Ртуть Мика

Дети Грозы. Драконья кровь [СИ]

Мика Ртуть

Дети Грозы. Драконья кровь

Интермедия

…вырастет из косточки дерево Силь, соединяющее землю и небо. И не приблизится к священному дереву неверный, упадет и не сможет идти — так узнаешь ты, кто любит меня, а кто таит зло и почитает ложных богов. Не примет земля воды лжеца, вора и убийцы, и так узнаешь ты виновного перед законом. Через девять дней зацветет дерево и принесет плоды. Дай один плод мальчику из семьи своей, и станет тот мальчик голосом моим. Береги его, слушай, что скажет он, и делай по слову его. А когда умрет он, принеси к дереву и закопай под корнями — возродится он в плодах Силь, и стану я снова говорить голосом его…

Последнее Слово Карума

617 год Исхода, середина лета. Полуденная Марка, остров Черепахи.

Ниме сен Акану

— Прими молитвы мои, о Истинный! — срывающимся голосом попросил рыбак и наклонил кувшин над корнями мертвой груши.

Ниме Акану затаил дыхание вместе со всеми, кто наблюдал за древним ритуалом: Старейшим, тремя молодыми жрецами и полудюжиной простолюдинов с кувшинами.

Вода звонко ударилась о сухую землю и ручейком побежала прочь, за пределы обозначенного замшелыми камнями круга. Ветер, пахнущий морем и ладаном, насмешливо засвистел в голых ветвях. Простолюдины выдохнули — со страхом и облегчением.

— Я ни в чем не провинился перед тобой! — В глазах рыбака блеснули слезы, когда он обернулся к Старейшему. — Я не знал!

Старейший молчал, прикрыв выцветшие глаза и опираясь на посох, такой же черный и неподвижный, как священное дерево. Трое молодых жрецов схватили рыбака и поволокли к обрыву. Простолюдины, взошедшие на рассвете на гору Карум-де, благоговейно замерли: суд вершится. Кто-то прошептал, успокаивая себя:

— Божий суд справедлив…

— Смилуйся, Истинный! Я не винова-а!.. — причитания рыбака превратились в крик, и крик падал и падал, пока не оборвался далеко внизу ударом и плеском.

Вода из треснутого рыбацкого кувшина все лилась на землю у корней и стекала прочь — дерево Силь не приняло жертвы.

Чем провинился рыбак, Ниме Акану не знал: Старейший не счел нужным просветить своего верного шпиона. Зато не поленился напомнить, что бывает с теми, чья служба не угодна единственному живому богу Полуденной Марки: Старейшему жрецу Истинного.

Только когда кувшин рыбака опустел, Ниме оторвал взгляд от единственного бутона на обращенной к востоку ветви груши и повернулся к Старейшему. В нос снова ударило ладаном: за восемь лет отсутствия на островах он отвык от всепроникающего запаха, угодного Истинному. Тлен и ладан. Родина…

— Пора, сын мой. — По бледным губам Старейшего скользнула улыбка. — Истинный ждет.

Полы черного циу из козьей шерсти, воплощение скромности и благочестия, но дозволенного лишь Высочайшим и жрецам цвета, развевались вокруг худых ног и хлопали на ветру, как упущенный парус. Казалось, сухонького старичка сейчас унесет в небо, и лишь высокий посох, словно вросший в скалу, помогает ему удержаться на земле.

— Благодарю тебя, отец мой.

Ниме поклонился, проведя рукой по вышитому мечу на левой стороне циу. Его одеяние из шелка было самого темного цвета, почти как ночное небо, но не черным.

Старейший выглядел в точности как всегда — сколько Ниме себя помнил, он не менялся. Ничто не менялось здесь, в стране мертвого бога. Чайки над морем все плакали над судьбой рыбака. Старейший шептал благословение. Ниме почтительно внимал.

Дослушав, он выпрямился и неспешно приблизился к дереву. Все веточки были целы, ни одна не обломилась за тысячу лет. Ладан. Тяжелый и сладкий запах смерти. Блеск акульего клея — каждое полнолуние, когда ночью светло, жрецы покрывают дерево слоем прочным, как алмаз. Запаха клея не различить за ладаном, а блеск… что блеск, если людям нужно чудо? Никто не увидит, что бутон священного дерева Силь сделан из шелка, а увидит — промолчит. Обрыв над Красной бухтой вот он, рядом.

Сохраняя благочестивое выражение лица, Ниме обошел дерево и осторожно наклонил кувшин. Вода полилась тонкой струйкой, сразу впитываясь в землю. Ниме лил осторожно, чтобы не попасть на масляно отблескивающие участки, оставшиеся там, где земли коснулась вода из кувшина рыбака. Состава той жидкости, что жрецы капают в кувшины «виновным», он не знал, зато был уверен, что сегодня его вода чиста. Старейшему нет смысла вызывать его с континента, не дождавшись выполнения задания, чтобы убить. Нерационально. А Старейший никогда ничего не делает зря.

Последняя капля впиталась, Ниме выпрямился и глубоко вдохнул сладкий холодный воздух. Шпион еще нужен Старейшему, забери его Хисс. Хисс? Ниме спрятал усмешку. Полжизни на континенте не прошли даром.

— Ты нужен Истинному, — одними губами шепнул Старейший. Острые зубы сверкнули на смуглом, похожем на сушеный чернослив, лице. — Идем, сын мой, тебе…

Старейший отвернулся, не окончив фразы, и направился к опоре канатной дороги. Мертвый бог требовал, чтобы каждый нес воду для полива священного дерева сам и поднимался на вершину своими ногами, но ничего не говорил о спуске.

Вслед за жрецом Ниме залез в гондолу, сел на низкую лавку и взялся за бортик. Привычный с детства пейзаж всякий раз заставлял его затаить дыхание. Мертвый бог выбрал для переселения с Дымной Горы самое красивое место в мире: спину Черепахи, центрального острова архипелага Акулий Плавник. Отсюда острова, разбросанные по синей глади, казались изумрудами причудливой формы, оправленными в золото пляжей и украшенными вкраплениями бирюзы — озерами и лагунами. Сотни кораблей-игрушек сновали по морскому шелку, на палубах суетились человечки. У подножия горы Карум-де пенились сливовым и абрикосовым цветом Потаенные Сады Владетеля. Благодать!

Ниме усмехнулся. Нарядна страна мертвого бога, но мало кто знает, что у неё внутри.

— …с водой неси молитвы твои, и услышу я, — размеренно шептал Старейший слова канона: он всегда с трудом переносил гондолу, но никогда не тратил лишних двух часов на спуск по тропе в носилках. — А когда падет под ударом лжи обитель моя, приду в новый дом к детям моим…

Шепот Ниме пропускал мимо ушей — канон каждый житель Марки знает наизусть, и он не был исключением, хоть и полжизни притворялся сашмирцем. Он пытался угадать, что же Старейший захочет от него в этот раз: завербовать главу Конвента? Принести голову хмирского Дракона? До сих пор все, что обыкновенному человеку показалось бы невыполнимым, Ниме удавалось. Но он не был обыкновенным. Старший сын Высокого рода — не какой-то рыбак. Гибкий ум, первая ступень воинского искусства, удача и доля драконьей крови, что еще нужно? Да, когда-то его мать была магом воздуха. До тех пор пока Охотники не взяли корабль, на котором она путешествовала, и не надели на нее рабский ошейник, отдавший творящую силу законному владельцу — мертвому богу Каруму. Или Старейшему… не просто так он живет уже две сотни лет. А сама сашмирская красавица приглянулась наследнику рода Акану и стала послушной женой. Только Высокий может себе позволить взять в жены чужеземку, и только Высокие знают, что дети от чужеземок рождаются куда крепче, умнее и удачливее прочих, пусть и не бывают магами: вся сила принадлежит богу. Или совету Девяти.

Взгляд Ниме сам собой обратился к Старейшему. Тот сидел с закрытыми глазами и беззвучно шевелил губами. Сухие руки вцепились в борта гондолы, словно он боялся. А может быть, и в самом деле боялся, но даже свой страх использовал рационально: слабость, показанная открыто — уже сила. В этом Ниме убедился еще давно, когда добывал для Старейшего записи шаманских ритуалов. То задание стоило ему седых волос и кошмарных снов, не говоря уже об остатках веры в истинность Карума. Не может быть истинным бог, дети которого — зурги. Но мертвый бог куда лучше живого: он не обвинит своих жрецов во лжи.

Тогда Старейший обещал сделать его род не десятым, а четвертым — и Акану войдут в совет Девяти: Владетель, четыре жреца, четыре воина. Мечта пятнадцати поколений, подняться до Высших, получить право на долгую жизнь и магию. Ниме делом доказал, что он достоин. Достойнее тех бездельников, что протирают задами кресла из слоновой кости.

Единственно, не успел найти Глаз Ургаша, но ведь почти вышел на след! И тут этот вызов на острова… что надо Старейшему?

— Не гадай попусту. — Старейший скрипуче рассмеялся, седые косицы с обеих сторон от морщинистого лица затряслись, и без того узкие глаза сощурились. — Все узнаешь в свое время. Кстати, у меня подрастает любимая внучка, истинный цветок персика. Я отдам её главе рода Акану. Через год, как ей исполнится пятнадцать.

Ниме тяжело сглотнул. Год, всего год. Отцу семьдесят, он может прожить еще десяток лет. Но глава Высочайшего рода должен быть зрел и полон сил. Сорок шесть — это прекрасный возраст для того, чтобы сесть по правую руку от Владетеля.

Тросы над головой заскрипели, гондола замедлилась и повисла рядом с открытой площадкой на каменной башне. Под ногами буйствовала бело-розовая пена Потаенных Садов: канатная дорога предназначалась лишь для жрецов и приближенных Владетеля, прочие же, включая высокородных, шли обратно пешком или могли за плату прокатиться на ослике: носилки, как и черные шелка, разрешались только Высочайшим.

Выскочив первым, Ниме подал руку Старейшему. Тот выбрался и остановился, задрав голову.

— Наш бог велик, и когда-нибудь он вернется к нам, — звонко и четко сообщил он зеленой горе с плоской вершиной и редким облакам в небе.

Ниме также звонко повторил за ним формулу веры, про себя добавив вторую часть, формулу власти: «но мы не будем его торопить, ибо негоже смертным мешать бессмертным вкушать покой, а с делами земными справимся и сами».

— Нам туда, — спустившись по винтовой лестнице, Старейший кивнул на дорожку, ведущую обратно к горе, в противоположную от дворца Владетеля сторону.

Короткая прогулка по Потаенным Садам доставила Ниме истинное наслаждение. Деревья, горки и купы бамбука расположились в видимом беспорядке, но идеальной соразмерности. Извилистые тропинки напоминали о диком лесе, манили прохладой мшистые гроты и журчали ручьи под горбатыми мостиками. Любопытные мордочки лис выглядывали из-за камней. Пели флейты и лютни, юные девы с расписными зонтиками прогуливались по галереям над лебедиными прудами. Этой гармонии и утонченности ему так не хватало на континенте! Высокомерные маги не умеют ценить хрупкой красоты, сделанной человеческими руками.

К беседке Ниме подошел умиротворенным и просветленным. Склонился перед жизнерадостным упитанным мужчиной лет тридцати, которому две юные девы массировали ступни. На гладком желтом черепе Владетеля был вытатуирован цветок груши. Ниме дождался, пока Владетель велит ему подняться и сесть на скамеечку, жестом отошлет дев…

— Благовоспитанный юноша, — хмыкнул Владетель. — Думаешь, он справится?

— Несомненно, — кивнул жрец. — Ниме сен Акану достоит стать первым сен-хо Акану.

— Что ж, юноша. — Владетель обратил на Ниме пронзительный взгляд. — Мы довольны тем, какого союзника вы нашли нашему государству. Одно это стоит нашего благоволения. Но чтобы этот союзник был нам верен, мы должны иметь то, чего он желает.

Ниме подобрался: привезти императорскую корону? Нет, это было бы слишком… бессмысленно. Но что еще он желает? Его душой владеет лишь одна страсть — и она зовется властью.

— Я вижу твое рвение, и это похвально. — Владетель кивнул и усмехнулся. — Ты привезешь её сюда. Ко мне. А поможет тебе вот это.

В пухлой ладони сверкнуло кольцо, массивное, золотое, с алмазом чистой воды. Тлен и ладан. Ниме невольно передернулся: ему еще не приходилось встречать амулета такой силы. Он взял протянутое кольцо, вопросительно глянул на Старейшего.

— Ты прав, Ниме, — кивнул тот. — Это моя работа, и я ею горжусь. И это тоже.

Старейший подал ему мешочек на шнурке.

Упав в мешочек, кольцо перестало источать опасный аромат. Что ж, значит имперские маги его тоже не почуют.

— И что я должен привезти?

Владетель и Старейший переглянулись, помолчали. Затем Владетель назвал имя — но лучше бы, право слово, он потребовал украсть у императора корону.

— Деньги, мандат Божьего Ока, все будет. Что и кому ты будешь врать, не имеет значения. У тебя год, Акану. Ни днем больше. — Из голоса Владетеля исчезло добродушие, и Ниме увидел того, кем и был Владетель на самом деле: древнюю кровожадную тварь, пожирающую души. — Истинный бог вернется. Это говорю я, голос его.

Дрожь пробрала Ниме, словно он оказался снова на вершине горы, на пронизывающем ветру. Облака под ногами лизали скалы, и мертвый бог снова был жив…

— …отпразднуем свадьбу. Акану? — скрипучий голос Старейшего вернул его из наваждения. — Ты выглядишь так, словно тебе явился Карум. Нельзя столько поститься. Молодому мужчине это вредно!

Старик рассмеялся.

— Да, наш дорогой наставник прав, — улыбаясь, кивнул Владетель. — Откушай с нами, сен-хо Акану.

Узкий луч солнца, протиснувшись сквозь крышу из бамбука, осветил цветок на лысине Владетеля: очередного безымянного мальчишки, опоенного дурманом и роскошью, бездумно послушного жрецу. С чего Ниме вдруг показалось, что он — тысячелетний упырь и воплощение мертвого бога? Чушь. Привидится же такое. А называться сен-хо, оказывается, очень приятно.

Глава 1. Семь минут

Манипуляции со временем считаются невозможными. В частности по причине энергоемкости воздействий, затрагивающих основу реальности. Однако мы лишь предполагаем, что время – это четвертое измерение нашего мира. Мы также основываем свои теории на известных исторических фактах, таких как Мертвая война, и предполагаем, что если бы Двуединые были властны над временем, они бы не допустили, предотвратили и тому подобное. Но! В этом предположении куда больше эмоций, чем логики. Если допустить, что время — это не монолит, который можно двинуть лишь целиком. Если допустить, что время дискретно, и возможны манипуляции с фрагментами? Тогда открываются удивительные перспективы… которые, опять же, упираются в энергоемкость. Расчеты показывают, что силы одно шера-прим может хватить на манипуляцию фрагментом в несколько кубических локтей, помноженных на микросекунду.

Впрочем, можно предположить существование  частных случаев, требующих меньших затрат. Либо… признать, что мы по-прежнему ничего толком не знаем о времени, кроме того что способны совершенно бездарно его терять.

