяковского. Находился на частной службе в Туркестане — 185

Кистяковский Сергей Федорович (1871–1918) — военный врач. Коллежский советник (1914). Двоюродный брат А. А. и И. А. Кистяковских и В. В. и Л. В. Кистяковских. По окончании Медицинского факультета Киевского университета в 1898 получил степень лекаря. В 1899 был зачислен в запас флота. Младший ординатор Морского госпиталя Порта императора Александра III в Либаве (1900) и младший врач 15-го флотского экипажа (1901–1907). В 1901 откомандирован в эскадру Тихого океана и в 1902 зачислен в списки ее офицеров. Младший судовой врач крейсера «Громобой», броненосца «Петропавловск» и канонерской лодки «Гиляк» (1902), старший судовой врач канонерской лодки «Отважный» (1903) и броненосца «Севастополь» (1904). Участник русско-японской войны 1904–1905 и обороны Порт-Артура, в котором находился до марта 1905 для лечения больных и раненых. Судовой врач канонерской лодки «Хивинец» (1907). В 1907 переведен в 1-й Балтийский флотский экипаж (генерал-адмирала великого князя Константина Николаевича) и назначен в Клинический военный госпиталь. Младший (1908) и старший (1914–1917) врач 1-го флотского экипажа. В 1908 прикомандирован к Николаевскому морскому госпиталю в Кронштадте и назначен в Дивизию эскадренных миноносцев. С 1909 — заведующий санитарной частью всех миноносцев, находящихся в Петербурге на время ремонта. Участник Первой мировой войны. В 1918 откомандирован в распоряжение Российского общества Красного Креста на должность главного доктора госпитального судна «Океан». Был убит на палубе госпитального судна «Лава» в день прихода в Гельсингфорс немцев — 97, 199

Кияницын Владимир Сергеевич — земский деятель. Вице-президент Полтавского общества сельского хозяйства. Член Конституционно-демократической партии. В 1918 — кандидат в министры земледелия правительства гетмана П. П. Скоропадского — 411

Клейгельс Николай Васильевич (1850–1916) — генерал-адъютант (1903), генерал от кавалерии (1905). Окончил Николаевское кавалерийское училище. Служил в л. — гв. Драгунском полку. Участник русско-турецкой войны 1877–1878. Состоящий в распоряжении петербургского губернатора (1879), прикомандированный к Учебному кавалерийскому эскадрону и исправляющий должность заведующего Строевым отделом (1881), командир эскадрона Офицерской кавалерийской школы и председатель эскадронного суда (1882), заведующий Инструкторским отделом этой школы (1883), начальник ее Отдела верховой езды и выездки лошадей (1887). В 1888 перешел в МВД и был назначен исправляющим должность варшавского обер-полицмейстера (1888). Варшавский обер-полицмейстер (1891). Петербургский градоначальник (1895), киевский, подольский и волынский генерал-губернатор (1904–1905). Затем — состоял в Свите Его Величества — 264

Клементьев Лев Михайлович (1868–1919) — оперный певец (тенор) — 59

Ключников Юрий Вениаминович (1886–1938) — юрист-международник, публицист и общественный деятель. Окончил Юридический факультет Московского университета, его приват-доцент, с 1917 — профессор. Член Конституционно-демократической партии. В 1918 участвовал в антибольшевистском мятеже в Ярославле, был консультантом и товарищем министра иностранных дел Уфимской директории, затем — управляющий МИД Всероссийского правительства адмирала А. В. Колчака в Омске (ноябрь — декабрь 1918). В 1919 уехал за границу, входил в состав Парижского комитета Партии кадетов. В начале 1920-х возглавил сменовеховское движение. Активный участник сборника «Смена вех» (Прага, 1921) и сменовеховских изданий — журнала «Смена вех» и ежедневной газеты «Накануне». В 1923 вернулся в Советскую Россию, исполнял обязанности заведующего Кабинетом международной политики Коммунистической академии, где занимался преподавательской деятельностью. Являлся также консультантом в Наркомате иностранных дел. Позднее — репрессирован и расстрелян — 434

Кнорье — артист киевских театров (2-я пол. XIX в.) — 53

Князев Леонид Михайлович (1851–1929) — тайный советник (1906), егермейстер (1906). По окончании Училище правоведения в 1872 начал службу на посту помощника гродненского губернского прокурора. С 1873 — кандидат на судебные должности при прокуроре Рязанского окружного суда и исправляющий должность судебного следователя, с 1874 исправлял ту же должность в Тамбове. Товарищ прокурора Симбирского (1878), Варшавского (1879), Псковского (1880) и Петербургского (1883) окружных судов. Прокурор Витебского (1888) и Варшавского (1891) окружных судов. В 1896 перешел в МВД на пост тобольского губернатора, затем — вологодский (1901), костромской (1902) и курляндский (1905) губернатор, иркутский генерал-губернатор (1910), назначенный член Государственного совета (1916–1917, неприсутствующий). С октября 1917 проживал в Костроме. В 1923 арестован «за контрреволюционную деятельность в царское время», отправлен в Моск ву и заключен в Бутырскую тюрьму, однако вскоре, по ходатайству Юридического отдела Политического Красного Креста, освобожден — 254

Ковалевские — родственники П. О. Ковалевского — 45, 127, 132, 185, 199

Ковалевский Владимир Павлович (1875–1918) — терапевт. Статский советник (1915). Младший сын П. О. Ковалевского, брат Н. П. Ковалевского, племянник Н. И. Ковалевского. В 1899 окончил Медицинский факультет Казанского университета и получил степень лекаря. Работал в Петербурге, в больнице Николая Чудотворца и Военно-медицинской академии. Во время русско-японской войны 1904–1905 служил младшим судовым врачом на госпитальном судне 1-й Тихоокеанской эскадры «Монголия», участвовал в обороне Порт-Артура. Позднее проходил службу в должности старшего врача на кораблях «Сивуч», «Паллада», «Аврора», «Император Павел I». Во время Первой мировой войны — флагманский врач Штаба начальника 1-й бригады линкоров Балтийского моря (1915) и старший врач 1-го Балтийского флотского экипажа (1916–1917). В марте 1917, после Февральской революции, вышел в отставку, служил санитарным инспектором Балтийского флота. В сентябре 1918 арестован ЧК и заключен в Дерябинскую тюрьму. Обвинялся в том, что является «организатором военной организации», которую связал с английской миссией. В декабре был отправлен в Трубецкой бастион Петропавловской крепости и расстрелян — 34, 58, 77, 82, 84, 97

Ковалевский Евграф Евграфович (1878–1941) — статский советник (1914). По окончании Пажеского корпуса в 1895 находился на военной службе. В 1903 перешел на гражданскую службу в Министерство земледелия и государственных имуществ. Помощник В. Ф. Романова по должности заведующего Дальневосточным отделением Переселенческого управления Главного управления землеустройства и земледелия. В 1914–1917 — начальник 11-го Делопроизводства (по гидротехническим строительным работам и изысканиям в Сибири и на Дальнем Востоке) Отдела земельных улучшений того же ведомства — 279

Ковалевский Николай Осипович (Иосифович) (1840–1891) — физиолог. Действительный статский советник (1877). Брат П. О. Ковалевского, дядя В. П. и Н. П. Ковалевских. В 1862 окончил Медицинский факультет Казанского университета и был командирован на два года за границу, где занимался преимущественно в Вене. В 1865 получил от Казанского университета степень доктора медицины. Экстраординарный (1865) и ординарный (1868) профессор кафедры физиологии и декан Медицинского факультета (1878) Казанского университета, в 1880–1882 — его ректор — 46

Ковалевский Николай Павлович — старший сын П. О. Ковалевского, брат В. П. Ковалевского, племянник Н. И. Ковалевского. Живописец — 45, 46

Ковалевский Павел Осипович (Иосифович) (1843–1903) — живописец и педагог. Брат Н. И. Ковалевского, отец В. П. и Н. П. Ковалевских. Посещал Академию художеств, первоначально — в качестве вольноприходящего ученика, поступил в нее в 1863. В 1871 получил звание классного художника 1-й ст. Пенсионер (1872–1877), академик (1876), профессор (1881) Академии художеств. Участник русско-турецкой войны 1877–1878, состоял в качестве художника при Штабе 12-го корпуса, действовавшего в Болгарии. Профессор-руководитель Батальной мастерской Высшего художественного училища при Академии художеств (1898–1903) и ее действительный член (1898) — 45–47, 83, 185

Коковцов (Коковцев) Владимир Николаевич (1853–1943) — граф (1914), действительный тайный советник (1905). Окончил Александровский лицей. Служил в Министерстве юстиции (младший и старший помощник столоначальника, столоначальник Статистического и Уголовного отделений). В 1879 перешел в МВД на должность инспектора 5-го кл. Главного тюремного управления, затем — помощник его начальника (1882). В 1890 начал служить в Государственной канцелярии. Помощник статс-секретаря (1890), исправляющий должность статс-секретаря (1892) и статс-секретарь (1893) Государственного совета, товарищ государственного секретаря (1895) и министра финансов (1896), сенатор (1900, с оставлением в предыдущей должности). Государственный секретарь (1902), член Комитета финансов (1904–1917), министр финансов (1904–1905, 1906–1914), статс-секретарь Его Величества (1905), член Государственного совета (1905–1917, с 1906 входил в Группу центра, затем — в Кружок внепартийного объединения), председатель Совета министров (1911–1914). Умер в эмиграции — 142, 277, 392

Коллонтай Александра Михайловна (1872–1952), урожд. Домонтович — революционная деятельница, публицистка и дипломат. В 1888 сдала экзамены на звание народной учительницы. Участница Первой русской революции 1905–1907. В 1908–1917 в эмиграции (Италия, Германия, Франция, Норвегия, Швеция, США). Член Социал-демократической партии Германии, избиралась делегатом на конгрессы 2-го Интернационала. С 1915 — член РСДРП(б). После Февральской революции 1917 вернулась в Россию. С марта — сотрудница газеты «Правда». Была избрана членом Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов от Военной организации при Петроградском комитете РСДРП(б). С апреля — член Исполкома Петросовета. На Шестом съезде РСДРП(б) заочно избрана в состав ее ЦК. В Совнаркоме первого состава — нарком государственного призрения (октябрь 1917 — март 1918). В 1918–1919 — член Комиссии ЦК РКП(б) по работе и агитации среди женщин. С марта 1919 — начальник Политического отдела Заднепровской дивизии, в июле — августе 1919 — нарком пропаганды и агитации УССР. С 1920 — заведующая Женским отделом ЦК РКП(б). В 1921–1922 — секретарь Международного женского секретариата при Коминтерне. Торговый советник в Норвегии (1922), посол СССР в Норвегии (1924–1926, 1927–1930), в Мексике (1926–1927), в Швеции (1930–1945) — 440

Колоколов Иван Константинович (1874–?) — одноклассник В. Ф. Романова по 1-й Киевской классической гимназии. Впоследствии — нотариус — 37, 40, 61, 62, 85, 90, 92

Колокольцев (Колокольцов) Василий Григорьевич (1866–1934) — украинский общественный и политический деятель. Надворный советник. В 1886 окончил Петровский Полтавский кадетский корпус вице-унтер-офицером с чином 14-го кл., в 1891 — Петровско-Разумовскую академию сельского хозяйства. С 1892 занимался общественной деятельностью, председатель Волчанской уездной земской управы (Харьковская губ., до 1917) и Харьковской губернской земской управы. С 1905 — член Конституционно-демократической партии. Редактор «Волчанского земского листка» (1912–1917). В мае — октябре 1918 — министр земледелия в правительстве гетмана П. П. Скоропадского. Участник Белого движения. Начальник Управления земледелия и землеустройства в Особом совещании при генерале А. И. Деникине. Эмигрировал в 1919. Член Комитета Союза русских торгово-промышленных и финансовых деятелей в Германии (1924). Работал на заводе Рено в г. Битанкур (Франция). Покончил жизнь самоубийством — 414

Колчак Александр Васильевич (1874–1920) — адмирал (1918). Военно-морской теоретик, географ и путешественник. Учился в Морском корпусе. Служил на военном флоте. В 1899 откомандирован в распоряжение Академии наук. В 1900–1904 участвовал в полярной экспедиции. Участник русско-японской войны 1904–1905. С 1905 состоял в распоряжении Академии наук. С 1906 служил в Морском генеральном штабе, занимая должности штаб-офицера высшего оклада (1906), начальника Отдела Балтийского моря (1908) и Оперативной части (1911). В 1912–1913 командовал эсминцами «Уссуриец» и «Пограничник». В 1913–1914 преподавал в Николаевской морской академии. Во время Первой мировой войны — флаг-капитан командующего Балтийским флотом (1914), исполняющий обязанности командующего Морскими силами Рижского залива (1915), начальник минной дивизии (1916), командующий Черноморским флотом (1916–1917). Военный министр Временного всероссийского правительства в Омске (ноябрь 1918). В 1918–1920 — верховный правитель Российского государства и верховный главнокомандующий. Расстрелян по постановлению Иркутского военно-революционного комитета — 422, 445, 447

Комиссаржевская Вера Федоровна (1864–1910) — драматическая актриса — 57, 93

Кондратенко Роман Исидорович (1857–1904) — генерал-лейтенант (1904, посмертно). В 1877 окончил Николаевское инженерное училище по 2-му разряду и был выпущен в 1-й Кавказский саперный батальон. Участник русско-турецкой войны 1877–1878. Состоящий в распоряжении начальника инженеров Кавказского военного округа, затем — военный инженер, состоящий в распоряжении начальника Чарохской инженерной дистанции. В 1879–1882 учился в Николаевской инженерной академии, окончив ее по 1-му разряду. В 1883 — прикомандирован к Главному инженерному управлению Военного министерства. В 1884–1886 учился в Николаевской академии Генерального штаба, которую окончил по 1-му разряду. В 1886 назначен в Виленский военный округ, затем — старшим адъютантом Штаба 4-го армейского корпуса. Штаб-офицер при управлении начальника 6-й местной бригады (1888), старший адъютант (1891) и штаб-офицер для поручений (1893) Штаба Виленского военного округа, начальник Штаба войск Уральской области (1895) и командир 20-го стрелкового полка (1895), окружной дежурный генерал Штаба Приамурского военного округа (1901), начальник 7-й Восточно-Сибирской стрелковой бригады (1903). Участник подавления «боксерского восстания» 1900–1901 и русско-японской войны 1904–1905. Возглавлял сухопутную оборону Порт-Артура (1904). Погиб от прямого попадания в каземат форта гаубичного снаряда — 199

Конча Екатерина Иосифовна (Александровна) (1860–?) — певица (драматическое сопрано) и вокальный педагог, в замужестве — Гончаревская — 49

Корвин-Круковский Сергей Васильевич (1864–1920) — действительный статский советник (1904). По окончании, с серебряной медалью, Александровского лицея в 1885 был причислен к МВД с откомандированием для занятий в Земский отдел. Младший (1887) и старший (1890) помощник делопроизводителя, делопроизводитель низшего (1893) и высшего (1896) оклада. Заведующий 3-м Делопроизводством Земского отдела. Помощник начальника (1900) и начальник (1916–1917) Управления по делам о воинской повинности МВД. После 1917 участвовал в Белом движении. Скончался во время эвакуации в Кисловодске от сыпного тифа — 120, 134

Коркунов Николай Михайлович (1853–1904) — государствовед, юрист-международник, философ права и публицист. Действительный статский советник (1888). В 1874 окончил Юридический факультет Петербургского университета со степенью кандидата права и золотой медалью. С 1876 преподавал энциклопедию права в Александровском лицее, с 1878 — в Петербургском университете, где заведовал кафедрой государственного права Юридического факультета после смерти своего учителя — А. Д. Градовского (1889). Параллельно, с 1879, читал государственное право иностранных государств и основы международного права в Александровской военно-юридической академии. В 1893 защитил диссертацию на степень магистра государственного и международного права в Юрьевском (Дерптском) университете, в 1894 — на степень доктора в Петербургском университете, где стал ординарным профессором государственного права, с 1895 — энциклопедии права. С 1893 служил также в Государственной канцелярии помощником статс-секретаря Государственного совета в Отделении свода законов. Являлся членом Комиссии для кодификации Основных законов Великого княжества Финляндского. В 1898 вышел в отставку по болезни — 76, 87, 91, 148, 196

Корнилов Лавр Георгиевич (1870–1918) — генерал от инфантерии (1917). Военный географ. В 1892 окончил Михайловское артиллерийское училище по 1-му разряду, откуда был выпущен в Туркестанскую артиллерийскую бригаду. В 1898 окончил Николаевскую академию Генерального штаба по 1-му разряду с малой серебряной медалью. Помощник старшего адъютанта (1899) и штаб-офицер для поручений (1901) Штаба Туркестанского военного округа, столоначальник Главного штаба Военного министерства (1904). Участник русско-японской войны 1904–1905. Штаб-офицер Управления 1-й стрелковой бригады (1904–1906). Делопроизводитель Управления генерал-квартирмейстера Главного управления Генерального штаба (1906). Военный агент в Китае (1907). Командир 8-го Эстляндского пехотного полка (1911), начальник 2-го Заамурского округа Отдельного корпуса пограничной стражи (1911), командир 1-й бригады 9-й Сибирской стрелковой дивизии (1913), командующий 48-й пехотной дивизией (1914). С началом Первой мировой войны командовал своей дивизией в составе 8-й армии Юго-Западного фронта. Во время прорыва русского фронта войсками противника в апреле 1915 попал в плен. В июле 1916 бежал из плена в Румынию. Командир 25-го армейского корпуса (1916). В ходе Февральской революции назначен командующим войсками Петроградского военного округа (март 1917). Командующий 8-й армией (апрель 1917), главнокомандующий Юго-Западным фронтом (июль 1917), верховный главнокомандующий (июль — август 1917). В результате конфликта с А. Ф. Керенским в конце августа 1917 объявлен «мятежником», в начале сентября — арестован. В ноябре 1917 прибыл на Дон, где в декабре стал командующим Добровольческой армией. Убит во время 1-го Кубанского похода при штурме Екатеринодара — 380, 461

Короленко Владимир Галактионович (1853–1921) — писатель — 38

Косоногов Тимофей Иосифович — надворный советник. Учитель латинского языка 1-й Киевской классической гимназии — 33

Костеркин Михаил Васильевич (1875–?) — хирург. Окончил Медицинский факультет Казанского университета. Имел степень лекаря. В 1899 поступил на государственную службу. В нач. XX в. — ординатор Обуховской женской больницы в Петербурге (Петрограде). Являлся также практикующим врачом. Участник русско-японской войны 1904–1905 — 132, 199

Кочаровский (Качоровский) Карл (Карл-Август) Романович (1870 — не ранее 1937) — экономист-аграрник, статистик и краевед. Будучи гимназистом, в 1888 возглавил в Петербурге революционный народовольческий кружок, за что в 1890 подвергся аресту. Однако тогда же подал прошение о помиловании и был выслан в Степной край, где занимался изучением общинного землепользования на основе рассылки опросных листов и данных земской статистики. Сотрудничал в народнических журналах «Русское богатство» и «Заветы», эсеровской газете «Революционная Россия». В 1920 эмигрировал в Прагу, в 1923–1925 руководил Социальным отделом Института изучения России. Позднее переехал в Белград — 114

Кочубей Василий Петрович (1860–1940) — общественный деятель. Действительный статский советник (1913), церемониймейстер (1910). Коллекционер. Отец П. В. Кочубея. Был одним из крупнейших землевладельцев Полтавской и Черниговской губерний, владея около 20 000 десятин. Окончил Физико-математический факультет Петербургского университета. С 1895 служил по МВД, с 1896 являлся глуховским уездным предводителем дворянства (Полтавская губ.). Почетный попечитель Глуховского учительского института, почетный мировой судья Прилуцкого у. Полтавской губ. и Духовского у. Смоленской губ. В 1918 — председатель Киевского областного союза земельных собственников и Всеукраинского союза хлеборобов. Умер в эмиграции — 420

Кочубей Петр Васильевич (1880–1918) — общественный деятель. Камер-юнкер (1906). Сын В. П. Кочубея. Окончил Юридический факультет Петербургского университета. Служил по МВД. С 1904 — гадячский уездный предводитель дворянства (Полтавская губ.). Во время Первой мировой войны — уполномоченный Российского общества Красного Креста на Юго-Западном фронте. Убит красноармейцами в Киеве на глазах семьи — 406

Кошиц (Порай-Кошиц) Павел Алексеевич (1863–1904) — певец (лирико-драматический тенор) — 50, 51, 56–58

Крафт Иван Иванович (1861–1914) — действительный статский советник (1907). Этнограф, юрист и историк. В юности жил среди бурят. Начал службу на должности помощника сельского писаря в бурятском селе Желбахты (недалеко от села Шушенское). Старший сортировщик (январь 1881), исправляющий должность помощника экспедитора (март 1881), помощник экспедитора (март 1881) и исправляющий должность экспедитора (май 1881) Иркутской губернской почтовой конторы. В 1882 переведен в штат Забайкальского областного правления на должность столоначальника и надсмотрщика крепостных дел. Советник по инородческим вопросам Забайкальского (1888) и Тургайского (1889) областных правлений. Окончил, как вольнослушатель, курс Петербургского археологического института. Старший помощник делопроизводителя (январь 1899), делопроизводитель низшего (февраль 1899) и высшего (ноябрь 1899) окладов 8-го (Инородческого) делопроизводства Земского отдела МВД, заведующий инородческими делами, чиновник особых поручений при министре внутренних дел по сельским делам (1903), исправляющий должность якутского губернатора (1906, утвержден в этой должности в 1907). С 1913 — енисейский губернатор — 135–138, 142–148, 150, 151, 188

Кривошеин Александр Васильевич (1857–1921) — гофмейстер (1909). Учился на Юридическом факультете Петербургского университета. Служил юрисконсультом Северо-Донецкой железной дороги, в Министерстве юстиции, с 1887 — в Земском отделе МВД. Комиссар по крестьянским делам в Царстве Польском (1889), делопроизводитель и столоначальник Земского отдела (1891). Помощник (1896), исправляющий должность начальника (1902) и начальник (1904) Переселенческого управления МВД, товарищ главно управляющего землеустройством и земледелием (1905), член Государственного совета по назначению (1906–1917, входил в Группу правого центра), товарищ министра финансов (1906), главноуправляющий землеустройством и земледелием (1908–1915), статс-секретарь Его Величества (1910). В 1914–1915 — фактический премьер. В 1916–1917 — особоуполномоченный Российского общества Красного Креста при 7-й армии Юго-Западного фронта, затем — главноуполномоченный при армиях всего Западного фронта. В марте 1918 — один из организаторов Правого центра в Москве. В октябре переехал в Киев, выступил одним из создателей Совета государственного объединения России (товарищ его председателя). В ноябре — декабре 1918 — участник Ясского совещания от СГО. В 1919–1920 возглавлял СГО в Екатеринодаре. С января 1920 — начальник Управления снабжения правительства при главнокомандующем Вооруженными силами Юга России генерале А. И. Деникине. В апреле 1920 назначен помощником верховного правителя генерала П. Н. Врангеля, затем — возглавил правительство Юга России. Умер в эмиграции — 130, 136, 227, 228, 257, 277, 278, 318, 319, 331, 385, 396, 462

Кропивницкий Марк Лукич (1840–1910) — украинский драматург, певец (бас), актер, режиссер, композитор, художник и театральный деятель. Один из основоположников украинского профессионального театра. В 1856 окончил Бобринецкое уездное училище. Служил канцеляристом в Бобринецком уездном суде, был вольнослушателем Юридического факультета Киевского университета. Вместе с И. К. Карпенко-Карым организовал Бобринецкий любительский драматический кружок, став его руководителем. В 1871 дебютировал в Одесском народном театре Морковых и Чернышева. До 1881 играл в русских провинциальных труппах. В 1875 работал как режиссер и актер в украинской труппе в Галиции. В 1882 организовал в Елизаветграде первую украинскую профессиональную труппу, в которую вошли М. К. Заньковецкая, М. Садовская-Барилотти, Н. К. Садовский, П. Саксаганский (с 1883), И. К. Карпенко-Карый и др. Труппа выступала на Украине и в Петербурге (1886, 1897) и Москве (1887, 1898), а также в Закавказье (1890) и Белоруссии (1892) — 26

Крупенский Александр Николаевич (1861–1939) — действительный статский советник (1911), в должности гофмейстера (1912). Генеалог. Окончил Естественный факультет Киевского университета, где изучал биологию. В 1885 поступил в Подольское депутатское дворянское собрание канцелярским служителем 1-го разряда. В 1887 вышел в отставку, вернулся и занялся хозяйственной и общественной деятельностью. Почетный мировой судья по Хотинскому (1887–1906), Сорокскому (1897–1914) и Кишиневскому (1908–1915) уездам (Бессарабская губ.). Земский начальник (1892–1895) и депутат дворянства (1902–1908) Хотинского уезда. Бессарабский губернский предводитель дворянства (1908–1912), почетный попечитель Кишиневского реального училища (1906–1917). В период Первой мировой войны — помощник особоуполномоченного, затем — особоуполномоченный Российского общества Красного Креста при 7-й армии Юго-Западного фронта. В 1919 эмигрировал — 331

Крыжановский Николай Андреевич (1818–1888) — генерал-адъютант (1862), генерал от артиллерии (1862). Военный писатель. По окончании в 1837 Петербургского артиллерийского училище выпущен в полевую артиллерию, с оставлением при офицерских классах училища. В 1839 переведен в л. — гв. 1-ю артиллерийскую бригаду и в том же году назначен помощником военного агента в Берлине. С 1842 — состоял для особых поручений при начальнике Черноморской береговой линии. Участник покорения Кавказа. С 1850 — штаб-офицер по искусственной части при Киевском арсенале. Участник Крымской войны 1853–1856 и обороны Севастополя. Начальник Михайловского артиллерийского училища и академии (1857) и Штаба 1-й армии (1860). Варшавский военный генерал-губернатор и заведующий Особой канцелярией наместника Царства Польского (1861). Член Военного совета и инспектор военно-учебных заведений (1862), помощник командующего войсками Виленского военного округа (1864). Оренбургский генерал-губернатор и командующий войсками Оренбургского военного округа (1865). Участник покорения Средней Азии. В 1881, по итогам сенаторской ревизии, обнаружившей со стороны его подчиненных злоупотребления с башкирскими землями, был без прошения отрешен от должности, после чего вышел в отставку — 144

Крюков Иннокентий Федорович (1870–1923) — агроном и китаевед. Коллежский советник. Учился в Московском сельскохозяйственном институте. В 1898 участвовал как ботаник в экспедиции П. П. Сушкина в Тургайскую обл., во время этой экспедиции собрал коллекции, которые были обработаны Б. А. Федченко и И. М. Крашенинниковым и хранятся в гербарии Московского университета. В 1902–1904 собирал растения в Амурской обл., затем — в Баргузинской тайге Забайкальской обл. В 1909 — заведующий Агрономическим отделом в Забайкальском переселенческом районе Главного управления землеустройства и земледелия. Участник Амурской экспедиции 1910–1912. Позднее служил на Китайско-Восточной железной дороге — 264, 274

Кудря — прапорщик. Имел ветеринарное образование. В кон. 1917 был избран главнокомандующим Юго-Западным фронтом. В 1918 — помощник по санитарной части начальника снабжений армии Украинской народной республики генерала В. И. Стойкина — 409

Куколь-Яснопольский Степан (Стефан) Александрович (1859–1921) — тайный советник (1907). Специалист в области коннозаводства. Окончив в 1884 Юридический факультет Московского университета со степенью кандидата прав, начал службу в Земском отделе МВД, где достиг постов делопроизводителя (1891) и второго помощника управляющего отделом (1896). С 1900 — исправляющий должность начальника Управления по делам о воинской повинности МВД, утвержден в этой должности в 1901. В 1914–1915 участвовал в работе 10-го и 11-го съездов Объединенного дворянства как особо приглашенный. В октябре 1916 назначен товарищем министра внутренних дел А. Д. Протопопова. В декабре 1916, в связи с дипломатической болезнью А. Д. Протопопова, исполнял его обязанности. В январе 1917 назначен членом Государственного совета, вошел в Группу правых. В ходе Февральской революции 1917 был арестован и в марте находился в Петропавловской крепости. С мая 1917 — за штатом. Скончался от материальных лишений в нищете и голоде — 133, 185

Куломзин Анатолий Николаевич (1838–1923) — действительный тайный советник (1892). Экономист, историк и мемуарист. Учился на Юридическом факультете Московского университета. Слушал лекции в Гейдельбергском, Лейпцигском и Лондонском университетах. Мировой посредник в Костромской губернии (1861). В 1862 поступил в Государственную канцелярию. Секретарь председателя Департамента государственной экономии Государственного совета (1864). В 1868 перешел в Канцелярию Комитета министров, где служил начальником Отделения, затем — помощником управляющего делами Комитета министров (1875). Товарищ министра государственных имуществ (1880), управляющий делами Комитета министров (1883–1902), статс-секретарь Его Величества (1883), управляющий делами Комитета Сибирской железной дороги и председатель его Подготовительной комиссии (1893–1905). Член (1902–1917) и председатель (1915–1917) Государственного совета, председатель Романовского комитета для воспособления делу призрения сирот сельского населения без различия сословий и вероисповеданий (1914–1917). Умер в эмиграции — 143, 144, 255

Куприн Александр Иванович (1870–1938) — писатель — 54, 258

Куроно Иосибуми (Иосиф) (Куроно-Иосибуми, Иосибуми-Куроно) (1859–1918) — педагог, ориенталист и переводчик. Происходил из японских потомственных дворян (сизоку). В 1873 поступил в Училище иностранных языков в Токио, где специализировался на изучении русского языка. Служил школьным преподавателем по русскому языку и всеобщей истории Европы. Стал одним из учредителей Общества русской науки, занимался переводами с русского на японский, закончил издание русско-японского словаря (Рава-зи-и). В 1886 выехал в Россию и в 1888 занял должность лектора японского языка Восточного факультета Петербургского университета. В качестве учебных пособий издал следующие работы: «Японский алфавит с приложением складов и примеров» (1886), «Введение в изучение японского языка» (1888), «Русско-японские разговоры, с приложением японских пословиц» (1894), «Самоучитель японского языка» (1913). С 1891 издавал отдельными выпусками японскую хрестоматию. Преподавал также китайскую каллиграфию на Китайско-монголо-маньчжурском отделении Восточного факультета — 85

Куропаткин Алексей Николаевич (1848–1925) — генерал от инфантерии (1900), генерал-адъютант (1902). Военный писатель. Окончил Павловское военное училище и Николаевскую академию Генерального штаба. Участник покорения Средней Азии, военной экспедиции французской армии в Алжир и русско-турецкой войны 1877–1878. Заведующий Азиатской частью Главного штаба Военного министерства (1878), командир Туркестанской стрелковой бригады (1879), состоящий при Главном штабе (1883), начальник Закаспийской области и командующий ее войсками (1890). Управляющий Военным министерством (1898) и военный министр (1898–1904). Во время русско-японской войны 1904–1905 — командующий Маньчжурской армией (февраль — октябрь 1904), главнокомандующий вооруженными силами на Дальнем Востоке (октябрь 1904 — март 1905). Во время Первой мировой войны — командующий Гренадерским корпусом (сентябрь — декабрь 1915), 5-й армией (декабрь 1915 — февраль 1916) и Северным фронтом (февраль — июль 1916), туркестанский генерал-губернатор (1916–1917). Затем — в отставке — 199, 239

Кшесинская Матильда Феликсовна (Кшесиньская Мария-Матильда Адамовна-Феликсовна-Валериевна) (1872–1971) — балерина и педагог. Скончалась в эмиграции — 373, 392

Кюи Цезарь Антонович (1835–1918) — композитор и критик — 49, 93

Кякшт Георгий Георгиевич (1873–1936) — балетный танцор. Скончался в эмиграции — 94

Ладнов Иван Кузьмич (1863–?) — полковник. Военный топограф. Служил производителем работ Военно-топографического отдела Управления Туркестанского военного округа. В 1910–1912 — начальник Съемочного отделения Дорожного отряда Амурской экспедиции — 267

Ланин Виктор Александрович — секретарь посольства Украины в Германии при гетмане П. П. Скоропадском — Легаты — балетные танцоры — 94

Лемперт Александр Яковлевич (1862–?) — коллежский советник (1905). Ветеринар. Окончил Юрьевский (Дерптский) ветеринарный институт. В 1895 поступил на государственную службу в МВД. Участник Амурской экспедиции 1910–1912. В 1912–1917 — начальник Ветеринарного отделения Присутствия по крестьянским делам Приморской области, приморский областной ветеринарный инспектор — 265

Ленин Владимир Ильич (1870–1924) — основатель Большевистской партии (РСДРП(б) — ВКП(б)) и Советского государства — 373, 374, 392, 395, 404, 407, 426

Леонтьев Александр Александрович (1859–1923) — правовед, специалист по крестьянскому праву. Надворный советник (1898). Учился в Пажеском корпусе, откуда в 1875 поступил на военную службу. Участник русско-турецкой войны 1877–1878. В 1880 вышел в отставку и поступил на Юридический факультет Петербургского университета, по окончании которого служил в Канцелярии Правительствующего Сената, товарищ обер-прокурора 2-го Департамента. В 1899 перешел в МВД. Правитель Канцелярии киевского, подольского и волынского генерал-губернатора (1899–1904). С 1905 — присяжный поверенный округа Петербургской судебной палаты. Преподавал крестьянское право в Петербургском (Петроградском) политехническом институте — 88

Лермонтов Михаил Юрьевич (1814–1841) — поэт — 26, 439

Лерхе Герман Германович (1868–1963) — общественный деятель. Действительный статский советник (1910), камергер (1906). Окончил Александровский лицей. В 1890 был причислен к Министерству юстиции. С 1891 служил в Особенной канцелярии по кредитной части Министерства финансов, с 1895 — в Государственном банке, помощник правителя его Канцелярии и директора его Петербургской конторы (1897). В 1901 стал числиться также в Собственной Его Величества канцелярии по учреждениям императрицы Марии. С 1904 — гласный Петербургской городской думы. Участвовал в русско-японской войне 1904–1905 как уполномоченный Российского общества Красного Креста. Старший инспектор Государственного банка (март 1905). С ноября 1905 — один из лидеров Союза 17 октября, член его ЦК и казначей. В 1907–1912 — депутат III Государственной думы (Фракция октябристов). В 1912–1917 — член Совета министра торговли и промышленности. С началом Первой мировой войны — особоуполномоченный Российского общества Красного Креста при 8-й армии Юго-Западного фронта. Умер в эмиграции — 331

Лидваль Эрик Леонард (1868–1940) — русско-шведский предприниматель — 153

Лизогуб Федор Андреевич (1861–1928) — украинский общественный и политический деятель. Действительный статский советник (1903). Окончил Реальное училище А. Г. Гавловского в Петербурге. В 1883 поступил на службу помощником секретаря Съезда мировых судей Черниговского судебно-мирового округа. В 1884–1887 — депутат от Городнянского у. Черниговского дворянского депутатского собрания. С 1887 — кандидат на должность городнянского уездного предводителя дворянства. В 1888–1903 — почетный мировой судья Городнянского у. С 1888 по 1897 — городнянский уездный предводитель дворянства. В 1896–1903 — почетный мировой судья Лохвицкого у. Полтавской губ. В течение 15 лет состоял гласным Черниговского, затем — Полтавского губернских земств. С 1901 по 1915 — председатель Полтавской губернской земской управы. В 1915–1917 — член Совета кавказского наместника. После Февральской революции 1917 — председатель Особого межведомственного совещания при МВД по вопросу о правах военнопленных ненемецкого происхождения, исполнял обязанности товарища министра внутренних дел. В кон. 1917 вернулся на Украину, где стал консультантом по земским вопросам при Генеральном секретариате Украинской центральной рады. С прихода к власти гетмана П. П. Скоропадского — министр внутренних дел (апрель — июль 1918) и председатель Совета министров (май — ноябрь 1918). В кон. 1918 эмигрировал — 413, 419

Лисицын Иосиф Георгиевич (1840–1892) — педагог и переводчик. По окончании в 1865 Киевской духовной академии и в 1869 Историко-филологического факультета Киевского университета со степенью кандидата, был определен на должность учителя латинского языка 1-й Киевской классической гимназии, где прослужил до своей кончины. Одновременно исполнял обязанности секретаря ее Педагогического совета. В 1870–1884 являлся также приват-доцентом Киевской духовной академии, читая в ней лекции по латинскому языку — 38, 42

Литвинов Яков Яковлевич (1852 — не ранее 1918) — тайный советник (1909). По окончании Медико-хирургической академии с 1876 служил земским врачом в Судогодском у. Владимирской губ. Затем — земский врач Алатырского у. Симбирской губ. (1878), исправляющий должность непременного члена Алатырского уездного присутствия по крестьянским делам (1885), депутат от дворянства Алатырского уезда (1888). Чиновник особых поручений 5-го кл. при Земском отделе МВД (1901) и управляющий Земским отделом (1906). В 1906 проходил вместе с В. И. Гурко по делу Э. Л. Лидваля, но был помилован. В 1915–1917 — сенатор — 153

Литовченко Дмитрий Васильевич (1854–?) — действительный статский советник (1905). Окончил Юридический факультет Киевского университета. С 1881 служил по Министерству юстиции. В 1911–1917 — председатель Департамента Петербургской (Петроградской) судебной палаты. В июле — декабре 1918 — сенатор Державного Сената Украины — 418

Лодыженский Юрий Ильич (1888–1977) — медик, общественный деятель, публицист и мемуарист. В 1912 окончил Военно-медицинскую академию. В 1913–1914 работал в Петербургском ортопедическом институте. С началом Первой мировой войны служил младшим врачом в 11-м Финляндском стрелковом полку. В ноябре 1914 был переведен в Кавказскую туземную конную дивизию. В 1915–1919 — начальник Киевского лазарета Российского общества Красного Креста им. великого князя Михаила Александровича (после Февральской революции 1917 упоминание о нем устранили). С отступавшей Белой армией выехал в Новороссийск. Был командирован Главным управлением РОКК в Женеву для установления связи с Международным комитетом Красного Креста. Вернулся в Крым, однако вскоре эвакуировался из Крыма с армией генерала барона П. Н. Врангеля. В 1921–1926 — представитель РОКК при Международном комитете Красного Креста в Женеве. После убийства В. В. Воровского (одного из организаторов убийства царской семьи), участвовал в защите его убийц. В 1924 вместе со швейцарским адвокатом Т. Обером основал «Международную антикоммунистическую лигу», действовавшую до 1950 — 463

Ломоносов Михаил Васильевич (1711–1765) — ученый-энциклопедист и поэт — 38

Лопашев Михаил Константинович (1869–?) — действительный статский советник (1915). В 1894, по окончании Юридического факультета Московского университета, поступил на службу в Министерство юстиции. С 1916 — товарищ председателя Варшавского окружного суда. Во время Первой мировой войны — помощник главноуполномоченного Российского общества Красного Креста на Северном фронте — 369

Лубковская (Лубовская) Мария Мечиславовна (Вячеславовна) (1858–1934), урожд. Бардецкая — оперная певица (сопрано), антрепренер и вокальный педагог. Жена полковника Константина Михайловича Лубковского. Умерла в эмиграции — 49, 50, 56, 59, 60

Луначарский Анатолий Васильевич (1875–1933) — революционный деятель, писатель, публицист и критик. По окончании 1-й Киевской классической гимназии в 1895 уехал за границу, учился в Цюрихском университете. Приехав в Москву в 1898, включился в революционное движение. Участник Первой русской революции 1905–1907. С 1906 находился в эмиграции, лавируя между большевиками и меньшевиками. После Февральской революции 1917 вернулся в Россию в мае и вступил в организацию «межрайонцев». В июле вошел в редакцию газеты «Новая жизнь» и сблизился с большевиками. В ходе Октябрьской революции 1917 был избран членом ВЦИК и утвержден наркомом просвещения, находился на последнем посту до 1929. Являлся также председателем Ученого комитета при СНК СССР, директором НИИ литературы и искусства, одним из редакторов «Литературной энциклопедии». В 1933 был назначен полпредом в Испании — 79, 436

Луцкевич Иван Игнатьевич — титулярный советник. Служил в Переселенческом управлении МВД, с 1905 — Главного управления землеустройства и земледелия. Чиновник особых поручений 7-го кл. при Переселенческом управлении — 246, 247

Львов Георгий Евгеньевич (1861–1925) — князь, общественный и политический деятель. Титулярный советник. По окончании в 1885 Юридического факультета Московского университета занимался хозяйственной деятельностью в своем имении. С 1886 — непременный член Епифаньевского уездного присутствия по крестьянским делам (Тульская губ.), затем — Московского уездного присутствия. В 1889–1903 — непременный член Тульского губернского присутствия. Гласный и председатель (1903–1905) Тульской губернской земской управы. Во время русско-японской войны 1904–1905 — главноуполномоченный Общеземской организации помощи больным и раненым воинам. В 1905 — один из лидеров оппозиционного движения. Депутат I Государственной думы (Кадетская фракция). Позднее продолжал руководить Общеземской организацией, занимавшейся помощью голодающим и переселенцам. В 1914–1917 — главноуполномоченный Всероссийского земского союза помощи больным и раненым воинам. Министр-председатель Временного правительства и министр внутренних дел (март — июль 1917). Скончался в эмиграции — 224, 249

Лядов Анатолий Константинович (1855–1914) — композитор, дирижер и педагог — 93

Маврин Алексей Алексеевич (1854 — не ранее 1919) — генерал от инфантерии (1910). По окончании 2-го Константиновского военного училища в 1873 был выпущен в 22-ю артиллерийскую бригаду. В 1880 окончил Николаевскую академию Генерального штаба по 1-му разряду. Состоял при Штабе Киевского военного округа. Обер-офицер для особых поручений при Штабе 11-го армейского корпуса (1880), старший адъютант Штаба 12-го армейского корпуса (1882), заведующий передвижением войск по железным дорогам Варшавского (1882) и Петербургско-Московского (1885) районов. Делопроизводитель отдела Главного штаба Военного министерства по передвижению войск и военных грузов (1886). Начальник Штаба 3-й гвардейской пехотной дивизии (1891) и командир 103-го Петрозаводского пехотного полка (1897). Окружной дежурный генерал (1898), окружной генерал-квартирмейстер (1902) и начальник (1903) Штаба Киевского военного округа. Командир 9-го армейского корпуса (1908). Член Военного совета (1912–1917). Во время Первой мировой войны — временно командующий войсками Казанского военного округа (июль — сентябрь 1914 и октябрь 1914 — январь 1915) и главный начальник снабжений армий Юго-Западного фронта (январь 1915 — июль 1916). После Февральской революции 1917 — в отставке. Участник Белого движения — 332–334, 390

Мазепа Иван Степанович (1639–1709) — гетман Войска Запорожского (1687–1708), изменивший Петру I и перешедший на сторону шведского короля Карла XII — 95

Мазини Анджело (1844–1926) — итальянский певец (тенор) — 52

Майборода Владимир Яковлевич (1854–1917) — оперный певец (бас) — 92

Майков Аполлон Николаевич (1821–1897) — поэт — 38

Макаров Степан Осипович (1848–1904) — вице-адмирал (1896). Военно-морской теоретик, гидролог и океанограф. В 1865 окончил Морское училище в Николаевске-на-Амуре. Служил на Балтийском и Черноморском флотах. Участник русско-турецкой войны 1877–1878 и Ахал-Текинской экспедиции 1880–1881. Младший флагман Балтийского флота (1890), исправляющий должность главного инспектора морской артиллерии (1891), командир эскадры Средиземного моря (1894) и Тихого океана (1895), старший флагман Практической эскадры Балтийского моря (1896), главный командир Кронштадтского порта и военный губернатор Кронштадта (1899). С началом русско-японской войны 1904–1905 — командующий флотом в Тихом океане. Погиб при взрыве броненосца «Петропавловск» — 199

Маклаков Николай Алексеевич (1871–1918) — гофмейстер (1913). Историк. Окончил Историко-филологический факультет Московского университета. Служил по Министерству финансов. Сверхштатный чиновник особых поручений при Московской казенной палате, затем — податный инспектор Суздальского и Владимирского участков. Начальник Отделения Тамбовской казенной палаты (1900), управляющий Полтавской казенной палатой (1906). В 1909 перешел в МВД на должность черниговского губернатора. Управляющий МВД (1912) и министр внутренних дел (1913–1915), назначенный член Государственного совета (1915–1917, входил в Правую группу). Расстрелян большевиками — 275

Максимов Сергей Павлович (1874 — не ранее 1944) — гидролог и гидротехник. Статский советник (1913). Окончил Петербургский институт инженеров путей сообщения и в 1897 поступил на государственную службу в МПС. Служил в Управлении водяных и шоссейных путей сообщений и торговых портов (с 1902 — внутренних водных путей и шоссейных дорог) МПС. В 1902 был командирован за границу, в результате чего составил первую русско язычную монографию по гидроэлектроустановкам. В 1907–1909 руководил изысканиями по борьбе с заилением Мургабских водохранилищ. В 1911, оставаясь причисленным к МПС, перешел в Главное управление землеустройства и земледелия. Помощник управляющего Отделом земельных улучшений, затем — чиновник особых поручений 5-го кл. при министре земледелия (1915–1917). Член Гидрологической комиссии Русского географического общества (1910) и Редакционного комитета журнала «Гидрологический вестник» (1915). С 1914 — экстраординарный профессор Петербургского (Петроградского) политехнического института. Был также штатным преподавателем и затем профессором Петербургского (Петроградского) института инженеров путей сообщения. Преподавал на Повторительных гидротехнических курсах при Московском сельскохозяйственном институте. В 1918 эмигрировал — 190, 205, 278, 279

Максимович Николай Иванович (1855–1928) — гидролог и гидротехник. Тайный советник (1910). После окончания Петербургского института инженеров путей сообщения с 1878 служил в МПС, в Киевском округе путей сообщения. Занимался выправительными работами на Днепре, проектированием и строительством Киевского порта и других гидротехнических сооружений (1896). Получил золотую медаль на Всемирной выставке 1900 в Париже. С 1900 — профессор Киевского политехнического института. Начальник Варшавского (1902) и Киевского (1905) округов путей сообщения, начальник Управления внутренних водных путей и шоссейных дорог МПС (1906–1910). Позднее являлся членом Инженерного совета МПС, председателем Совета съездов деятелей по водяным путям, профессором Петербургского (Петроградского) института инженеров путей сообщения. Член от МПС Совета по делам торгового мореплавания и Комитета по портовым делам Министерства торговли и промышленности. После Октябрьской революции 1917 — член Высшего технического совета при Комитете государственных сооружений и Научно-технического комитета Наркомата путей сообщения. Руководил Гидрологической секцией Комиссии по изучению природных богатств при Академии наук УССР, Секцией водных путей при научно-исследовательской Кафедре гидрологии (1923), Отделом водных путей Института водного хозяйства Украины (1926) — 205

Малов — артист киевских театров (2-я пол. XIX в.) — 54

Мамонтов Савва Иванович (1841–1918) — предприниматель, меценат и коллекционер. Певец и скульптор-любитель. Учился в Петербургском институте корпуса гражданских инженеров и на Юридическом факультете Московского университета. Одновременно увлекался музыкой и театром. В 1863 занялся предпринимательской деятельностью, впоследствии построив Ярославскую и Донецкую железные дороги. В 1870 приобрел имение Абрамцево, где возник Мамонтовский (Абрамцевский) художественный кружок. Содержал частную театральную труппу. С 1872 — директор Общества Московско-Ярославской железной дороги. Гласный Московской городской думы. Действительный член Общества любителей коммерческих знаний. Член Совета Московского художественного общества (до 1893). В 1899 подвергся аресту за финансовые злоупотребления, но по ходатайству известных художников, прежде всего — В. А. Серова, лично поддержанному Николаем II, был освобожден. Однако в дальнейшем от предпринимательской деятельности отошел, занимаясь искусством — 51

Мария Федоровна (Мария-София-Фредерика-Дагмар) (1847–1928), урожд. принцесса Датская — российская императрица (1881–1894), жена Александра III, мать Николая II. В 1894–1917 — вдовствующая императрица. Коллекционер. Попечительница Российского общества Красного Креста. Умерла в эмиграции — 84, 340

Маркс Адольф Федорович (1838–1904) — книгоиздатель и педагог, собиратель народных песен — 46

Мартенс Федор Федорович (Фридрих-Фромгольд) (1845–1909) — юрист-международник и историк. Тайный советник (1891). В 1867 окончил Юридический факультет Петербургского университета со степенью кандидата прав. В 1869 защитил магистерскую, в 1873 — докторскую диссертации по международному праву. В 1869–1870 изучал право в Венском, Гейдельбергском и Лейпцигском университетах. Доцент (1871), экстраординарный (1873), ординарный (1876–1905) и заслуженный (1899) профессор Кафедры международного права Петербургского университета. Преподавал международное право в Училище правоведения (с 1871) и в Александровском лицее (1886–1899). Одновременно служил в МИД, будучи причислен к нему в 1868. Чиновник особых поручений при министре иностранных дел (1878), непременный член Совета МИД (1881–1909). Член (1874) и вице-президент (1885) Европейского института международного права в Генте и член Постоянной палаты Третейского суда в Гааге (1899). Член-корреспондент Петербургской Академии наук (1908) — 87

Масальский Владислав Иванович (1859–1932) — князь, ученый-аграрник, ботаник, географ и путешественник. Действительный статский советник (1909). По окончании Естественного отделения Физико-математического факультета Петербургского университета в 1887 поступил на службу в Министерство государственных имуществ. Был командирован для ботанико-географических исследований в Батумскую и Карсскую области и в пограничные территории Малой Азии. Позднее исследовал положение хлопководства в Закаспийской обл., Туркестане и Бухаре и состояние сельскохозяйственных культур на Кавказе. В 1901–1917 — управляющий Отделом земельных улучшений Министерства земледелия и государственных имуществ (с 1905 — Главного управления землеустройства и земледелия, с 1915 — Министерства земледелия). После 1917, будучи профессором Ташкентского университета, руководил аграрными, географическими и ботаническими исследованиями Туркменистана, Таджикистана, Казахстана и Кавказа. В 1922 в рамках репатриации поляков выехал в Польшу, где стал председателем Польского географического общества — 278, 279

Маслов Сергей Николаевич (1867–1925) — общественный деятель. Действительный статский советник (1914). По окончании в 1891 Историко-филологического факультета Московского университета поступил на государственную службу. Числился по МВД. С 1894 — почетный мировой судья Ливненского у. Орловской губ., гласный Ливненского уездного земского собрания. В 1896, по экзамену в Юридической испытательной комиссии при Московском университете, получил диплом 1-й ст. С 1898 служил делопроизводителем Крестьянского поземельного банка. В 1901–1917 — председатель Орловской губернской земской управы. Во время русско-японской войны 1904–1905 являлся уполномоченным Общеземской организации помощи больным и раненым воинам. В 1905 — один из основателей Союза 17 октября. Во время Первой мировой войны — член Главного комитета Всероссийского земского союза помощи больным и раненым воинам. После Февральской революции 1917 — орловской губернский комиссар Временного правительства, кандидат в Учредительное собрание от Союза земельных собственников. Участник Белого движения. Член Особого совещания при генерале А. И. Деникине, управляющий Отделом продовольствия (1919). Член Временного главного комитета Всероссийского земского союза. В 1920 эмигрировал — 462

Массне (Массене) Жюль-Эмиль-Фредерик (1842–1912) — французский композитор — 28

Махно Нестор Иванович (1888–1934) — революционный деятель. Окончил начальную школу. В 1906 вступил в Украинскую группу хлеборобов анархистов-коммунистов. Участвовал в террористических актах и экспроприациях, за что в 1910 был приговорен к 10 годам каторжных работ. После Февральской революции 1917 вышел на свободу и приехал на родину, в с. Гуляйполе (Александровский у. Екатеринославской губ.), где в марте был избран председателем Комитета Крестьянского союза и организовал своих сторонников. Выступал против Временного правительства и Украинской центральной рады. В июле 1918 создал партизанский отряд (до 6000 чел.), действовавший против гетмана П. П. Скоропадского и австро-германских войск. В 1918–1919 неоднократно заключал союзы с Красной армией, содействуя поражению Белого движения на Украине и в Крыму, однако неоднократно и нарушал этот союз, пытаясь бороться на два фронта. В декабре 1920 командованием Красной армии был объявлен вне закона, а махновский отряд разбит ею в августе 1921, после чего руководитель махновского движения эмигрировал — 414

Мацкевич — главный курьер Переселенческого управления МВД (1896–1905), с 1905 — Главного управления землеустройства и земледелия — 138

Мачтет Григорий Александрович (1852–1901) — писатель — 57

Медведев Михаил Ефимович (Меер Хаимович Бернштейн) (1852–1925) — певец (тенор) и педагог — 50, 51, 56, 58, 60, 61

Мейербер Джакомо (Якоб Либман Бер) (1791–1864) — немецкий и французский композитор — 57

Меньшиков Михаил Осипович (1859–1918) — публицист, сотрудник газеты «Новое время». Расстрелян большевиками — 100, 241, 242

Метро (Меттро) Альфред Николаевич (1839–1889) — педагог. Окончил Фрейбургское училище правоведения в Швейцарии. В 1867 поступил в Александровскую гимназию в Керчи на должность учителя французского языка, откуда в 1884 был переведен на ту же должность в 1-ю Киевскую классическую гимназии, где преподавал до конца жизни — 37

Мещерский Владимир Петрович (1839–1914) — князь, журналист и писатель. Действительный статский советник (1873), камергер (1869). Издатель и редактор газеты-журнала «Гражданин» — 180

Милюков Павел Николаевич (1859–1943) — историк, публицист, мемуарист и политический деятель. Окончил Историко-филологический факультет Московского университета, его приват-доцент (1886). В 1892 защитил магистерскую диссертацию. В 1895 был уволен со службы по причине политической неблагонадежности. Проживал в Рязани, затем — в Болгарии. Участник либерального оппозиционного движения. В 1903–1905 посетил Англию и США. В 1905 — председатель Союза союзов. С кон. 1905 — лидер и идеолог Конституционно-демократической партии. С нач. 1906 — соредактор партийного официоза газеты «Речь». Депутат III и IV Государственных дум (руководитель Кадетской фракции). В августе 1915 — инициатор создания Прогрессивного блока, его фактический руководитель в нижней палате. Активный участник Февральской революции 1917. Член Временного комитета Государственной думы. Министр иностранных дел Временного правительства (март — май). В августе поддержал выступление генерала Л. Г. Корнилова. В октябре — ч лен Совета Российской республики (Предпарламента). После Октябрьской революции 1917 выехал на Дон и примкнул к Добровольческой армии. Участник Белого движения. Вместе с тем в 1918 придерживался германофильской, а не антантофильской ориентации. С 1920 — в эмиграции — 256, 335, 395

Митинский Александр Николаевич (1875–1953) — специалист по механизации заводского и горного дела. Статский советник. В 1897 окончил Петербургский горный институт. Адъюнкт-профессор (1899) и экстраординарный профессор (1902) Горного института по кафедре прикладной и горнозаводской механики. В Горном институте организовал Механическую лабораторию. С нач. 1905 являлся профессором механики на Женских строительных курсах. В 1897 изучал шведские заводы и рудники, в 1899 был командирован в Северную Америку, в 1900 — на уральские заводы и на Всемирную выставку в Париже, в 1901 — на олонецкие заводы, в 1902 — на уральские заводы, в 1903 — опять на уральские и олонецкие заводы, в 1904 — вторично в Северную Америку, а также в Германию и Англию. В кон. 1905 перешел на службу в Министерство торговли и промышленности. Член Горного ученого комитета. Одновременно служил в МПС. Главный инженер Отдела по испытанию и освидетельствованию заказов, начальник Отдела заготовлений и член Комиссии по снабжению железных дорог стрелочными переводами. В 1912 участвовал в сенаторской ревизии Ленских приисков. В 1916–1917 — сверхштатный член Инженерного совета МПС. После 1920 — в эмиграции — 260, 261

Михаил Александрович (1878–1918) — великий князь, генерал-лейтенант и генерал-адъютант (1916). Младший сын Александра III, брат Николая II и великих княгинь Ксении и Ольги Александровны. Наследник престола (1899–1904). Получил домашнее образование. Служил в л. — гв. Кирасирском полку. Член Государственного совета (1901–1917), председатель Российского исторического музея памяти Александра III (1905–1917). Командир 17-го Черниговского гусарского (1909–1911) и Кавалергардского (1912) полков. В 1912 уволен со службы за морганатический брак с Н. С. Шереметьевской. После начала Первой мировой войны восстановлен на службе. Командир Туземной кавалерийской дивизии (1914) и 2-го Кавказского кавалерийского корпуса (1916), генерал-инспектор кавалерии (январь — март 1917). В ходе Февральской революции 1917 3 марта отказался от вступления на престол, обусловив это волей Учредительного собрания. Расстрелян большевиками. Канонизирован Русской православной церковью — 371