С.ш. Ханс Либниц Мастер Миражей, из доклада на ежегодной конференции

1 день журавля, Риль Суардис

Дамиен шер Дюбрайн

…Шутник споткнулся перед воротами, чуть не сбросив всадника. Дайм крепче уцепился за повод и дал четвероногому приятелю шенкелей. Размышлять и строить планы было некогда. Семь минут — это очень, очень мало, чтобы спасти всех, и себя в том числе.

Семь минут — это гораздо больше, чем он смел надеяться. Ровно на семь минут больше.

— Давай, быстрее!

Безрогий единорог прижал уши, оскалился и рванул вперед. В парадные двери Дайм влетел, расшвыряв лакеев и парочку припозднившихся гостей. Бегом устремился к залу, перед ним неслась воздушная волна — и плевать, что незаконно, он полковник Магбезопасности при исполнении, ему можно. Гвардейцев и шеров перед дверьми разметало в стороны, волна не тронула лишь юного короля со свитой, не успевшего дойти до Народного зала пяти шагов.

— Полковник Дюбрайн! — обернулся его несовершеннолетнее величество, просиял надеждой и едва не бросился Дайму на шею.

— Свадьба состоится… — тем временем разносился по Народному залу торжествующий голос ее высочества Ристаны, регента Валанты.

Кивнув королю — ваше величество, все потом, — Дайм схватил сенешаля за рукав, вытолкнул вперед и приказал:

— Объявляй короля и Голос императора, быстро!

Сенешаль, даром что ничего не понял, протестовать и задавать дурацких вопросов не стал. Вот что значит выучка и верность.

— Его величество Каетано шер Суардис, милостью Двуединых король Валанты! Его светлость полковник Дамиен шер Дюбрайн, Тихий Голос императора! — возвестил сенешаль, с легкостью перекрикивая скандал около трона.

Ристана осеклась на полуслове, обернулась. С ней — советник Ландеха, отец несостоявшейся невесты, и все присутствующие в зале — следом. Но раньше всех Дайма заметили те двое, ради которых он и пришел. Нет, прибежал. Прилетел, шис бы их обоих драл, идиотов!

Ее сумрачное высочество Шуалейда и темный шер Бастерхази, сияющие нестерпимым пламенем ненависти друг к другу, увидели его одновременно. Их на весь зал полыхающая ярость сменилась удивлением, надеждой, радостью… к радости добавились стыд и вина…

Ох, злые боги, что же эти двое натворили без него? Как сумели превратить любовь в ненависть?..

«Потому что кто-то слишком сильно боялся встретиться со своей болью лицом к лицу, вот теперь и пожинает последствия», — тут же укусила Дайма подлая совесть. От грызуна он отмахнулся: некогда страдать, надо действовать. Двуединые сотворили чудо не для того, чтобы Дайм его профукал. На этот раз он успел вовремя.

Вовремя, да. Пока еще никто не успел поубивать друг друга.

И если Дайм сделает все правильно, то никто сегодня не умрет, а вкус крови на языке, хруст ломающихся костей и ледяное касание Бездны, принявшей две души — останутся его личным кошмарным сном. Еще одним.

Удерживая на лице маску невозмутимости и обернувшись вторым слоем непроницаемой ментальной защиты, Дайм отогнал кошмар и попытался здраво оценить ситуацию. К чему ведет любой неверный шаг, он уже знал. Нет. Не так. До сих пор ощущал как боль, вину и ледяную пустоту. Где-то там, где должно биться сердце.

Плевать. Должно — будет. Потом. Когда они все будут в безопасности.

Пока же смерть лишь выжидала. Юная, синеглазая и златокудрая смерть. Убийца, стоящий рядом с Шуалейдой и притворяющийся безвольной куклой в рабском ошейнике. Он тоже смотрел на Дайма — без радости, без удивления или страха. Вообще без эмоций. Только голый расчет: как обойти еще одну помеху на пути к горлу темного шера Бастерхази.

Нет, мальчик. Никаких смертей сегодня. И завтра тоже. Что бы ни задумали Двуединые относительно тебя и Шуалейды — она моя. Они оба, Шуалейда и Бастерхази, мои. И ты тоже, неправильный убийца, никуда от меня не денешься.

А чтобы смерть ясно поняла, что ни шиса ей сегодня не светит, Дайм поставил между мастером теней и темным шером воздушный барьер. Заодно и убедился, что кошмар (он однозначно предпочитал кошмарный сон воспоминаниям о реальности) не солгал. Мастер теней, который не может иметь дара по всем божеским и человеческим законам, увидел стихийный барьер, видимый только одаренным. Увидел, беззвучно выругался и перенес Дайма из списка «помехи» в список «враги».

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Ничего. С этим тоже можно будет разобраться позже. Сначала — помирить двух безмозглых устриц. Шуалейду и Бастерхази. А заодно пресечь затеянное Ристаной безобразие. Это же надо так обнаглеть, чтобы попытаться женить младшего брата вопреки воле покойного отца и вполне себе живого императора!

Вот в ком вины или стыда не было ни на ломаный динг — так это в ней, в Ристане Великолепной. Ее темные, как спелые вишни, глаза смотрели на Дайма (поверх головы короля) прямо, на губах змеилась улыбка. Как будто она видела перед собой не одного из самых могущественных шеров империи, а слизняка из когорты своих воздыхателей.

Короля она «увидела», лишь когда он прошел через весь зал, между расступающихся и кланяющихся гостей, и остановился за несколько шагов до собственного трона.

Ристана присела в реверансе. За ее спиной то же самое сделала Шуалейда — на нее Дайм пока старался не смотреть, как и на темного шера Бастерхази. Слишком много эмоций, затуманивающих разум. И тянущиеся к нему потоки тьмы и сумрака — тоже пока лишние. Он не может себе позволить ослабить контроль. Потому что один неверный шаг — и кошмар снова станет явью. Нет. Ни за что.

— Сестра, — кивнул Каетано, подавая Ристане руку для поцелуя.

— Ваше величество. — Та обозначила верноподданническое касание губ и выпрямилась, пропуская младшего брата к его трону. — Полковник Дюбрайн. Какая приятная неожиданность.

— Ваше высочество, — кивнул Дайм.

— Мы всегда счастливы видеть сына нашего возлюбленного императора в Суарде, не так ли, дорогая сестра? — не удержался от шпильки Каетано.

— Разумеется, счастливы, — и не подумала отступать Ристана. — Надеюсь, его светлость задержится у нас…

— Право, не стоит таких церемоний. Ваше высочество что-то говорили о королевской свадьбе? Так продолжайте. Нам, — Дайм акцентировал «нам»: императору Элиасу Брайнону и его Тихому Голосу, по совместительству бастарду, — очень интересно.

Он скривил губы в улыбке и обвел свиту Ристаны тяжелым взглядом, задержавшись на графе Ландеха.

— Как это мило с вашей стороны, — почти не дрогнувшим голосом парировала Ристана.

«Очень мило — защищать своих сторонников, только бесполезно», — мог бы сказать ей Дайм, но не стал. Просто проигнорировал.

— Ну? Что скажете, советник? — надавил он на Ландеха чуть сильнее. Не магически, упаси Светлая, всего лишь интонацией и хмурым, вполне императорским взглядом.

— Дело верных подданных — исполнять волю сюзерена, — тут же свалил все на Ристану граф Ландеха. Разумеется, не забыв отвесить Дайму низкий поклон: не как какому-то там маркизу или офицеру МБ, а как сыну императора.

Очень мило. Просто трогательно. Еще бы заставить себя перевести взгляд чуть левее. Туда, где полыхает черно-ало-лиловый столб пламени. Живого. По-прежнему живого пламени.

— Ну а вы, мой темный шер?

Заставил. Посмотрел. Даже сумел не шагнуть к нему, не хлестнуть по смуглому лицу, не вцепиться в вороную гриву… вороную? А в кошмаре была седая… и Шуалейда была седая. Темная, как Ургаш, безумная и совершенно седая. Проклятье. Не думать об этом. Не сейчас.

— Все в воле Двуединых, — пророкотал Бастерхази, и вместе с его голосом Дайма коснулась бархатная, ласковая тьма.

«Я ждал тебя, мой свет. Я так ждал тебя! Почему ты не отвечал?.. Ты наконец-то здесь, и теперь все будет хорошо!»

Целый миг — бесконечный и мучительный — Дайм горел и задыхался в этом пламени, полном рвущей боли, железистого вкуса крови, хриплых криков, свиста бича и ошеломительной беспомощности. Пока не сумел восстановить ментальную защиту, снесенную единственным прикосновением. Правда, стоящая перед глазами картина — валяющаяся перед ступенями трона оторванная голова — никуда не делась.

В отличие от нужных слов. Он, кажется, что-то собирался ответить темному шеру. Что-то… умное. Или суровое. Наверное.

Да, точно. Суровое. Возможно, это должно было звучать как «не смей больше умирать, идиот».

Как хорошо, что никто здесь не слышит его мыслей. И Шуалейда пока лишь смотрит и выжидает. Не пытаясь его коснуться. Этого бы он сейчас не выдержал.

— Похвальное смирение, — выдавил Дайм, не глядя темному шеру в глаза.

Он не хотел ни его боли, ни разочарования. Но дать что-то другое не мог. Не сейчас, когда любой неверный шаг может привести к катастрофе, а любой разговор с Бастерхази — это полная потеря контроля. Несмотря на помощь шера Майнера. Несмотря ни на что. Нет. Сейчас Дайм не может себе этого позволить. Вот позже они поговорят, и Дайм даже не убьет идиота собственными руками. Может быть, все вообще окажется не так ужасно, как видится сейчас, и на самом деле Бастерхази вовсе не умудрился насмерть рассориться с Шуалейдой.

Злые боги, за что?!

Примерно тем же вопросом явно задавалась и Ристана, не получившая поддержки от Бастерхази. От ее желания убить предателя на месте вокруг искрило, несмотря на целый ворох ментальных амулетов. Однако пока она не вмешивалась. Лишь пока.

Каетано, наблюдающий за коротким диалогом с трона, хмыкнул. Шуалейда тоже села на свое место и молчала, по примеру Дайма обернувшись непроницаемым коконом. Убийца все так же изображал подпорку ее кресла, не реагируя ни на продолжающую висеть на нем сопящую девицу, ни на всех прочих. Хотя Дайм мог бы поклясться, что сейчас мастер теней просчитывает возможность ликвидации двух целей сразу — Бастерхази и самого Дайма. Несмотря на воздушный барьер. А вот девица Ландеха… интересный экземпляр.

— Ваша светлость! — Едва поймав взгляд Дайма, интересный экземпляр встрепенулся. — Скажите им! Каетано, ваше величество, скажите им!..

— Виола, не смей! — прервал дочь побагровевший советник.

— Отчего же? — вмешался Каетано. — Пусть говорит. Так что мы должны сказать, милая Виола?

— Скажите, пусть отпустят Тигренка!

Тигренка? О боги. Шу назвала мастера теней, этого демона — Тигренком?! Ох… вот что может превратить шисову трагедию в полноценный ярмарочный балаган!

— Хм? — Каетано перевел вопросительный взгляд на невозмутимого убийцу, а следом на Шуалейду. Та лишь повела плечом, мол, не отвлекайся. Все идет по плану.

— Ваше величество! — Юная шера Ландеха бросилась на колени перед королем. — Вы ведь не хотели жениться на мне, правда?

Граф Ландеха издал сдавленный хрип, словно его душили. Дайм бы с удовольствием заметил «словно» на «без сомнения», но это можно сделать позже.

— Встань, Виола. — Каетано погладил девочку по голове. — Любой был бы счастлив назвать женой столь добрую и смелую девушку. И не плачь, мы обещаем все решить по справедливости.

К примеру, отдать Тигренка девочке, Бастерхази всыпать горячих за дурь, а Шуалейду вернуть Дайму. Как жаль, что это невозможно.

— Советник Ландеха, заберите ваших дочерей и ожидайте решения его величества и Конвента, — распорядился Дайм. — До тех пор рекомендую вам не покидать дома.

На слове «дочерей» Каетано наконец-то заметил и вторую девицу Ландеха, бросил вопросительный взгляд на Дайма и получил в ответ кивок:

«Непременно все объясню».

Шуалейда, которая тоже все прекрасно расслышала, ничего спрашивать не стала, лишь едва заметно нахмурилась и смерила советника Ландеха многообещающим взглядом. Тот побледнел, молча поклонился и, схватив растерянную Виолу за руку, стал пробираться к выходу. Так и не дождавшаяся своей роли вторая дочь скорбной тенью следовала за ними. Гости расступались перед семейством Ландеха, отводя глаза и стараясь не коснуться, словно опала заразна.

— Ваша светлость весьма суровы, — покачал головой Каетано.

— Зато в воле вашего величества всех помиловать, — поклонился Дайм.

— Прекрасная мысль. Мы подумаем ее завтра, а пока давайте праздновать. — Каетано хлопнул в ладоши. — Музыку! Пора танцевать рондо Золотых Листьев!

Музыканты на хорах тут же заиграли. А гости облегченно, но и с некоторой долей разочарования зашушукались.

— Танцевать, конечно же, — отозвалась Ристана и кинула многообещающий взгляд на мастера теней. — Только сначала решим…

Дайм только открыл рот, чтобы поставить ее на место, как вмешался Бастерхази.

— Сначала танцевать, ваше прекрасное высочество. — Тем, как показная галантность сочеталась в нем с непререкаемой властностью, можно было только восхититься. — Подарите мне это рондо!

Дайм на мгновение им залюбовался. Все же чувство момента у темного шера — идеально. И как партнер в интригах он — совершенство. Когда чердак не сквозит.

Прекословить Ристана не посмела, и темный шер увел ее прочь. Тем временем король пригласил ближайшую фрейлину и вместе с ней покинул тронное возвышение.

Дайм еле сдержал вздох облегчения. Первый акт пьесы — очень короткий, но крайне насыщенный — удался, и пока никто не умер.

Глава 2. О придурках и самопожертвовании

Ты либо добрый, либо эффективный. Все прочее — ханжество и лицемерие.

С.ш. Жерар Парьен

1 день журавля, Риль Суардис

Дамиен шер Дюбрайн

Перед вторым актом пьесы Дайм позволил себе несколько мгновений передохнуть. И наконец-то посмотреть в глаза Шуалейде.

Ясные, сиреневые, недоверчивые глаза, на самом донышке которых притаился страх. Перед ним, Даймом.

Очень захотелось выругаться — громко и нецензурно — и подхватить ее на руки, прижать, укрыть собственной сутью от всех тревог и страхов, сцеловать напряженную морщинку между бровей, услышать ее облегченный вздох и такое привычное, такое необходимое: «Да-айм, мой светлый шер, я так ждала тебя!»

Разве он многого хочет?

Но кто-то, не будем тыкать пальцами вверх, рассудил, что много. Слишком.

А плевать, он все равно не отступит. Он не трагический придурок с подмостков, чтобы читать напыщенные монологи о безответной страсти и важности чужого счастья, а потом под слезы и аплодисменты публики красиво умирать от любви. Не дождетесь. Да и публика в Народном зале нынче собралась не та. Благородные шеры с удовольствием добьют, едва он покажет слабину. И его, и Шуалейду. А уже потом разразятся бурными овациями.