Михайлов Василий Прокопьевич (1864–1920) — тайный советник (1914). По окончании Дерптского ветеринарного института со званием ветеринара служил по МВД. Сверхштатный ветеринар в Тобольской губернии (1887), заведующий ветеринарной частью Акмолинской области (1890, утвержден в этой должности в 1891), чиновник по крестьянским делам в Ишимском округе (1895), член Уфимского губернского присутствия по размежеванию башкирских земель (1897) и Уфимской межевой комиссии (1898), непременный член Уфимского губернского присутствия (1900). С 1903 — причисленный к МВД. Во время русско-японской войны 1904–1905 являлся уполномоченным Российского общества Красного Креста в тылу и на фронте. В 1905 перешел в Главное управление землеустройства и земледелия. Чиновник особых поручений Переселенческого управления (1905), заведующий Томским переселенческим районом (1906). В 1907 перешел в Кабинет Его Величества Министерство Императорского двора и уделов и назначен заведующим землеустройством Алтайского горнозаводского округа. В 1909 вернулся в ГУЗИЗ, был управляющим государственными имуществами в Приамурском крае и представителем ГУЗИЗ при приамурском генерал-губернаторе. В 1910 вернулся в Министерство Двора на должность начальника Алтайского округа, которую занимал до 1916. Во время Первой мировой войны, с июля 1914 по январь 1915, в качестве помощника главноуполномоченного Красного Креста находился в районе Северо-Западного фронта. В 1916 вышел в отставку по состоянию здоровья. Скончался на Юге России от тифа — 243, 256

Могила Петр (Петр Симеонович Могила) (1596–1647) — митрополит Киевский, Галицкий и всея Руси, экзарх Константинопольского престола (1632) — 41

Монтескье Шарль-Луи де Секонда (1689–1755) — барон де Ля Бред, французский писатель, государствовед и философ — 225

Мопассан Анри-Рене-Альбер-Ги, де (1850–1893) — французский писатель — 186

Мордвинов Николай Львович (?— 1907) — тайный советник (1906). Публицист. Поступил на государственную службу в 1872. Служил по Министерству финансов. Управляющий Ставропольской казенной палатой. В 1902 перешел в МВД. Директор Особой канцелярии министра внутренних дел по делам дворянского сословия (1902–1907). Товарищ председателя Русского собрания — 180

Муравьев Николай Константинович (1870–1936) — адвокат и общественный деятель. Учился на Медицинском и Юридическом факультетах Московского университета. За политическую неблагонадежность арестовывался и ссылался в административном порядке в 1891 и 1894 (позднее — в 1898 и 1905). С 1895–1896 — инициатор и участник движения «молодой адвокатуры». В 1896 получил диплом от Юридического факультета Казанского университета. Присяжный поверенный округа Московской судебной палаты. Специализировался на громких политических процессах. По своим политическим взглядам являлся внефракционным социал-демократом, близким к меньшевикам. Один из организаторов Союза адвокатов (1903) и Союза союзов (1905). После Февральской революции 1917 — председатель, на правах товарища министра юстиции, Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства для расследования противозаконных по должности действий бывших министров, главноуправляющих и прочих высших должностных лиц. После Октябрьской революции 1917 работал юрисконсультом Московского народного банка. В 1918–1922 возглавлял Комитет Политического Красного Креста. Выступал защитником на процессе по делу Тактического центра, по делу ЦК правых эсеров и по «Шахтинскому делу». В 1922–1923 находился в ссылке. В 1930 вышел из Коллегии защитников и стал получать персональную пенсию — 393, 394

Муравьев Михаил Артемьевич (1880–1918) — революционный и военный деятель. Подполковник (1917). По окончании в 1901 Казанского юнкерского пехотного училища служил в 1-м Невском, затем — в 122-м Тамбовском пехотных полках. Участник русско-японской войны 1904–1905. Курсовой офицер Казанского пехотного училища (1909). Во время Первой мировой войны служил в Астраханском гренадерском полку и ротным командиром 2-й школы пехотных прапорщиков Одесского военного округа. После Февральской революции 1917 на Первом съезде войсковых делегатов Юго-Западного фронта (май) выступил за формирование добровольческих ударных частей, в результате чего возглавил в Петрограде Оргбюро Всероссийского центрального комитета для вербовки волонтеров в ударные части. В августе, после подавления «корниловского мятежа», сблизился с левыми эсерами, в ходе Октябрьской революции 1917 перешел на сторону Советской власти, руководил обороной Петрограда от войск А. Ф. Керенского. В декабре — начальник Штаба В. А Антонова-Овсеенко, наркома по борьбе с войсками генерала А. М. Каледина. В январе — феврале 1918 возглавлял большевистские отряды, действовавшие против Украинской центральной рады и румынских войск. В кон. 1917 на короткое время сумел захватить Киев. В июне 1918 назначен командующим Восточным фронтом, в июле, поддерживая восстание левых эсеров, поднял мятеж, однако при сопротивлении аресту был убит в Симбирске — 405–407

Муравьев-Амурский Николай Николаевич (1809–1881) — граф (1858), генерал-адъютант (1857), генерал от инфантерии (1858). Учился в Пажеском корпусе, который окончил в 1826 с золотой медалью. В 1827 выпущен в л. — гв. Финляндский полк. Участник русско-турецкой войны 1828–1829 и Польской кампании 1830–1831. В 1833–1838 находился в отставке по болезни. С 1838 участвовал в покорении Кавказа. В 1844–1845 был в отпуске для лечения. С 1845 — причисленный к МВД, тульский военный и гражданский губернатор (1846–1847). Исправляющий должность иркутского и енисейского генерал-губернатора и командующего войсками в Восточной Сибири (1847), исправляющий должность генерал-губернатора (1847) и генерал-губернатор (1849–1861) Восточной Сибири. С 1861 — член Государственного совета. Умер в Париже — 238–240, 269, 276

Мусоргский Модест Петрович (1839–1881) — композитор — 52, 55, 57

Набоков Владимир Дмитриевич (1870–1922) — правовед и общественный деятель. Коллежский асессор, камер-юнкер (1895–1905). Окончил Юридический факультет Петербургского университета. С 1890 служил в Государственной канцелярии младшим делопроизводителем 7-го кл. (1892–1899). Одновременно — профессор уголовного права Училища правоведения (1897–1904). С 1901 числился в Ведомстве учреждений императрицы Марии, будучи членом Попечительного комитета Елизаветинской клинической больницы. Участник либерального оппозиционного движения, сотрудничал в газете «Право». В январе 1905 за свою оппозиционную деятельность был лишен звания камер-юнкера и уволен в отставку. С кон. 1905 — один из лидеров Конституционно-демократической партии. Член I Государственной думы (Кадетская фракция). В годы Первой мировой войны (1914–1917) находился на военной службе, проходя ее с 1915 в Главном штабе Военного министерства. Активный участник Февральской революции 1917. Управляющий делами Временного правительства (март — май), затем — сенатор. Участник Белого движения. Убит в Берлине во время покушения на П. Н. Милюкова, организованного монархистами-эмигрантами — 136

Наполеон I Бонапарт (1769–1821) — император французов (1804–1814 и 1815). Дважды отрекался от престола — 35, 149, 317, 372

Направник Эдуард Францевич (1839–1916) — композитор и дирижер — 92

Науменко Владимир Павлович (1852–1919) — украинский педагог, филолог, журналист и общественный деятель. В 1873 окончил Славяно-русское отделение Историко-филологического факультета Киевского университета. Преподавал русский язык и словесность во 2-й Киевской классической и Фундуклеевской женской гимназиях, Коллегии Павла Калагана, Владимирском кадетском корпусе. В 1905 основал частную гимназию, считавшуюся одной из лучших в Киеве. С юности участвовал в украинском национальном движении, являлся членом «Старой громады». Главный редактор (1893–1906) и издатель (1902–1906) журнала «Киевская старина». В 1905 — один из основателей газеты «Свобода и право», органа Киевского комитета Конституционно-демократической партии. В 1906 участвовал в учреждении Киевского научного общества. После Февральской революции 1917 в марте избран заместителем председателя Украинской центральной рады и ее временным председателем (до приезда М. С. Грушевского), однако затем находился в оппозиции к Центральной раде. Занимал посты помощника попечителя и попечителя Киевского учебного округа. В 1918, при гетмане П. П. Скоропадском, — член Совета министра народного просвещения (июль), министр народного просвещения (ноябрь — декабрь), позднее — сотрудник научного института Всеукраинской Академии наук. Расстрелян большевиками — 435, 458

Невельской Геннадий Иванович (1813–1876) — адмирал (1874). В 1832 окончил Морской кадетский корпус, в 1836 — Офицерские классы при нем. Служил на военных судах «Беллона», «Князь Варшавский», «Аврора», «Ингерманландия». Был близок к генерал-адмиралу великому князю Константину Николаевичу. Командир транспортного судна «Байкал», на котором во время Амурской экспедиции 1849–1855 открыл, что Сахалин — остров, а река Амур имеет выход в океан. Содействовал закреплению за Российской империей Приамурья. Состоящий для особых поручений при генерал-губернаторе Восточной Сибири (1850–1856), начальник Штаба при главнокомандующем всеми морскими и сухопутными силами в Приамурском крае (1854–1856). По возвращении в Петербург — непременный член Морского ученого комитета (1857) и член Ученого отдела Морского технического комитета (1866–1876) — 269, 276

Неделин (наст. фамилия — Недзельский) Евгений Яковлевич (1850–1913) — драматический актер — 44, 53, 54, 62

Некрасов Николай Виссарионович (1879–1940) — общественный и политический деятель. Коллежский секретарь. В 1902 окончил Петербургский институт инженеров путей сообщения. Штатный преподаватель черчения Томского технологического института (1902). В 1903–1905 находился в заграничной научной командировке. Экстраординарный профессор кафедры статики и сооружения мостов Томского технологического института (1906). В 1906 вступил в Конституционно-демократическую партию, лидер ее левого (республиканского) крыла. В 1907–1917 — депутат III и IV Государственной думы (Фракция кадетов), товарищ председателя IV Думы (сентябрь 1916 — март 1917). Один из руководителей русского политического масонства. В 1915–1917 — член Бюро Центрального военно-промышленного комитета. Входил в заговорщическую группу А. И. Гучкова, которая готовила низложение Николая II. Активный участник Февральской революции 1917. Товарищ председателя Временного комитета Государственной думы. Министр путей сообщения (март — июль), министр без портфеля (июль), министр финансов и заместитель министра-председателя (июль — сентябрь) Временного правительства. Финляндский генерал-губернатор (сентябрь — октябрь). После Октябрьской революции 1917 — один из руководителей кооперативного движения, жил под вымышленной фамилией, неоднократно арестовывался. В 1930-е работал администратором в системе ГУЛАГА. Тем не менее был репрессирован и расстрелян — 374

Нестеров Михаил Васильевич (1862–1942) — живописец, иллюстратор, коллекционер и меценат. Учился в Московском училище живописи, ваяния и зодчества, от которого получил звания неклассного (1885) и классного (1886) художника. В 1888 сблизился с Абрамцевским художественным кружком. В 1891–1895 работал над росписями Владимирского собора в Киеве, в 1894–1895 — над эскизами мозаик Храма Воскресения Христова (Спаса на Крови) в Петербурге, в 1899–1904 — над украшением интерьеров Храма Александра Невского в Абастумане. В 1896–1905 — член Товарищества передвижных художественных выставок. С 1898 был близок к «Миру искусства». Академик (1898), действительный член (1910) и член Совета (1910) Академии художеств. В 1920-е — почетный член Общества им. А. И. Куинджи. Заслуженный деятель искусств РСФСР (1942) — 95

Нечаев Василий Михайлович (1860–1935) — цивилист. Статский советник. Окончил Юридический факультет Московского университета со степенью кандидата прав. В 1881–1887 оставался при нем для приготовления к профессорскому званию по кафедре гражданского права. В 1882–1889 — помощник присяжного поверенного округа Московской судебной палаты. С 1888 по 1889 исправлял должность доцента кафедры римского права Демидовского юридического лицея в Ярославле. В 1889–1893 — доцент кафедры гражданского права Одесского университета. Магистр гражданского права (1893). С 1893 по 1902 исправлял должность экстраординарного профессора кафедры гражданского права Юрьевского (Дерптского) университета. В 1902–1903 — юрисконсульт Министерства юстиции. Член Особого совещания под председательством П. А. Фадеева по выработке общих оснований пользования водной силой. В 1902–1917 — приват-доцент кафедры гражданского права Петербургского университета. Профессор государствоведения Историко-филологического (1904–1909) и гражданского права Юридического (1909–1917) отделений Петербургских высших женских курсов. С 1906 по 1917 — преподаватель гражданского права и заведующий учебной частью Петербургских высших коммерческих курсов М. В. Побединского. С 1912 по 1917 — присяжный поверенный округа Петербургской судебной палаты. В 1924–1931 — член Арбитражной комиссии Совета труда и обороны СССР — 197

Нечаева София Петровна (1854–?) — оперная певица (контральто и меццо-сопрано) — 50, 56, 59

Никитин Петр Васильевич (1849–1916) — филолог-классик. Тайный советник (1896). Окончил Петербургский историко-филологический институт. С 1871 служил по Министерству народного просвещения, преподавал во 2-й Петербургской классической гимназии. Завершил образование в 1875 в Филологическом семинаре при Лейпцигском университете. С 1875 заведовал кафедрой классической филологии Нежинского лицея князя А. А. Безбородко. В 1876 защитил магистерскую, в 1882 — докторскую диссертации. Приват-доцент (1879), экстраординарный (1884) и ординарный (1886) профессор, ректор (1890–1897), декан Историко-филологического факультета (1897–1900) и заслуженный профессор (1898) Петербургского университета. Адъюнкт по кафедре классической филологии и археологии (1888), экстраординарный (1892) и ординарный (1898) академик, вице-президент (1900–1916) Академии наук. Председатель Классического отделения Русского археологического общества (1906) — 87, 150

Никитин Сергей Федорович (1873 — не ранее 1917) — статский советник (1912). По окончании Юридического факультета Московского университета с дипломом 1-й ст. в 1896 поступил на государственную службу, в 1898 — в Земский отдел МВД. Младший (1900) и старший (1906) помощник делопроизводителя 8-го кл., он же — старший помощник начальника 9-го Делопроизводства (по земельному и общественному устройству крестьян губерний Царства Польского), позднее — делопроизводитель низшего оклада того же делопроизводства — 130

Николай I (1796–1855) — российский император (1825) — 28, 42, 52, 96, 139, 144, 268, 269, 276

Николай II (1868–1918) — российский император (1894–1917). Отрекся от престола. Расстрелян большевиками. Канонизирован Русской православной церковью — 39, 76, 83, 203, 229, 279, 280, 385, 396–398

Носович Владимир Павлович (1864–1936) — тайный советник (1917). Криминалист. По окончании в 1887 Юридического факультета Петербургского университета со степенью действительного студента поступил на службу кандидатом на судебные должности при прокуроре Петербургского окружного суда. Занимал посты товарища прокурора Ярославского и Петербургского окружных судов, товарища прокурора Ташкентской и Московской судебных палат, председателя Тверского окружного суда (1906). Член Консультации, учрежденной при Министерстве юстиции, и исполняющий обязанности товарища обер-прокурора Уголовного кассационного департамента Правительствующего Сената (1911), прокурор Московской судебной палаты (1915), обер-прокурор Уголовного кассационного департамента Сената (1916), сенатор (1917). В августе — сентябре 1917 выступал обвинителем на процессе по делу генерала В. А. Сухомлинова. Участник Белого движения. В 1919 — начальник Управления внутренних дел Особого совещания при главнокомандующем Вооруженными силами Юга России генерале А. И. Деникине. Умер в эмиграции — 461

Оболенская Нина Сергеевна (1884–1959), урожд. Жекулина — княгиня. Дочь А. В. Жекулиной. С 1905 — первая жена князя Георгия (Юрия) Леонидовича Оболенского. По второму мужу — Корнищева — 384

Оболенский Алексей Дмитриевич (1855–1933) — князь, тайный советник и шталмейстер (1901). Юрист и публицист. По окончании в 1877 Училища правоведения поступил на службу в Министерство юстиции и был откомандирован в Канцелярию 1-го Департамента Правительствующего Сената. В 1881 занялся общественной деятельностью, в связи с избранием почетным мировым судьей и председателем съезда мировых судей Козельского у. Калужской губ. Козельский уездный предводитель дворянства (1884). В 1894 поступил в Министерство земледелия и государственных имуществ на пост инспектора по сельскохозяйственной части. С 1895 служил в Министерстве финансов. Управляющий Дворянским земельным и Крестьянским поземельным банками (1895). Товарищ министра внутренних дел (1897), сенатор (1901–1917), товарищ министра финансов (1902), член Государственного совета (1905–1917, с 1906 входил в Группу центра), обер-прокурор Св. Синода (1905–1906). Скончался в эмиграции — 109, 110, 120

Овидий Назон Публий (43 до н. э. — 17 н. э.) — древнеримский поэт — 33, 34, 38

Одинцов Алексей Иванович (1858–?) — полковник по Адмиралтейству. Специалист по речным сообщениям. Член Петербургского отделения Общества для содействия русскому торговому мореходству. Участник съездов русских деятелей по водяным путям — 193

Ожаровский Федор Николаевич (1877–1913) — надворный советник, камер-юнкер. По окончании в 1900 Училища правоведения служил в Переселенческом управлении МВД, с 1905 — Главного управления землеустройства и земледелия. Чиновник особых поручений 6-го кл. 3-го Делопроизводства (передвижение переселенцев) Переселенческого управления. Покончил с собой — 243, 245

Ольга Александровна (1882–1960) — великая княгиня, младшая дочь Александра III, сестра Николая II, в первом браке — за принцем П. А. Ольденбургским, во втором (морганатическом) — за Н. А. Куликовским. Умерла в эмиграции — 340

Ольденбургский Александр Петрович (1844–1932) — принц, генерал-адъютант (1880), генерал от инфантерии (1895). Коллекционер, меценат и филантроп. Окончил Училище правоведения. Служил в л. — гв. Преображенском полку. Командир этого полка (1871) и 1-й бригады 1-й Гвардейской пехотной дивизии (1876). Участник русско-турецкой войны 1877–1878. Командир 1-й Гвардейской пехотной дивизии (1880–1885), попечитель Училища правоведения (1881–1917), командир Гвардейского корпуса (1885–1889), основатель и попечитель Института экспериментальной медицины (1890–1917). Член Государственного совета (1896–1917), председатель Комиссии о предупреждении занесения в Империю чумной заразы и борьбе с ней (1897), сенатор (1911–1917). Кроме того, являлся почетным членом Петербургского университета (1885) и Академии наук и Военно-медицинской академии (1890). Во время Первой мировой войны — верховный начальник санитарной и эвакуационной части (1914–1917). Скончался в эмиграции — 314, 350

Омельянович-Павленко Яков Павлович — тайный советник (1909). По окончании Физико-математического факультета Харьковского университета со степенью кандидата физико-математических наук с 1871 служил в МВД столоначальником Хозяйственного департамента. С 1884 — делопроизводитель Канцелярии приамурского генерал-губернатора. Приморский вице-губернатор с местопребыванием в Хабаровске (1886–1910). С 1890, в связи с переводом Приморского областного управления во Владивосток, постоянно проживал там, бывая в Хабаровске только по делам службы. Почетный мировой судья Владивостокского окружного суда. В 1910 по состоянию здоровья вышел в отставку — 252, 253

Омулевский (наст. фамилия — Федоров) Иннокентий Васильевич (1836–1883) — прозаик и поэт — 149

Опенько Григорий Петрович — киевский адвокат. Окончил Юридический факультет Киевского университета. В 1919 сотрудничал с большевиками — 438, 439

Оранжевый — подчиненный Платова (1870–1880-е) — 134

Оржешко (Ожешко, Ожешкова) Элиза (1841–1910) — польская писательница — 186, 454

Островский Александр Николаевич (1823–1886) — драматург — 63, 93

Оффенбах Жак (1819–1880) — французский композитор, дирижер и виолончелист — 317

Павлова Анна Павловна (Матвеевна) (1881–1931) — балерина. Умерла в эмиграции — 94

Павловская Эмилия Карловна (1853–1935), урожд. Бергман (Берман) — оперная и камерная певица (лирико-драматическое сопрано), педагог и пианистка — 56

Павский Иван Владимирович (1870–1948) — генерал-лейтенант (1917). По окончании Николаевского инженерного училища в 1890 был выпущен в 3-й Понтонный батальон. По окончании Николаевской академии Генерального штаба по 1-му разряду с 1896 состоял при Киевском военном округе. Старший адъютант Штаба 31-й пехотной дивизии (1898), делопроизводитель (1901) и столоначальник (1903) Управления военных сообщений Главного штаба Военного министерства. Заведующий передвижением войск по железным дорогам и водным путям Харьковского (1904) и Московско-Брестского (1904–1905) районов. Исправляющий должность начальника отделения Главного штаба (1905) и начальника отделения Отдела военных сообщений Главного управления Генерального штаба (1905), начальник отделения ГУГШ (1905–1912). Начальник военных сообщений Приамурского (1912) и Одесского (1912–1914) военных округов. Помощник начальника Отдела военных сообщений ГУГШ (1914). Во время Первой мировой войны — начальник военных сообщений (1914) и помощник главного начальника снабжения армий (1916–1917) Юго-Западного фронта. В августе 1917, после подавления «корниловского мятежа», был отправлен в отставку. Активный участник Белого движения. С 1920 — в эмиграции — 343

Палеолог Сергей Николаевич (1877–1933) — статский советник, камер-юнкер (1911). Публицист и мемуарист. По окончании Юридического факультета Московского университета в 1900 поступил на службу в Департамент общих дел МВД. Начальник 1-го (Инспекторского) Отделения (1907–1914), действительный член Попечительного совета Приюта принца П. Г. Ольденбургского (1911–1917), чиновник особых поручений 4-го кл. по общим делам при министре внутренних дел (1914–1915) и вице-директор (1914–1915) Департамента общих дел, член Совета министра внутренних дел (1915–1917). После Февральской революции 1917 уехал в Харьков, откуда в 1919 был приглашен в администрацию Правительства Юга России. Участвовал в Белом движении. В 1920 эмигрировал — 113

Палтов Владимир Дмитриевич (1859–?) — коллежский советник (1899). В 1884 окончил Юридический факультет Петербургского университета и поступил на службу в Департамент общих дел МВД. Исправляющий должность помощника столоначальника (февраль 1884, утвержден в должности в апреле 1884), столоначальник (1893) и старший столоначальник (1898) этого департамента. Одновременно, с 1890 по 1900, — директор Петербургского отделения Попечительного о тюрьмах общества. В 1900 вышел в отставку — 110, 111

Пантелеев Николай Александрович (1866 — не ранее 1929) — камергер (1907), действительный статский советник (1911). Окончил Училище правоведения и в 1887 поступил на государственную службу. Делопроизводитель 5-го кл. Управления внутренних водных путей и шоссейных дорог и торговых портов МПС, чиновник его Эксплуатационного отдела. В 1902–1907 служил по МВД, в Особой канцелярии министра внутренних дел по делам дворянского сословия. В 1907–1917 — делопроизводитель высшего оклада Земского отдела, одновременно, в 1910–1917, — сверхштатный чиновник особых поручений 5-го кл. при министре внутренних дел. После 1917 подвергался репрессиям. В 1925–1929 находился в УСЛОНе, затем был выслан в Бердянский р-н Мариупольской обл — 180

Переверзев Павел Николаевич (1871–1944) — адвокат, общественный и политический деятель. По окончании Юридического факультета Петербургского университета служил по Министерству юстиции. С 1901 — присяжный поверенный округа Петербургской судебной палаты, специализировался на уголовных и политических делах. За антиправительственные выступления был выслан на 3 года в Архангельск, где вступил в Партию социалистов-революционеров, однако активного участия в ее деятельности не принимал. В 1912–1916 — присяжный стряпчий при Петербургском (Петроградском) коммерческом суде. Один из руководителей русского политического масонства. Во время Первой мировой войны возглавлял передовой санитарно-перевязочный отряд, созданный на средства петроградской адвокатуры. После Февральской революции 1917, в марте, был назначен прокурором Петроградской судебной палаты. В мае — июле — министр юстиции Временного правительства. В нач. июля стал инициатором публикации в газете «Живое слово» материалов о связях В. И. Ленина и других большевистских лидеров с Германией. Выйдя в отставку, возвратился к руководству передовым санитарно-перевязочным отрядом. После Октябрьской революции 1917 выехал в Крым. С 1920 — в эмиграции — 184, 399

Пересвет-Солтан Иордан Николаевич (1869–1919) — адвокат, польский общественный деятель. В 1893 окончил Юридический факультет Киевского университета. В 1898, отбыв пятилетний стаж в звании помощника присяжного поверенного, был утвержден в звании присяжного поверенного округа Киевской судебной палаты. Занимался гражданской и уголовной практикой. Состоял членом Киевского юридического общества. В 1905–1906 являлся одним из организаторов Польской конституционно-демократической партии, член ее ЦК. В 1916–1919 — председатель Распорядительного комитета, затем — товарищ председателя Киевского совета присяжных поверенных. В 1917–1919 — товарищ председателя, затем — председатель Польского исполнительного комитета в Киеве. Расстрелян большевиками — 328, 429–435, 438, 439, 442

Пересвет-Солтаны — родственники И. Н. Пересвет-Солтана — 429

Пестржецкий Дмитрий Иллариевич (1866–1922) — тайный советник (1913). Специалист по аграрному вопросу. В 1888, по окончании Училища правоведения, был причислен к Министерству юстиции и откомандирован в Канцелярию 2-го Департамента Правительствующего Сената, помощник его обер-секретаря (1890). Товарищ прокурора Каменец-Подольского (февраль 1893) и Псковского (декабрь 1893) окружных судов. В 1896 перешел в Земский отдел МВД. Делопроизводитель (1896–1902), сверхштатный чиновник особых поручений 5-го кл. при министре внутренних дел (1899–1902) и этого отдела (1902), исполняющий обязанности помощника (1904) и помощник управляющего (1906) отделом, член Совета министра внутренних дел, и. о. помощника управляющего Земским отделом (1910–1915). Одновременно был профессором Училища правоведения по кафедре статистики. В 1915 вышел в отставку, однако в 1916 вернулся на службу, заняв должность сенатора, присутствовал во 2-м Департаменте Сената. После Октябрьской революции 1917 эмигрировал, с 1918 жил в Германии. В 1921–1922 читал курс лекций по сельскохозяйственной статистике в Политехническом институте Вюнсдорфа — 49, 138, 139

Петипа Мариус Мариусович (1850–1919) — драматический актер — 49

Петлюра Симон Васильевич (1879–1926) — украинский общественный и политический деятель. Учился в Полтавской духовной семинарии, где вступил в Революционную украинскую партию, за что в 1901 был исключен из семинарии. С 1902 занимался публицистической и преподавательской деятельностью, продолжая участвовать в революционном движении. В 1904 эмигрировал во Львов, в 1905 вернулся в Киев, принял участие в основании Украинской социал-демократической рабочей партии, в дальнейшем являлся одним из ее лидеров. В 1908 переехал в Петербург, затем — в Москву, где работал бухгалтером. Входил в состав Товарищества украинских поступовцев. С 1912 редактировал легальный журнал «Украинская жизнь». Во время Первой мировой войны, в 1915, был мобилизован, служил санитаром на Западном фронте. В 1916–1917 являлся заместителем уполномоченного Всероссийского земского союза помощи больным и раненым воинам на Западном фронте. После Февральской революции 1917 в апреле избран председателем Украинской рады Западного фронта. В мае избран председателем Украинского генерального войскового комитета, вошел в состав Украинской центральной рады. С июня — генеральный секретарь по военным делам Генерального секретариата Центральной рады. В кон. октября — член Краевого комитета по охране революции на Украине. В нач. ноября взял на себя высшую военную власть на Украине (за исключением фронта). В декабре подал в отставку с поста генерального секретаря. Возглавляя Гайдамацкий кош Слободской Украины, в январе 1918 безуспешно пытался противодействовать наступлению большевистских войск на Киев, однако в кон. февраля вступил в Киев, опираясь на германские войска. В нач. марта был уволен с должности командира коша. Занимался общественной деятельностью как председатель Киевской губернской земской управы и Всеукраинского земского союза. В кон. июля за выступления против гетмана П. П. Скоропадского был арестован, но вскоре освобожден и в ноябре официально возглавил антигетманское восстание как член Директории и главный атаман войск Украинской народной республики. С сер. декабря, после взятия Киева Директорией, являлся одним из руководителей УНР. Председатель Директории УНР (май 1919 — май 1926), с ноября 1920 — единоличный носитель верховной власти. В том же году эмигрировал во Францию. Убит в Париже еврейским анархистом С. И. Шварцбурдом за еврейские погромы, происходившие на Украине при С. В. Петлюре — 407, 419, 423, 424, 426, 431, 432, 457

Петр I Великий (1672–1724) — российский царь (1682) и всероссийский император (1721) — 95, 188, 197, 265

Писарев Модест Иванович (1844–1905) — актер, педагог и критик — 46

Писемский Алексей Феофилактович (1821–1881) — писатель — 53

Пихно Дмитрий Иванович (1853–1913) — экономист, публицист и общественный деятель. Тайный советник (1913). Отчим В. В. Шульгина. В 1874, по окончании с золотой медалью Юридического факультета Киевского университета, был оставлен при нем для подготовки к профессорскому званию по кафедре гражданского, затем — полицейского права. В 1876 защитил магистерскую, в 1888 — докторскую диссертации. Доцент (1877), экстраординарный (1884–1885) и ординарный профессор (1888–1902) кафедры политической экономии и статистики Киевского университета. В 1885–1887 служил в Министерстве финансов чиновником особых поручений при министре финансов (1885) и членом Совета по железнодорожным делам МПС от Министерства финансов (1886). Редактор (1879–1907) и издатель (1878–1913) газеты «Киевлянин». В 1905 входил в Особое совещание под председательством Д. Ф. Кобеко для составления нового Устава о печати. С 1905 — председатель Киевского отделения Союза русского народа. Назначенный член Государственного совета (1907–1913, входил в Группу правых). Член Русского собрания — 61, 76, 79, 80

Платов — чиновник Земского отдела МВД (1870–1880-е) — 134

Плеве Вячеслав Константинович (1846–1904) — действительный тайный советник (1899). Отец Н. В. Плеве. Учился на Юридическом факультете Петербургского университета. Служил по Судебному ведомству. Секретарь Владимирского (1868) и товарищ прокурора Тульского (1870) окружных судов, вологодский губернский прокурор (1873), прокурор Вологодского окружного суда (1874), товарищ прокурора Варшавской судебной палаты (1876), исправляющий должность прокурора (1879) и прокурор (1880) Петербургской судебной палаты. Директор Департамента полиции (1881), сенатор (1884–1904). Товарищ министра внутренних дел (1884), государственный секретарь (1894–1902), статс-секретарь Его Величества (1896), исправляющий должность министра статс-секретаря (1899) и министр статс-секретарь (1900, с оставлением государственным секретарем) Великого княжества Финляндского, министр внутренних дел (1902, с оставлением министром статс-секретарем). Убит эсером Е. С. Сазоновым — 109, 151, 152, 154, 201, 234, 246

Плеве Николай Вячеславович (1872 — не ранее 1929) — тайный советник и гофмейстер (1916). Сын В. К. Плеве. По окончании в 1895 Юридического факультета Петербургского университета с дипломом 1-й ст. служил младшим помощником делопроизводителя Земского отдела, секретарем начальника (1899) и делопроизводителем (1900) Переселенческого управления МВД. В 1902 перешел в Государственную канцелярию на должность старшего делопроизводителя. Помощник статс-секретаря Государственного совета (1904). Управляющий Отделом сельской экономии и сельскохозяйственной статистики Главного управления землеустройства и земледелия (1905–1906). Одновременно — управляющий делами Особого совещания под председательством И. Л. Горемыкина о мерах к укреплению крестьянского землевладения (1905–1906). Помощник управляющего (1906) и управляющий делами (1910) Совета министров. Товарищ министра внутренних дел (1914), сенатор (1916–1917). В 1916 — помощник по гражданской части главного начальника Петроградского военного округа. Назначенный член Государственного совета (январь — февраль 1917, входил в Правую группу). В ходе Февральской революции 1917 был арестован, допрашивался Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства. После Октябрьской революции 1917 под вымышленной фамилией работал на Елагинской экскурсионной станции (в Петрограде), в которой до 1921 занимал должность делопроизводителя. Затем жил на станции Сиверской, под Ленинградом, где работал делопроизводителем Сиверской школы-колонии первой и второй ступеней. Репрессирован большевиками — 152

Подвойский Николай Ильич (1880–1948) — революционный деятель. Учился в Демидовском юридическом лицее в Ярославле. В 1901 вступил в РСДРП. Участник Первой русской революции 1905–1907. В 1908–1910 находился в заключении. После освобождения вступил в РСДРП(б). С 1911 сотрудничал в газетах «Правда» и «Звезда». В 1915 — редактор журнала «Вопросы страхования», член Финансовой комиссии Русского бюро ЦК РСДРП. После Февральской революции 1917 был избран в Петроградский комитет РСДРП(б) и Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов и председателем Бюро Военной организация при ПК РСДРП(б). Редактировал газету «Солдатская правда». Один из руководителей Октябрьской революции 1917, накануне которой стал членом Бюро Петроградского военно-революционного комитета, в дни революции — его председатель. С кон. октября — член Наркомата по военным и морским делам. В ноябре 1917 — марте 1918 — нарком по военным и морским делам РСФСР. С января 1918 — председатель Всероссийской коллегии по организации и формированию Красной армии. В марте — сентябре 1918 — ч лен Высшего военного совета. С апреля 1918 по сентябрь 1919 — председатель Высшей военной инспекции РККА. Одновременно — член Революционного военного совета РСФСР (сентябрь 1918 — июль 1919) и наркомвоенмор Украины (январь — сентябрь 1919). Член РВС 7-й армии Западного фронта (октябрь — декабрь 1919) и 10-й армии Кавказского фронта (февраль — март 1920). С ноября 1919 по 1923 — начальник Всевобуча. Позднее являлся членом ВЦИК. С 1935 находился на пенсии — 438

Позднеев Алексей Матвеевич (1851–1920) — востоковед, монголовед, педагог и коллекционер. Тайный советник (1905). После окончания в 1876 Факультета восточных языков Петербургского университета участвовал в организованной Русским географическом обществе экспедиции в Монголию и Китай. В 1881 защитил диссертацию на степень магистра монгольской словесности и был утвержден штатным доцентом по кафедре монгольской словесности Факультета восточных языков. В том же году получил степень доктора монгольской словесности. С 1884 — профессор монгольской словесности Факультета восточных языков, где с 1889 преподавал также маньчжурский язык. Первым в России открыл курс чтений по истории литературы монгольских наречий и ввел в преподавание чтение официальных бумаг, написанных по-монгольски. В 1892 командирован МИД в Монголию для исследования ее положения и административного строя и русско-китайских торговых отношений. Один из основателей и первый директор (1899–1903) Восточного института. В 1903–1917 — член Совета министра народного просвещения. С 1910 — директор Практической восточной академии в Петербурге. В 1914–1917 — представитель Министерства народного просвещения в Комитете для изучения Средней и Восточной Азии. После Октябрьской революции 1917 изучал культуру калмыков в Астраханской и Ставропольской губерниях и в Области Войска Донского — 86

Полторацкий Вячеслав Николаевич — статский советник (1906). По окончании Юридического факультета Киевского университета в 1890 поступил на службу в МВД. Секретарь управляющего Земским отделом Г. Г. Савича. С 1907 — начальник 9-го Делопроизводства этого отдела (по земельному и общественному устройству крестьян губерний Царства Польского) — 115

Поплавский — курьер Земского отдела МВД (кон. 1890-е — нач. 1900-х) — 115, 116, 118

Попов Николай Васильевич (1871–?) — статский советник. В 1897 окончил Петербургский институт инженеров путей сообщения и поступил на службу МПС. Числился по Управлению внутренних водных путей и шоссейных дорог. С 1902 — начальник Пермского отделения Казанского округа путей сообщения. В 1915–1917 — начальник Киевского округа путей сообщения. Участник Съездов русских деятелей по водным путям и Всероссийских электротехнических съездов — 190, 191

Посадский-Духовской (Посадский-Духовский) Иван Васильевич (1850–1912) — педагог. Действительный статский советник (1895). Окончил Физико-математический факультет Петербургского университета со степенью кандидата физико-математических наук. В 1875 поступил на государственную службу. С 1881 числился по Министерству народного просвещения. Служил учителем математики 1-й Киевской классической гимназии. С 1885 — директор Сумского реального училища. В 1892–1903 — директор 1-й Киевской гимназии. Одновременно являлся редактором официального периодического издания, публиковавшего распоряжения Киевского учебного округа, и членом Школьной комиссии Киевской городской думы. В 1899 — член Комиссии по реформе среднего образования, заседавшей в Петербурге. С 1903 — помощник попечителя Варшавского учебного округа — 36, 62

Поспишиль (Поспишил) Алексей (Алоис) Осипович (1851–1929) — филолог-классик, славяновед и педагог. Действительный статский советник (1915). Уроженец Чехии. В 1871 окончил первым учеником гимназию в Кенигреце (ныне — г. Кралове-Градецкий) и поступил на Философский факультет Пражского университета. В 1872 приехал в Россию и стал славянским стипендиатом Министерства народного просвещения. В 1873 при Историко-филологическом факультете Петербургского университета сдал экзамен на звание учителя древних языков в гимназиях, после чего переехал в Киев, где в 1874 был определен на должность учителя греческого языка 1-й Киевской классической гимназии. В 1887–1913 одновременно являлся приват-доцентом Киевского университета по Историко-филологическому факультету, в 1879–1887 — также воспитателем в Благородном пансионе при гимназии. В 1909, выслужив 35-летний срок по учебной части, был оставлен на службе в гимназии еще на 5 лет, но с 1909, в связи с упразднением преподавания греческого языка, преподавал только латинский язык. С 1914 — директор мужской гимназии в г. Дубно (Волынская губ.), где руководил преобразованием женского городского училища в гимназию. Вышел в отставку в 1923. Скончался на территории Польши, поскольку в 1921 Дубно стал польским городом — 29

Потоцкая Мария Александровна (1861–1940) — драматическая актриса — 49

Прахов Адриан Владимирович (1846–1916) — историк искусств, художественный критик, археолог и коллекционер. Действительный статский советник (1889). Учился на Историко-филологическом факультете Петербургского университета и в Мюнхенском университете. С 1869 числился по Министерству народного просвещения. В 1871 защитил магистерскую, в 1879 — докторскую диссертации. Доцент (1871), экстраординарный (1879–1887), ординарный (1897) и заслуженный (1898–1916) профессор кафедры теории и истории искусств Петербургского университета. В 1875–1878 преподавал историю искусств в Академии художеств. Одновременно редактировал Художественный отдел журнала «Пчела». Ординарный профессор кафедры истории искусств Киевского университета (1887–1897). Действительный член Московского (1874) и Русского (1875) археологических обществ, секретарь последнего (1880–1886). В 1903–1908 — редактор журнала «Художественные сокровища России» — 80, 227

Принц (Принтц) Николай Николаевич — действительный статский советник (1913). Племянник Е. П. фон Кауфман, двоюродный брат П. М. фон Кауфмана-Туркестанского. После окончания в 1892 Училища правоведения с чином 12-го кл. служил в МВД. Младший помощник начальника 3-го Делопроизводства, затем — старший помощник делопроизводителя 7-го кл. Земского отдела. Впоследствии служил в Государственном контроле сверхштатным чиновником особых поручений 5-го кл. при государственном контролере, исполнял обязанности помощника представителя Государственного контроля в Правлении Петроградских заводов Морского ведомства — 122

Протопопов Александр Дмитриевич (1866–1918) — общественный деятель и предприниматель. Действительный статский советник (1909). Окончил Николаевское кавалерийское училище, учился в Николаевской академии Генерального штаба. Служил в л. — гв. Конно-гренадерском полку. В 1890 вышел в отставку. С 1891 — причисленный к Собственной Его Величества канцелярии по учреждениям императрицы Марии, занимался благотворительной и общественной деятельностью. Депутат дворянства (1900) и почетный мировой судья (1902) Карсунского у. Симбирской губ., карсунский уездный предводитель дворянства (1905). Член III и IV Государственных дум (Фракция октябристов, затем — земцев-октябристов). Товарищ председателя IV Государственной думы (1914–1916). Симбирский губернский предводитель дворянства и руководитель заграничной делегации законодательных учреждений России (1916). Управляющий Министерством (сентябрь 1916) и министр (декабрь 1916 — февраль 1917) внутренних дел. После Февральской революции 1917 был арестован и содержался в Петропавловской крепости. Допрашивался Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства. Расстрелян большевиками — 133

Прохоров Николай Иванович (1877–1930) — ботаник и почвовед. Учился в Ново-Александрийском институте сельского хозяйства и лесоводства. Служил в Переселенческом управлении Главного управления землеустройства и земледелия. С 1906 принимал участие в азиатских экспедициях, организованных Переселенческим управлением для изучения колонизуемых территорий. Организатор и руководитель Амурской почвенной экспедиции, создатель стационарной сети наблюдений за состоянием почв в Амурской обл., инициатор изучения мерзлотных почв. Одновременно заведовал кафедрой почвоведения Стебутовских сельскохозяйственных курсов (впоследствии — Ленинградский сельскохозяйственный институт). После 1917 — один из руководителей Географического института, профессор почвоведения Петроградского (Ленинградского) университета. С 1920 возглавлял Северную научно-промысловую экспедицию, в связи с чем создал Хибинскую опытную агрономическую станцию. Являлся основоположником дорожного почвоведения в СССР. Один из организаторов и первых сотрудников Почвенного института им. В. В. Докучаева АН СССР, его ученый секретарь. Был обвинен в утере топографических карт и расстрелян — 261, 263

Прянишников Ипполит Петрович (1847–1921) — оперный певец (баритон), режиссер и педагог — 24, 49–51, 53, 55, 60

Пуришкевич Владимир Митрофанович (1870–1920) — общественный деятель. Действительный статский советник (1912). Окончил Историко-филологический факультет Одесского университета. Член и председатель (1898) Аккерманской земской управы и гласный Бессарабского губернского земства. С 1901 служил в МВД, в Хозяйственном департаменте и Главном управлении по делам печати. Чиновник особых поручений при министре внутренних дел (1904–1906). Товарищ председателя Союза русского народа (1906), затем — председатель Русского народного монархического союза им. Михаила Архангела. Основатель студенческой организации «академистов». В 1907–1912 — депутат II–IV Государственных дум (Фракция правых). Во время Первой мировой войны 1914–1917 — уполномоченный Российского общества Красного Креста, руководил санитарным поездом, созданным на правительственные субсидии. Один из убийц Г. Е. Распутина. Поддержал Февральскую революцию 1917. После Октябрьской революции 1917 арестовывался. Участник Белого движения — 256, 316, 414

Пушкин Александр Сергеевич (1799–1837) — поэт — 26–28, 51, 76, 120, 146, 147, 400

Раковский Христиан Георгиевич (Станчев Крыстю) (1873–1941) — революционный деятель. Уроженец Болгарии. С юности примыкал к марксизму. В 1890–1896 учился на Медицинском факультете Женевского, затем — Берлинского и Цюрихского университетов, университета в Монпелье, где защитил докторскую диссертацию по психиатрии. В нач. 1900-х учился также на Юридическом факультете Парижского университета. С 1905 — один из лидеров румынского социал-демократического движения. В 1917, в связи с тем, что Румыния и Россия были союзниками по Первой мировой войне, объявлен румынскими властями и Временным правительством немецким агентом. После победы Октябрьской революции 1917 вступил в РСДРП(б). С января 1918 — уполномоченный Совнаркома РСФСР по Югу России. Председатель Совнаркома и нарком иностранных дел (январь 1919 — июль 1923) и нарком внутренних дел (январь 1919 — май 1920) УССР, одновременно входил в ЦК КП(б)У. В 1919–1927 — член ЦК РКП(б) — ВКП(б), в 1919–1920 — его Оргбюро. Один из советских делегатов на Генуэзской и Лозаннской конференциях (1922–1923). Заместитель наркома иностранных дел и полпред СССР в Великобритании (с июля 1923). Полпред во Франции (1925–1927). В 1927 был лишен своих постов как один из лидеров внутрипартийной «левой оппозиции». Позднее работал в Наркомздраве и Наркомпросе. В 1937 арестован и в 1938 осужден по делу «антисоветского правотроцкистского блока» и расстрелян — 417, 437, 438

Распутин (с 1906 — Новый) Григорий Ефимович (1869–1916) — старец. Начиная с 1905 был близок к царской семье. Убит в результате заговора, организованного В. М. Пуришкевичем и князем Ф. Ф. Юсуповым — 224, 231, 232, 334, 370, 396

Рахманинов Сергей Васильевич (1873–1943) — композитор, пианист и педагог — 57

Регаме Людвиг Рудольфович (1817–1900) — педагог. Статский советник. Уроженец Швейцарии, принявший русское подданство в 1883. После прибытия в Россию в 1843 и сдачи экзамена в Совете Виленской губернской гимназии получил разрешение преподавать французский язык на правах домашнего учителя. Младший учитель французского языка 2-й (1864) и 1-й (1865) Киевских классических гимназий, одновременно был комнатным надзирателем Благородного пансиона при 1-й гимназии. С 1868 — член Испытательного комитета Киевского учебного округа. Преподавал также французский язык в Фундуклеевской женской гимназии (с 1870), в Коллегии Павла Галагана (с 1871) и в частной женской гимназии В. Н. Ващенко-Захарченко, впоследствии — А. Т. Дучинской (в 1878–1893). В 1872, выслужив 25 лет, был уволен от должности надзирателя пансиона 1-й гимназии, но оставался ее учителем французского языка еще 12 лет, до 1884, когда вышел в отставку — 37

Резниченко Сергей Васильевич — действительный статский советник (1914). С 1891 находился на государственной службе в МВД. С 1905 служил в Переселенческом управлении Главного управления землеустройства и земледелия. Заведующий Акмолинским переселенческим районом (1906), затем — заведующий передвижением переселенцев в Иркутске (1908). Чиновник особых поручений 5-го кл. при Переселенческом управлении. Во время Первой мировой войны — заведующий Хозяйственной частью Комитета Российского общества Красного Креста на Юго-Западном фронте — 320, 326

Ремнев Иван Иванович — революционный деятель. Поручик, левый эсер. Участник Октябрьской революции 1917 г. Сподвижник М. А. Муравьева. Командовал частями Красной армии, действовавшими на Украине (2-я революционная армия, «сводные колонны», Северная армия), затем — командующий Особой армией. Весной 1918 арестовывался ВЧК — 405, 406

Ренненкампф Николай Карлович (1832–1899) — юрист, педагог и общественный деятель. Действительный статский советник (1877). Учился на Юридическом факультете Нежинского лицея князя А. А. Безбородко, затем — на Историко-филологическом и Юридическом факультетах Киевского университета. В 1855 окончил Юридический факультет с золотой медалью. В 1856 был назначен сверхштатным старшим учителем 2-й Киевской классической гимназии с прикомандированием к Киевскому университету для преподавания гражданских и межевых законов и подготовки к профессорскому званию. С 1858 преподавал энциклопедию законоведения. В 1859 получил степень магистра общенародного права и назначен адъюнктом кафедры энциклопедии законоведения, с увольнением от должности учителя. В 1860 была командирован на два года за границу. С 1862 — исполняющий должность экстраординарного профессора кафедры энциклопедии законоведения. В 1868 получил степень доктора государственного права и утвержден ординарным профессором кафедры юридической энциклопедии. С 1869 — ординарный профессор кафедры истории важнейших законодательств древних и новых. Параллельно, в 1871–1880, продолжал безвозмездное преподавание юридической энциклопедии. В 1880 перемещен на кафедру энциклопедии юридических и политических наук. В 1881 оставлен в должности ординарного профессора, сверх выслуги 25 лет, еще на 5 лет. В 1883–1887 — ректор Киевского университета. Одновременно занимался общественной деятельностью. С 1871 — гласный Киевской городской думы, член Киевской городской управы, заступающий место городского головы. В 1872 — почетный мировой судья Киевского округа. В 1875–1879 — киевский городской голова — 81, 82, 87, 88

Римский-Корсаков Николай Андреевич (1844–1908) — композитор — 51, 93, 94

Риттих Александр Александрович (1868–1930) — гофмейстер (1913). Окончил Александровский лицей с большой золотой медалью. Служил в МВД. Младший (1890) и старший (1892) помощник делопроизводителя Земского отдела, секретарь при директоре Департамента полиции (1895), чиновник особых поручений 6-го (1898) и 5-го (1901) кл. при Переселенческом управлении. В 1902–1903 — делопроизводитель Особого совещания под председательством С. Ю. Витте о нуждах сельскохозяйственной промышленности. В 1903 перешел в Министерство финансов на пост чиновника особых поручений 5 кл. В 1905 причислился к Главному управлению землеустройства и земледелия, заняв должность директора Департамента государственных земельных имуществ. Один из ближайших сотрудников П. А. Столыпина при проведении аграрной реформы. Товарищ главноуправляющего землеустройством и земледелием (1912) и министра земледелия (1915–1916). Сенатор (1916–1917). Управляющий Министерством (ноябрь 1916) и министр (январь — март 1917) земледелия. Умер в эмиграции — 238

Робеспьер де Максимилиан-Франсуа-Мари-Исидор (1758–1794) — французский революционер. Казнен соратниками — 340, 376

Родзянко Михаил Владимирович (1859–1924) — общественный деятель. Камергер (1899), действительный статский советник (1906). Учился в Пажеском корпусе. Служил в Кавалергардском полку. В 1885 вышел в отставку. Екатеринославский губернский предводитель дворянства (1886–1891), председатель Екатеринославской губернской земской управы (1900–1906). В 1905 — один из основателей Союза 17 октября, входил в его ЦК. Выборный член Государственного совета от земства (1906–1907). Депутат III Государственной думы (с марта 1911 — ее председатель), председатель IV Государственной думы (1912–1917). Во время Первой мировой войны (1914–1917) — член Верховного совета по призрению семей лиц, призванных на войну, а также семей раненых и павших воинов. Активный участник Февральской революции 1917. Председатель Временного комитета Государственной думы. Участник Белого движения. Скончался в эмиграции — 112

Рождественский Павел Григорьевич — тайный советник (1880). С 1861 — делопроизводитель Земского отдела МВД. Затем — чиновник особых поручений 5-го кл. и член Совета министра внутренних дел — 138–141

Романов Алексей Федорович (1875–1924) — статский советник (1917). Брат В. Ф. Романова. По окончании в 1898 Юридического факультета Петербургского университета со степенью кандидата прав служил по Министерству юстиции. Товарищ прокурора Кишиневского окружного суда, затем — делопроизводитель 3-го (Уголовного) Отделения Департамента Министерства юстиции. Товарищ прокурора Петербургского окружного суда (1907), прокурор Псковского окружного суда (1910), позднее — юрисконсульт 1-го Департамента Министерства юстиции. С января 1917 — прокурор Виленской судебной палаты. После Февральской революции 1917, в апреле — сентябре 1917, член Президиума Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. После Октябрьской революции 1917 выехал в Киев, где в июле 1918 был назначен товарищем министра юстиции М. П. Чубинского в правительстве гетмана П. П. Скоропадского. В августе — октябре 1918 — министр юстиции. С 1919 участвовал в Белом движении, являлся помощником управляющего Отделом юстиции (юрисконсультом Ведомства юстиции) Особого совещания при главнокомандующем Вооруженными силами Юга России. В сентябре 1919, после взятия Киева Добровольческой армией, находился в нем для обследования местных судебных учреждений. При падении Новороссийска был эвакуирован за границу. В эмиграции — председатель Русской колонии в Сомборе (Югославия) — 393, 416, 418, 429, 454, 458

Романов Иван Михайлович (?–1916) — отставной полковник кавалерии. Дядя А. Ф. и В. Ф. Романовых. Во время Первой мировой войны командовал одним из сибирских стрелковых полков. Погиб на фронте — 348

Романова Дарья Владимировна (литературный и сценический псевд. — «Одарка Романова», «А. Романенко») (1853–1922), урожд. Волжина — украинская писательница, поэтесса, актриса и певица. Мать А. Ф. и В. Ф. Романовых. Училась в Московской консерватории под руководством П. И. Чайковского. Являлась участницей украинских национальных обществ. Жила в своем имении в Черниговской губ., с 1907 — в Киеве, позднее — в пригороде Киева Китаево. С 1887 публиковалась в журналах «Заря», «Звонок», «Литературно-научный вестник», в альманахах «Из облаков и долин», «Развлечение», «Новая рада», «Украинская муза» и др. Выпустила сборники «Песни, мысли, легенды», «Господин и Чабан», «Сватовство Мороза», сборник сказок. Писала стихотворения, баллады, поэтические сказки, лирические песни, рассказы, публицистические статьи. В своих произведениях использовала украинский и восточный фольклор («Перемет и Переметиха», «Легенда», «Линг-Лун. Китайская легенда»). Проявила себя в области песенно-музыкального жанра («Баркарола», «Где ты?», «Из песен молодости», «Колыбельная», «Летняя ночь», «Симфония»). Ее песня «Ничко лукавая» получила широкую репертуарную популярность — 27

Романович-Славатинский Александр Васильевич (1832–1910) — историк права, государствовед и педагог. Действительный статский советник (1879). Учился на Юридическом факультете Киевского университета, который окончил в 1855 со степенью кандидата прав. С 1856 преподавал на факультете, готовясь к получению профессорского звания. В 1859 защитил магистерскую диссертацию, после чего был избран адъюнктом. В 1860–1862 находился в заграничной научной командировке. С 1862 читал курсы европейского и русского государственного права, а также историю русского права. В 1870 получил докторскую степень. Ординарный (1870), затем — заслуженный профессор кафедры государственного права Юридического факультета Киевского университета. Преподавал также русскую историю на Киевских высших женских курсах. В 1881 выехал за границу для лечения. Член Киевского юридического общества и Исторического общества Нестора-Летописца — 42, 96

Романовичи — семья Романовича-Славатинского — 96

Ростовцев Иван Яковлевич (1831–1917) — филолог-классик. Действительный тайный советник (1904). Окончил Историко-филологический факультет Киевского университета со званием действительного студента и с правом на получение степени кандидата. В 1851 назначен младшим учителем параллельных классов Белоцерковской гимназии, с откомандированием для преподавания во 2-ю, затем — в 1-ю Киевскую классическую гимназию. В 1851 удостоился степени кандидата и награжден золотой медалью. В 1852 назначен также преподавателем русского языка в Киевский институт благородных девиц. В 1853 перемещен в 1-ю Киевскую гимназию на должность преподавателя латинского языка. В 1861 избран руководителем кандидатов-педагогов для практических занятий по латинскому языку. С 1862 — инспектор 1-й Киевской гимназии и Благородного пансиона при ней. С 1864 одновременно заведовал Педагогической школой для приготовления учителей народных училищ Юго-Западного края. Директор училищ Волынской губернии (1865), начальник Житомирской гимназии (1866), окружной инспектор (1868) и помощник попечителя (1879) Киевского учебного округа, попечитель Оренбургского учебного округа (1880–1904). С 1904 — в отставке — 40

Рощин-Инсаров (наст. фамилия — Пашенный) Николай Петрович (1861–1899) — драматический артист — 53, 57

Рубан Иван Александрович (1873 — не ранее 1915) — статский советник. Окончил Юридический факультет Киевского университета. Служил в Управлении внутренних водных путей и шоссейных дорог МПС, с 1904 — исправлял должность правителя его Канцелярии. Впоследствии перешел в Министерство юстиции. Прокурор Ревельского окружного суда, затем — товарищ прокурора Петербургской судебной палаты — 184, 185

Рубинштейн Антон Григорьевич (1829–1894) — композитор, дирижер, пианист и педагог — 49, 50, 57, 59, 84

Руднев Владимир Михайлович (1881–?) — титулярный советник. По окончании Демидовского юридического лицея в Ярославле с 1907 служил по Министерству юстиции. В 1914–1917 — товарищ прокурора Екатеринославского окружного суда. После Февральской революции 1917, с марта по август, — следователь Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. Уйдя из ЧСК по принципиальным соображениям, вернулся в Екатеринослав, куда увез копии наиболее важных документов, находившихся в его распоряжении как следователя. Участник Белого движения. В марте 1919 в Екатеринодаре составил и опубликовал доклад «Правда о русской царской семье и темных силах». Умер в эмиграции — 393