Обойдутся. Шуалейда — его, и никто не посмеет ее обидеть.

Она моргнула, едва заметно порозовела скулами и отвела взгляд. Наверняка потому что легко прочитала эту мысль в его глазах, несмотря на все ментальные блоки. И хорошо. Он не собирается притворяться и лгать ей.

— Ваше высочество, я счастлив наконец-то видеть вас, — сказал он, делая шаг к ее трону и останавливаясь перед ступеньками.

Окутывающий ее — и ее юного любовника — сине-фиолетовый кокон взблеснул тысячью ледяных игл. Злых. Острых. Ранящих до крови. Как будто ей нужно защищаться от него, как будто он — враг! Злые боги…

— Светлый шер, — принужденно улыбнулась она.

Ее любовник даже не моргнул, продолжая притворяться статуей. Очень красивой и смертельно опасной статуей. По счастью, не для Дайма. Не прямо сейчас.

— Вы стали еще прекраснее, — мягко улыбнулся Дайм.

«Не бойся, моя Гроза. Я не превратился в чудовище».

— Бла… благодарю вас. — Она осеклась, но тут же справилась с голосом и величественно кивнула. — Не ожидала увидеть вас… сегодня.

«Ты очень вовремя, и я благодарна. Но все равно боюсь и не знаю, чего от тебя ожидать», — хотела, но не осмелилась сказать она. Ее ментальные щиты были великолепны и крайне остры и болезненны, но… Они снова касались друг друга — не физически, а гораздо ближе и теснее. Даром и сутью. Пусть пока самым краешком, этого было достаточно, чтобы понимать.

— Я бы хотел оказаться здесь намного раньше, ваше высочество.

«Я не хотел оставлять тебя ни на мгновение».

— В Суарде вам всегда рады, светлый шер.

«Только не сегодня. И не завтра. Мне стыдно и страшно, но я ни за что этого не покажу! И не смей, слышишь, не смей трогать моего любовника! Не отдам!»

— Похоже, я пропустил самое интересное, — усмехнулся Дайм, делая еще шаг к Шуалейде. Медленно и осторожно, чтобы она не запаниковала.

На убийцу он не смотрел. В смысле, глазами не смотрел. Достаточно было ощущать его — как неподвижное «пустое место», защищенное надежнее гномьего банка. Правда, несмотря на артефакт, скрывающий ауру, опасностью все равно несло на лигу. Опасностью и Бездной. Словно за Даймом сейчас наблюдал сам Хисс.

— Право, вы немногое потеряли. — Шу изящно пожала плечами, встала навстречу, протягивая руку для поцелуя… и загородила собой убийцу.

Целуя воздух над ее пальцами (его боль сейчас была бы крайне неуместна), Дайм едва не выругался. Да что здесь вообще происходит?! Такое впечатление, что кто-то пытался вырвать мальчишку прямо у нее из рук!..

Кто-то… кто-то? Проклятье. Он — идиот. Бастерхази же обещал решить эту проблему. И у него не получилось. Три раза проклятье.

— Полгода вдали от вас, моя Гроза, нельзя назвать немногим.

«Ты не представляешь, как мне не хватало тебя! Я пытался связаться с тобой тысячу раз!»

«Это я зеркалила тебе каждый день, но ты не ответил ни разу! Я чуть с ума не сошла, не зная, жив ли ты!» — ее обида чуть не сшибла Дайма с ног. И руку из его пальцев Шу выдернула, наплевав на этикет и сотню наблюдающих за ними глаз.

На его попытку обнять ее — не руками, а даром и сутью — она тоже наплевала. Ощетинилась миллионом ледяных игл: не смей, не подходи, не верю!

Что не помешало ей удержать маску доброжелательной любезности и ответить ему идеально ровным тоном:

— Эти полгода были непросты для Валанты. Мы потеряли нашего короля и отца.

«Потому что тебя не было рядом. Я звала, я просила, я сходила с ума, а ты! Вы оба бросили меня!» — прозвенели сосульки, прошептал морозный ветер.

Шу осенила лоб малым окружьем и отступила на полшага.

«Не хочу тебя видеть. Забирай свое Хиссово отродье и уходи. Оба убирайтесь».

— Мягкой ему травы. — Дайм вслед за ней осенил лоб и тоже отступил. — Ваш отец был прекрасным монархом. Но, смею надеяться, ваш брат превзойдет своего родителя.

«Пожалуйста, Шу! Не отталкивай меня! Я приехал, как только смог, Шу… Я же помог тебе!»

— Вашими молитвами, светлый шер, — ответила она чуть мягче.

И снова ей было стыдно и страшно. Как будто он шантажировал ее этой помощью, а она не могла отказаться от единственного союзника — единственного среди окружающих ее врагов. Как будто она ужасно боялась, что Дайм в самом деле развернется и уйдет, если она не предложит ему достойную оплату.

— Мои молитвы всегда пребудут с вами, — пообещал Дайм вместо того чтобы побиться головой об ступени трона и проклясть идиотов: и сумрачных, и темных, и светлых. Всех.

«Ничего не изменилось, Шу. Я с тобой. Всегда буду с тобой».

«Не верю. Хочу верить. Но не могу. Ты… ты не простишь мне…»

Она даже додумать не смогла. Глупая, глупая девчонка, ну как ей это вообще в голову пришло?!

А убийца, хоть и не мог услышать их мысленный диалог, все равно что-то почуял. То ли опасность, то ли ревность. Напрягся. Пронзил Дайма ненавидящим взглядом. Но не бросился — и то слава Двуединым.

Еще один глупый щенок. Но ему простительно, он — дикое существо, наверняка даже не понимает, что именно видит. Был бы чуть умнее и образованнее, догадался бы: все то золото, что сверкает сейчас перед ним — это любовь. Настоящая, искренняя и взаимная любовь, которая никуда не денется, что бы Шуалейда ни сделала. Кого бы ни выбрала.

Хотя может и хорошо, что мальчишка пока этого не понимает. Ему бы с самим собой разобраться. То есть с заказом и гильдией. Умереть ради возлюбленной просто, даже проще, чем убить. А вот что ты будешь делать, малыш, когда придется с этим всем жить? Не знаешь? А ты думай. Слушай в оба уха и думай. Так уж и быть, помогу тебе. Советом. Но уж прости, делать все придется самому.

Как запутался — так и выпутаешься. И да простит меня Хисс, что лезу. Это — мое дело. Моя Шуалейда и мое дело.

— Смею надеяться, ваше высочество не откажется принять скромный подарок Алого Дракона? Я имел удовольствие рассказать ему о самой необыкновенной и прекрасной шере на всем континенте, — чуть громче, в расчете на любопытные уши, спросил Дайм.

«Все хорошо, моя Гроза. Давай просто поговорим. Ты же знаешь, я никогда тебя не обижу. Ведь знаешь?»

«Знаю. Прости, я… я не могу. Не здесь. Не при Тигренке».

«Успокойся и сядь. Тебе не нужно защищать его от меня. Я же не слепой, Шу».

«Ладно, я… слушаю тебя».

— Я польщена, светлый шер, — на публику ответила она и послушно вернулась в кресло. — Расскажите об Алом Драконе.

— С радостью, ваше высочество.

Поставив звуковой барьер, Дайм сел на пол у ее ног. Шуалейда едва заметно вздохнула, но позволила ему взять свою ладонь в руки.

— Это слишком… демонстративно.

— В самый раз, моя Гроза. У добрых подданных Валанты слишком короткая память. Пусть видят, что Магбезопасность у твоих ног.

Глядя Шу в глаза, Дайм поцеловал тонкие пальцы, затянутые в серебристое кружево. На этот раз — коснувшись их губами и задержавшись много дольше, чем предписано этикетом. Привычная и ожидаемая боль, рожденная Печатью, прошила его раскаленным прутом, но тут же переплавилась в удовольствие, а Шу резко выдохнула, по ее телу прошла дрожь наслаждения, а скулы заполыхали румянцем. К сожалению, стыда в этом жаре было больше, чем страсти. Ведь все это видел ее юный любовник.

— Дайм… не нужно, прошу тебя.

— Нужно, милая. Меня слишком рано сбросили со счетов, ты не находишь?

Шуалейда нахмурилась.

— Я не сбрасывала!

— А я и не про тебя, — усмехнулся Дайм. — Ну же, посмотри на эти благородные лица вокруг. Оцени работу мысли.

Окинув взглядом зал, Шуалейда тоже усмехнулась. Еще бы. На Ристану, которую вел в танце Бастерхази, благородные шеры смотрели с совершенно иным выражением, чем какую-то четверть часа назад. На короля Каетано — тоже. В нем, о чудо, наконец-то начали видеть именно короля, а не беспомощного капризного мальчишку.

— Ты прав, — неохотно признала Шу, — у них короткая память.

— К слову о памяти, моя Гроза. Как тебе удалось справиться с мятежом, не выезжая из Суарда?

Он мог бы спросить, почему Бастерхази не помог — но знал и так. Темный шер исполнил его просьбу: дать ей время, не появляться в Валанте хоть пару месяцев. Кто же мог предположить, что вспыхнет мятеж?

— Я думала, Энрике тебе отчитался… — Она кинула осторожный взгляд на убийцу, неподвижного и невозмутимого, но ловящего каждое слово и каждый жест. — Если коротко, то я последовала твоему совету и обратилась в гильдию.

— Любопытно. Как тебе удалось заставить их взять такой провальный заказ?

— Я очень попросила, — хмыкнула Шу. — Ну и объяснила, что если они не остановят Пророка, пока он не набрал силу, Пророк вырежет их самих. Что, между прочим, чистая правда. Этот сумасшедший обещал царство Света на земле, а отродьям Хисса вроде меня или темных ткачей в нем не место.

— Надо было попросить помощи у Светлейшего. Доверять гильдии в таком важном деле было рискованно.

— К Светлейшему мы обращались. И что из этого получилось — ты сам знаешь. Я не могла сидеть и дожидаться, пока сюда пожалует твой сумасшедший брат.

Голос ее оставался ровен, лицо — спокойно и любезно, но вот аура… На миг Дайму показалось, что сейчас эфирная буря прорвет тоненький пузырь ее защиты, выплеснется и снесет к ширхабу лысому весь дворец.

Дайм сжал ее пальцы, напоминая и ей, и себе: все закончилось, все уже хорошо. И очень ровно сказал:

— Он мне не брат.

— Он вообще не… — начала Шу так же ровно, но осеклась, поморщилась и усилием воли успокоила свои потоки. — Неважно. Имеет значение только то, что гильдия справилась. Я дала им Ясный Полдень для защиты от ментального воздействия.

— Неплохая цена заказа.

— Временно дала. Его вернули вместе с головой Пророка.

— Похоже, в местной Гильдии завелся честный самоубийца, — хмыкнул Дайм и, дождавшись удивленного взгляда Шу, продолжил: — Посуди сама. Пророк был крайне опасен. Внезапно появившийся ниоткуда сильный менталист, агрессивный и сумасшедший, наверняка ставленник некой высокой особы. А ткачи очень практичны и не спешат на встречу с Хиссом.

Дайм краем глаза глянул на убийцу, сохраняющего каменное лицо, словно его это не касалось. Однако внешнее спокойствие могло бы обмануть кого угодно, только не полковника МБ. Даже скрытая артефактом, аура мальчишки бурлила и кипела, словно… да почему словно-то?

Ох. Кто-то здесь идиот. Сам же видел, во что мальчишка превратился, чтобы убить Бастерхази. И сам же читал отчеты о вылезшем из Бездны демоне, который унес Пророка.

Двуединые не дураки пошутить.

— Но… они не могли отказаться. Заказ был сделан по всем правилам.

— Могли. У гильдии тысяча уловок, чтобы не брать опасные и невыгодные заказы. — Тут следовало бы добавить «не угодные Хиссу заказы», но это могло увести разговор не в ту сторону. — В законе гильдии сказано, что контракт считается завершенным либо в случае выполнения гильдией своих обязательств, либо в случае смерти одной из заключивших контракт сторон. Причем во втором случае гильдия возвращает оплату заказчику или его наследникам в трехкратном размере. Мастера Ткачи традиционно вдалбливают ученикам, что сторон всего две, заказчик и исполнитель, но на самом-то деле все знают, что сторон три: заказчик, исполнитель и сам Мастер Ткач, принявший заказ. В твоем случае избавляться от заказчика, то есть сильнейшей шеры-менталистки королевства — верное самоубийство. Опять же, если исполнитель не заглядывал в Книгу Теней, он не может быть уверен в личности заказчика. Пророка могла заказать ты, мог — Альгредо, мог — Герашан. Да хоть барон Уго! На самом деле, очень редко самый очевидный вариант оказывается верным… Ты же была уверена, что заказчик покушения на Кая — Бастерхази,  не так ли, моя Гроза?

— Была, — вздохнула она.

— А ведь Бастерхази никогда не заказывал убийства в гильдии. — Дайм кинул короткий взгляд на мальчишку, просто чтобы убедится: до него дошло, что он ошибся в выборе цели. И что Бастерхази нельзя трогать. Нельзя, никогда, ни за что! —  Хотя некоторым крайне удобно, что рядом темный шер. на него так просто все свалить.

Шуалейда на это только фыркнула, мол, все равно не верю, что темный шер — не конченый мерзавец!

— И мы возвращаемся к нашим баранам. Пророк был смертельно опасен, среди мастеров теней самоубийцы встречаются крайне редко, а значит — остается третий вариант. Самый логичный и безошибочный. Мастер Теней. Хоть он и лучший среди слуг Хисса, но он — хорошо изученное зло, и достать его проще, чем Пророка. Да и вообще только полный идиот станет связываться с менталистами. Вот и получается, что внеочередная смена Мастера Ткача была много вероятнее исполнения твоего заказа.

Мальчишка-убийца за спиной Шуалейды напрягся, явно в сомнениях: догадался Дайм, кто он такой, или нет? И если да — то вмешается ли в его план убить Бастерхази? Или все же не стоит рисковать и связываться с темным шером, который вероятно ни при чем?

Дай-то Светлая, чтобы мальчишка оказался не тупым бараном, не способным свернуть с выбранного пути.

— Хорошо, что я не знала таких тонкостей, — покачала головой Шу.

— Тебя бы это все равно не остановило, — нежно улыбнулся Дайм и получил в ответ такую же улыбку.

— Нет, не остановило бы.

— Двуединые хранят тебя, моя Гроза. А того мастера теней, что избавил Валанту от Пророка, я бы взял на службу в Магбезопасность, нам нужны такие кадры… — Ну вот, теперь он опустился до прямого подкупа. Шис подери, на что только не пойдешь, чтобы спасти кое-чью шкуру! — Кстати, я чуть не забыл. Подарок Ци Вея!

Дайм жестом фокусника достал из-за пазухи плоскую коробочку.

— Что это? — с недоумением спросила Шу, обнаружив в настроенном только на ее прикосновение футляре круглый мутный опал с дыркой посреди и шнурком, но без малейших следов магии.

— Ци Вей сказал, говорящий опал.

— Говорящий?.. — переспросила Шу, словно что-то вспоминая, и положила камень на ладонь. Ничего не произошло. — Наверное, какая-то реликвия. Очень ценная.

Пожав плечами, Шу спрятала опал обратно в футляр.