Рузский Николай Владимирович (1854–1918) — генерал от инфантерии (1909), генерал-адъютант (1914). Окончил 2-е Константиновское военное училище и Николаевскую академию Генерального штаба. Служил в л. — гв. Гренадерском полку. Участник русско-турецкой войны 1877–1878. Помощник старшего адъютанта Штаба Казанского военного округа (1881), старший адъютант Штаба Киевского военного округа (1882), начальник Штаба 11-й кавалерийской (1887) и 32-й пехотной (1891) дивизий, командир 151-го Пятигорского пехотного полка (1896). Окружной генерал-квартирмейстер Штаба Киевского военного округа (1896), начальник Штаба Виленского военного округа (1904). Участник русско-японской войны 1904–1905. Командир 21-го армейского корпуса (1906), член Военного совета (1909–1917), помощник командующего войсками Киевского военного округа (1912–1914). Во время Первой мировой войны — командующий 3-й армией Юго-Западного фронта и главнокомандующий Северо-Западным фронтом (1914). Член Государственного совета по назначению (неприсутствующий) и Военного совета (1915–1917). Командующий 6-й армией (1915) и главнокомандующий Северным фронтом (1915–1917). Убит большевиками — 367, 372

Руссо Жан-Жак (1712–1778) — французский писатель и философ — 81

Рыбкин Евгений Михайлович (1843–?) — статский советник (1889). По окончании в 1864 Демидовского юридического лицея поступил на государственную службу в МПС. С 1899 — архивариус Архива Управления внутренних водных путей и шоссейных дорог — 178, 179

Ряднов (наст. фамилия — Шульц) Евгений Карлович (1853–1925) — оперный певец (тенор) и педагог — 48, 49

Савин (наст. фамилия — Славич) Николай Николаевич (1824–1884) — актер и режиссер. Первый муж М. Г. Савиной — 48

Савина Мария Гавриловна (1854–1915), урожд. Подраменцова — актриса. Жена Н. Н. Савина — 57, 93

Савинский Михаил Николаевич — коллежский асессор. Служил в Переселенческом управлении МВД, с 1905 — Главного управления землеустройства и земледелия. Помощник заведующего Приморским переселенческим районом. С 1908 по 1911 — заведовал этим районом, затем — Амурским переселенческим районом. Чиновник особых поручений 6-го кл. 2-го Делопроизводства (Степные области и Туркестан) Переселенческого управления. Вышел в отставку по причине болезни — 254

Савич Георгий Георгиевич (1861–1908) — тайный советник (1907). Окончив Училище правоведения с золотой медалью, поступил 1882 в Министерство юстиции, с откомандированием для занятий в его Департамент. В том же году откомандирован в распоряжение Н. С. Таганцева, члена Редакционной комиссии по составлению проекта Уложения о наказаниях, для занятий в этой комиссии. В 1884 определен в Кодификационный отдел Государственного совета, с назначением на должность младшего чиновника и с оставлением при Министерстве юстиции. Одновременно исправлял должность делопроизводителя Хозяйственного комитета Кодификационного отдела, с 1889 — помощника старшего чиновника этого отдела. Утвержден в последней должности в 1891. В 1893 назначен помощником статс-секретаря Государственного совета и командирован в Отделение Свода законов Государственной канцелярии. В 1896–1902 — управляющий Земским отделом МВД. Член Совета министра внутренних дел (1903–1907), помощник начальника Главного управления по делам местного хозяйства (с 1904) и редактор «Сельского вестника» (с 1907). В 1904–1907 являлся также членом от МВД Совета по горнопромышленным делам Министерства земледелия и государственных имуществ, с 1905 — Министерства торговли и промышленности — 115–120, 125, 128, 129, 135–138, 142, 146, 148, 150, 151, 153, 154, 184, 187, 205, 230, 234

Садовские — братья — 57

Садовский (Садовской) (наст. фамилия — Тобилевич) Николай Карпович (1856–1933) — украинский актер и режиссер. Брат И. К. Карпенко-Карого и П. Саксаганского. Участвовал в любительских драматических кружках. В 1881 начал профессиональную театральную карьеру в труппе Г. А. Ашкаренко. В труппе М. Л. Кропивницкого гастролировал в Петербурге и Москве (1886, 1887). Играл также в труппе М. П. Старицкого. В 1888 вместе с М. К. Заньковецкой основал собственную труппу. В 1898 его труппа слилась с «Товариществом русско-малороссийских артистов под руководством П. К. Саксаганского». В 1900 к ним присоединилась труппа М. Л. Кропивницкого. С 1905 возглавлял труппу общества «Руська беседа» во Львове. В 1906 организовал в Полтаве стационарный украинский театр. Наряду с драматическими спектаклями ставил оперы. В 1920–1926 жил в эмиграции. В 1926 вернулся на Украину — 27

Сазонов (Созонов) Егор Сергеевич (1879–1910) — член Боевой организации Партии социалистов-революционеров. Убийца В. К. Плеве — 151

Сазонов Николай Федорович (1843–1903) — артист — 57, 93

Саксаганский (наст. фамилия — Тобилевич) Афанасий (Панас) Карпович (1859–1940) — украинский актер, режиссер, драматург и театральный деятель. Брат И. К. Карпенко-Карого и Н. К. Садовского. В 1875 в Елизаветграде играл в любительском кружке М. Л. Кропивницкого. В 1880 окончил Одесскую юнкерскую школу, находился на военной службе до 1883, выступая в труппе Чернышева. В 1883 вступил в украинскую профессиональную труппу М. П. Старицкого, затем — в труппу М. Л. Кропивницкого (1885–1888) и Н. К. Садовского (1888–1890). Участвовал в первой гастрольной поездке украинского театра в Петербург и Москву (1886, 1887). В 1889 начал режиссерскую деятельность, поставив с Н. К. Садовским пьесу «Наталка-Полтавка». Всего поставил более 260 спектаклей. В 1890 организовал и возглавил Товарищество русско-малороссийских артистов. После того, как в 1898 в товарищество вошел Н. К. Садовский, оно стало называться «Объединенное товарищество П. Саксаганского и Н. К. Садовского». В 1900 в товарищество вошли М. Л. Кропивницкий и М. К. Заньковецкая, и оно получило название «Малороссийская труппа М. Л. Кропивницкого под руководством П. Саксаганского и Н. К. Садовского с участием М. К. Заньковецкой». После выхода из труппы М. К. Заньковецкой и М. Л. Кропивницкого она называлась «Малороссийская труппа под руководством П. Саксаганского и Н. К. Садовского» (1903–1905), после ухода Н. К. Садовского — «Товарищество малороссийских артистов во главе с П. Саксаганским при участии И. К. Карпенко-Карого». В 1909 отказался от руководства товариществом и покинул его. В 1910–1915 участвовал в различных украинских труппах. В 1915 принял участие в создании «Товарищества украинских артистов с участием М. К. Заньковецкой и П. Саксаганского под руководством И. А. Марьяненко». В 1918 основал Киевский народный театр. После установления Советской власти на Украине работал в театрах им. М. К. Заньковецкой и им. И. Франко, Харьковском народном театре (1927–1931). В 1936 получил звание народного артиста СССР — 27

Салина Надежда Васильевна (1864–1956) — оперная певица (лирико-драматическое сопрано). В замужестве — Юрасовская — 60

Самарин Александр Дмитриевич (1868–1930) — общественный деятель. Действительный статский советник (1908), в должности егермейстера (1910). Окончил Историко-филологический факультет Московского университета. С 1893 — земский начальник Бронницкого у. Московской губ. Богородский уездный (1899) и московский губернский (1908–1915) предводитель дворянства. Назначенный член Государственного совета (1912–1917, входил в Группу правых). С началом Первой мировой войны — член Главного управления Российского общества Красного Креста, главноуполномоченный РОКК Внутреннего района Империи. Исправляющий должность обер-прокурора Синода (июль — сентябрь 1915). Председатель Постоянного совета Объединенных дворянских обществ (1916–1917). После Октябрьской революции 1917 неоднократно арестовывался. Скончался, находясь в ссылке — 319

Сахно-Устимович Александр Александрович (1880–1942) — полковник (1918). В 1901 окончил Константиновское артиллерийское училище, откуда был выпущен в 5-ю артиллерийскую бригаду, затем служил в Кавказской резервной артиллерийской бригаде. К 1917 — адъютант командующего войсками Киевского военного округа. После Февральской революции 1917 в марте избран заместителем председателя Совета воинов-украинцев Киевского гарнизона и Украинского военного клуба им. Павла Полуботка. Организатор вольного казачества на Полтавщине. В апреле 1918 — активный участник государственного переворота, в результате которого к власти пришел гетман П. П. Скоропадский. Являлся его старшим адъютантом в ранге старшего есаула и командиром Атаманской конной сотни. В 1919–1920 — у частник Белого движения. Служил в Гражданском управлении Штаба армии генерала барона П. Н. Врангеля. В кон. 1920 командовал Екатеринославским повстанческим кошем армии П. Н. Врангеля. Умер в эмиграции — 425

Свешников Митрофан Иванович (1862–?) — государствовед, публицист, адвокат и общественный деятель. Учился на Юридическом факультете Петербургского университета, который окончил с серебряной медалью и степенью кандидата прав. В 1885 поступил на службу в Кодификационный отдел при Государственном совете с причислением к нему и назначением помощником редактора 5-го тома Свода законов Российской империи. Одновременно, в 1885, был оставлен при Петербургском университете для подготовки к профессорскому званию по кафедре государственного права. В 1886–1887 находился в научной командировке в Германии, по возвращении из которой в 1888 выдержал экзамен на степень магистра. В 1888 читал на Юридическом факультете пробные лекции и был утвержден приват-доцентом кафедры государственного права. С 1889 — член Юридического общества при Петербургском университете. В 1890-е преподавал также в Александровском лицее, Александровской военно-юридической академии и Николаевской академии Генерального штаба. В 1899, вследствие нежелания исполнить приказание министра народного просвещения Н. П. Боголепова произвести экзамены, сложил с себя звание приват-доцента и, кроме того, уволен из академий. Через несколько лет был опять выбран на должности профессора Военно-юридической академии и преподавателя Академии Генерального штаба. После ухода из университета стал присяжным поверенным округа Петербургской судебной палаты. С 1900 — помощник управляющего Юридической частью Управления внутренних водных путей и шоссейных дорог МПС. Занимался составлением проекта Положения о местных учреждениях по заведованию водными путями и дорогами, созданием нормального водного и дорожного права России. В 1902–1904 — управляющий делами Особого совещания под председательством П. А. Фадеева по выработке общих оснований пользования водной силой — 196

Святополк-Мирский Петр Дмитриевич (1857–1914) — князь, генерал-адъютант (1904), генерал от кавалерии (1913). Учился в Пажеском корпусе и Николаевской академии Генерального штаба. Служил в л. — гв. Гусарском полку. Участник русско-турецкой войны 1877–1878. Затем служил в Одесском военном округе. Состоящий для особых поручений при Штабе 10-го армейского корпуса (1884), начальник Штаба 3-й гренадерской дивизии (1886). В 1893 перешел в МВД. Харьковский уездный предводитель дворянства (1893), пензенский (1895) и екатеринославский (1897) губернатор, командующий Отдельным корпусом жандармов и товарищ министра внутренних дел (1900), виленский, ковенский и гродненский генерал-губернатор (1902), министр внутренних дел (1904–1905). После отставки с министерского поста состоял в Свите Его Величества — 201

Селиванов Андрей Николаевич (1847–1917) — генерал от инфантерии (1907). Окончил Михайловское артиллерийское училище. В 1866 выпущен в 14-ю артиллерийскую бригаду. В 1867–1870 находился в отставке. В 1870 поступил на службу в полевую пешую артиллерию. В 1878 окончил Николаевскую академию Генерального штаба по 1-му разряду. Участник русско-турецкой войны 1877–1878. С 1878 — старший адъютант Штаба 12-й кавалерийской дивизии. В 1881–1882 командовал батальоном 131-го пехотного Тираспольского полка. Состоял для особых поручений при штабах 12-го армейского корпуса (1880) и Киевского военного округа (1884). С 1887 — делопроизводитель Канцелярии Мобилизационного комитета Главного штаба Военного министерства. Начальник Штаба 8-й кавалерийской дивизии (1889), командир 111-го пехотного Донского полка (1893), окружной генерал-квартирмейстер Штаба Виленского военного округа (1895). Начальник Штаба Приамурского военного округа (1899), 16-й (1901), 13-й (1903) и 37-й (1904) пехотных дивизий. Участник русско-японской войны 1904–1905. С 1905 — командир 2-го Сводного стрелкового корпуса. С 1906 — иркутский генерал-губернатор, командующий войсками Иркутского военного округа и войсковой наказной атаман Забайкальского казачьего войска. В 1910–1917 — назначенный член Государственного совета (входил в Группу правых). Во время Первой мировой войны в сентябре 1914 назначен командующим Блокадной армией, преобразованной вскоре в 11-ю армию, на которую была возложена осада австро-венгерской крепости Перемышль (капитулировала в марте 1915). В апреле 1915 по болезни покинул пост командующего армией, оставшись членом Государственного совета. В январе 1917 был исключен из списка присутствующих членов верхней палаты. После Февральской революции 1917, в мае, оставлен за штатом — 254, 258, 265

Семенов (с 1906 — Семенов-Тян-Шанский) Петр Петрович (1827–1914) — географ, ботаник, геолог, статистик, историк искусства и коллекционер. Действительный тайный советник (1895). Учился в Школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров и, как вольнослушатель, на Физико-математическом факультете Петербургского университета. Член (1849) и вице-председатель (1873) Русского географического общества. В 1851 защитил магистерскую диссертацию. В 1852–1855 слушал лекции в Берлинском университете. Член-эксперт Редакционных комиссий Главного комитета по крестьянскому делу (1859–1861), директор Центрального статистического комитета МВД (1864–1880). Почетный член Академии наук (1873) и Академии художеств (1874). Председатель Статистического совета МВД (1875–1897), сенатор (1882–1914). Член Государственного совета (1897–1914, с 1906 входил в Группу центра), председатель Алексеевского главного комитета по призрению детей лиц, погибших в войне с Японией (1905–1914). Член Особого совещания под председательством И. Л. Горемыкина о мерах к укреплению крестьянского землевладения (1905–1906) — 142

Семирадский Генрих (Хенрык) Ипполитович (1843–1902) — художник — 83

Сенкевич Генрик (Генрих Иосифович) (1846–1916) — польский писатель — 186, 243

Сергеевич Василий Иванович (1832–1910) — историк права, государствовед и публицист. Тайный советник (1896). Выпускник Юридического факультета Московского университета. В 1857 начал службу на должности учителя законоведения в 1-й Московской классической гимназии. С 1862 находился в трехгодичной заграничной командировке для приготовления к профессорскому званию по судопроизводству, слушал лекции в Берлинском, Венском и Гейдельбергском университетах. В 1867 защитил магистерскую, в 1871 — докторскую диссертации. Доцент (1868) и экстраординарный профессор (1871) кафедры государственного права Московского университета. В 1872 перешел в Петербургский университет. Ординарный (1872–1893) и заслуженный (1893–1907) профессор кафедры истории русского права, секретарь (1879–1884) и декан (1888–1897) Юридического факультета и ректор (1897–1899) Петербургского университета. Одновременно, с 1882, преподавал в Александровском лицее, а также в Петербургском археологическом институте. В 1906 стал членом Союза 17 октября. В 1907–1910 — назначенный член Государственного совета, входил в Группу центра — 87

Сергей Александрович (1857–1905) — великий князь, генерал-адъютант (1891), генерал-лейтенант (1896). Пятый сын императора Александра II, дядя императора Николая II. Археолог-любитель и коллекционер. Получил домашнее образование. Участник русско-турецкой войны 1877–1878. Почетный председатель Исторического музея (1881). Основатель и председатель Православного палестинского общества (1882–1905). Командир л. — гв. Преображенского полка (1887), московский генерал-губернатор (1891–1905), член Государственного совета (1894–1905), командующий войсками Московского военного округа (1896–1905). Председатель Комитета по устройству Музея изящных искусств в Москве (1898). Почетный член Академии наук, Академии художеств, Московского археологического общества и Московского общества любителей художеств. Убит эсером И. П. Каляевым — 91

Сергиевский (Сергеевский) Николай Дмитриевич (1849–1908) — криминалист, историк права и публицист. Тайный советник (1904). Окончил Юридический факультет Петербургского университета и был оставлен при университете для подготовки к профессорскому званию по кафедре уголовного права. В 1874 стал исправлять должность доцента Демидовского юридического лицея в Ярославле. В 1880 защитил магистерскую, в 1888 — докторскую диссертации. Экстраординарный профессор Демидовского лицея (1880). Доцент (1882), экстраординарный (1884) и ординарный (1888) профессор уголовного права, декан Юридического факультета (1887) Петербургского университета. Одновременно являлся адъюнкт-профессором Александровской военно-юридической академии и преподавателем Александровского лицея. В 1890–1892 редактировал журнал «Юридическая летопись». С 1894 — член Консультации, учрежденной при Министерстве юстиции, редактировал «Журнал Министерства юстиции». В 1895 назначен статс-секретарем Государственного совета и управляющим Отделением Свода законов Государственной канцелярии. Сенатор (1904) и назначенный член Государственного совета (1906, входил в Правую группу) — 87, 95

Серов Александр Николаевич (1820–1871) — композитор и музыкальный критик — 52

Сильвестр (Стефан Васильевич Малеванский) (1828–1908) — епископ, богослов и духовный писатель. В 1847 окончил Волынскую духовную семинарию со званием студента. В 1848 рукоположен в иерея Крестовоздвиженской церкви села Червонного Житомирского у. Волынской губ. В 1853 поступил в Киевскую духовную академию, которую окончил в 1857. В следующем году был утвержден в степени магистра богословия и бакалавра этой академии, с 1873 — ее инспектор и профессор, доктор богословия. Заслуженный ординарный профессор (1882) и ректор (1883–1898) Киевской духовной академии. Одновременно, с 1883, — настоятель Киево-Братского монастыря. С 1885 — епископ Каневский, викарий Киевской митрополии. В 1906 был уволен на покой. Проживал в митрополичьих кельях Софийского кафедрального собора — 41

Симолин фон Борис Александрович (псевд. — «Басанин») (?–1918) — барон, статский советник (1912). Актер-любитель. Окончил Естественный факультет Казанского университета и в 1896 поступил на государственную службу. Причисленный к Департаменту торговли и мануфактур Министерства финансов. С 1898 служил в Земском отделе МВД. Старший помощник делопроизводителя 8-го кл., затем — старший помощник делопроизводителя (1908) и делопроизводитель низшего оклада (1912) 1-го Делопроизводства (личный состав местных учреждений, служебная ответственность должностных лиц крестьянских учреждений). Расстрелян большевиками — 131

Сипягин Дмитрий Сергеевич (1853–1902) — егермейстер (1894). Окончил Юридический факультет Московского университета. С 1876 служил в МВД. Кандидат в волоколамские уездные предводители дворянства (1878), волоколамский уездный предводитель дворянства (1881). Харьковский вице-губернатор (1886), исправляющий должность курляндского губернатора (1888), курляндский (1890) и московский (1891) губернатор. Товарищ министра государственных имуществ (1893) и внутренних дел (1894). Главноуправляющий Канцелярией по принятию прошений, на высочайшее имя приносимых (1895). Управляющий Министерством (1899) и министр (1900) внутренних дел. Смертельно ранен эсером С. В. Балмашевым — 109, 114, 141, 151–153

Скалон Екатерина Николаевна, урожд. Хомякова — дочь Н. А. Хомякова, жена флигель-адъютанта Михаила Николаевича Скалона — 341

Скоропадский Павел Петрович (1873–1945) — украинский государственный деятель. Генерал-лейтенант (1916, за боевые отличия). В 1893 окончил Пажеский корпус по 1-му разряду. С 1893 служил в Кавалергардском полку. Участник русско-японской войны 1904–1905. Есаул 3-го Верхнеудинского полка Забайкальского казачьего войска, адъютант начальника Восточного отряда, затем — офицер Штаба 3-го Сибирского армейского корпуса и командир 5-й сотни 2-го Читинского полка Забайкальского войска. За боевые отличия был награжден Золотым оружием. После войны вернулся в Кавалергардский полк. Командир 20-го Финляндского драгунского (1910) и л. — гв. Конного (1911–1914) полков. Находясь на последней должности, вступил в Первую мировую войну. В октябре 1914 награжден орденом Св. Георгия 4-й ст. Командир 1-й бригады 1-й гвардейской кавалерийской дивизии (октябрь 1914), командующий 5-й кавалерийской дивизией (июль 1915), начальник 1-й гвардейской кавалерийской дивизии (апрель 1916), командир 34-го армейского корпуса (январь 1917). После Февральской революции 1917 с июля — командир 1-го Украинского корпуса. В октябре на съезде Вольного казачества в Чигирине провозглашен атаманом — главой военных формирований Украинской центральной рады, однако в декабре подал в отставку. На Съезде хлеборобов в Киеве 29 апреля 1918 избран гетманом Украины. Отрекся от гетманства 14 декабря 1918 и выехал в Германию, где проживал в дальнейшем. Смертельно контужен во время бомбардировки англо-американской авиации — 410, 411, 416, 419, 420, 421, 426

Скрябин Александр Николаевич (1871–1915) — композитор, пианист и педагог — 57

Славина Мария Александровна (1858–1951) — оперная певица (меццо-сопрано) — 92

Слепушкин Сергей Ильич (1872–?) — статский советник. Окончил Юридический факультет Киевского университета. С 1895 служил по Министерству юстиции, начав карьеру с должности секретаря при прокуроре Киевского окружного суда. В 1913–1917 — прокурор Луцкого окружного суда — 60

Смирнов (Смирнов-Сокольский) Николай Петрович (1898–1962) — певец-куплетист — 373

Смирнова — оперная певица (меццо-сопрано) (2-я пол. XIX) — 50, 60, 428

Смиттен Борис Николаевич (1877–1958) — статский советник. Окончил Училище правоведения. С 1899 служил по Министерству юстиции кандидатом на судебные должности при Тифлисской судебной палате. Затем — товарищ прокурора окружного суда (1903), прокурор Ярославского окружного суда (1910–1915) и Харьковской судебной палаты (1916–1917). В марте — октябре 1917 — товарищ председателя Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. Сенатор Уголовного кассационного департамента (с мая 1917). Участник Белого движения. Член Малого присутствия Особого совещания при генерале А. И. Деникине от Управления юстиции, с января 1919 — помощник начальника Управления юстиции. Умер в эмиграции — 393, 395

Собинов Леонид Витальевич (1872–1934) — оперный певец — 57

Соболев Александр Леонидович — помощник заведующего Хозяйственной частью Комитета Российского общества Красного Креста на Юго-Западном фронте (1918) — 406

Соколовский (Sokolowski) Павел Емельянович (Эмильевич) (1860–1934) — цивилист. Действительный статский советник (1909). Окончил Юридический факультет Дерптского (Юрьевского) университета (1884). Помощник присяжного поверенного округа Московской (1884) и Петербургской (1886–1887) судебных палат. С 1888 числился по Министерству народного просвещения. В 1888–1890 учился в Институте по римскому праву при Берлинском университете. С 1891 — магистр права. Приват-доцент (1891), экстраординарный (1893) и ординарный (1895–1896) профессор кафедры римского права Киевского университета. С 1894 — доктор римского права. В 1896–1906 — ординарный профессор кафедры римского права Московского университета. Профессор кафедры римского права Берлинского (1906) и Кенигсбергского (1907) университетов. В 1908–1915 — попечитель Харьковского учебного округа. С 1915 — в отставке. В апреле — июне 1919 — министр юстиции Латвии. В 1921–1926 — директор Института Гердера в Риге. С 1925 по 1933 — председатель Рижского немецкого юридического общества. В 1926–1933 — член Ученого совета Баварской Академии наук. С 1933 — профессор кафедры гражданского права Литовского университета им. Витаутаса Великого в Каунасе — 76

Сокольский (наст. фамилия — Ершов) Сергей Иванович (1881–1918) — певец-куплетист. Расстрелян большевиками — 94

Соловцов (Соловцев) (наст. фамилия — Федоров) Николай Николаевич (1857–1902) — актер, режиссер и антрепренер. Сценическую деятельность начал в 1875 в Орле в труппе Сервье, с которой играл в Ярославле, Оренбурге, Саратове, Киеве, Харькове, Казани и др. городах. В 1882–1883 играл в Александринском театре в Петербурге, в 1883–1884 — в антрепризе М. В. Лентовского в Нижнем Новгороде и Москве. В 1882–1884 ставил спектакли в Москве в Немецком клубе, впервые выступая как режиссер. В 1887–1889 был актером, затем режиссером московского Театра Корша, в 1889–1890 работал в Театре Абрамовой в Москве. В 1884–1891 весной каждого года организовывал актерские Товарищества, которые совершали турне по России. В 1891 с группой актеров создал Киевское товарищество драматических артистов, заложив основу постоянного русского театра в Киеве. Этот театр («Театр Соловцова»), ставший одним из лучших в провинции, возглавлял до конца жизни, был его основным режиссером. Одновременно, с 1901, держал антрепризу в Одессе — 49, 53–55, 57

Соловьев — шофер великого князя Кирилла Владимировича и военного министра В. А. Сухомлинова. В 1917 — представитель от шоферов в Комитете Российского общества Красного Креста на Юго-Западном фронте. Убит крестьянами — 382

Соловьева-Мацулевич (Мацулевич-Соловьева) Александра Николаевна, урожд. Мацулевич — оперная певица (сопрано) — 50, 51

Спалайкович Мирослав (Мирослав Иванович) (1869–1951) — сербский дипломат. С 1887 учился в Парижском университете (Сорбонна). В 1890 становится бакалавром права, в 1897 — доктором международного права. В 1900 поступил на службу в МИД Сербии. Секретарь посольства в России (1900), консул в Приштине (1904), директор Консульского департамента (1906) и генеральный секретарь (1907) сербского МИД. Посланник Сербии в Болгарии (1911) и России (1913–1919). Покинул Россию в 1919. Министр без портфеля и исполняющий обязанности министра иностранных дел Совета министров Королевства сербов, хорватов и словенцев (1920–1922). Депутат Учредительного собрания (1920) и Скупщины (1921–1922). В 1922–1935 — посланник во Франции, где скончался, будучи эмигрантом — 315

Сперанский Михаил Михайлович (1772–1839) — граф (1839), действительный тайный советник (1827). Окончил Главную семинарию при Александро-Невской лавре, после чего был ее преподавателем. Секретарь генерал-прокурора Правительствующего Сената (1796). Статс-секретарь и экспедитор Канцелярии Непременного (впоследствии — Государственного) совета (1801), директор Департамента МВД (1802), член Комиссии составления законов и товарищ министра юстиции (1808), государственный секретарь (1810–1812). С 1812 по 1816 находился в опале. Пензенский гражданский губернатор (1816), сибирский генерал-губернатор (1819), член Государственного совета (1821–1839), управляющий II Отделением Собственной Его Величества канцелярии (1826), председатель Департамента законов Государственного совета (1838) — 152

Сталь де Анна-Луиза-Жермена (1766–1817) — французская писательница — 89

Старицкий Александр Константинович (1877–1936) — коллежский советник. В 1901 окончил Петербургский институт инженеров путей сообщения и поступил на службу в Управление водяных и шоссейных путей сообщения и торговых портов МПС (с 1902 — Управление внутренних водных путей и шоссейных дорог). Штатный инженер 7-го кл. по МПС. В 1907 стал начальником Партии по исследованию реки Селенги. В 1912–1917 — помощник начальника Киевского округа путей сообщения. Умер в эмиграции — 190

Старков Алексей Васильевич (1845–1911) — филолог и педагог. Действительный статский советник. После окончания Историко-филологического факультета Киевского университета со степенью кандидата в 1871 назначен учителем русского языка в Глуховскую гимназию, где преподавал также и латинский язык в 1-м классе. В 1872 перемещен учителем русского языка в Киево-Подольскую прогимназию. Инспектор 3-й (1875) и 1-й (1886) Киевской классической гимназии. С 1891 исполнял обязанности директора 1-й гимназии. Одновременно, с 1894, являлся председателем Педагогического совета Частной женской гимназии А. А. Бейтель. С 1903 — директор 3-й Киевской классической гимназии — 39, 55, 59