— Наверняка ценная, — усмехнулся Дайм. — А это тебе не от Мудрейшего, а просто так.

Он осторожно снял с хвоста обвивающей его запястье змейки Синюю жемчужину и подал на открытой ладони. Шу замерла, забыв про футляр, и бережно коснулась пальцем аквамариновой капельки. Где-то далеко послышался плеск волн и крик чайки.

— Она родилась сегодня.

О том, что еще было сегодня, он расскажет Шу потом. Сильно потом. Когда все останется позади.

— Какая… — Шу подняла на него сияющие глаза. — Спасибо, Дайм!

— Остальные подарки еще не успели доставить со шхуны, — сказал он вместо ответа и поцеловал ее пальцы: медленно, обжигающе сладко. Так, что Шуалейда залилась жаром.

И если бы мальчишка-убийца не торчал позади ее кресла, она упала бы Дайму в руки прямо сейчас. Не то чтобы Дайм осмелился спорить с Двуедиными, одарившими Шуалейду любовью к юному чудовищу, но… ладно. Осмелился и спорит.

— Потанцуй со мной, моя Гроза.

— Дайм, я… — едва слышно шепнула она.

И искоса глянула на убийцу. Шис его дери! Если бы Дайм не видел, что стало с Шуалейдой, когда тот умер — убил бы собственными руками.

Озвучить отказ Дайм не позволил, прервал на полуслове:

— Кстати, а с кем это любезничает малышка Альгредо?

Он кивнул на дочь своего верного союзника, воркующую со смутно знакомым темным шером: третья нижняя категория, огонь, лет двадцать пять от роду, типичный южанин, неплохо танцует и одет с иголочки. Пару лет назад Дайм встречал его в одном сомнительном заведении за игрой в карты и не обвинил в шулерстве только потому, что не желал раскрывать собственное инкогнито.

Шу проследила за его взглядом и удивленно ответила:

— Виконт Торрелавьеха.

— Виконт? Мне казалось, виконт несколько старше.

— Старый виконт умер в конце весны. А нового Ристана назначила в свиту Кая. Не думала, что он вернется так быстро. — Шуалейда так хищно прищурилась и так громко подумала о покушении на Каетано, что Дайм сделал себе заметку: непременно узнать подробности. Попозже. — Надеюсь, хоть этот красавчик заставит моего братика действовать активнее.

— Судя по тому, как их величество смотрит на парочку — ждать осталось недолго. А пока ты можешь подарить мне следующую вельсу, — добавив в голос манящих бархатных обертонов (и почти услышав эту же фразу, но голосом Бастерхази) предложил он. — Конечно, если ты не предпочтешь удрать со мной в парк.

Вместе с последними словами он обнял Шуалейду эфирными потоками, обещая защиту и любовь.

На мгновение она позволила себе прильнуть к нему, так же обнять крыльями сумрака — но тут же отшатнулась со стыдом… и удивлением.

— Огонь и тьма? В тебе?

Дайм лишь пожал плечами.

— Если бы я сам понимал. Наверное, подарок Ци Вея. Он же перворожденный Дракон. Никто не знает границ его возможностей и не может постигнуть его намерений.

— Да уж… — растерянно кивнула Шу, опустила взгляд и наткнулась на футляр в собственных руках. — Хотела бы я понять, что это такое.

— Когда в твоих глазах светится научное любопытство, я начинаю бояться, моя Гроза.

— А… не стоит…

Она определенно была где-то не здесь. Но пока еще — не в своей лаборатории.

— Мне тоже интересно. Исследуем это чуть позже, в более подходящей обстановке? Заодно поможешь мне разобраться с огнем.

— Да, и твоя тьма! Ты же позволишь?

Теперь исследовательский интерес искрил, сверкал и грозился устроить пожар с потопом прямо среди бального зала. То есть с точки зрения Шу это наверняка казалось всего лишь парочкой безобидных научных экспериментов.

— Обязательно. Но позже. А опал лучше пока убрать… стой! — он успел схватить Шу за руку за половину секунды до того, как она попробовала переместить подарок магически, а заодно либо покорежила бы защиту Народного зала, либо устроила локальный потоп и ураган в замкнутом пространстве. — Тут охранный контур. Ты же не хочешь, чтобы чары приняли тебя за агрессора?

— О… я… не хочу, конечно.

— Пусть кто-нибудь отнесет… вот он.

Дайм впервые прямо глянул в глаза убийце и едва подавил невольную дрожь: столько там бурлило эмоций. И гнев, и растерянность, и отчаяние, и последние отголоски ненависти. Но прежде всего — выворачивающая наизнанку нежность и желание защитить любой ценой свою принцессу.

— Тигренок?

Шу вздрогнула, словно только-только вспомнив о его существовании. Ее эмоции тоже вскипели: та же нежность, вина и сожаление. И — золото, небесное золото любви, которую она совершенно не желала показывать Дайму. Из страха. Проклятье.

— Если ты достаточно ему доверяешь, — пустил Дайм еще одну коварную стрелу.

Ничего личного, мальчик, просто на войне — как на войне. За твою же жизнь война, дери тебя семь екаев. И если ты сдохнешь в попытке выпутаться, я сам тебя подниму и своими же руками убью. Медленно и мучительно.

— Достаточно, — собрав эмоции в кулак и запихав под ментальную защиту, ответила Шуалейда и обернулась к мальчишке, протягивая футляр. — Положи на мой туалетный столик. И сам останься в покоях.

Убийца поклонился, окинул Дайма пустым взглядом готовой к броску змеи и направился прочь из зала. Шу несколько мгновений провожала его взглядом, словно не в силах оторваться. А Дайм смотрел на нее и задавался вопросом: не перегнул ли он? Что, если мальчишка окажется невосприимчив к тонкому ментальному воздействию? Если артефакт, сделанный Шуалейдой, защитил его, и одних только слов не хватит? Что, если у мальчишки хватит глупости напасть на Бастерхази, и они все же поубивают друг друга?

На всякий случай Дайм еще раз ощупал зал ментальным потоком и убедился: Роне здесь, по-прежнему рядом с Ристаной. То ли убеждает ее отступиться, то ли сочиняет на ходу новую интригу. А ему, Дайму, по-прежнему невыносимо больно на него смотреть, и едва утихшая буря снова поднимается внутри, гудя и грозя уничтожить все на своем пути — чтобы наконец-то избавиться от всей боли и сомнений.

Нет. Нельзя. Пока Дайм не успокоится и не будет способен себя контролировать, лучше ему не подходить к темному шеру. Довольно того, что тот жив и вроде пока не собирается бросаться в самоубийственную атаку на мастера теней. В конце концов, он же видит, что Дайм уже рядом с Шуалейдой и вполне способен защитить ее.

Но вот видит ли Бастерхази любовь, связывающую убийцу и принцессу? В этом Дайм почему-то сомневался. Наверное, потому что и сам предпочел бы ее не видеть. Как тогда было бы просто избавиться от мальчишки и забыть, что он когда-то существовал!

— Идем, моя Гроза, — позвал Дайм, беря Шуалейду за руку.

— Да… — отозвалась та, с трудом отрывая взгляд от удаляющейся золотистой макушки и натужно улыбаясь.

Весь танец они молчали. Дайм не слушал ее мыслей и сам не пытался ничего ей сказать. Ну, кроме «я с тобой, и все будет хорошо».

Обязательно будет. Не зря же Двуединые подарили им еще один шанс.

Глава 3. О сходной цене

Эмоции не есть кирпич, ниспосланный вам на голову свыше. Все ваши чувства и реакции — ваши, вы сами их причина, и вы же сами их следствие. И кем вы будете, причиной или следствием, зависит только от вашего выбора. Вашей точки зрения.  Поэтому первое, что должен прояснить для себя менталист, не желающий сойти с ума, это систему приоритетов. Пока в приоритете полная ответственность за все свои мысли, чувства и поступки, контроль в ваших руках. Как только «виноват» кто-то другой или что-то другое, внешнее, контроль над вашим разумом — в чужих руках.

С.ш. Бруно Майнер, «Основы ментального здоровья»

1 день журавля

Морис шер Торрелавьеха

Дворец сиял огнями и благоухал роскошью и респектабельностью, словно царственные особы только что не скандалили подобно базарным торговкам. Но на то они и царственные особы, что им простительно любое непотребство. К самому Морису благородная публика относилась далеко не так снисходительно, особенно мамаши девиц на выданье — они отгоняли его от своих чад, как вороны отгоняют от птенцов пробегающего мимо пса. Зато богатые старухи улыбались весьма заинтересованно и выставляли напоказ свои драгоценности, словно он и есть голодный пес, готовый вилять хвостом за любую подачку. Мерзость.

Проходя мимо группы сверкающих, как новогоднее дерево глие, матрон, Морис холодно улыбнулся дебелой дамочке третьей молодости, в прошлом году открыто предложившей ему содержание, и проигнорировал смазливого юнца, держащего на руках собачонку в украшенном бриллиантами ошейнике. Юнец тоже был украшен бриллиантами, но скромнее размером, видимо, его родословная не дотягивала до родословной собачонки.

— А, Морис! — Вдова предпочла не заметить холодности. — Иди сюда, мой сладкий!

Юнец с собачонкой насторожились, разряженные дамы все той же третьей молодости принялись разглядывать Мориса через модные лорнеты. Пришлось замедлить шаг и поклониться.

— Светлого дня, сиятельные.

— Дорогая, это тот самый Торрелавьеха, помнишь, я тебе говорила? — улыбаясь во все четыре собственных и двадцать восемь перламутровых зубов, вдова заступила дорогу. — Морис, познакомься с баронессой Шольцен из Ольбера.

— Весьма польщен.

Кивнув пирамиде из медных локонов и жемчужных лент, увенчивающей нечто подобное воздушному крему — пышное, бесцветное и приторно пахнущее — Морис сделал брезгливое лицо и попытался обойти дамочек. Не тут-то было. Пирамида качнулась, цапнула его за руку и заговорила неожиданно низким голосом:

— Ах, шалун! Весь в папеньку! — баронесса раскатисто рассмеялась, а Морис передернулся: вот только напоминания о папеньке не хватало. — Душка Джофре был такой шутник. Ах! А как танцевал!

— Я не танцую с подругами моего деда. — Морис отцепил пухлую руку в шелковой перчатке от своего рукава и демонстративно стряхнул с него пылинку. — Приятных воспоминаний, сиятельные.

Пока дамочки возмущенно шипели позади, Морис выискивал в толпе Таис. Отпускать ее от себя после первых танцев было неблагоразумно, но этот ее брат! Наглый щенок просто утащил сестру за руку, как неразумное дитя. А дитя и не подумало протестовать, только виновато улыбнулось — и скрылось.

Виноватая улыбка девочке Альгредо не шла. Куда лучше смотрелся задранный носик или капризно выпяченная губка. Но что делать, если единственным, на что она ловилась, было благородство?! При воспоминании о вчерашнем вечере кулаки сжимались сами собой, а уши пытались уловить вожделенный хруст отцовской шеи. Проклятье, он был вынужден признать перед девицей собственную финансовую несостоятельность и принять ее жалость! Он, потомок древнего рода, истинный шер, играл для девочки классическую сцену под балконом, словно какой-то актеришка. Он признавался в любви и клялся, что не примет ее приданого, пока сам не сможет обеспечить достойную жизнь любимой… и плевать, что когда-то он в самом деле так считал. Ни одна любимая не станет ждать, пока нищий сын проигравшегося виконта добудет сокровища Царицы Сирен, если под рукой есть знойный бей с банковским счетом длиной с Вали-Эр. Да если бы он мог сам выбраться из долгов, кой шис бы его занес к высокомерным Альгредо?

Шис, подтолкнувший его к герцогским миллионам, танцевал с придворным магом. Регентша томно улыбалась, ворковала и строила темному шеру глазки, забыв о только что проигранной партии. Еще бы. Теперь дело Мориса — не допустить, чтобы король женился на шере Альгредо.

Сегодня Морису везло. Герцог был занят беседой с графом Сильво и каким-то немолодым сиятельным шером. Что-то в нем казалось знакомым… конечно! Этот лошадиный профиль и вислые усы могли принадлежать только шеру Акану, автору знаменитых «Записок путешественника» и «Традиционной кухни зургов». На книжной гравюре он казался старше, и усы были длиннее, к тому же Морису почему-то казалось, что хоть капля дара у знаменитого писателя есть. Морис бы и сам хотел побеседовать с Акану, но пока ему было не до того: король пригласил на рондо одну из фрейлин Шуалейды, следовало пользоваться моментом.

Честно говоря, короля он совершенно не понимал. Как можно предпочесть высокомерную зазнайку Альгредо очаровательной Виоле Ландеха? Милая, нежная и добрая, она освещала все вокруг. От одной ее улыбки любой, самый дерьмовый день становился ясным. О, если бы Виола хоть раз посмотрела на Мориса так, как смотрела на недокороля! Сколько раз Морис ловил ее восторженные и влюбленные взгляды — увы, не в свою сторону. Его Виола не замечала в упор, ослепленная… он мог бы сказать — блеском короны, но это было бы грязной ложью. Любовью она была ослеплена, любовью к глупому, капризному мальчишке, по божескому попущению ставшему королем Валанты.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Именно поэтому Морис ни на ломаный динг не поверил, что Виола вот так взяла и вмиг влюбилась в какого-то смазливого раба. Еще и, какая пошлость, заколдованного в кота. Мерзость же! Наверняка все это устроила сумрачная колдунья, ей-то законы не писаны.

И темному шеру Бастерхази не писаны.

Хотел бы Морис, чтобы то же самое относилось и к нему. Чтобы к нему обращались «ваша темность» и выполняли любой каприз. Чтобы на него прекрасная шера смотрела влюбленными глазами и прощала ему все на свете, даже срыв собственной интриги. А ведь именно придворный маг виноват, что ничего не вышло из королевской помолвки. За то ему, конечно же, большое спасибо. Но… все равно — удачливая сволочь. Ему достаточно только руку протянуть, и любая красавица, любая богатая невеста упадет в его объятия. Если уж сама Ристана Великолепная вот уже пятнадцать лет держит его в своей постели и, судя по пылким взглядам, не собирается отпускать.

Вот если бы так смотрели на него, Мориса! И не Ристана Великолепная — в траве он видел и блеск короны, и прилагающуюся к ней головную боль. Его бы вполне устроила ласковая пышечка Виола, с ее прозрачными голубыми глазами, похожими на весеннее небо…

Может быть теперь, после скандала, граф Ландеха куда благосклоннее посмотрел бы на сватовство виконта? Вряд ли Виоле теперь светит выгодный брак. Хотя, скорее всего ей придется уйти в монастырь во исполнение клятвы. А ему — окрутить девицу Альгредо. Иначе его жизнь не будет стоит и ломаного динга.

Будущая виконтесса Торрелавьеха нашлась в обществе полудюжины девиц и кавалеров. Она улыбалась, шутила, строила глазки какому-то юнцу — но не надо было быть менталистом, чтобы увидеть ее злость: даже избавившись от шеры Ландеха, король пригласил на танец не ее! При появлении Мориса девочка еще больше оживилась, даже шагнула навстречу, игнорируя приличия. Ведь приближенным к монарху особам с длиннющим счетом в банке позволено много больше, чем простым смертным.

— Светлого дня, — поздоровался Морис со всеми сразу и тепло улыбнулся Таис: — Рондо заканчивается, но, быть может, вы подарите мне следующий танец? Право, вы так чудесно танцуете, что удержаться от искушения нет никакой возможности.

Девочка порозовела, кинула короткий взгляд из-под ресниц на короля: видит ли? Упрямо выпятила подбородок и шагнула к Морису.

— Разумеется! Сегодня прекрасная музыка, не находите?

— Королевская опера собрала лучших из лучших, — ответил он. — Их первую скрипку может превзойти разве что маэстро Клайво.

В любой другой день Морис наслаждался бы удивлением и завистью юнцов, не решившихся ухаживать за бывшей королевской невестой. Перешептывание и косые взгляды мамаш тоже приятно щекотали нервы — наверняка заново пересчитывают, что за наследство свалилось на голову нищему виконту, что им заинтересовался сам Альгредо. Но время расслабляться не пришло — к гадалке не ходи, сегодня вечером секретарь Ристаны будет ждать его в отцовском кабинете с требованием закончить дело еще вчера.

Глава 4. Перья цвета Бездны

А теперь рассмотрим интереснейшее явление под названием «ненависть». Яркое, сильное, я бы даже сказал мощное чувство. Апофеоз отрицания. Ненависть движет людьми ничуть не слабее, чем любовь. И по сути своей является противоположностью любви. Любовь суть стремление быть как можно ближе, одним целым, стремление давать и делать счастливым любимого человека. С ненавистью все строго наоборот. Отдалиться, уничтожить, никогда не видеть…

Вот оно! Не видеть! Ну вы поняли, я думаю.

Ненависть – это нежелание видеть. Видеть что? Вы можете логично ответить, что объект ненависти. Однако все мы знаем, что ненависть и так слепа и объекта не видит,  а видит лишь что-то свое, не имеющее зачастую ни малейшего отношения к объекту, которому приписываются достойные кары злодеяния. Значит, ненависть — это нежелание видеть кое-что другое.

Если конкретнее, то себя. Да. Именно себя. Те свои решения и поступки, которые настолько отвратительны и неприемлемы для самого человека, что он буквально выпихивает их из своей зоны ответственности и приписывает… да кому угодно, лишь бы не себе.

Чуете, к чему я клоню. Да, именно к тому, что любая ненависть — это ненависть к себе, отрицание себя, помноженное на самый любимый человеческий обман: обвинение кого угодно, кроме самого себя…

С.ш. Бруно Майнер, из лекции «Природа эмоций»

1 день журавля, Риль Суардис

Шуалейда шера Суардис

Вельса длилась и длилась. Шу притопывала, кружилась и улыбалась так, что скулы задеревенели. Дайм тоже улыбался — и молчал, спокойно изучая обстановку в зале. Может быть, если бы он злился, ревновал или обижался, Шу было бы проще. Но он вел себя, будто красавец-раб рядом с ней — не более чем мелкая прихоть балованной девчонки, на которую не стоит обращать внимания. И, что самое ужасное, она сама вела себя именно как девчонка. Отослала Тигренка домой, как надоевшую игрушку, и осталась с Даймом. Злые боги, но что она может поделать? Заявить, что разлюбила Дайма и прогнать? Вот уж точно девчонка. К тому же… к тому же Дайм не поверит, и правильно сделает.

— С каких это пор Альгредо любезничает с Сильво? — не переставая улыбаться, шепнул Дайм.

Шу словно окатило холодной водой: о чем я думаю! Она проследила за взглядом Дайма до сервированных в дальнем конце зала столов, остановилась на Альгредо и его собеседниках, Сильво и пожилом бездарном незнакомце. Тот что-то рассказывал, размахивая наколотым на вилку канапе. Оказавшиеся поблизости шеры останавливались, улыбались и присоединялись к беседе.

— Сильво странно себя ведет, — ответила Шу. — На днях я просила Урмано выяснить, в чем дело.

— С Шампуром определенно что-то не так. С герцогом тоже. — Дайм взглядом показал на Таис Альгредо, танцующую все с тем же Торрелавьехой. — У вас моровое поветрие?

Конечно же, Дайм не сказал «у всех, начиная с тебя», но это и не требовалось. Она и так ощущала себя полной дурой.

Жар прилил к щекам, Шу сбилась с ритма, едва не наступив Дайму на ногу.

— Прости.

— Вашему высочеству пора немного проветриться, — усмехнулся Дайм и, подхватив Шу под руку, повел прочь из зала.

На недовольство шеров, которым они мешали танцевать, и на оживленное перешептывание он не обращал внимания. Шу, впрочем, тоже. Единственного человека, которого могло бы огорчить ее бегство вместе с Даймом, и на чье мнение ей не было плевать, здесь все равно не было. Возможно, Тигренок послушается и останется в покоях? На несколько мгновений Шу перестала видеть окружающее, сосредоточившись на поисках его ауры… и облегченно выдохнула, найдя золотые отблески в парке, неподалеку от башни Заката.

Слава Двуединым, он не сбежал.

— Шу, что случилось? — сжал ее руку Дайм, возвращая в реальность.

— Ничего, — покачала головой она и попыталась улыбнуться. — Ничего нового.

Дайм улыбнулся в ответ, призвал два бокала с ледяным ардо, один подал ей.

— Тебе определенно нужно расслабиться, моя Гроза. Поверь, мир не рухнет, если ты на полчаса отвлечешься.

«Ты прав. Спасибо», — подумала, она, прикрывая глаза и отпивая глоток. Ей в самом деле стоит успокоиться, обдумать ситуацию и поговорить с Даймом. Не на виду у благородных шеров.

Парк встретил их прохладой, нежными напевами флейты под аккомпанемент цикад и перемигиванием цветных жуков, летающих между деревьями. Над дорожками сияли радуги, по лужайкам бродили единороги, в фонтане играли в ладоши две русалки, то и дело смеясь, феи со стрекозьими крыльями водили хороводы над цветами, а гоблины в шапочках с бубенцами прыгали через ручьи и играли в салочки. Фантомы отличались от настоящих волшебных существ лишь куда более милым характером и леденцовым видом. И, конечно же, золотая пыльца, окутывающая фей, вовсе не была настоящей пыльцой циль — той, что по восемьдесят империалов за наперсток. Вряд ли бы феи, порождение света, вышли к людям по просьбе темного шера Бастерхази, не так ли? Ведь феи не любят темных.

О том, что Остров Фей посреди Вали-Эр они создали втроем — светлый, темный и сумрачная — Шу предпочла не вспоминать. Да и втроем это совсем не то, что в одиночку.

Словно насмехаясь над ней, с ветки цветущего апельсина спорхнула фея. Она приземлилась на край бокала, покачнулась, рассыпая пыльцу с крыльев, и нырнула в вино. Шу замерла, пытаясь сообразить, это снова фантом или настоящая фея? И не утонет ли она? Но тонуть фея и не думала. Через миг она вынырнула, забралась на край бокала, отряхнула волосы и крылья — и со звонким смехом взлетела, присоединившись к хороводу над дорожкой.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Эта настоящая, — с оттенком печали усмехнулся Дайм, стер каплю вина с открытого плеча Шуалейды и провел затянутой в перчатку ладонью по ее руке вниз. — Выпей, тебе не помешает немного расслабиться.

Почему-то при этих словах вспомнилась мышь в горошек. А еще — волшебное тепло и счастье, оставшееся далеко-далеко, на Острове Фей.

— Намного ближе, чем ты думаешь, — шепнул Дайм, поднимая ее руку вместе с бокалом и поднося к ее губам.

Шу машинально глотнула терпко мерцающее вино, по горлу прокатилось сладкое и щекотное тепло. А Дайм, не отпуская ее руки, склонился и тоже отпил из бокала. Близко-близко. Сладко. Маняще.

Ох… она не думала, что это будет так… так сложно — стоять рядом с ним, смотреть в хищно мерцающие бирюзовые глаза, ощущать огненное касание мужской руки — обжигающее даже сквозь две перчатки, его лайковую и ее кружевную. И таять, таять в объятиях светлых крыльев, обещающих безопасность и любовь.

Любовь? Да нет же, не может такого быть! Дайм не слепой, он прекрасно видел те чувства, которые связывают ее с Тигренком! К тому же Энрике наверняка подробно отчитался о золотом шере в ее постели. А значит, Дайм не может… вот это все… всерьез…

От этой мысли стало пусто и горько. Уронив на землю бокал с недопитым ардо и оттолкнув обнимающие ее эфирные крылья, Шу отпрянула.

— Перестань! На нас уже не смотрят, тебе не нужно притворяться.

— Ты права, притворяться — глупо, — кивнул Дайм, не отпуская ни ее рук, ни ее взгляда. — Так что рассказывай, твое сумрачное высочество.

— Я должна отчитаться перед Тихим Голосом императора? — попыталась задрать нос Шу, но получилось без огонька. Даже как-то жалобно.

Дайм укоризненно покачал головой и чуть сильнее сжал ее пальцы.

— Ты же это не всерьез, Шу.

Опустив глаза, Шу помотала головой. Мгновение злости прошло, а стыд остался. Наверное, действительно моровое поветрие — лишает разума.

— Забудь про отчеты и просто расскажи с самого начала. Кто такой твой Тигренок, почему ошейник.

— Он… он светлый шер, искусство, — вздохнула Шу, вспомнив появление Тигренка в башне Заката и свой отчаянный страх потерять его. — Его привел Убеда. Смертный приговор за ограбление и убийство… он… в смысле… я хотела его отпустить, тут наверное какая-то ошибка! Тигренок не мог! Он…

Шу осеклась, понимая, что несет чушь. Во-первых, она не хотела его отпустить, а боялась этого до колик. А во-вторых – он мог. Еще как мог. Королевский суд не ошибается с приговорами. И если бы не золотой дар, она бы легко поверила Бастерхази. Ну, насчет мастера теней. То, как Тигренок двигается, как умеет казаться невидимым, и… как он скрутил ее, сумрачную колдунью… как близко было дыхание Бездны…

— Бастерхази сказал правду, Шу. Он — мастер теней, — с неподдельным сочувствием сказал Дайм.

Шу вздрогнула от пронзившего ее холода. И стыда. И запоздалого страха.

Глупости! Ей нечего бояться, Тигренок никогда не причинит ей вреда. Он любит ее. Он не мог сказать этого вслух (потому что одна трусливая жадная девчонка запретила ему говорить), но он точно любит. Или… или нет? Да нет же, он не сумел бы так хорошо притворяться. Наверное.

— Мне все равно! — Она обхватила себя за плечи, просто потому что нужно было хоть за что-то держаться. — Он сказал, что хочет новую жизнь, и я… он…

И она все еще боится сказать Дайму правду, потому что пока слово не произнесено вслух, можно сделать вид, что ничего не было. Злые боги, какая чушь! И как же стыдно лгать Дайму! Она просто должна сказать правду, даже если…

Что «если» она даже додумывать не стала. И не успела бы, Дайм ее прервал, положив ладони ей на плечи.

— Шу, тебе не идет такое страдаль…

— Я люблю его! — выдохнула она и замерла, опустив глаза.

Несколько мгновений она ждала. Ширхаб знает, чего. Да чего угодно, но не смеха. Тихого, но искреннего, с нотками облегчения — и горячие, затянутые в черную лайковую кожу ладони по-прежнему лежали на ее напряженных плечах.

— Ох, помилуй Светлая, какая же ты… —  выдохнул Дайм и снова засмеялся.

Шу смерила его злым взглядом, попыталась отступить и отвернуться, но Дайм прижал ее к себе и погладил по голове, снова окутывая собственным светом и… любовью.

— Не сердись, маленькая. Просто видеть тебя такой… ох! Колдунья, положившая орду зургов, притворяется нахохленной синичкой! Шу, моя прекрасная Гроза…

Прижимаясь щекой к подрагивающему от смеха плечу, Шу горела от стыда, но верила, что теперь-то все будет хорошо. Дайм здесь, он поймет, он поможет ей выпутаться из собственных чувств. Светлая, как же хорошо, что он вернулся!

— Тебе смешно. А мне? — зашептала она прямо в бархат его сюртука. — Я не понимаю, что со мной. Дайм! Я, правда, не знаю. Я не хотела!

— Чего ты не хотела?

— Обманывать тебя! Его! То есть… я вообще не понимаю, что со мной, почему так! Когда он пришел, я… это было… сразу, понимаешь? Как молния, как… Я не смогу без него.

— Я знаю, маленькая, — в голосе Дайма звучала такая нежность и такая печаль, что Шу стало не просто стыдно. Ей провалиться захотелось. Прямиком в Бездну. — Не вздумай плакать, слышишь? Все хорошо. Все обязательно будет хорошо, я обещаю тебе.

— Ты правда?.. Прости меня. Я не хотела так… предавать тебя.

Ну вот. И это слово тоже было сказано вслух.

Целое мгновение Дайм молчал. А потом выдохнул и поцеловал ее в макушку. Ее пронзило его болью — такой привычной, такой неправильной. И она забрала ее. Снова. Как делала всегда. Превращая его боль в их общее наслаждение. Правильное. Несмотря ни на что.

— Ты такая умная, моя Гроза, но иногда такая глупышка. — Печали в Дайме стало меньше, а нежности еще больше. — Ты не предавала меня. Ты меня спасла… о, шис! Чш-ш… не надо, не возвращайся туда.

— Я не… — соврала она: ужас и боль казни снова были в ней, вокруг нее, и ей некуда было спрятаться…

Кроме как в объятиях Дайма. Живого. Настоящего. Дайма, который простил ее, понял, который по-прежнему…

— Я люблю тебя, Шу. Всегда буду любить, что бы ни случилось.

О, как же ей хотелось поверить! Вот только не получалось. Совсем. Потому что она знала, как это бывает.

— Ты не можешь любить меня. Это невозможно, любить после того как я… — голос отказал ей.

«…предала тебя. Так же, как Бастерхази предал меня. Нас обоих. Я не могу любить его — а ты не можешь любить меня. Я знаю».

Дайм тяжело вздохнул и снова поцеловал ее в висок, потерся губами.

— Ты не предавала меня. И Бастерхази, он тоже. Не предавал.

От неправильности, несправедливости его слов что-то внутри Шу взорвалось — что-то обжигающе ядовитое, что-то невыносимо болезненное. Такое, что даже прикосновения Дайма стали настолько нестерпимыми, что она отскочила — и закричала, выплескивая боль и протест:

— Как ты можешь так говорить?! Он… он почти убил тебя! Ты забыл?! Это он бил тебя! Этот кнут… он… я ненавижу его! Из-за него ты… ты едва не умер! Он — предатель! Хиссово отродье! Ненавижу его! — Она резким движением утерла мокрые щеки и отступила еще на шаг от Дайма, который качал головой. От Дайма, которому было невыносимо больно: кнут снова драл его спину, зачарованные кандалы снова приковывали его к позорному столбу, и его волшебная кровь снова стекала по эшафоту. — Не смей прощать его! Он — зло!

— Шу, нет. Роне — не зло. Послушай меня…

— Нет! Ты не будешь, ты… ты не можешь любить его после… твоего палача!..

— Могу и буду.