Стасов Владимир Васильевич (1824–1906) — музыкальный и художественный критик, историк искусства, археолог и публицист. Тайный советник (1884). Окончил Училище правоведения. Проходил службу в Канцелярии Межевого департамента и Департамента герольдии Правительствующего Сената. Помощник юрисконсульта Департамента Министерства юстиции. В 1851 вышел в отставку и уехал за границу в качестве секретаря мецената А. Н. Демидова. В 1854 вернулся в Россию и сблизился с кружком молодых композиторов («Могучая кучка»). С 1856 служил в Публичной библиотеке, первоначально — безвозмездно, одновременно, с 1863 по 1882, — во II Отделении Собственной Его Величества канцелярии. В 1860-х начал выступать как идеолог движения передвижников. Библиотекарь и заведующий Отделением искусств и технологий Публичной библиотеки (1872–1906). Почетный член Академии наук по Разряду изящной словесности (1900) и Публичной библиотеки (1902) — 52, 53, 148

Стахович Михаил Александрович (1861–1923) — публицист и общественный деятель. Камергер (1899), действительный статский советник (1904). По окончании Училища правоведения в 1882 служил по Министерству юстиции судебным следователем при ковенском губернском прокуроре. В 1883–1892 — гласный Елецкого уездного и Орловского губернского земств. В 1891 перешел в МВД. Земский начальник Елецкого у. Орловской губ. (1891), елецкий уездный (1892) и орловский губернский (1895–1907) предводитель дворянства. Во время русско-японской войны 1904–1905 — уполномоченный Российского общества Красного Креста в Маньчжурии. В кон. 1905 — один из основателей Союза 17 октября, член его ЦК. В кон. 1906 перешел в Партию мирного обновления. Депутат I и II Государственных дум, выборный член Государственного совета от земства (1907–1917, Левая группа, с 1912 — внепартийный). В 1912–1914 — входил в ЦК Партии прогрессистов. С началом Первой мировой войны — особоуполномоченный Российского общества Красного Креста при 3-й армии Юго-Западного фронта. Финляндский генерал-губернатор (март — август 1917), затем — посол в Испании. Скончался в эмиграции — 331

Стенчиков (Степанчиков) — шофер Комитета Российского общества Красного Креста на Юго-Западном фронте. Являлся личным шофером В. Ф. Романова — 382, 383

Стишинский Александр Семенович (1851–1922) — действительный тайный советник (1913). Цивилист. Окончил Юридический факультет Московского университета со степенью кандидата прав. В 1872 поступил на службу в МВД с откомандированием в Департамент общих дел. В 1873 перевелся в Государственную канцелярию с причислением к Отделению законов. Сверхштатный (1875) и штатный (1877) старший помощник делопроизводителя этого отделения, делопроизводитель Отделения дел государственного секретаря (1878), сверхштатный помощник статс-секретаря Государственного совета (1882). В 1886 перешел в МВД. Чиновник особых поручений 5-го кл. (1886), помощник управляющего (1889) и управляющий (1893) Земским отделом. Товарищ государственного секретаря (1896) и министра внутренних дел (1899), член Государственного совета (1904–1917, с 1906 входил в Группу правых), главноуправляющий землеустройством и земледелием (апрель — июль 1906), председатель Алексеевского главного комитета по призрению детей лиц, погибших в войну с Японией (1914–1917), и Особого комитета по борьбе с немецким засильем (1916–1917), сенатор (1916–1917). Умер в эмиграции — 142, 145, 150, 152

Стойкин Владимир Иосафович (1874–1931) — генерал-майор (1917). По окончании в 1897 Михайловского артиллерийского училища (1897) выпущен в л. — гв. 2-ю артиллерийскую бригаду. В 1903 окончил Николаевскую академию Генерального штаба по 1-му разряду. Старший адъютант Штаба 20-го армейского корпуса (1905), столоначальник Мобилизационного отделения (1905) и помощник начальника отделения (1905) Главного управления казачьих войск Военного министерства, помощник начальника Мобилизационного отделения Главного управления Генерального штаба (1910). В 1911–1914 был прикомандирован к Михайловскому артиллерийскому училищу для преподавания военных наук. После начала Первой мировой войны — заведующий этапно-транспортной частью Штаба 12-го арм. корпуса (декабрь 1914), временно командующий 68-м лейб-пехотным Бородинским полком (октябрь 1915), заведующий этапно-транспортной частью этапно-хозяйственного отдела Штаба 5-й армии (1915–1916), командир 68-го лейб-пехотного Бородинского полка (январь 1916), исправляющий должность генерала для поручений при командующем Особой армией (ноябрь 1916, утвержден в должности в марте 1917), исправляющий должность начальника Этапно-хозяйственного отдела Штаба Особой армии (марта 1917, утвержден в должности в апреле), временно исполняющий должность начальника Штаба Особой армии (август 1917). В марте 1918 по предложению Украинской центральной рады принял пост начальника снабжения армии Украинской народной республики. В июле 1918 уволен в отставку. Директор-распорядитель Товарищества внутренней и внешней торговли (в Киеве). В 1919–1920 последовательно переходил на сторону РККА, ВСЮР и снова — РККА. В 1925 был демобилизован из РККА. Арестован и расстрелян по делу «Весна» — 409

Столыпин Петр Аркадьевич (1862–1911) — гофмейстер (1906). Учился на Физико-математическом факультете Петербургского университета. С 1884 числился по МВД. В 1886 перешел в Министерство государственных имуществ. Причисленный к Департаменту земледелия и сельской промышленности (1886), помощник столоначальника этого департамента (1887). Ковенский уездный (1889) и губернский (1899) предводитель дворянства, исправляющий должность гродненского губернатора (1902), саратовский губернатор (1903). Министр внутренних дел и председатель Совета министров (1906–1911), назначенный член Государственного совета (1907–1911), статс-секретарь Его Величества (1908). Смертельно ранен Д. Г. Богровым — 112, 141, 142, 224, 228, 237, 254, 256, 257, 274–278, 335, 415

Стравинский Федор Игнатьевич (1843–1902) — оперный певец (бас) — 57

Страховский Иван Михайлович (1866–1918) — тайный советник (1916). Правовед. По окончании Александровского лицея в 1887 поступил в Департамент неокладных сборов Министерства финансов. С 1889 служил по МВД. Младший (1889) и старший (1890) чиновник особых поручений при черниговском губернаторе. Секретарь Губернского и Городского присутствий по земским делам Олонецкой губ., председатель Каргопольского уездного присутствия по крестьянским делам и Каргопольского уездного земского собрания (1891). Помощник столоначальника 1-го отделения Департамента общих дел МВД (1893), советник (1894) и непременный член (1896) Оренбургского губернского присутствия, член Херсонского губернского присутствия (1899). Делопроизводитель (1899) и чиновник особых поручений 5-го кл. (1903) Земского отдела, помощник его управляющего по сельской продовольственной части (1905). Тургайский (1908), вятский (1910) и тифлисский (1914) губернатор. В 1916–1917 — сенатор. Погиб в 1918 при переходе российско-финляндской границы — 135, 136, 139

Стрельская Варвара Васильевна (1838–1915) — актриса — 55, 93

Струков Александр Петрович (1840–1911) — генерал от кавалерии (1899), генерал-адъютант (1904). По окончании Пажеского корпуса в 1858 служил в л. — гв. Конном полку. Участник русско-турецкой войны 1877–1878. Командир л. — гв. Уланского полка (1878) и 3-й бригады 2-й Гвардейской кавалерийской дивизии (1881), начальник 4-й кавалерийской дивизии (1883), командующий 1-й Гвардейской кавалерийской дивизией (1892). В 1893–1895 — инспектор ремонтов кавалерии и бригад кавалерийского запаса Кавалерийской части Главного штаба Военного министерства, 1895–1905 — помощник генерал-инспектора кавалерии великого князя Николая Николаевича (младшего). Позднее состоял в Свите Его Величества как генерал-адъютант — 47

Сумароков Александр Петрович (1717–1777) — поэт, писатель и драматург — 38

Супруненко Иосиф Гаврилович (1861–1936) — певец (лирико-драматический тенор) и вокальный педагог — 49

Сурин Михаил Ефимович (1868–?) — действительный статский советник (1913), камергер (1914). По окончании Петербургского университета в 1893 поступил на государственную службу в МВД. С 1896 — в Переселенческом управлении МВД, с 1905 — Главного управления землеустройства и земледелия. Секретарь начальника Переселенческого управления Г. В. Глинки. В 1910–1917 — чиновник особых поручений 5-го кл., заведующий церковно-школьным строительством и медицинской частью. Почетный старшина Императорского Женского патриотического общества — 234

Сухомлинов Владимир Александрович (1848–1926) — генерал от инфантерии и кавалерии (1906), генерал-адъютант (1912). Военный писатель и мемуарист. Окончил Николаевское кавалерийское училище и Николаевскую академию Генерального штаба. Служил в л. — гв. Уланском и Кирасирском полках и Штабе 1-й Гвардейской кавалерийской дивизии. Участник русско-турецкой войны 1877–1878. Правитель дел Академии Генерального штаба (1878–1884). Одновременно преподавал в Николаевском кавалерийском училище, Пажеском корпусе и Академии Генерального штаба. Командир 6-го лейб-драгунского Павлоградского полка (1884), начальник Офицерской кавалерийской школы (1886), командующий 10-й кавалерийской дивизией (1897). Начальник Штаба (1899), помощник командующего (1902) и командующий (1904) войсками Киевского военного округа, киевский, подольский и волынский генерал-губернатор (1905, с оставлением в предыдущей должности). Начальник Главного управления Генерального штаба Военного министерства (1908), военный министр (1909–1915), назначенный член Государственного совета (1911–1916). С 1916, в связи с пребыванием под следствием по обвинению в государственной измене, — в отставке. После Февральской революции 1917 был осужден Временным правительством, после Октябрьской революции 1917 — амнистирован большевиками. Скончался в эмиграции — 270, 382

Тальма Александр Иосифович (Осипович) (1847 — не ранее 1916) — генерал-майор (1903). Поэт и драматург. Числился по армейской кавалерии. Участник русско-турецкой войны 1877–1878. В 1878–1883 — старший адъютант Управления 3-й бригады 2-й Гвардейской кавалерийской дивизии. В 1886–1893 — в отставке. С 1893 — старший адъютант Управления инспектора ремонтов кавалерии и бригад Кавалерийского запаса Военного министерства — 47

Танеев Сергей Иванович (1856–1915) — композитор, пианист и педагог — 27, 28, 57, 94

Тартаков Иоаким Викторович (1860–1923) — певец (баритон), режиссер и вокальный педагог — 48–51, 54, 56–58, 60, 92

Татищев Алексей Алексеевич (1885–1947) — к амер-юнкер (1910), статский советник (1916). По окончании в 1906 с большой золотой медалью Александровского лицея поступил в Главное управление землеустройства и земледелия, где служил в Переселенческом управлении секретарем (1906), помощником делопроизводителя 7-го кл. Ревизорской части (1906), делопроизводителем 7-го кл. Пятого делопроизводства, которое ведало переселением на Дальний Восток и Кавказ (1908), чиновником особых поручений 6-го (1909) и 5-го (1912) кл. С 1911 — заведующий Приамурским переселенческим районом, с 1912 — начальник Туркестанского управления земледелия и государственных имуществ. В 1915–1917 — помощник начальника Переселенческого управления. С мая 1918 — секретарь Совета министров при гетмане П. П. Скоропадском. В 1919 — помощник начальника Хозяйственно-административного подотдела Харьковского общества сельского хозяйства. Участник Белого движения. В 1920 — посредник по земельным делам Мелитопольского уезда и помощник (в ранге товарища министра) начальника Управления земледелия в правительстве генерала барона П. Н. Врангеля. В 1921–1923 работал при Российском обществе Красного Креста в Константинополе. Позднее жил в Париже, будучи бухгалтером в шведской фирме «ALFA — LAVAL». Умер в эмиграции — 243, 255, 416

Терещенко Елизавета Михайловна (1860–1923), урожд. Саранчева — киевская благотворительница и меценатка. Мать М. И. Терещенко — 325

Терещенко Михаил Иванович (1886–1956) — сахарозаводчик, меценат и общественный деятель. Сын Е. М. Терещенко. Учился на Историко-филологическом факультете Киевского университета и в Лейпцигском университете. Чиновник особых поручений (без содержания) Петербургской конторы Дирекции Императорских театров Министерства Императорского двора и уделов (1911–1912). Владелец частного издательства «Сирин» (1912–1914). С началом Первой мировой войны служил в Российском обществе Красного Креста. В 1915–1917 — председатель Киевского областного военно-промышленного комитета и товарищ председателя Бюро Центрального военно-промышленного комитета. Член заговорщической группы А. И. Гучкова, готовившей низложение императора Николая II. Активный участник Февральской революции 1917. Министр финансов (март — май) и иностранных дел (май — октябрь) Временного правительства. Скончался в эмиграции — 321, 374, 401

Тимонов Всеволод Евгеньевич (1862–1936) — гидротехник и гидролог. Тайный советник (1916). Окончил в 1883 Парижскую национальную школу мостов и дорог, в 1886 — Петербургский институт инженеров путей сообщения с золотой медалью. С 1886 служил в МПС членом Комиссии по устройству коммерческих портов. Руководил работами по устройству молов на Балтийском море (1887), организовал и произвел первые морские землесосные работы (1889), исследовал устья рек Днепра, Дона и Волги и избрал рукава для их улучшения (1890), составил проект улучшения порожистой части Днепра и произвел опытные работы на одном из порогов (1894), исследовал берега Тихого океана, для избрания места конечного Тихоокеанского порта Сибирской железной дороги, и реки Приамурского края и выработал меры для их улучшения (1895). Руководил строительством мостов в Новгороде, Твери, маяков на Ладожском озере, разработал проект создания Беломорско-Балтийского водного пути с устройством морских портов на Ладожском и Онежском озерах. В 1902–1904 — член Особого совещания под председательством П. А. Фадеева по выработке общих оснований пользования водной силой. Сверхштатный член Инженерного совета (1907–1917). Начальник Гидротехнической лаборатории (1907) и управляющий Отделом статистики и картографии (1909–1917) МПС. Председатель Гидрологического комитета Министерства земледелия. Член от МПС Технического совета Министерства торговли и промышленности и Медицинского и Статистического советов МВД. Гласный Петербургской (Петроградской) городской думы. С 1899 преподавал в Петербургском (Петроградском) институте инженеров путей сообщения, его ординарный (1905) и заслуженный (1909) профессор. После Октябрьской революции 1917 работал в Высшем техническом комитете Наркомата путей сообщения. Доктор технических наук (1935) — 198

Тимофеев Александр Георгиевич (1867 — не ранее 1917) — криминалист и публицист. Действительный статский советник (1916). Окончил Юридический факультет Петербургского университета с золотой медалью и дипломом 1-й ст. в 1890. Был оставлен при университете для подготовки к профессорскому званию и назначен хранителем Статистического кабинета. С 1891, после учреждения Кабинета уголовного права, исполнял также обязанности его хранителя. В 1893 выдержал экзамен на магистра уголовного права. В 1895–1915 — приват-доцент кафедры уголовного права Юридического факультета Петербургского университета. Одновременно возглавлял частное коммерческое училище своего имени и преподавал в нем. В 1908 получил степень магистра уголовного права. Сотрудничал в журналах «Юридический вестник», «Тюремный вестник», «Северный вестник», в «Журнале Юридического общества». Один из инициаторов создания Народной академии в Петербурге. Секретарь Петербургского общества народных университетов. С 1915 служил в МИД. Нештатный консульский агент в Кандагаре (1915–1917). Умер в эмиграции — 89

Тобилевичи — братья — 26, 27

Толстой Алексей Константинович (1817–1875) — граф, поэт, драматург и писатель — 46

Толстой Лев Николаевич (1828–1910) — граф, писатель — 38, 46, 57, 81, 91, 122, 397

Толь Николай Юльевич — барон, действительный статский советник (1913). По окончании Училища правоведения в 1885 поступил на государственную службу. С 1891 служил в Земском отделе МВД. С 1896 по 1898 — секретарь управляющего отделом Г. Г. Савича, затем — начальник 2-го Делопроизводства (о пенсиях, наградных и чинопроизводстве лиц, служащих в местных крестьянских учреждениях) (1898) и делопроизводитель высшего оклада (1908) — 115

Тренюхин Владимир Михайлович (1869–?) — статский советник. По окончании в 1896 Петербургского института инженеров путей сообщения поступил на службу в МПС. С 1899 — штатный инженер 8-го кл. по МПС при Обществе Китайско-Восточной железной дороги. Позднее — начальник Киевского округа путей сообщения. В 1915–1917 — начальник Петроградского округа путей сообщения — 190, 191

Трепов Владимир Федорович (1860–1918) — шталмейстер (1905). Брат Ф. Ф. Трепова. В 1880, после окончания Александровского лицея, поступил на военную службу. В 1881 перешел на гражданскую службу в МВД и в 1883 был откомандирован в распоряжение главноначальствующего гражданской частью на Кавказе. Помощник столоначальника (1884) и столоначальник (1886) Департамента общих дел МВД. С 1891 — помощник военного губернатора Семиреченской области и председатель Семиреченского областного правления. Затем — начальник отделения (1892), вице-директор (1895) и директор (1899) Департамента общих дел. В 1902–1905 — таврический губернатор. С 1905 — сенатор, присутствовал во 2-м Департаменте Правительствующего Сената. В 1905–1906 — член Особого совещания под председательством И. Л. Горемыкина о мерах к укреплению крестьянского землевладения. С 1908 — назначенный член Государственного совета, входил в Группу правых и являлся одним из ее лидеров. В 1911, при прохождении через верхнюю палату законопроекта о введении земства в Юго-Западных губ., организовывал оппозицию П. А. Столыпину, по инициативе которого был уволен в длительный отпуск. В знак протеста против этого вышел в отставку. Активно занимался предпринимательской деятельностью. Являлся членом Правления Акционерного общества Кузнецких каменноугольных копей (1913–1918). Кроме того, председательствовал в Наблюдательном совете Международного коммерческого банка. После Октябрьской революции 1917, в нач. 1918, возглавил Петроградское отделение антибольшевистского Правого центра. Убит большевиками во время «красного террора» — 109, 112, 113

Трепов Федор Федорович (1854–1938) — генерал от кавалерии, генерал-адъютант (1909). Брат В. Ф. Трепова. По окончании в 1873 Пажеского корпуса был выпущен в л. — гв. Конный полк. С 1877 служил в Оренбургском казачьем войске. Адъютант командующего войсками Оренбургского военного округа (1877). Участник русско-турецкой войны 1877–1878. В 1878 был командирован в распоряжение российского комиссара в Болгарии. Обер-офицер для особых поручений при командующем русскими оккупационными войсками в Болгарском княжестве (1878–1879). В 1879–1881 состоял в распоряжении временного харьковского генерал-губернатора. С 1881 числился по МВД с откомандированием в распоряжение киевского, подольского и волынского генерал-губернатора на должность чиновника для особых поручений. Вице-губернатор Уральской области (1892), вятский (1894), волынский (1896) и киевский (1898) губернатор. В 1903–1917 — сенатор. Во время русско-японской войны 1904–1905 — главноуполномоченный Российского общества Красного Креста, начальник санитарной части Маньчжурской армии, исправляющий должность главного начальника санитарной части при главнокомандующем всеми вооруженными силами на Дальнем Востоке. С 1905 по 1917 — член Государственного совета, с 1906 входил в Группу центра, затем — в Кружок внепартийного объединения. Киевский, подольский и волынский генерал-губернатор (1908–1914). Во время Первой мировой войны — помощник верховного начальника санитарной и эвакуационной части принца А. П. Ольденбургского. С октября 1916 — военный генерал-губернатор областей Австро-Венгрии, занятых по праву войны. В марте 1917 вышел в отставку. После Октябрьской революции 1917 эмигрировал во Францию — 339

Троицкий Павел Иванович (1891–1964) — певец-куплетист — 373

Троцкий (наст. фамилия — Бронштейн) Лев Давидович (1879–1940) — революционный деятель, публицист и оратор. Посещал Одесское и Николаевское реальные училища. В 1890-е принимал активное участие в социал-демократическом движении, неоднократно арестовывался. В 1902 бежал из ссылки за границу. В нач. XX — меньшевик, затем — внефракционный социал-демократ. В 1905 вернулся в Россию и стал одним из лидеров Петербургского совета рабочих депутатов. В 1906 снова бежал из ссылки за границу, где находился до 1917. После Февральской революции 1917 и возвращения в Россию примкнул к большевикам, став членом ЦК РСДРП(б). С сентября 1917 — председатель Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов. Один из вождей Октябрьской революции 1917. С октября 1917 — нарком по иностранным делам. Руководитель советской делегации на мирных переговорах с Германией и ее союзниками в Брест-Литовске. В феврале 1918 покинул пост наркоминдела. В дальнейшем находился на партийной и военной работе. Подвергался репрессиям. Убит в эмиграции по приказу И. В. Сталина — 374, 395, 407

Туган-Барановский Николай Иванович (1870–1935) — тайный советник, гофмейстер (1916). По окончании Юридического факультета Варшавского университета в 1892 поступил на службу в Государственную канцелярию. Исправляющий обязанности делопроизводителя Хозяйственного комитета (1895) и его делопроизводитель 7-го кл. (1896). В 1898 перешел в МПС с прикомандированием к Канцелярии министра путей сообщения. Делопроизводитель 6-го кл. Департамента железных дорог (1899), начальник Отделения Канцелярии (1899), чиновник особых поручений 5-го кл. при министре путей сообщения (1902), управляющий Юридической частью (1904) и заместитель начальника (1909) Управления внутренних водных путей и шоссейных дорог, директор Канцелярии министра путей сообщения (1910–1916). Во время Первой мировой войны — товарищ председателя Главного комитета МПС по оказанию помощи пострадавшим от военных действий. В 1916–1917 — сенатор. Оказывал покровительство правым железнодорожным организациям, в частности, в 1915–1917, — Отечественному патриотическому союзу. В кон. 1917–1-й пол. 1918 пытался с группой единомышленников спасти царскую семью. Участник Белого движения. В эмиграции, в Варшаве, принял католичество для получения пенсии по должности сенатора Российской империи — 181, 192, 205

Тургенев Иван Сергеевич (1818–1883) — писатель, поэт и публицист — 38, 149

Тухолка Владимир Владимирович (1875–1931) — статский советник, камер-юнкер. По окончании в 1899 Петербургского института инженеров путей сообщения в 1900 поступил на службу в МПС. С 1903 состоял при Управлении внутренних водных путей и шоссейных дорог, инженер для технических занятий 6-го кл. Позднее, до 1917, — начальник участка Крымских шоссе Киевского округа путей сообщений. В 1920-е — главный инженер Центрального управления морского транспорта Народного комиссариата путей сообщения. В 1929 был арестован и расстрелян по обвинению «в шпионаже и вредительстве» — 190

Тхоржевский Иван Иванович (1878–1951) — камергер (1912), действительный статский советник (1916). Историк, поэт, публицист и мемуарист. После окончания Юридического факультета Петербургского университета с дипломом 1-й ст. был оставлен при кафедре государственного права для подготовки к профессорскому званию. Одновременно в 1901 причислился к Канцелярии Комитета министров. Чиновник 8-го кл. (1902), письмоводитель (1903), младший помощник низшего (1904) и высшего (1905) окладов начальника Отделения Канцелярии Комитета министров, старший помощник начальника Отделения Канцелярии Совета министров (1906). В 1907 перешел в Главное управление землеустройства и земледелия на должность чиновника особых поручений 5-го кл., затем — помощник начальника Переселенческого управления (1908), управляющий Канцелярией главноуправляющего землеустройством и земледелием (с 1915 — министра земледелия) (1913–1916). Являлся ближайшим сотрудником А. В. Кривошеина. В 1916–1917 — председатель Совета Нидерландского банка для русской торговли, член Правления Русского торгово-промышленного банка. После Октябрьской революции 1917 — член Петроградского отделения антибольшевистского Правого центра. В 1919 эмигрировал из Петрограда в Финляндию. Один из инициаторов создания «Общества для борьбы с большевизмом». Участник Белого движения. В 1920 — начальник Канцелярии правительства генерала барона П. Н. Врангеля. Умер в эмиграции — 235

Унковский Алексей Михайлович (1828–1893) — юрист, публицист и общественный деятель. Учился в Александровском лицее, откуда в 1844 был исключен за сатирическое сочинение. В 1846 поступил на Юридический факультет Московского университета, который окончил в 1850. Служил в Московском главном архиве МИД, однако в 1852, после смерти отца, поселился в своем имении в Тверском у. Тверской губ. Занимался хозяйственной и общественной деятельностью. Депутат дворянства от Тверского у., с 1854 по 1857 — тверской уездный судья. С 1857 — тверской губернский предводитель дворянства. Активно выступал за освобождение крепостных крестьян, отстаивая, в связи с этим, радикальные взгляды, за что в 1859 был отстранен от должности предводителя дворянства, в 1860 — подвергнут административной ссылке в Вятку, откуда в том же году приехал в Москву. В 1861–1862, в Тверской губ., как присяжный стряпчий, защищал интересы освобождаемых крепостных крестьян. Сотрудничал в «Московских ведомостях», «Современнике», «Вестнике Европы», «С. — Петербургских ведомостях», «Отечественных записках». С 1865 — управляющий Нижегородской контрольной палатой, с 1866 — присяжный поверенный округа Петербургской судебной палаты, член, затем — председатель Петербургского совета присяжных поверенных. Являлся также постоянным юрисконсультом Общества взаимного поземельного кредита и Петербургского кредитного общества — 142

Унковский Михаил Алексеевич (1867–1942) — юрист и мемуарист. Сын А. М. Унковского — 142

Унтербергер Павел (Павел-Симон) Фридрихович (1842–1921) — военный инженер, географ, этнограф и коллекционер. Инженер-генерал (1906). По окончании в 1862 Николаевского инженерного училища служил по Военно-инженерному ведомству. В 1864 был командирован в распоряжение начальника инженеров Восточной Сибири. С 1866 исправлял должность делопроизводителя по строительной, инспекторской и хозяйственной частям в Окружном инженерном управлении Восточно-Сибирского военного округа. В 1868 окончил по 1-му разряду Николаевскую инженерную академию, был оставлен при ней для преподавательской и научной работы и направлен в служебную командировку в Западную Европу. В 1870–1871 находился в Туркестане. С 1875 — штаб-офицер для особых поручений при Окружном инженерном управлении Восточно-Сибирского военного округа. В 1875 был командирован в Китай для изучения строительного дела. Впервые в истории России выписал китайских рабочих для казарменных работ в Приморской обл. В 1877–1878 исполнял обязанности председателя Иркутской временной военно-тюремной комиссии. Исправляющий должность заведующего инженерной частью (1878) и начальника инженеров (1881) Восточно-Сибирского военного округа и заведующего инженерной частью (1884) и начальник инженеров (1888) Приамурского военного округа. Военный губернатор Приморской области с зачислением по Инженерному корпусу (1888), первый наказной атаман Уссурийского казачьего войска (1889), с оставлением в предыдущей должности. В 1895, во время мобилизации войск Приамурского военного округа в связи с японо-китайской войной 1894–1895, командовал войсками Приморской области. С 1897 — нижегородский губернатор с оставлением по Инженерному корпусу и Уссурийскому казачьему войску. В 1905 был назначен сенатором и приамурским генерал-губернатором, командующим войсками Приамурского военного округа и войсковым наказным атаманом Приамурских казачьих войск. Одновременно, с 1906, — войсковой наказной атаман Амурского и Уссурийского казачьих войск. В 1910–1917 — назначенный член Государственного совета, входил в Группу правых. После Февральской революции 1917 в мае был оставлен за штатом, после Октябрьской революции 1917 в декабре уволен со службы. Скончался в эмиграции — 224, 249, 253, 254