Шу подавилась несказанными словами. Прижала руки к горлу, пытаясь защититься… пытаясь вздохнуть…

Аура светлого шера полыхала, словно упавшая на землю звезда. Ослепительно ярким, невыносимо холодным пламенем веры. Непоколебимой веры в свою вину. И в любовь. Которая есть и будет, несмотря ни на что.

— Ты обвиняешь не того, кого следует, Шу. Роне не мог отказаться. Он поклялся именем Двуединых в послушании Люкресу. Отказавшись, он бы лишился дара и умер.

— И пусть! — хрипло, едва выталкивая непослушные, колючие и острые слова, возразила Шу. — Лучше бы он… чем ты… чем я…

— Тогда уж тебе следует ненавидеть меня. Из-за меня Роне пришлось взять в руки кнут. Из-за меня ты отказалась от свободы. Мне следовало решать свои проблемы самому, а не втягивать вас. Это был мой проигрыш, а заплатили вы. Оба. Вам не за что ненавидеть друг друга, совершенно не за что. Шу… прошу тебя!

Шу покачала головой, отступая еще дальше. Она не понимала, о чем он просит. Чего от нее хочет. Все запуталось, смешалось сплошным клубком обиды, боли и разочарования, и все, что она сейчас понимала — это что все изменилось бесповоротно и никогда не будет как прежде. Никогда.

И что Дайм на самом деле выбрал не ее, а темного шера Бастерхази.

«Могу и буду», — вот что он сказал. Ему не нужно было добавлять «видят Двуединые», они и так услышали и приняли эту клятву. А значит… он отказался от нее ради Бастерхази.

— Остановись, Шу! — Дайм одним длинным шагом преодолел разделяющее их расстояние, обнял, укутал коконом света. — Пожалуйста, не принимай решений сейчас. Нам не нужно ссориться.

— Мы не ссоримся, — устало возразила Шу, уже не понимая вообще ничего.

— И выбирать тоже не нужно. Ты можешь иметь все, что хочешь. И Тигренка, и меня, и Роне.

— Мне не нужен Роне. Я ненавижу его, а он ненавидит меня, — так же тихо, но с полной уверенностью сказала она.

— Ну, по крайней мере, ты не говоришь, что тебе не нужен я. А с Роне…

— Нет. Я не собираюсь больше с ним разговаривать. Если он нужен тебе, это твое дело. Без меня, Дайм. С меня хватит.

— Ладно, пусть так. Но ты можешь просто рассказать мне, что между вами произошло.

— Тебе Энрике все написал в отчетах.

— Плевать на Энрике, плевать на отчеты. Мне нужно понять, что чувствуешь ты. Мне важна ты, ты это понимаешь?

— Понимаю. Я так устала, Дайм! Твой темный шер — истинная сволочь. Весь этот кошмар с помолвкой Кая — его рук дело.

— Его? — Дайм не верил.

— Ты же не думаешь, что моя бездарная сестра могла провернуть все это сама? Что я бы ей позволила? Бастерхази… — она выплюнула ненавистное имя, но тут же опустила плечи и вернулась к ровному тону: — не оставил своей прекрасной идеи завладеть Линзой и мной. Он предложил мне выбор. Или Кай женится на Ландеха и умрет в течение года, или я буду принадлежать ему. Тогда он защитит Кая от Ристаны.

— Прямо так и сказал?

— Ты все еще надеешься, что я не так поняла, да? Мне жаль, Дайм. Но именно так и сказал. Могу показать, если хочешь. И не только это.

— Что еще?

Светлый шер по-прежнему нежно обнимал ее, но его голос — и его свет тоже — стал каким-то тусклым и неживым. Шу было в самом деле очень жаль. Узнать такие мерзости о том, кого любишь — больно. Невыносимо больно. Она точно знает. Она сама чуть не умерла, когда ощутила ненависть Бастерхази.

— Все это время он с Ристаной. Спит с ней. Поддерживает ее политику. Запугивает сторонников Кая. Сглазил самого Кая.

— В смысле сглазил?

— Я не знаю как, но это он сделал. Кай стал сам на себя не похож, начал пить, слушать лесть и шляться по игорным домам. Рассорился с Альгредо. Перестал ходить на советы. Сдался. И ты можешь не верить мне, можешь сказать что сглаз и порча — чушь собачья. Я не стану спорить и доказывать. Просто могу показать, что по этому поводу сказал мне темный шер.

— Покажи.

Пожав плечами, Шу нашла нужное воспоминание и показала. Вместе со всей своей обманутой надеждой и отвергнутой любовью. Вместе со своей болью.

Дайм вздрогнул и обнял ее крепче.

— Прости. Я не должен был этого допустить.

— Это сделал не ты, а Бастерхази. Просто не жди, что я снова доверюсь ему. С меня хватит.

— Мне так жаль…

«…так жаль нашей прекрасной любви. Нашей общей мечты. Нашей свободы. Нас, которых никогда уже не будет».

— Мне тоже. Я так хотела…

«…быть с вами одним целым, выйти за вас замуж, а вместо этого мне придется стать женой сумасшедшего маньяка Люкреса, и виноват в этом Бастерхази».

Дайм тяжело сглотнул, собрался что-то ей сказать — она ощущала его отчаянную надежду на примирение, на божественное чудо, на что угодно…

Открыть рот Дайм не успел. Волна эфирного возмущения окатила их обоих, заставив все волоски на коже стать дыбом. Испуганных фей сдуло, разом замолкли цикады, флейты и журчание фонтана. Лес Фей сомкнул ветви вокруг них с Даймом, ограждая от опасности.

— Тигренок! — выдохнула Шу в страхе.

— Роне! — одновременно с ней вскинулся Дайм.

Они оба рванули в сторону башни Рассвета, к эпицентру возмущения — проламываясь сквозь внезапно выросшие посреди аллеи кусты, в страхе забыв о самой возможности пройти порталом. В кронах прошелестел недовольный вздох, кусты расступились. Напряжение эфира нарастало, черные, красные и фиолетовые нити дрожали и свивались змеями. Шу еле поспевала за Даймом, бегущим со всех ног.

Но почему-то башня Рассвета не приближалась.

— Бесполезно! — Дайм резко остановился и поймал ее. — Мы на том же месте.

Но Шу попыталась вырваться, отказываясь сдаваться.

— Тигренок! Дайм, он же убьет!..

Жесткая ладонь зажала ей рот.

— Тихо, послушай! Да послушай же ты! Все уже кончилось, — сказал Дайм таким мертвым голосом, что Шуалейду продрало морозом.

Эфир все еще дрожал, как дрожит пруд после упавшего камня, у входа в башню темного шера клубились обрывки злости и боли. Лес Фей снова был обыкновенным парком — и в нескольких шагах впереди журчал все тот же фонтан с русалкой.

Вот только Тигренка нигде не было. А Дайм снова обнимал ее, закрывая от всего мира крыльями из чистого света с редкими перышками цвета Бездны.

Глава 5. Беги, Тигренок, беги

Демоны Ургаша – мифически-метафизические существа, похожие на зургов с крыльями, только полностью черные и чересчур зубасто-когтистые. Воплощение бессмысленного и беспощадного Зла. Произошли от бяки-закаляки, от скуки нарисованной Хиссом на песке Океана Вечности. Основное занятие демонов Ургаша – пугать маленьких детей, чтобы хорошо кушали и слушались родителей, в чем демоны составляют беспощадную конкуренцию синим гоблинам и шисам. Также каменные демоны выполняют декоративно-эстетическую функцию, украшая храмы Хисса и внушая гражданам должный трепет и благоговение. Физически демоны не существуют. Однако именно демонический облик принимают Воплощенные, так как он отлично приспособлен для боя и наведения ужаса.

Большая Имперская Энциклопедия

1 день журавля, Риль Суардис

Рональд шер Бастерхази

— Сначала танцевать, ваше прекрасное высочество, — велел Роне, даже не давая себе труд замаскировать приказ под галантную просьбу. — Подарите мне это рондо!

Ристана послушалась. Нехотя подала руку и позволила себя увести.

— Жалкий трус, — прошипела она, напоказ улыбаясь.

Ее бессильная злость была прекрасна. Изысканный десерт. Которым Роне непременно бы насладился, если бы…

Если бы ему не хотелось немедленно сдохнуть.

Светлый шер закрылся от него. Сделал вид, что Роне не существует. Нет, даже хуже. Что Роне — лишь одна из второстепенных фигур в партии очередного политического хатранжа. Бросил на него короткий взгляд, уронил незначительную фразу — и отвернулся. К ней. К глупой никчемной девчонке, к предательнице! К той, которая променяла светлого шера Дюбрайна на какого-то мальчишку-раба. Как? Как он мог?

Лучше бы, право слово, этот мальчишка успел убить. Тогда Дайм немного погоревал бы и пришел к Роне, а Роне сделал все, чтобы его горе забылось как можно скорее.

Соблазнительная идея. Ужасно соблазнительная идея. Так хочется поверить, что это сработало бы!

Но не выходит.

Дайм ее любит. Это прекрасно видно — золотое сияние ярче солнечного света окутывает этих двоих, отблеск его ложится на убийцу за креслом Шуалейды.

— До чего ты докатился, Роне, — вырвало его из упаднических мыслей очередное шипение Ристаны. — Нельзя же настолько бояться! Еще немного, и начнешь скулить и вилять хвостом, как побитый пес!

От правоты ее слов стало еще больнее. Но когда он, темный шер Бастерхази, признавал оскорбительную правоту бездарных?!

— Тебе самой не помешало бы немного поскулить и повилять хвостом, милая. И вместо того, чтобы кусать единственную руку, которая может тебя защитить, сказать мне спасибо.

— Тебе?! Трус! Иди, поваляйся у Дюбрайна в ногах, докажи ему свое смире-е-ение.

— То есть надо было позволить тебе нарваться, милая?

— Надо было поддержать меня, а не поджимать хвост. Тряпка. Ты позволил им…

— Замолчи, — оборвал ее Роне, чувствуя, что еще немного, и он сорвется и размажет по стенам не только Ристану, но и пару сотен напыщенных индюков, собравшихся в этом зале. — Я говорил, что план твой дурацкий? Говорил. Предупреждал, что не стану играть в эту игру? Предупреждал. Но маги отжили свое и ничего не решают, да, милая? Поэтому в следующий раз я не стану вытаскивать тебя из огня. Гори, милая, если твой куриный мозг не способен даже понять опасности.

Ристана безмолвно открывала рот, но из него не вырывалось ни звука. Зато рвался наружу страх. Нет, ужас. Паника.

Роне ухмыльнулся, как и положено ухмыляться Злобному Злодею.

— Какая досада, милая. Твои амулеты… ой, кажется, сгорели.

И если он не успокоится, то сейчас сгорят не только амулеты, принадлежащие Суардисам больше тысячи лет, но и все, что есть в этом проклятом зале.

Надо выдохнуть. Задержать дыхание. Пропеть про себя умну отрешения. Вспомнить одноглазую камбалу, дожидающуюся в башне Рассвета — если Роне сорвется, Ману станет над ним потешаться ближайшие двести лет как минимум.

Еще раз пропев умну отрешения, Роне оглядел зал поверх голов. Сиятельные шеры в своем репертуаре: срочно перезаключают союзы, спеша предать тех, ради кого предавали в прошлом месяце. Тьфу. Мерзость.

Роне — не такой. Пусть Дюбрайн отвернулся от него, пусть любезничает со своей глупой девчонкой, пусть даже барьер выставил — проклятье, барьер вокруг мастера теней, он с ума сошел! — Роне от него не откажется. Никогда и ни за что.

Не сможет. Даже если бы вдруг захотел.

Даже если придется скулить и вилять хвостом.

К шису. Хватит страдать. Пора брать себя в руки и следовать плану. В конце концов, он обещал Дайму решить проблему с мастером теней, и он ее решит. Избавит его обожаемую девчонку от опасности, а самого Дайма — от удачливого соперника. Светлый шер не заслуживает боли.

На Ристану, злобно сверкающую глазами, но не делающую попыток вырваться из его рук, Роне обратил внимание, лишь когда музыка закончилась.

— Тебе идет молчание, милая. Перестаешь быть похожа на ядовитую змею.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Все с той же мерзкой ухмылочкой Роне щелкнул пальцами, обозначая: ты снова можешь говорить, но не злоупотребляй.

— Ты бесконечно любезен, милый. А теперь провались в Бездну, сделай одолжение.

— Только после тебя. Кстати, если ты надеешься, что тот симпатичный блондинчик убьет твою сестру, то быстренько придумывай запасной план. Ты не веришь в божественную силу, но вот досада — божественной силе плевать на твое мнение. Дюбрайн вернулся из Хмирны шером-зеро, моя прелесть, для него мастер теней — соломенная куколка. Кстати, ты слышала прекрасную новость? Светлейший уступает ему свой пост главы Магбезопасности, а генеральское звание Дюбрайн уже получил.

— Не смей меня держать, Бастерхази.

— О, разве я тебя держу? Ты совершенно свободна делать новые глупости. — Роне насмешливо поклонился: как раз под вступление к новому танцу. — Ступай, поскандаль с ним. Покажи своим подданным, что ты не лучше базарной торговки. И что те, кому принадлежит власть в империи, ставят тебя примерно так же высоко.

— Чуть выше тебя, — яростно сверкнула глазами Ристана.

— Мне нравится, что ты не сдаешься, — кивнул Роне и подал ей руку. — И если ты перестанешь сама себя топить, я помогу тебе выпутаться.

— Я не верю тебе ни на ломаный динг, — ответила она, принимая руку и позволяя увлечь себя в танец.

— Ладно, не помогу.

Кажется, эта мерзкая ухмылка прилипла к его губам. Но это же лучше, чем скулить и вилять хвостом, упрашивая Дюбрайна хоть посмотреть в его сторону, не так ли?

— Хиссово отродье.

— К твоим услугам, милая.

— Какой же я была дурой, когда выбрала тебя, а не Дюбрайна.

— Не смею спорить, милая. Хотя должен заметить, если бы Дюбрайн в самом деле хотел получить тебя в постель, ты бы давным-давно там оказалась.

Ристана лишь фыркнула и отвела взгляд. Просияла фальшивой улыбкой кому-то из своих неверных союзников. Посмотрела в другую сторону — и снова просияла. О да. Ее способности держать голову высоко, даже когда тонешь в болоте, можно только восхититься. Впрочем, сам Роне научился этому искусству куда раньше, и сейчас владел им в совершенстве.

Подначки Ристаны не в счет. За пятнадцать лет она слишком хорошо его изучила. Нашла бреши в его броне. Пользуется ими без зазрения совести. Что ж. Он мог бы ее полюбить, если бы все сложилось иначе. Если бы Двуединые одарили ее своей кровью. Если бы он не встретил светлого шера Дюбрайна и не отдал ему свое сердце.

Но какую-то струну в его душе она все равно задевала, и топить ее не хотелось. В конце концов, она еще может быть полезна. Вот прямо сейчас полезна. Потому что диспозиция у трона, за которой Роне наблюдал краем глаза, изменилась. Шуалейда что-то отдала своему убийце, и тот пошел прочь из зала.

— Тайна, ты должна кое-что сделать, — отбросив глупые шпильки и не менее глупые злодейские ухмылки, сказал Роне.

— Вот прямо должна?

— Да. Если не хочешь, чтобы нанятый тобой убийца попал в руки МБ и указал на тебя, как заказчика покушения.

Ристана побледнела.

— Ты не посмеешь.

— Не я. Дюбрайн. Как ты думаешь, что он сделает с тобой за убийство своей возлюбленной?

— Ладно. Я слушаю.

— Всего лишь продолжай танцевать и не пытайся говорить с фантомом. Три танца будет достаточно. Главное, все это время держи амулет в руке. — Роне сунул ей собственный амулет иллюзии. — А потом избавься от него. И познакомься с вон тем бездарным, похожим на больную борзую.

— Ты имеешь в виду, который разговаривает с Сильво?

— Именно. Это Акану, шпион Марки. Ты наверняка читала его писанину.

— Зачем он мне?

— Просто так. Все, мне пора, — буркнул Роне и, обернувшись пеленой невидимости, побежал вслед за мастером теней.

Рядом с Ристаной остался фантом. Отличный фантом. Все же Ману — гениальный мастер иллюзий, а их совместная работа — воистину совершенство. Даже жаль расставаться. Но он обещал Ману новое тело, а Дюбрайну — безопасность для Шуалейды.

Самое время этим заняться.

След убийцы обрывался в трех шагах за контуром защиты. Странно, не улетел же он? И никаких посторонних шеров… Здравый смысл подсказывал, что деться он никуда не мог, разве что уйти в Тень. Зеркальная защита выросла вокруг Роне раньше, чем он успел подумать об опасности и обругать себя разленившимся без любимого учителя ослом. Но нападения не последовало, и Роне внимательно оглядел сначала газоны и кусты вокруг себя, затем аллею, ведущую к западному крылу дворца. Ни следа убийцы.

Роне почти готов был признать, что мастеру теней каким-то образом удалось его переиграть, когда уловил едва заметную неправильность эфира около распахнутого окна бального зала. Приглядевшись, он пожал плечами и слегка расслабился: никуда убийца не делся. Всего лишь спрятался в Тень и что-то высматривает в зале. Вполне возможно, что не отрывает глаз от светлого шера, продолжающего беседу с сумрачной принцессой.

Ну-ну. Жди, малыш, жди. Я тоже подожду. Тебя.

Усмехнувшись, Роне занял наблюдательный пост в полутора десятках шагов от затаившегося мастера теней. Ловить его сейчас было нельзя, слишком близко к Шуалейде, может заметить и помешать. Но ничего, рано или поздно диспозиция изменится, и тогда Ману наконец-то получит отличное живое тело.

Долго ждать не пришлось. Вельса еще не закончилась, а убийца отскочил от окна и метнулся прочь. Роне устремился за ним. Выяснить, какая бешеная муха его укусила, можно будет потом, сначала поймать птичку.

Странное дело, птичка не ловилась. Лазурный сюртук мелькал между деревьями, эманации артефакта-ошейника щекотали обоняние, темный шер почти бежал по знакомым до последнего кустика аллеям — но расстояние между ним и убийцей не сокращалось.

— Хватит ваших идиотских шуток! — рявкнул Роне на фей, облюбовавших гигантский гриб с синей шляпкой.

В ответ послышался звенящий смех, и сверху посыпались листочки, веточки и фейская пыльца. Проклятье. Как не вовремя волшебный народ решил с ним поиграть!

Подобрав камень, Роне швырнул его в спину убийце. Лес зашумел, какая-то ветка хлестнула по руке, но дело было сделано: мальчишка обернулся, поймал камень на лету и остановился.

— Иди сюда, — приказал Роне одновременно убийце и артефакту.

Руны на ошейнике замерцали, поддаваясь взлому. Ничего сложного, особенно подальше от Шуалейды, только быстрее, пока она не почуяла неладное и не явилась!

Убийца сделал шаг, остановился в нерешительности. Затем другой.

— Ко мне!

Роне хлопнул по бедру, словно звал собаку, и вдруг понял, что руны на ошейнике, вместо того, чтобы измениться, исчезли, а вместо них проявилось сложное плетение обмана и защиты. Но убийца продолжал идти к нему, подчиняясь приказу — которому не должен был подчиняться! От него повеяло таким знакомым ледяным дыханием…

— Стоять! — рявкнул Роне и активировал защиту.

Убийца, разумеется, не послушался, лишь ускорил шаг, переходя на бег и превращаясь в размытую тень.

Ярость, ненависть, жажда и холод обрушились на Роне, пробивая, продавливая огненную пелену. Кинжальные когти рвали защиту, пытаясь добраться до тела, ледяное дыхание Ургаша требовало — умри!

«Воплощенный! Какая находка! Только не убить, только бы не убить…»

Роне отдирал демона от себя, словно бешеного кота размером с тигра. Тот шипел, плевался ядом, а его когти с каждым ударом все ближе подбирались к плоти, словно магическая защита была всего лишь дешевым кожаным доспехом. Артефакт же не поддавался ни сетям, ни наваждениям — хоть мгновение бы сосредоточиться!..

Обжигающая боль полоснула по плечу. Потоки тут же сместились и перепутались, Роне взвыл и отскочил от убийцы, оставив  в его когтях разодранный камзол и клок собственной кожи: зов бездны проник сквозь брешь в защите, затуманил разум. Но не настолько, чтобы не понять — пора отступать. Или не пора?

Но другого шанса может и не быть!

«Сеть в подвале! Открывай!» — мысленно крикнул Роне: теперь он точно знал, что надо делать.

Новый защитный кокон, сплетенный из нитей огня и разума, взметнулся перед самым носом убийцы и вычерпал резерв почти до дна. Но и пробить кокон Воплощенный не мог. Несколько мгновений синие глаза, полные ненависти, смотрели в упор, чужая воля давила, взламывала защиту, словно вместо дикой Хиссовой твари с Роне бился равный по силе шер. Показалось даже, в первородной тьме мелькнули желтые и белые отблески стихий, сплетающиеся в странное заклятие.

— Ты меня не получишь, — выплюнул Роне прямо в затягивающие черные воронки чужих глаз и, вывернувшись из захвата, понесся к своей башне.

Хиссова тварь припустила следом, предвкушая скорую победу: враг слаб, враг бежит! Роне накрыло тенью крыльев, когти чиркнули по плечам, едва не пропоров защиту, пахнуло паленой костью. Рывок — и убийца снова отстал на драгоценные полшага, следующий удар пришелся в пустоту. Раненая левая рука непослушно болталась, пришлось придерживать ее правой.

Мелькали деревья, фонтаны, снова деревья. Где же башня Рассвета?

Словно в насмешку вокруг Роне закружились феи, затрясли крылышками, роняя пыльцу… Пыльцу!

Несколько глубоких вздохов, не сбавляя темпа — и в почти пустом колодце силы что-то заплескалось. Чуждое, светлое, но тем лучше, артефактное сердце не откажет в самый неподходящий момент.

За спиной хлопали призрачные крылья — убийца преследовал молча, гнал, как дичь. Но впереди уже мелькнуло знакомое лилово-алое сияние башни Рассвета.

Запнувшись о корень, Роне пошатнулся и почти упал, в последний момент успев оттолкнуться от земли здоровой рукой и вскочить. По спине снова чиркнуло морозом и болью. Над ухом клацнули зубы. Нестерпимо захотелось побежать еще быстрее, так, чтобы даже Воплощенный отстал и потерял след. Но Роне сдержал порыв. Еще несколько мгновений риска, и дело будет сделано!

Нарочито прихрамывая, но не позволяя больше убийце до себя дотронуться, он помчался к башне, проламывая путь сквозь кусты. До башни оставалось не больше десятка шагов, когда в стене открылся проем с ведущей вверх, освещенной живым огнем лестницей. Роне чуть ускорил бег, снова споткнулся, откатился из-под когтей Воплощенного…

«Ну, давай, малыш, догоняй меня!»

Семь, пять, два шага…

Удар когтистой лапы нагнал Роне почти у двери и сбил на землю, теперь уже всерьез. Ногу пронзила боль, отдавшись во всем теле. Стена огня выросла сама собой, заставив тварь отшатнуться, а Роне — проклясть все на свете. Потому что в шаге от спасительной башни он остался совершенно без сил и со сломанной лодыжкой, а синеглазая смерть, чуя добычу, улыбалась во всю сотню зубов и примеривалась к горлу, лишь только опадет последнее заклинание, выжигающее Роне изнутри.

— Не поймаешь! — просипел он и, ухватившись здоровой рукой за выступающий камень, подтянул себя к крыльцу.

Тварь метнулась на него, наткнулась на остатки огненной стены, царапнула когтями.

— Кишка тонка, котеночек.

Еще одним рывком Роне закинул себя на единственную ступень перед дверью.

Тварь саданула когтями по стене рядом, выдрала камень из кладки и уронила на Роне. Защита выдержала, но с трудом.

Последним усилием Роне подтянулся еще немного, зацепился за порог, и… защита погасла. Он остался с убийцей один на один, перед самой спасительной дверью.

Синие глаза смерти полыхнули радостью, тварь метнулась, чтобы схватить беззащитную добычу — и застыла, не дотянувшись половины локтя.

Роне тоже застыл. Животный ужас перед Воплощением Хисса, кошмаром из кошмарных сказок, мешался с отчаянной надеждой: ну же, еще шаг, вот же твоя добыча, беззащитная добыча, лови, дери тебя семь екаев!

Но вместо последнего броска, отделяющего его от расставленной сети, убийца шагнул назад. Уже просто убийца, без крыльев, когтей и акульей пасти.

— Трус, — просипел Роне, проклиная нестабильность собственного дара, не позволяющего изловить такую близкую и такую недоступную добычу. — Другого шанса у тебя не будет.

Вместо ответа убийца показал шисовы хвосты, растянул потрескавшиеся от жара губы в ухмылке и неторопливо направился прочь, словно один из беззаботных королевских гостей. Образ портили только ожоги на руках и лице, да изодранный, заляпанный кровью сюртук.

Глянув на бесчувственную, висящую плетью руку и собственную драную и окровавленную одежду, Роне только выругался. Впрочем, сдаваться он все равно не собирался.

Отделив ловчую сеть от ловушки-воронки, которую они с Ману творили половину прошлой ночи, Роне швырнул ее вслед мастеру теней. Должно же ему, наконец, повезти?

Надежда не оправдалась. Упавшая на мальчишку сеть сожгла остатки его сюртука, опалила штаны… и бессильно соскользнула, не задержав его ни на мгновение. А проклятый ошейник-обманка, произведение сумрачной девчонки, насмешливо подмигнул и тоже скрутил шисовы хвосты. Или Роне показалось.

«Вечно вытаскивать тебя из задницы! Сколько раз тебе надо сдохнуть, ворона ты щипаная, чтобы пробудить инстинкт самосохранения?»

Ворчливый мыслеголос Ману и холодные руки Эйты, поднимающие его и несущие внутрь башни Рассвета, наверняка тоже примерещились. Или нет. Плевать. Он все равно поймает Хиссову птичку, только поспит немножко.

Глава 6. О дружбе...

Ласточки не поют в неволе.

С.ш. Дамиен Дюбрайн

1 день журавля, Риль Суардис

Дайм шер Дюбрайн

Шуалейда в его руках тихонько всхлипнула.

Ей было страшно.

Ему — тоже. Но разве он может позволить себе страх, когда нужно защитить ее? Поэтому Дайм лишь обнял ее крепче и шепнул, касаясь губами шелковых волос:

— Все хорошо. Жив твой Тигренок. Оба живы.

«Придурки. Сам бы убил. Обоих!»

— Ты точно знаешь? — она вся была надеждой, хрупкой и отчаянной, и сжимала лацканы его сюртука так, словно не было на свете другой опоры.

— Точно. Мы бы почувствовали смерть.

Ледяное дыхание Бездны, забирающей две души. И третья, падающая в Бездну сама. После этого останется ли смысл в его жизни?

Разумеется, нет.

— Я… мне надо найти его. Ты поможешь?

— Не надо, Шу. Чем крепче ты держишь, тем сильнее потребность вырваться. Отпусти его.

Отпусти.

Дайма накрыло дежавю.

Тавосса. Пустая таверна. Взбесившиеся стихии. Сон на троих. Иволга в ладони Шуалейды.

«Отпусти. Нельзя удержать ветер, не превратив его в бурю».

А может ли он сам — отпустить? Ее, свою Грозу? Позволить ей любить и быть счастливой без него?..

— Нет! Я не могу. — Шу зажмурилась и уткнулась лицом ему в плечо. — Если я потеряю его…

Не договорив, она прижалась теснее — в поисках тепла, защиты и, наверное, ответов. Какая жалость, что ответов у Дайма не было. Ни для Шу, ни для себя самого. Впрочем, если ответов нет — можно их придумать.

— Не потеряешь. Он любит тебя. Я видел. Просто дай ему возможность улететь. Ласточки не поют в неволе.

Не только ласточки. Птицы с крыльями из сумрака — тоже.  Такие, как Шуалейда.

Такие, как сам Дайм. Уж ему-то известно о клетках очень многое. Куда больше, чем хотелось бы.

— Ты думаешь, он вернется? Дайм?

— Я думаю, решать только тебе. Доверишься ты или нет.

«Однажды ты это сделала. Доверилась мне и Роне. Отпустила свою Аномалию, но осталась Грозой. Попробуй еще раз».

Шу вздрогнула. Довериться? О нет. Доверие — это страх, боль и предательство. Она не готова. Она не хочет! Ей всего-то и нужно, чтобы Тигренок был с ней рядом, любил ее — и она могла бы любить его, защищать и заботиться. Разве она так много хочет?

— Вы так похожи, — шепнул Дайм. Не ей, а… Бездне. Или небу. Тому, кто может понять и услышать. — Определись, Шу. Побежишь ты сейчас искать Тигренка и возвращать его на место или…

— Или? — она подняла на него мокрые и несчастные глаза цвета небесных молний.

— Или вспомнишь, что существует что-то кроме сиюминутного «хочу».

Это было жестоко. Глаза цвета небесных молний распахнулись, бледные губы дрогнули, хрупкие плечи напряглись.

Шу выдохнула. Выпрямилась. Отодвинулась от Дайма.

— А для тебя, Дайм? Что существует для тебя?

— Многое, Шу. Намного больше, чем я могу контролировать. Я всего лишь человек.

«Ты. Роне. Каетано. Суард. Валанта. Империя. Даже если я потеряю тебя и Роне, я останусь жить. Служить империи. Не потому что печать велит, а потому что это моя страна, мой народ. Другая половина моего сердца».

Несколько мгновений она смотрела на него, и в ее мыслях была пустота. Растерянная, горькая пустота. А потом она вздохнула, грустно улыбнулась и спросила:

— Пойдем обратно в зал. Кай, наверное, меня потерял.

Дайм кивнул, не зная — радоваться, что она взяла себя в руки и готова вернуться в неприглядную реальность дворцовых интриг, или печалиться, потому что ей приходится быть куда взрослее, чем она есть. И она справляется. По крайней мере, сейчас.

— Мы отсутствовали недолго. Уверен, его величество не успел повести к алтарю кого-то из твоих фрейлин.

Шу фыркнула, хотя шутка получилась дурацкая и несмешная.