Фадеев Петр Александрович (1837–1904) — гидротехник. Тайный советник (1881). В 1857 окончил Институт Корпуса инженеров путей сообщения и определен в правление 12-го округа путей сообщения. Позднее руководил другими округами путей сообщения. С 1871 — чиновник по особым поручениям при министре путей сообщения. В 1874 назначен председателем Навигационно-описной комиссии, организовал систематические обследования и описания по специально созданным инструкциям всех главнейших российских рек, положил начало организации в России регулярных водомерных наблюдений, ввел речную обстановку судоходных участков и организовал речную инспекцию. С 1877 — директор Департамента водяных сообщений и шоссейных дорог. Председатель Комиссии по устройству русских коммерческих портов. В 1886–1891 при его непосредственном участии обсуждались вопросы о благоустройстве Одесского порта, о прорытии нового Мариинского канала, о переустройстве Петербургского порта, о выборе места для создания незамерзающего порта на Балтийском море, о развитии судоходства по Волге и ее притокам. Был организатором издания речных карт, атласов и описаний рек, инициатором создания Собрания инженеров путей сообщения. С 1892 по 1904 — сенатор, присутствовал в Межевом департаменте. В 1902–1904 — председатель Особого совещания по выработке общих оснований пользования водной силой — 196–199

Фальборк Генрих Адольфович (1864–1942) — публицист и общественный деятель. Учился на Математическом отделении Физико-математического факультета Петербургского университета. С 1886 был членом Петербургского комитета грамотности при Вольном экономическом обществе, затем — товарищ председателя комитета и председатель его Издательской комиссии. Совместно с В. И. Чарнолусским руководил статистическим исследованием народного образования в России и составил справочники по законодательству в области народного образования, библиотечному делу, внешкольному образованию. Один из учредителей Лиги образования и Педагогической академии. Сотрудничал в «Русском богатстве», «Русских ведомостях», «Северном вестнике», «Вестнике воспитания», в журнале «Хозяин». После Февральской революции 1917 — член Главного управления Российского общества Красного Креста. Участник Белого движения. Умер в эмиграции — 378, 389

Федоров Алексей Павлович — действительный статский советник (1909). Окончил Петербургскую духовную академию и в 1889 поступил на государственную службу в МВД. Служил в Земском отделе делопроизводителем. С 1900 — чиновник особых поручений 5-го кл. Управления по делам о воинской повинности МВД (1900), заведующий его 1-м (Мобилизационным) Делопроизводством. К 1917 — помощник начальника этого управления — 134, 135

Ферингер Владимир Богданович (Готфридович) (1870–?) — действительный статский советник (1913). По окончании в 1892 Петербургского университета служил в МВД, с 1905 — в Главном управлении землеустройства и земледелия. Секретарь начальника Переселенческого управления Г. В. Глинки, затем — чиновник особых поручений 5-го кл. Переселенческого управления и заведующий его Инспекторской частью (1910) — 234

Фет (Шеншин) Афанасий Афанасьевич (1820–1892) — поэт, переводчик и мемуарист — 38

Фигнер Медея Ивановна (1859–1952), урожд. Амедея Мей Дзоваиде — оперная певица (меццо-сопрано). Итальянка по национальности. Вторая жена Н. Н. Фигнера — 92

Фигнер Николай Николаевич (1857–1918) — оперный певец (лирико-драматический тенор), режиссер, антрепренер и вокальный педагог — 56, 57, 61, 92, 146, 318, 447

Филипченко Михаил Михайлович (1874–?) — одноклассник В. Ф. Романова по 1-й Киевской классической гимназии — 55

Фиркс фон Георгий Павлович — барон, коллежский регистратор (1904). Получил домашнее образование. В кон. 1890-х — нач. 1900-х — причисленный к Земскому отделу МВД. С 1902 — действительный член Попечительного совета Приюта принца П. Г. Ольденбургского. Позднее уехал в Швейцарию, где работал санитаром в больнице Ордена иезуитов — 119

Флексор Давид Самсонович (1871–1936) — цивилист, специалист по водному праву и землеустройству. Действительный статский советник (1915). По окончании в 1893 с золотой медалью Юридического факультета Петербургского университета в 1895 поступил на службу в Министерство земледелия и государственных имуществ. Участвовал в делопроизводстве Особого совещания под председательством С. Ю. Витте о нуждах сельскохозяйственной промышленности (1902–1905). С 1905 служил в Отделе земельных улучшений Главного управления землеустройства и земледелия. Чиновник особых поручений 5-го кл. при главноуправляющем землеустройством и земледелием (с 1915 — министре земледелия) (1909–1917). В 1914–1917 — временно исполнял обязанности помощника управляющего Отделом земельных улучшений. Член от Русского географического общества по юридическим вопросам Гидрологического комитета, от Министерства земледелия — Центрального хлопкового и Торфяного комитетов Министерства торговли и промышленности. С 1921 — профессор кафедры водного и земельного права Петроградской сельскохозяйственной академии. Во 2-й пол. 1920-х — помощник директора Государственного научно-мелиорационного института в Ленинграде. В 1930 арестован и в следующем году осужден Коллегией ОГПУ на 10 лет исправительно-трудовых лагерей, однако в 1932 освобожден условно-досрочно. В 1935 вместе с женой и дочерью был выслан в Кокчетав на 5 лет, в следующем году получил разрешение на переселение в Рыбинск — 279

Флоринский Тимофей Дмитриевич (1854–1919) — славист, филолог, историк, византинист и общественный деятель. Действительный статский советник (1900). По окончании в 1876 с золотой медалью Историко-филологического факультета Петербургского университета был оставлен при нем для подготовки к профессорскому званию. Одновременно преподавал на Петербургских высших женских курсах (1880–1881). В 1881 защитил магистерскую, в 1888 — докторскую диссертацию. Доцент (1882), ординарный профессор (1888) и декан (1890–1905) Историко-филологического факультета и председатель профессорского дисциплинарного суда (1910–1917) Киевского университета, его заслуженный профессор (1906–1919). В 1906–1907 — директор Киевского частного женского коммерческого училища. В 1909 — председательствующий в Киевском временном комитете по делам печати, киевский цензор по иностранной цензуре. Один из инициаторов создания и почетный член Киевского клуба русских националистов. Во время Первой мировой войны — товарищ председателя Благотворительного комитета «Киев — галичанам» (1915) и военный цензор (1916–1917). Член Киевского общества Нестора Летописца (1882), товарищ председателя Киевского славянского благотворительного общества, редактор издававшегося при нем «Славянского ежегодника» (1884). Член-корреспондент Петербургской Академии наук по Отделению русского языка и изящной словесности (1898). Был также членом-корреспондентом Югославянской в Загребе (1890) и Сербской (1897) Академий наук, Королевского чешского общества наук в Праге (1891), членом Русского археологического института в Константинополе (1895), Московского археологического общества (1896), Чешской академии императора Иосифа (1898), Славянского вспомогательного общества в Москве (1903), Церковно-исторического и археологического общества при Киевской духовной академии (1904), почетным членом Славянского благотворительного общества в Болгарии (1904). Расстрелян большевиками — 80, 435

Фойницкий Иван Яковлевич (1847–1913) — криминалист. Тайный советник (1899). Учился на Юридическом факультете Петербургского университета, по окончании которого в 1868 был оставлен при нем для подготовки к профессорскому званию. В 1868–1871 преподавал в Аудиторском училище (впоследствии — Александровская военно-юридическая академия). В 1871 защитил магистерскую, в 1881 — докторскую диссертации. Доцент (1871), экстраординарный (1881), ординарный (1882), заслуженный ординарный (1896) и внештатный (1899–1913) профессор кафедры уголовного права и судопроизводства Юридического факультета Петербургского университета, его декан (1897–1898). С 1873 преподавал также в Училище правоведения и в Александровском лицее. С 1876 по 1899 — товарищ обер-прокурора Уголовного кассационного департамента Правительствующего Сената. В 1877 — один из организаторов Юридического общества при Петербургском университете, секретарь и член его Совета, товарищ председателя и председатель Уголовного отделения. В 1899–1913 — сенатор — 87, 95

Франц-Фердинанд Габсбург (1863–1914) — эрцгерцог, наследник австро-венгерского престола. Убит террористом Г. Принципом — 314

Френкель Анатолий Адольфович (псевд. — Анатолий Д'Актиль) (1890–1942) — поэт-песенник, юморист и драматург. В нач. XX в. служил присяжным поверенным — 60

Фридрих Барбаросса (Рыжебородый) (Фридрих I Гогенштауфен) (1122–1190) — король Германии (1152), император Священной Римской империи (1155) — 86

Хабаров (Хабаров-Святитский) Ерофей Павлович (1603–1671) — путешественник и предприниматель — 269, 273

Хилков Михаил Иванович (1834–1909) — князь, действительный тайный советник (1899). Учился в Пажеском корпусе. Служил в л. — гв. Егерском полку. В 1857 вышел в отставку. В 1859–1860 служил в МИД. С 1862 — бежецкий уездный мировой посредник. В 1864–1869 жил в США и Англии, работал на железных дорогах. С 1869 — начальник тракции Курско-Киевской и Московско-Рязанской железных дорог. Управляющий Закаспийской военной железной дорогой (1880). Управляющий Министерством общественных работ, путей сообщения, торговли и земледелия Болгарии (1882). Заведующий Механической частью постройки Закаспийской военной железной дороги (1885), помощник заведующего постройкой Самаркандского участка этой дороги (1887), директор от МПС в Правлении Общества Привислинских железных дорог (1892), начальник Орловско-Грязской (1892) и Самаро-Златоустовской (1893) железных дорог. Исправляющий должность главного инспектора (1893) и главный инспектор (1894) железных дорог, состоящих в ведении МПС. Министр путей сообщения (1895–1905), статс-секретарь Его Величества (1904), член Государственного совета (1905, с 1906 входил в Группу центра) — 142, 177, 178, 187, 204

Хмельницкий Богдан (Зиновий-Богдан) Михайлович (1595/1596–1657) — гетман Войска Запорожского. Организатор восстания против Речи Посполитой и вхождения в 1654 Левобережной Украины в состав Московского царства — 423, 424

Ходский Леонид Владимирович (1854–1919) — экономист, публицист, издатель, редактор и общественный деятель. Действительный статский советник (1900). Окончил Горный институт, после чего с 1876 служил преподавателем русского языка и естественной истории Нарвского уездного училища. С 1881 преподавал в Петербургском коммерческом училище. В 1883 при Петербургском университете выдержал экзамен на степень кандидата прав и получил степень магистра политической экономии. С 1885 — доцент политической экономии и статистики Лесного института в Петербурге. В 1891 получил степень доктора политической экономии. Приват-доцент (1892–1895, 1910–1918), экстраординарный (1895–1905), ординарный (1918) и заслуженный (1918) профессор кафедры финансового права Юридического факультета Петербургского университета. В 1904–1910 был также гласным Петербургской городской думы. В 1905 за оппозиционную деятельность отрешен от профессорской должности в университете и с 1910 читал в нем лекции как приват-доцент. Одновременно являлся ординарным профессором политической экономии и статистики Лесного института. После Октябрьской революции 1917 продолжал работать в Лесном институте, был восстановлен в правах профессора Петроградского университета и утвержден его ординарным и заслуженным профессором. В 1919 подвергался аресту — 87

Хомяков Николай Алексеевич (1850–1925) — публицист и общественный деятель. Действительный статский советник (1895). В 1874 окончил Юридический факультет Московского университета. Гласный Сычевского уездного и Смоленского губернского земств. Участвовал в русско-турецкой войне 1877–1878 как уполномоченный Российского общества Красного Креста. Проживая в своем имении в Смоленской губ., занимался хозяйственной и общественной деятельностью. Сычевский уездный (1880–1886) и смоленский губернский (1886–1895) предводитель дворянства. В 1896 перешел в Министерство земледелия и государственных имуществ на должность директора Департамента земледелия (1896–1901). С 1901 по 1917 — сычевский уездный предводитель дворянства. С 1904 — член Сельскохозяйственного совета Министерства земледелия и государственных имуществ. Во время русско-японской войны 1904–1905 возглавлял Общедворянскую организацию Российского общества Красного Креста. В 1905 — один из основателей и лидеров Союза 17 октября, с 1906 был членом его ЦК. Выборный член Государственного совета от дворянства (1906–1907, входил в Группу центра). Депутат II, III (в 1907–1910 — ее председатель) и IV Государственных дум (Фракция октябристов). В период Первой мировой войны — особоуполномоченный Красного Креста при 8-й армии Юго-Западного фронта. После Февральской революции 1917 — главноуполномоченный Красного Креста по Южному району. Участвовал в Белом движении. В 1918–1920 руководил Обществом Красного Креста в Добровольческой армии и Вооруженных силах Юга России. Умер в эмиграции — 319, 320, 334, 341, 422

Хохлов Павел Акинфиевич (1854–1919) — оперный певец (баритон) — 57

Хрипунов Алексей Степанович (1882–1975) — общественный деятель. Коллежский асессор. Окончил Александровский лицей в 1904 с золотой медалью и чином 9-го кл. (титулярный советник). Был причислен к Государственной канцелярии. Участник русско-японской войны 1904–1905. Член Елецкой уездной земской управы (Орловская губ.). Во время Первой мировой войны — уполномоченный Главного комитета Всероссийского земского союза помощи больным и раненым воинам на Западном фронте, товарищ председателя Комитета Всероссийского земского союза на этом фронте. Участник Белого движения. В 1919–1920 — председатель Комитета Всероссийского земского союза при правительстве генерала А. И. Деникина. Эмигрировал в 1920 — 464

Хрусталев Владимир Николаевич — статский советник (1914). По окончании Петербургского университета в 1903 поступил на государственную службу. С 1904 служил в Министерстве земледелия и государственных имуществ, с 1905 — в Департаменте государственных земельных имуществ и Канцелярии Комитета по землеустроительным делам Главного управления землеустройства и земледелия (с 1915 — Министерство земледелия). В 1915–1917 — чиновник особых поручений 6-го кл. при Министерстве земледелия. Во время Первой мировой войны работал в Комитете Российского общества Красного Креста на Юго-Западном фронте. Составил и опубликовал отчет о деятельности красно-крестных учреждений Юго-Западного фронта — 349, 464

Царевский Кирилл Алексеевич — статский советник. Учитель классической филологии 1-й Киевской классической гимназии, затем — библиотекарь Библиотеки Киевского университета (1890-е) — 38

Чайковский Петр Ильич (1840–1893) — композитор — 27, 28, 49, 50, 55, 57, 125, 149, 430

Челищев Виктор Николаевич (1870–1952) — юрист, общественный деятель и писатель. Статский советник. В 1893 окончил Юридический факультет Московского университета. С 1896 служил по Министерству юстиции. В 1899–1917 — мировой судья Симоновского участка Московского округа. Член Московского отделения Русского технического общества. Сотрудничал в юридических журналах. С 1905 — член Конституционно-демократической партии. После Февральской революции 1917 с марта — председатель Московской судебной палаты. В 1917 избран председателем правления Всероссийского союза юристов. После Октябрьской революции 1917 — член антибольшевистского Национального центра. Участник Белого движения. С ноября 1918 по февраль 1920 — начальник Управления юстиции при Особом совещании Вооруженных сил Юга России. В 1919 был председателем Межведомственной комиссии по земельному вопросу, созданной при Управлении земледелия и землеустройства. С ноября 1920 — в эмиграции. В 1924–1929 служил в Министерстве юстиции Королевства сербов, хорватов и словенцев, член Правления Зарубежного союза русских писателей и журналистов и товарищ председателя Правления Союза русских писателей и журналистов в Югославии. В 1931 переехал в Чехословакию. С 1932 — член Совета Русского зарубежного исторического архива — 461

Челпанов Георгий Иванович (1862–1936) — философ, логик и психолог. Статский советник (1904). В 1887, по окончании с золотой медалью Историко-филологического факультета Одесского университета, был прикомандирован к Московскому университету для подготовки к профессорскому званию. С 1891, после сдачи магистерского экзамена в 1890, — приват-доцент Историко-филологического факультета Московского университета. С 1892 — приват-доцент кафедры философии Историко-филологического факультета Киевского университета. В 1895 и 1897–1898 находился в заграничных командировках. В 1896 защитил магистерскую диссертацию. С 1897 — экстраординарный профессор кафедры философии Киевского университета, руководил Психологическим семинаром, читал публичные лекции на тему «Мозг и душа». В 1904 защитил докторскую диссертацию по философии. Ординарный профессор Киевского (1904) и Московского (1906) университетов. С 1907 заведовал кафедрой философии Московского университета, при котором в 1914 основал Психологический институт. Заслуженный профессор (1916) и декан Философского факультета (1919) Московского университета. Уволен из него в 1923. С 1921 по 1930 — действительный член Государственной Академии художественных наук — 82

Червяковы — крестьяне — 127

Черкунов Николай Трофимович (1844–1905) — педагог, географ и коллекционер. Статский советник. В 1865 окончил Естественное отделение Физико-математического факультета Киевского университета со званием действительного студента и был определен учителем естественной истории и географии в Холмскую мужскую гимназию. В кон. этого года, после представления диссертации, утвержден в звании кандидата естественных наук. Будучи в Холмской гимназии, одновременно занимал должность библиотекаря, а также преподавал естественную историю в Холмском женском училище. В 1870 назначен учителем географии в параллельные классы 1-й Киевской классической гимназии, однако тогда же начал преподавать географию и в ее основных классах, чем занимался до 1905. С 1874 — член Испытательного комитета по естественной истории при Управлении Киевского учебного округа. С 1900 преподавал географию также в Киевском институте благородных девиц — 35, 39

Чернов Виктор Иванович (1873–1952) — революционный деятель. Будучи учеником Саратовской гимназии, начал участвовать в антиправительственном движении, за что в 1891, по ходатайству отца, отчислен из гимназии и отправлен учиться в Юрьев (Дерпт). В 1892 поступил на Юридический факультет Московского университета, где еще больше вовлекся в революционную деятельность и в 1894 был арестован, однако после выплаты залога выслан в административном порядке в провинцию. С 1895 служил в Канцелярии Тамбовского губернского земства, продолжая революционную пропаганду. В 1899 выехал за границу, с 1900 являлся одним из руководителей Аграрно-социалистической лиги. В 1902 вступил в Партию социалистов-революционеров, тогда же стал членом ее ЦК и редактором ее органа газеты «Революционная Россия». В октябре 1905, в связи с провозглашенной Николаем II политической амнистией, вернулся на родину, где принял активное участие в Первой русской революции 1905–1907. С 1908 по 1917 находился в эмиграции. После Февральской революции 1917 в апреле снова вернулся в Россию. В апреле — августе — товарищ председателя Петроградского совета рабочих и крестьянских депутатов, в мае — августе — министр земледелия Временного правительства. В январе 1918 председательствовал на Учредительном собрании, разогнанном большевиками. В 1918 поддерживал Комитет членов Учредительного собрания, выступая против как большевиков, так и Белого движения. В 1920 эмигрировал — 374, 392, 393

Чернявский З. В. — петербургский врач (нач. 1900-х) — 186, 199

Чириков Аполлон Владимирович (1865–1918) — коллежский советник (1905). Доктор медицины. В 1891, по окончании Военно-медицинской академии, поступил на государственную службу. С 1903 служил по МПС, в Управлении внутренних водных путей и шоссейных дорог. В 1906 был назначен врачом 2-го Рыбинского участка Санитарного надзора Казанского округа путей сообщения. Во время Первой мировой войны — помощник заведующего Медицинской частью Комитета Российского общества Красного Креста на Юго-Западном фронте. Убит большевиками — 341, 342, 380, 406

Чиркин Геннадий Федорович (1876–1938) — статский советник (1912). Экономист, специалист в области колонизации Русского Севера, Сибири и Дальнего Востока. По окончании Петербургского университета в 1901 поступил на службу в Переселенческое управление МВД, с 1905 — Главного управления землеустройства и земледелия (с 1915 — Министерство земледелия). Помощник начальника и начальник (1915–1917) Переселенческого управления. В 1915–1917 — представитель от Министерства земледелия в Центральном хлопковом комитете Министерства торговли и промышленности и в Комитете по охране и возобновлению государственных границ МВД. После Октябрьской революции 1917 служил в Наркомате путей сообщения. Член Совещания о подъездных путях, состоявшего при Отделе новых линий и подъездных путей Технического управления Наркомпути. В 1922 арестовывался за участие в сопротивлении изъятию церковных ценностей. Позднее, в 1920–1930-е, — один из руководителей освоения Европейского Севера. Организатор и начальник Колонизационного отдела Мурманской железной дороги, действительный член Государственного научно-исследовательского института землеустройства и переселения, старший экономист Беломорско-Балтийского комбината по разработке проектов экономического развития зоны Беломорско-Балтийского канала — 235

Чирьев Иван Иванович — надворный советник. Учитель математики 1-й Киевской классической гимназии (1890-е) — 34

Чубинский Михаил Павлович (1871–1943) — криминалист, публицист, общественный и политический деятель. Действительный статский советник (1912). Брат П. П. Чубинского. После окончания Юридического факультета Киевского университета был оставлен при нем для подготовки к профессорскому званию. С 1897 — приват-доцент Киевского университета. Одновременно служил в следственном участке Киева и Киевском окружном суде. Позднее находился в научной командировке в Германии и Австрии. В 1900 получил степень магистра, в 1904 — доктора уголовного права. Профессор кафедры уголовного права Демидовского юридического лицея в Ярославле (1900–1902) и Харьковского университета (1902–1906), приват-доцент Петербургского университета (1906–1916), директор Демидовского юридического лицея (1906–1909), профессор Юрьевского (Дерптского) университета (1916–1918). Являлся также профессором Александровского лицея, Александровской военно-юридической академии и Высших женских (Бестужевских) курсов. Председатель русской группы Международного союза криминалистов и член Общества славянского научного объединения. Входил в ЦК Конституционно-демократической партии. После Февральской революции 1917 в мае назначен Временным правительством сенатором Уголовного кассационного департамента Правительствующего Сената. После Октябрьской революции 1917 приехал в Киев, где в апреле — июле был министром судебных дел в правительстве гетмана П. П. Скоропадского. Одновременно являлся членом Державного Сената и Уголовного генерального суда Украинской державы. С кон. 1918 участвовал в Белом движении. В 1920 эмигрировал в Королевство сербов, хорватов и словенцев. Экстраординарный профессор Белградского университета, профессор его филиала в г. Суботице. Руководил Обществом русских ученых и Русской академической группой в Белграде и Союзом русских юристов в Суботице — 418, 419

Чубинский Павел Павлович (1875–1927) — статский советник. Брат М. П. Чубинского. По окончании в 1898 Петербургского института инженеров путей сообщения поступил на службу в МПС. Служил в Управлении внутренних водных путей и шоссейных дорог. В 1910–1917 — начальник Управления водных путей Амурского бассейна (Амурского округа путей сообщения) с пребыванием в Благовещенске. Умер в эмиграции — 190, 191, 259, 269

Чужбин (Чужбинов) (наст. фамилия — Гринштейн) Тимофей Александрович (1852–1897) — драматический актер — 53, 54, 57

Чукаев Константин Иванович — титулярный советник. Старший специалист по животноводству Департамента земледелия Главного управления землеустройства и земледелия. Участник Амурской экспедиции 1910–1912. К 1917 — откомандированный в Московское управление земледелия и государственных имуществ — 265, 276

Шаляпин Федор Иванович (1873–1938) — оперный певец. Умер в эмиграции — 56, 57

Шаховской Всеволод Николаевич (1874–1954) — князь, в должности гофмейстера (1911), действительный статский советник (1912). Мемуарист. Окончил Морской кадетский корпус. Служил на Балтийском флоте и в Гвардейском экипаже. В 1898 перешел в Министерство финансов. Чиновник особых поручений 7-го кл. с откомандированием в Департамент торговли и мануфактур (1898), столоначальник Отдела по делам торгового мореплавания этого департамента (1899). Столоначальник (1902) и чиновник особых поручений 6-го (1902) и 5-го (1903) кл. Главного управления портов и торгового мореплавания. Чиновник особых поручений 5-го кл. при министре торговли и промышленности (1905), управляющий Административной частью Отдела торговых портов Министерства торговли и промышленности (1908). В 1910 перешел в МПС на должность начальника Управления внутренних водных путей и шоссейных дорог. Управляющий Министерством и министр торговли и промышленности (1915–1917). Скончался в эмиграции — 205

Швецов Сергей Порфирьевич (псевд. «М-ин С. П.», «Марусин С.», «Юнец») (1858–1930) — экономист, этнограф, журналист и революционный деятель. Учился с 1875 в Петербургском учительском институте, который не окончил, поскольку примкнул к народническому движению, участвовал в «хождении в народ». Одновременно работал чернорабочим на железной дороге. В 1876 был арестован по «делу Иоселиани», в 1879 — приговорен к лишению всех прав состояния и каторге, замененной впоследствии ссылкой в Сибирь. В 1888 приехал в Барнаул, где служил по вольному найму в Статистическом отделе Главного управления Алтайского округа Кабинета Его Величества Министерства Императорского двора и уделов. В 1891 создал и возглавил Общество любителей исследования Алтая. В 1897 переехал в Омск, в 1902 — в Томск, где прожил до 1905, редактируя местный орган Партии социалистов-революционеров — газету «Отголоски борьбы». В 1902 организовал Алтайский подотдел Западно-Сибирского отдела Русского географического общества. В 1905 уехал в Петербург, затем — за границу. После возвращения в Россию, в 1908–1913, руководил статистическим обследованием районов Олонецкой, Екатеринбургской и Сибирской железных дорог и запроектированной Екатеринбург-Курганской железной дороги. Участник Амурской экспедиции 1910–1912. В 1914–1917 возглавлял работы по сплошному статистическому обследованию казачьего хозяйства в Области Войска Донского и региональный участок Всероссийской сельскохозяйственной переписи. После Февральской революции 1917 был избран в члены Учредительного собрания, которое в январе 1918 открыл как его старейший депутат. После разгона собрания большевиками занимался научной деятельностью — 265

Шевандин Всеволод Леонидович (1888–1919) — врач. Имел степень лекаря. В 1913 поступил на государственную службу. В период Первой мировой войны — начальник хирургического госпиталя в Киеве. Расстрелян большевиками — 389, 391

Шевченко Тарас Григорьевич (1814–1861) — украинский поэт и прозаик — 27, 400

Шекспир Уильям (1564–1616) — английский поэт и драматург — 78, 186, 397

Шелухин Сергей Павлович (псевд. — С. Павленко) (1864–1938) — украинский криминалист, историк, поэт и политический деятель. Действительный статский советник (1914). Окончил Юридический факультет Киевского университета, где примкнул к украинскому национальному движению. С 1889 служил по Министерству юстиции в Елизаветграде, Каменце-Подольском, Кишиневе и Одессе. Последовательно занимал должности судебного следователя и члена Одесского окружного суда (к 1917). Преподавал законоведение в 3-й и 4-й одесских классических гимназиях. В 1905 создал Одесское товарищество «Просвита». После Февральской революции 1917 — председатель Одесского революционного комитета и Одесской украинской громады. Член ЦК Украинской партии социалистов-федералистов. Представитель Херсонской губ. в Украинской центральной раде, в которой в декабре возглавил Фракцию самостийников. С января 1918 — член Генерального суда Украинской народной республики, в феврале — апреле — министр судебных дел в правительстве В. А. Голубовича. В мае — ноябре возглавлял украинскую делегацию на переговорах с РСФСР. В августе — декабре — сенатор. С декабря 1918 — исполнял обязанности министра судопроизводства УНР, в 1919 — член украинской делегации на Парижской мирной конференции. С 1921 — в эмиграции, профессор уголовного права Украинского свободного университета и Украинского педагогического института им. М. П. Драгоманова в Праге. Председатель Украинского комитета в Чехословакии и Украинского юридического общества в Чехии — 409, 417, 418

Шереметев Сергей Дмитриевич (1844–1918) — граф, обер-егермейстер (1904). Историк, генеалог, меценат и коллекционер. Сдал экзамен в Пажеском корпусе. Служил в Кавалергардском полку. Адъютант наследника-цесаревича великого князя Александра Александровича (1868–1883). Участник русско-турецкой войны 1877–1878. Начальник Придворной певческой капеллы (1883–1894). Московский губернский предводитель дворянства (1885–1890). Член Государственного совета (1900–1917, с 1906 входил в Группу правых). Председатель Археографической комиссии Министерства народного просвещения (1900–1917). Основатель и председатель Комитета попечения о русской иконописи (1901). В 1918 явился инициатором создания музеев в своих усадьбах Кусково и Останкино (Московская губ.) и на реке Фонтанка в Петрограде — 391

Шинкевич Евгений Гаврилович (1864 — не ранее 1936) — тайный советник (1913). По окончании Петербургского университета в 1887 поступил на государственную службу, с 1900 — служил в МВД. Делопроизводитель Финансового отдела (1901), вице-директор (1905) и директор (1917) Департамента общих дел. Член Совета министра внутренних дел (1915–1917). Продолжал оставаться во главе Департамента общих дел до Октябрьской революции 1917, после которой был сотрудником Государственного гидрологического института. В 1919 арестован и приговорен к двум годам лагерей. С 1921 — научный сотрудник и секретарь Отдела Севера Комиссии по изучению естественных производительных сил России Академии наук СССР. В 1927–1929 — заведующий Финансово-счетной частью Комитета по изучению союзных и автономных республик СССР Академии наук. В 1928 арестован по «Академическому делу» и в 1929 выслан в Сыктывкар, позднее вернулся в Ленинград. В 1933 арестован и выслан в Северный край на 3 года. В 1935 арестован и выслан в Атбасар, в 1936 получил разрешение на проживание в Рыбинске — 113

Шингарев Андрей Иванович (1869–1918) — врач, публицист и общественный деятель. Окончил Естественное отделение Физико-математического факультета и Медицинский факультет Московского университета. В 1895–1907 работал земским врачом в Воронежской губ. Гласный Усманского уездного, Воронежской губ. (1895–1900) и Тамбовского губернского (1895–1898, 1901–1904) земских собраний. Участник земского либерального движения. Один из лидеров Конституционно-демократической партии, член ее ЦК (1908–1918). Депутат II–IV Государственных дум (Кадетская фракция). Специализировался на критике бюджета. В 1915–1917 — член Прогрессивного блока. Активный участник Февральской революции 1917, возглавлял Продовольственную комиссию Временного комитета Государственной думы и Исполнительного комитета Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов. Министр земледелия (март — май) и финансов (май — и юль) Временного правительства. Убит матросами и красногвардейцами — 256

Шликевич Сергей Поликарпович (1864–1927) — общественный деятель. Статский советник. Служил в МВД ревизором работ по образованию переселенческих участков в Приамурской обл., затем, с 1905, — в Переселенческом управлении Главного управления землеустройства и земледелия, чиновник особых поручений 5-го кл. при нем. Заведующий Приморским переселенческим районом (1905). С 1908 — объединял деятельность двух дальневосточных переселенческих районов в Хабаровске. Позднее — чиновник особых поручений 5-го кл. при главноуправляющем землеустройством и земледелием, представитель ГУЗиЗ при приамурском генерал-губернаторе. В 1909 вышел в отставку по причине болезни. Занимался общественной деятельностью. Во время Первой мировой войны — председатель Комитета Всероссийского земского союза помощи больным и раненым воинам на Юго-Западном фронте. После Октябрьской революции 1917 участвовал в Белом движении. Председатель Временного главного комитета Всероссийского земского союза. С февраля 1919 исполнял обязанности начальника Управления продовольствия Особого совещания при генерале А. И. Деникине. С 1920 — в эмиграции. Проживал в Югославии — 237, 238, 240–243, 247, 252, 254, 256, 263, 264, 351, 462, 464

Шпильгаген Фридрих (1829–1911) — немецкий писатель — 38

Штейнгель Федор (Теодор) Рудольфович (1870–1946) — барон, зоолог, общественный и политический деятель. Учился на Физико-математическом факультете Киевского и Варшавского университетов, которые не окончил по причине болезни. Проживал в Киеве и в наследственном имении Городок, занимался хозяйственной, общественной и научной деятельностью, изучал естественные науки. Член Русского энтомологического общества, Киевского общества естествоиспытателей и Киевского кружка естествознания. Создал в Городке археолого-этнографический музей. Почетный мировой судья Ровенского у. Волынской губ., член Учетно-ссудного комитета Ровенского отделения Государственного банка. С 1906 — член Киевской областной организации Конституционно-демократической партии (позднее — ее ЦК), председатель Ровенского уездного комитета кадетов. В 1906 — депутат I Государственной думы (Кадетская фракция). Подписал Выборгское воззвание. Входил в Товарищество украинских прогрессистов. Один из руководителей русского политического масонства. С 1914 — ч лен и товарищ председателя Украинского научного общества. Во время Первой мировой войны — председатель Комитета Всероссийского союза городов помощи больным и раненым воинам на Юго-Западном фронте. После Февральской революции 1917 — ч лен Исполнительного комитета Совета объединенных общественных организаций Киева и Президиума Всеукраинского национального конгресса. В 1918, при гетмане П. П. Скоропадском, — посол Украинской державы в Германии. Умер в эмиграции — 415

Штильман Григорий Нафтулович (1874–?) — одноклассник В. Ф. Романова по 1-й Киевской классической гимназии — 37

Штюрмер Борис Владимирович (1848–1917) — обер-камергер (1916). Окончил Юридический факультет Петербургского университета со степенью кандидата прав. Служил в Министерстве юстиции и Канцелярии 1-го Департамента Правительствующего Сената. Секретарь (1878) и правитель дел (1882–1892) Экспедиции церемониальных дел Министерства Императорского двора. В 1883 — правитель Канцелярии верховного церемониймейстера во время коронации Александра III. Одновременно занимался общественной деятельностью, будучи гласным Бежецкого и Кашинского уездных земских собраний и Тверского губернского земского собрания. Председатель Тверской губернской земской управы по назначению от правительства (1892). Новгородский (1894) и ярославский (1896) губернатор, директор Департамента общих дел МВД (1902). Член Государственного совета (1904–1917, с 1906 входил в Группу правых). Председатель Совета министров (январь — ноябрь 1916), министр внутренних (март — июль 1916) и иностранных (июль — ноябрь 1916) дел. В ходе Февральской революции 1917 был арестован и заключен в Петропавловскую крепость. Допрашивался Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства. Умер, находясь в заключении — 335, 395

Шульгин Василий Витальевич (1878–1976) — публицист, мемуарист и общественный деятель. Пасынок Д. И. Пихно. Учился на Юридическом факультете Киевского университета. С 1900 — гласный Острожского уездного земства. Член Киевского клуба русских националистов. Депутат II–IV Государственной думы (лидер Фракции националистов) и член Прогрессивного блока (1915–1917). С 1911 — сотрудник, затем, в 1913–1919, — редактор газеты «Киевлянин». Активный участник Февральской революции 1917. Член Временного комитета Государственной думы. Вместе с А. И. Гучковым 2 марта 1917 принял отречение от престола Николая II. В нач. октября в Киеве возглавил Русский национальный союз. После Октябрьской революции 1917 — активный участник и один из идеологов Белого движения. В ноябре создал секретную организацию «Азбука», которая ориентировалась на Добровольческую армию и Антанту. В августе 1918 разработал «Положение об Особом совещании при верховном руководителе Добровольческой армии». С января 1919 возглавлял Комиссию по национальным делам, основал и редактировал в Екатеринодаре газету «Россия» (затем — «Великая Россия»). С 1920 — в эмиграции. В 1925–1926 по фальшивому паспорту тайно посетил СССР. С 1929 жил в Югославии. К 1937 от политической деятельности отошел. В 1944 арестован органами «Смерш», приговорен к 10 годам заключения, в 1956 освобожден. Жил во Владимире — 79

Щапов Афанасий Прокопьевич (1831–1876) — историк, публицист, сибировед и общественный деятель. В 1852–1857 учился в Казанской духовной академии, в которой начал преподавать русскую историю в 1856. В 1860 был избран профессором кафедры русской истории Казанского университета. Являлся членом тайного студенческого общества «Библиотека казанских студентов» и автором его программы. В 1861 арестован за произнесение антиправительственной речи на панихиде по крестьянам села Бездна (Спасский у. Казанской губ.), погибшим во время крестьянских волнений. В том же году освобожден, лишен кафедры и приговорен к двухнедельному аресту. Послу этого служил в Ведомстве МВД, изучая архивные документы по истории раскола. Вскоре от архивных занятий перешел к литературной деятельности. Сотрудничал в журналах «Отечественные записки», «Дело», «Век» и др. С 1862 находился под тайным надзором полиции за сношения с «лондонскими пропагандистами». В 1864 выслан «по неблагонадежности» на родину, в село Ангу (Иркутская губ.), откуда переведен в Иркутск. В 1865 арестован по делу «Общества независимости Сибири», доставлен в Омскую тюрьму по обвинению в знании о «преступных действиях» главных членов кружка, освобожден от ответственности в 1868. Являлся членом Правления Сибирского отдела Русского географического общества. В 1866 участвовал в экспедициях в Туруханский край, в 1874 — в Верхоленский и Балаганский округа Иркутской губ — 148

Щегловитов Иван Григорьевич (1861–1918) — действительный тайный советник (1914). Криминалист. Окончил Училище правоведения. Служил в Министерстве юстиции. Секретарь прокурора Петербургской судебной палаты (1882), товарищ прокурора Нижегородского (1885) и Петербургского (1887) окружных судов. Заведующий Уголовным отделом Законодательного отделения Департамента (1890) и юрисконсульт (1893) Министерства юстиции. Прокурор Петербургского окружного суда (1894), товарищ прокурора Петербургской судебной палаты (1895) и обер-прокурора Уголовного кассационного департамента Правительствующего Сената (1897). Вице-директор 1-го Департамента Министерства юстиции (1900–1903), член Консультации, учрежденной при Министерстве юстиции (1901), обер-прокурор Уголовного кассационного департамента Сената (1903), директор 1-го Департамента Министерства юстиции (1905), товарищ министра юстиции (1906), министр юстиции (1906–1915). Назначенный член Государственного совета (1907–1917, в 1916 — лидер Группы правых), статс-секретарь Его Величества (1911), сенатор (1911–1917), председатель Государственного совета (январь — февраль 1917). В ходе Февральской революции 1917 был арестован. Находился в заключении, допрашивался Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства. Расстрелян большевиками — 130, 142, 393

Щербина — капитан. В 1900-е — командир крейсера «Лейтенант Дыдымов» (Владивосток) — 251, 252

Эверарди Камилло (1825–1899) — итальянский певец (баритон) и вокальный педагог — 51

Экземплярский Илья Тихонович (о. Иероним) (1836–1905) — архиепископ и богослов. Учился в Киевской духовной академии, которую окончил в 1861, после чего служил преподавателем по кафедре церковно-библейской истории и соединенных с нею предметов Черниговской духовной семинарии. В 1862 переведен в Киев и назначен преподавателем Киевской духовной семинарии, где служил до 1871 преподавателем церковно-библейской истории, методики Закона Божия, педагогики, гомилетики и литургики, помощником инспектора, наблюдателем за занятиями воспитанников в воскресной школе при семинарии и членом Правления семинарии. Сотрудничал в журналах «Руководство для сельских пастырей», «Воскресное чтение» и др. В 1871 принял священство и занял место настоятеля церкви, законоучителя и воспитателя в Коллегии Павла Галагана. В том же году был назначен законоучителем в параллельные и приготовительный классы 1-й Киевской классической гимназии, в 1875 перемещен из параллельных классов в основные. Являлся законоучителем до 1885. Одновременно преподавал педагогику в женских гимназиях и епархиальном женском училище, исполнял обязанности благочинного Подольских церквей. В 1885 принял монашество, с именем Иеронима, и был хиротонисан в епископа Чигиринского, викария Киевской епархии и настоятеля Михайловского монастыря. Епископ Тамбовский и Шацкий (1890) и Литовский и Виленский (1894), с 1898 — архиепископ Холмско-Варшавский — 33, 41

Юлий Цезарь Гай (100 до н. э. — 44 до н. э.) — древнеримский государственный деятель, полководец и писатель — 33

Ядринцев Николай Мих айлович (1842–1894) — сибировед, публицист и общественный деятель. Учился как вольносл ушатель в Петербургском университете, где принял участие в основании и деятельности землячества студентов-сибиряков, в среде которых зародились идеи сибирского областничества. В 1862 сотрудничал в газетах «Искра» и «Русское слово». В 1863 вернулся на родину, в Омск, работал учителем, вел литературные чтения. В 1864 переехал в Томск, где сотрудничал в газете «Томские губернские ведомости». В 1865 вместе с Е. Я. Колосовым, Г. Н. Потаниным и А. П. Щаповым арестован по делу «Общества независимости Сибири» и 2 года провел в Омской тюрьме. В 1868 признан виновным в намерении отделить Сибирь от России и сослан в Шенкурск (Архангельская губ.). В 1874 помилован и переехал в Петербург, где служил секретарем графа В. А. Соллогуба, председателя Комиссии по тюремному надзору. В 1876 переехал в Омск, где находился на государственной службе до 1880. В 1878 и 1880 совершил, как член Западно-Сибирского отдела Русского географического общества, две экспедицию на Алтай. В 1881 вернулся в Петербург, где в 1882 опубликовал книгу «Сибирь как колония». В 1882 основал в Петербурге газету «Восточное обозрение», с 1888 выходившую в Иркутске. В 1886, 1889 и 1891 совершил экспедиции в Минусинский край. В 1894 по личной просьбе был назначен заведующим Статистическим отделом Управления Алтайского горного округа Кабинета Его Величества Министерства Императорского двора и уделов. Однако, прибыв на место службы, в Барнаул, покончил с собой из-за безответной любви — 148

Якобсон Владимир Иванович — действительный статский советник (1901). По окончании Александровского лицея в 1877 поступил на государственную службу. С 1893 служил в МВД. Делопроизводитель Земского отдела, чиновник особых поручений 5-го кл. при отделе. С 1906 — заведующий его 7-м Делопроизводством (Чиншевым) и чиновник особых поручений 5-го кл. по сельским делам при министре внутренних дел — 138, 139

Яковлев Леонид Георгиевич (1858–1919) — оперный певец (баритон) — 92, 318

Яхонтов Павел Николаевич (1869–1932) — действительный статский советник (1909). По окончании Александровского лицея в 1891 служил в МВД, с 1905 — в Главном управлении землеустройства и земледелия, где дошел до должности помощника начальника Переселенческого управления. В 1910 перевелся в Министерство финансов, товарищ управляющего Государственным дворянским земельным банком (1914–1917). Участник Белого движения. Состоял в гражданском управлении Вооруженных сил Юга России, заведовал Земельным банком. Эмигрировал в 1920 во Францию. В сер. 1920-х — советник Министерства финансов Эстонской республики по банковскому делу, работал консультантом Эстонского земельного банка. Член местного отдела Высшего монархического совета и один из делегатов от Эстонии на Русском зарубежном съезде 1926. С 1926 являлся представителем в Таллине Российского общества Красного Креста. В 1927 был выслан из Эстонии, вернулся во Францию — 234, 235, 278

Henri IV — см. Генрих IV

Примечания

1

Струве П. Б. Исторический смысл русской революции и национальные задачи // Вехи. Из глубины. М., 1991. С. 487.

2

Тыркова А. В. То, чего больше не будет. На путях к свободе. М., 1998. С. 240.

3

ЦГИА СПб. Ф. 14 (Санкт-Петербургский университет). Оп. 3. Д. 30769 (листы дела не нумерованы). Материалы данного дела, как и дела, упоминаемого в следующем примечании, предоставлены Д. Н. Шиловым, которому публикатор выражает за это свою признательность.

4

Формулярный список В. Ф. Романова. 20 января 1914 г. // РГИА. Ф. 391 (Переселенческое управление Министерства земледелия). Оп. 7. Д. 3008 (О службе чиновника особых поручений коллежского асессора В. Ф. Романова). Л. 118 об.

5

Бессарабский адрес-календарь на 1882 г. Кишинев, 1881. С. 121.

6

См. Приложение № 4 к настоящему изданию.

7

Татищев А. А. Земля и люди. В гуще переселенческого движения (1906–1921). М., 2001. С. 295, 307–308.

8

Слиозберг Г. Б. Дореволюционный строй России. Париж, 1933. С. 93–94, 94–95.

9

Миллер А. И. «Украинский вопрос» в политике властей и русском общественном мнении (вторая половина XIX в.). СПб., 2000. С. 231.

10

ЦГИА СПб. Ф. 14 (Санкт-Петербургский университет). Оп. 3. Д. 30769.

11

Подробнее о нем см.: Куликов С. В. Иваницкий Борис Евгеньевич // Государственный совет Российской империи. 1906–1917. Энциклопедия. М., 2008. С. 102.

12

Гурко В. И. Черты и силуэты прошлого. Правительство и общественность в царствование Николая II в изображении современника. М., 2000. С. 179.

13

С 7 ноября 1902 г. — Управление внутренних водных путей и шоссейных дорог МПС.

14

Телеграмма Г. В. Глинки — А. В. Кривошеину. Не позднее 30 сентября 1906 г. // РГИА. Ф. 391 (Переселенческое управление Министерства земледелия). Оп. 7. Д. 3008. Л. 2.

15

Тхоржевский И. И. Последний Петербург. Воспоминания камергера. СПб., 1999. С. 124–127.

16

Татищев А. А. Указ. соч. С. 72.

17

Журнал совещания по вопросам, касающимся колонизации Дальневосточных областей, образованного в г. Хабаровске, при участии Высочайше командированного на Дальний Восток товарища главноуправляющего землеустройством и земледелием сенатора Иваницкого. СПб., 1908.

18

Демьяненко А. Н., Дятлова Л. А. Общий замысел Амурской экспедиции 1910 г. и краткий обзор ее Трудов // Ойкумена. Регионоведческие исследования. 2010. № 3 (14). С. 8.

19

Палеолог С. Н. Около власти. Очерки пережитого. М., 2004. С. 168.

20

Телеграмма Н. Л. Гондатти — А. В. Кривошеину. Февраль 1911 г. // РГИА. Ф. 391 (Переселенческое управление Министерства земледелия). Оп. 7. Д. 3008. Л. 52.

21

П. А. Столыпин — А. В. Кривошеину. 27 марта 1911 г. // РГИА. Ф. 391 (Переселенческое управление Министерства земледелия). Оп. 7. Д. 3008. Л. 54.

22

См. Приложение № 2.

23

Дубинина Н. И. Приамурский генерал-губернатор Н. Л. Гондатти. Хабаровск, 1997. С. 40.

24

Демьяненко А. Н., Дятлова Л. А. Указ. соч. С. 8.

25

См. Приложение № 1.

26

От редакции // Ойкумена. Регионоведческие исследования. 2010. № 3 (14). С. 5.

27

[Гондатти Н. Л., Романов В. Ф.] Общий отчет Амурской экспедиции за 1910 год. СПб., 1911.

28

[Романов В. Ф.] Свод первоочередных мер на Дальнем Востоке. Составлено по Общему отчету Амурской экспедиции за 1910 г. СПб., 1911.

29

Демьяненко А. Н., Дятлова Л. А. Указ. соч. С. 9.

30

Нужды Николаевского района Приморской области. Отчет о командировке в Николаевский район чиновника особых поручений V класса при Переселенческом управлении В. Ф. Романова. СПб., 1911.

31

Демьяненко А. Н., Дятлова Л. А. Указ. соч. С. 21, 21–22.

32

Палеолог С. Н. Указ. соч. С. 168.

33

Ремнев А. В. Россия Дальнего Востока. Имперская география власти XIX — начала XX в. Омск, 2004. С. 487.

34

От редакции… С. 6.

35

Н. Л. Гондатти — А. В. Кривошеину. Не ранее 1 мая 1913 г. // РГИА. Ф. 391 (Переселенческое управление Министерства земледелия). Оп. 7. Д. 3008. Л. 110.

36

Приказ Г. В. Глинки по Переселенческому управлению от 20 августа 1913 г. // РГИА Ф. 391 (Переселенческое управление Министерства земледелия). Оп. 7. Д. 3008. Л. 112.

37

Романов В. Ф. Дальний Восток // Азиатская Россия. В 3 т. СПб., 1914. Т. 1. Люди и порядки за Уралом. С. 500–531.

38

Романов В. Ф. Указ. соч. С. 501, 524, 531.

39

См. Приложения № 4 и 5.

40

1) Временное правительство — 2 марта — 7 ноября 1917 г., 2) Украинская центральная рада — 7 ноября 1917 — 26 января (8 февраля) 1918 г., 3) большевики — 26 января (8 февраля) — 1 марта 1918 г., 4) Украинская центральная рада — 1 марта — 29 апреля 1918 г. (по ее приглашению 2 марта в Киев вошли германские войска), 5) гетман П. П. Скоропадский — 29 апреля — 14 декабря 1918 г., 6) Украинская директория — 14 декабря 1918 — 5 февраля 1919 г., 7) большевики — 5 февраля — 30 августа 1919 г., 8) Украинская директория — 30 августа — 31 августа 1919 г., 9) Добровольческая армия — 31 августа — 14 октября 1919 г., 10) большевики — 14 октября — 16 октября 1919 г., 12) Добровольческая армия — 16 октября — 16 декабря 1919 г., 13) большевики — 16 декабря 1919 — 7 мая 1920 г., 14) поляки — 7 мая — 12 июня 1920 г., 15) большевики — с 12 июня 1920 г.

41

Скоропадский П. П. Мои воспоминания // Смирнов А. С. Проект «Украина», или Звездный год гетмана Скоропадского. М., 2008. С. 251.

42

См. Приложение № 6.

43

Марголин А. Д. Украина и Антанта. Записки еврея и гражданина. М., 2016. С. 260.

44

Набоков В. Д. Временное правительство // Архив русской революции. 1921. Т. 1.

45

Карабчевский Н. П. Что глаза мои видели. В 2 т. Берлин, 1921. Т. 2.

46

Марголин А. Д. Указ. соч. С. 260.

47

Ипполитов С. С. Деятельность Российского общества Красного Креста на территории Украины, Кубани и Крыма в 1918–1920 гг. // Новый исторический вестник. 2018. № 2. С. 160.

48

Струве П. Б. Указ. соч. С. 461.

49

См. Приложение № 3.

50

Романов Владимир Федорович // Чуваков В. Н. Незабытые могилы. Российское зарубежье: некрологи 1917–2001. В 6 т. Т. 6. Кн. 1. М., 2005. С. 263.

51

Центральный государственный архив Октябрьской революции, высших органов государственной власти и органов государственного управления. Так назывался ГАРФ до 1992 г.

52

Ковалев М. В. Научный быт русских историков-эмигрантов в Праге в 1920–1930-е годы: автореф. дис. … канд. ист. наук. Саратов, 2009. С. 16–17.

53

Русский заграничный исторический архив в Праге — документация. Каталог собраний документов, хранящихся в пражской Славянской библиотеке и в Государственном архиве Российской Федерации. Составители: Л. Бабка, А. Копршивова, Л. Петрушева. Прага, 2011. С. 125, 128.

54

Там же. С. 19.

55

Романов В. Ф. Историческая миссия на Дальнем Востоке // П. А. Столыпин глазами современников. М., 2008. С. 207–242.

56

«С листа», «без подготовки» (фр.). Французский текст вписан от руки.

57

Далее оставлено свободное место на четверть строки.

58

Здесь и далее иностранное слово вписано от руки.

59

В подлиннике это и предыдущее предложения заключены в скобки, поскольку В. Ф. Романов хотел удалить их в случае издания воспоминаний.

60

Первые три слова вписаны от руки вместо слова: «Последний».

61

Мировой литературы (лат.). Вписано от руки.

62

Далее в тексте зачеркнуто: «идей».

63

Исправлено от руки из: «Весеннее».

64

Так у автора.

65

Бонвиван, кутила (фр.).

66

Далее в тексте зачеркнуто: «деятельности».

67

Буквально: «хорошие слова», «словечки» (фр.), здесь — «каламбуры», «словесные выкрутасы».

68

Альма-матер, родина (лат.). Слова на латыни вписаны от руки.

69

Суть каламбура заключается в том, что французы бы сказали «c'est moi» («это я»), приведенный вариант означает то же самое, но безграмотен.

70

На манер Генриха IV (фр.). Французские слова вписаны от руки.

71

Спасибо, спасибо (фр.).

72

Так в тексте.

73

Вписано от руки.

74

Далее в тексте вымарано: «службу».

75

Так в тексте. Возможно, правильнее: «сотни две-три тысячи».

76

У автора ошибочно: «учреждений».

77

Комментарии к этой главе подготовлены при финансовой поддержке Российского фонда фундаментальных исследований (РФФИ) Проект № 19-09-00252 А.

78

Далее в тексте вымарано: «народу».

79

Вставлено над вымаранным: «обсуждения».

80

Очевидно, оратор хотел сначала сказать: «от самого его превосходительства».

81

Далее в тексте вымарано: «дело».

82

Далее в тексте вымарано: «у гетмана».

83

«У них не табакерка служит носу…» (фр.). По-видимому, острота предполагает продолжение: «а нос табакерке». Фраза на французском вписана от руки.

84

Приложения № 4 и 5 подготовлены при финансовой поддержке Российского фонда фундаментальных исследований (РФФИ) Проект № 19-09-00252 А.

85

На бланке «Командированная по Высочайшему повелению Амурская экспедиция». Перед текстом пометы: 1) чернилами «Журнал пр[ошу] представить Его Пр[евосходительст]ву Бор[ису] Евг[еньевичу Иваницкому]» и 2) синим карандашом: «Чит[ал] 9/IX». Подчеркивания по тексту синим и красным карандашами передаются курсивом. После текста пометы: 1) красным карандашом: «Секрет[арская] часть. Хранить секретно в деле В. Ф. Романова» и 2) синим карандашом «Секретное. Е. Е. Ков[алевский]». Это письмо предоставлено для публикации Д. Н. Шиловым.

86

Между этим и следующим абзацами поставлен красным карандашом разделительный знак.

87

Автором приложенного к этому письму очерка «Сообщение сестер милосердия о Чрезвычайной комиссии в Киеве» является А. В. Тыркова-Вильямс (Лодыженский Ю. И. От Красного Креста к борьбе с коммунистическим Интернационалом. М., 2007. С. 176) (С. К.).

88

Позднее Ю. И. Лодыженский сообщил имена трех сестер — Н. П. Медведева, О. С. Лосиевская и О. В. Толли. По свидетельству Лодыженского, «самую главную, самую трудную и самую опасную часть работы нашего Комитета вынесли на своих плечах эти сестры и их товарки» (Лодыженский Ю. И. Указ. соч. С. 175) (С. К.).

89

Председатель Киевской ЧК Лацис писал: «Не ищите в деле обвинительных улик о том, восстал ли он против Совета оружием или словом. Первым долгом вы должны его спросить, к какому классу он принадлежит, какого он происхождения, каково его образование и какова его профессия. Эти вопросы должны решить судьбу обвиняемого». «Красный террор», 1 ноября 1918 г. (Прим. документа).

90

На большевистском жаргоне это значит — убить (Прим. документа).

91

Генерал Духонин, главнокомандующий русской армией, был зверски убит большевиками в ноябре 1917 г. (Прим. документа).

92

Еврей Бейлис обвинялся в организации ритуального убийства и был оправдан. Этот процесс вызвал в русском обществе много шума и большое недовольство Министерством юстиции, так как считалось, что все дело задумано исключительно для возбуждения ненависти к евреям (Прим. документа).

93

В указателе содержится информация только о тех лицах, которые упоминаются в воспоминаниях В. Ф. Романова.

Content

Владимир Романов
Старорежимный чиновник
(из личных воспоминаний от школы до эмиграции, 1874–1920 гг.)

Куликов С. В. Апологет царского чиновничества. Дела и дни Владимира Романова

Шилов Д. Н. Археографический экскурс

Старорежимный чиновник (из личных воспоминаний от школы до эмиграции. 1874–1920 гг.)

Предисловие

Часть I. Воспитание и образование

Глава 1. Дома и в гимназии (1874–1893 годы)

Глава 2. Окончание гимназии. Университет (1893–1897 годы)

Часть II. Служба мирного времени

Глава 3. Земский отдел Министерства внутренних дел (1898–1901 годы)

Глава 4. Служба по ведомству водных и шоссейных путей. Война с Японией и революция в 1905 году (1901–1906 годы)

Глава 5. В ведомстве землеустройства (1906–1914 годы)

Часть III. Первая великая европейская война и смута в России

Глава 6. В Красном Кресте на Юго-Западном фронте (1914–1917 годы)

Глава 7. Смутное время (1917–1920 годы)

Приложения

№ 1. Список трудов Амурской экспедиции 1910–1912 гг

№ 2. Письмо В. Ф. Романова Г. В. Глинке

№ 3. Романов В. Ф. Крымские беженцы в бухте Которской 26 ноября 1920 года — 15 мая 1921 года

№ 4. Романов В. Ф. Император Николай II и его правительство (по данным Чрезвычайной следственной комиссии)

I

II

III

IV

V

VI

№ 5. Руднев В. М. Правда о Царской семье

№ 6. Доклад Центрального комитета Российского Красного Креста о деятельности Чрезвычайной Комиссии в Киеве

Именной указатель

Примечания