— Ему нужно жениться на Таис. Чем скорее, тем лучше, — твердо сказала она и сжала руку Дайма. — Ты поможешь это устроить?

— Я позабочусь, чтобы Ристана и ее сторонники больше не лезли в это дело. У меня найдется, чем ее прижать.

— Спасибо, Дайм. Ведь мы… мы же по-прежнему друзья?

— Конечно, друзья.

«Я люблю тебя. Пока я дышу — я люблю тебя и буду любить».

В Народном зале ничего не изменилось. Благородные шеры все также танцевали, сплетничали, готовили брачные и торговые союзы. Разве что Каетано не танцевал, а беседовал с канцлером Сальепусом, герцогом Альгредо и еще несколькими шерами — которые всего час назад поддерживали Ристану. Сама же Ристана в другом конце зала слушала завиральные байки шера Акану, лучшего шпиона Полуденной Марки.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Обрати на него внимание, Шу. Акану выглядит совершенно безобидно, однако он крайне опасен.

— Он бездарен.

— Ристана тоже, — пожал плечами Дайм.

Продолжать не пришлось. Шу досадливо вздохнула, соглашаясь с тем, что и бездарные могут причинить кучу неприятностей истинным шерам.

Как и истинные шеры — бездарным.

Впрочем, сейчас Дайм не собирался пользоваться преимуществами магического дара. Дипломатического вполне должно было хватить

— Ваше величество, — склонился он, приветствуя короля со всем возможным почтением.

— А мы как раз говорили о вас, полковник Дюбрайн. Или уже генерал?

— Я бы предпочел остаться полковником. Думаю, Урмано понимает меня как никто.

Еще лучше его бы понял Роне… проклятье. Дайм не имеет право отвлекаться прямо сейчас, он обещал Шуалейде быть с ней и помочь. Но не думать о темном шере и о том, чего ему стоила встреча с Воплощенным — было совершенно невозможно.

Альгредо же тем временем усмехнулся:

— Понимаю, но не сочувствую. Кто, как не вы, в прошлом году сделали моего наследника капитаном МБ? Глупый мальчишка безмерно гордится, но мы-то с вами знаем…

Десять минут непринужденной беседы дались непросто. Демонстрировать всем собравшимся, что император, Конвент и Магбезопасность безусловно поддерживают юного короля, было легко. Практически отдых. Если бы не грызущее изнутри беспокойство: Роне так и не вернулся в зал. Ни пока Дайм разводил политесы и напоминал благородным шерам, что у короля вообще-то есть невеста, выбранная покойным Тодором и одобренная императором, ни пока вручал подарки.

Изрядное количество сундуков, коробок и даже клетку с дивным хмирским павлином огненной окраски наконец-то доставили со шхуны. Об этом доложил Энрике.

«Мне нужно о многом рассказать, шеф».

«Нужно. Это может подождать до конца приема?»

«Разумеется. Могу чем-то помочь?»

«Найди Тигренка и доложи мне, где он. С Шуалейдой пока не обсуждай. И… узнай, как там Бастерхази».

«Хорошо».

За отсутствие дурацких вопросов типа «с чего вам волноваться о мерзавце» Дайм был искренне признателен. И самую капельку успокоился. Если с Роне совсем плохо дело, Энрике доложит. Обязательно. Пока же следовало довести до конца текущее дело.

Подарки и поздравления. На самом деле — не просто подарки и поздравления, а кое-что куда большее. В последний раз Красный Дракон отправил официальное письмо с поздравлениями новому императору Элиасу, всех же прочих, включая  султана Свами Пхутру, он просто не замечал. Сейчас же он обратил внимание на короля провинции, чего не делал со времен Мертвой войны.

Разумеется, благородные шеры никак не могли это проигнорировать. Особенно когда Дайм зачитывал письмо Ци Вея вслух. С выражением. Только табуреточки не хватало.

Как же перекосило Ристану на словах «нашего возлюбленного брата Каетано, законного и благословленного Двуедиными правителя Валанты»! Поделом. Любовь к своей земле и забота о подданных — прекрасны, но никак не попытки братоубийства. Ох и не ту сестру выбрал Люкрес! Ристана стала бы ему изумительной парой. Полное согласия насчет целей и методов.

Наверняка Ристана, если бы могла, с наслаждением заставила бы Шуалейду стать палачом для Каетано. Или наоборот.

Проклятье. Почему он не может и получаса не думать о Роне? Да где уже носит этого темного шера?

Едва закончив с поздравлениями, Дайм улизнул из Народного зала. Ненадолго. Оставлять клубок змей без присмотра до конца мероприятия он бы не решился. Но… Роне, дери его семь екаев!

Дайм даже решился сам его позвать. В конце концов, его боль при любом контакте с Роне — его собственная проблема, и он ее решит. Постепенно.

Но темный шер не отозвался. Не потому что поставил ментальный барьер, не было никакого барьера. Просто его самого не было… проклятье, только не паниковать! Роне жив. Совершенно точно жив. Наверное, спит. Вероятно, ранен и вымотан. Возможно, умирает…

— Энрике! — позвал Дайм, начертив руну вызова на ближайшем темном стекле.

— Да, шеф? — по счастью, неподалеку от капитана тоже нашлось нечто подходящее для связи.

— Нашел? Узнал что-нибудь?

— Нашел. В парке.

— А темный шер?

— Не выходил из своей башни.

— Уверен, что он там?

— Я видел, как он туда зашел. Шеф… вы должны знать. Мастер теней и темный шер устроили…

— Знаю, — отмахнулся Дайм. — Оба живы? Кто-то ранен?

— Бастерхази ранен. Если не притворялся.

— Ясно. Спасибо, капитан. Вернись в зал и будь пока рядом с королем. И если я не вернусь…

— То что?

— Ничего, — буркнул Дайм и стер руну вызова.

Вытащить его из башни Рассвета, если что-то пойдет не так, Энрике все равно не сможет. Даже вместе с Бален. А если позовет на помощь Шуалейду — то никто не знает, каким дерьмом это кончится. То есть выживет ли кто-то после драки Шу и Роне, которую Дайм полезет разнимать.

Злые боги, за какие грехи ему это вот все?!

Боги не ответили. И второй раз, когда Дайм попытался войти в башню Рассвета — тоже не ответили. Ни боги, ни сам Роне, которого Дайм опять пытался дозваться. Лишь на пинок в дверь высунулся Тюф и злобно прошипел:

— Хоз-зяин с-с-спит! Уйди-с-с! — и тут же нырнул обратно в стену, Дайм даже схватить его не успел. Только показать вслед шисовы хвосты.

Уйти? Когда этот темный придурок ранен? А кто его будет лечить, по-вашему?! Ну нет. Как бы Роне ни запирался, Дайм сумеет до него добраться. Сегодня — совершенно не время умирать. И если это будет хоть как-то зависеть от Дайма, это время наступит очень и очень нескоро.

Глава 7. …и чем-то большем

…что закономерно приводит к вопросу: что же делать с ненавистью? И надо ли что-то с ней делать?

Разумеется, надо, если вы не хотите, чтобы ваша жизнь зависела от того, кого вы ненавидите. Чтобы ваше внимание было сосредоточено на нем, а не тысяче иных, куда более приятных вещах.

Ответ на вопрос «что делать» и «как делать» несколько сложнее, и в то же время он прост до примитивности.

Измените свое мнение. Оно, мнение – ваше, вы можете делать с ним что хотите.

Рассмотрите, для чего вам нужна ненависть, что именно вы прячете за ней от самого себя. Допустите, что «оно» в ваше зоне ответственности, а раз вы за это отвечаете – то именно вы это контролируете. Именно вы можете исправить пусть не прошлое, но его последствия. Исправить не местью, которая только ломает, а действиями во благо. Себе во благо, разумеется. Я ни в коем случае не призываю всех простить, закрыть глаза на чужие неэтичные поступки и провозгласить себя «хорошей и добродетельной» жертвой. Нет. Я призываю простить себя, принять как данность то, что лично вы сами не всегда поступаете красиво и этично, и признать, что наказание себя за ошибки никому не сделает лучше. Что нужен другой способ возмещения ущерба: себе ли, другим ли. А главное, что признание своей ошибки вас не убьет и даже не покалечит. Быть неправым – не опасно.

А если быть неправым не опасно, то и основная причина для ненависти (отрицание ради собственной безопасности) становится вовсе не такой жесткой, какой казалась.

С.ш. Бруно Майнер, из лекции «Природа эмоций»

Рональд шер Бастерхази

1 день журавля, Риль Суардис

Сначала закрытых век коснулся свет. Бесшумно и нежно, словно поцелуем.

Затем послышался голос: усталый, мягкий, с легкой хрипотцой, словно его владелец последние три часа вел переговоры, имеющие цену жизни и смерти.

— Роне, — дотронулся голос до его слуха, отозвался теплом во всем теле.

И, наконец, ноздрей коснулся запах моря, нагретого солнцем песка, сосен и оружейного масла. А еще запах пыли, пота, вина, чужих духов и… грозы.

Негу как ветром сдуло. Роне резко открыл глаза, обернулся — и смерил взглядом остановившегося в дверях полковника Дюбрайна. То есть уже генерала, но в старом полковничьем мундире.

— Как мило с твоей стороны зайти ко мне, — усмехнулся Роне, цепляясь взглядом за руки в черных перчатках. Изящные, сильные руки с длинными пальцами. Правая небрежно опиралась на дверной косяк, левая лежала на эфесе шпаги.

Взгляд сам собой скользнул выше, по безупречному черному френчу с серебряным кантом и белоснежному вороту сорочки, остановился на твердом подбородке, едва-едва притрагиваясь к резко вылепленным губам. Без улыбки. Но с усталыми черточками в уголках. Эти черточки хотелось стереть пальцем, дотронуться до губ и потянуть уголок вверх и в сторону.

Полковнику… нет, теперь уже генералу МБ идет улыбка.

Роне хотел бы, чтобы при взгляде на него генерал МБ улыбался.

И совершенно не хотел слушать упреки.

От Дюбрайна слишком сильно пахло грозой, чтобы обойтись без упреков. Шис знает, какое дерьмо ему рассказала глупая девчонка. Она все и всегда понимает не так. Делает не так. Портит все на свете. И если сейчас Магбезопасность разочарованно скажет: «Ну ты и сволочь, темный шер», — виновата будет она.

И в том, что Роне не смеет посмотреть светлому шеру в глаза — тоже она. Потому что он знает, что прочитает в штормовой бирюзовой глубине. То же самое, что уже видел сегодня, в тот короткий миг, что уделил ему Дюбрайн.

Ровно один миг и одна укоризненная фраза, не подразумевающая возможности оправдаться.

Проклятье. Мог бы не приходить ради вот этого вот. Мог бы не заставлять надеяться — так, что сердце выпрыгивает из груди, что воздух застывает в легких, а пальцы дрожат и тянутся к нему, не только пальцы, Роне весь тянется, ловит его запах, отблески его света, и больше всего на свете хочет коснуться.

Кожа к коже. Суть к сути. Голодная одинокая тьма и щедрый обжигающий свет.

— Ты позволишь войти, мой темный шер? — плеснуло на Роне чем-то горячим и ослепительным, и в темной комнате стало светлее.

Наверное, луна вышла из-за туч. Или фонарные жуки залетели в открытые окна. Специально, чтобы один глупый темный шер решился поднять взгляд, посмотреть в самую суть манящего света… И осознать, что Дюбрайн сегодня допустил фатальную ошибку. Он зашел в логово Тьмы сам, добровольно, не предприняв никаких мер безопасности. Так что сегодня Тьма получит все, чего так давно желает. И никаких, дери их семь екаев, упреков!

— Заходи, — ответил Роне, отметая глупые сомнения. И, подождав, пока светлый шер сделает два шага, велел: — Замри.

Дюбрайн удивленно остановился, скованный эфирными потоками. Вот и пригодилась сеть, поставленная на мастера теней.

— Роне, какого?..

На мгновение показалось, что генералу МБ больно. Что его боль касается Роне, резонирует с его собственной, и они оба падают в нее, падают, и невозможно достичь дна.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Но мгновение прошло вместе с остатками сомнений. Роне слишком долго ждал, чтобы сейчас отступить.

— Я хочу видеть тебя голым. Ты же понял, мой свет, что сегодня не сможешь отказать мне.

На мгновение Дюбрайн прикрыл глаза, вспыхнул ослепительно прекрасным сиянием — жемчужным, лазурным, лиловым, огненным и золотым — и едва заметно улыбнулся.

Роне выдохнул. Никакой боли, ему примерещилось. Все с Дюбрайном в порядке.

— Сегодня я не захочу тебе отказывать, — низко, с манящей хрипотцой поправил его Дюбрайн и поднял руки к воротничку, расстегнул верхнюю пуговицу френча.

Роне тяжело сглотнул. В горле внезапно пересохло, колени ослабли. И почему он был уверен, что шисов светлый шер возмутится и станет сопротивляться, а Роне придется надавить на него, показать, кто здесь хозяин…

— Разумеется, ты, мой темный шер, — так же тягуче сказал Дюбрайн, скидывая на пол перевязь со шпагой и френч, а потом открывая шальные, с расширенными зрачками глаза.

— Перчатки. Сними, — непослушными губами прошептал Роне.

— Как пожелаешь, — улыбнулся Дюбрайн, не отрывая взгляда от глаз Роне, и дотронулся средним пальцем до губ, прикусил черную лайку перчатки, потянул…

Роне едва не застонал, так вызывающе и непристойно это выглядело. Перчатка. Всего лишь перчатка. А ощущение, словно Роне сам касается горячей и нежной кожи, ощущает кончиками пальцев дыхание, влажность языка…

И не факт, что только пальцами.

— Какой неожиданный талант для генерала Магбезопасности.

Прозвучало хрипло и слишком восхищенно. Или в самый раз. Плевать. Когда Дюбрайн расстегивает сорочку, неспешно обнажая широкую грудь, поросшую тонкими золотисто-рыжими волосками, вытаскивает полы из штанов, и тонкий белый батист скользит вниз по его рукам… Слишком много восхищения быть не может.

— Я умею быть послушным. — Сорочка упала на пол, вслед за шпагой на перевязи, френчем и перчатками. Длинные пальцы взялись за ремень, щелкнули пряжкой, расстегнули пуговицы на брюках… замерли. — Мой темный шер.

Роне тоже замер, любуясь всполохами рыжего огня, сбегающими по поджарому животу вниз, под белье.

Огня. Рыжего. Это морок такой? Или в самом деле третья стихия?

Роне поднял взгляд — грудь, шея, голова… темно-рыжие, с золотой искрой, волосы. Чуть длиннее, чем раньше. Наверное, до лопаток. И намного, намного ярче.

— Ты стал рыжим, — ощущая, что это очень важно и очень хорошо, сказал Роне.

— Тебе нравится?

— Я еще не понял. Хочу видеть все.

— Как пожелает мой темный шер, — где-то на грани между тонкой издевкой и жарким искушением.

Как Дюбрайн избавился от сапог, Роне не заметил. Наверное, магически. А вот падающие штаны вместе с бельем проводил взглядом до самого пола. И почему-то прилип к босым ногам, переступающим через ненужные тряпки.

Узкие, немного чересчур изящные для такого высокого и мощного тела, щиколотки и ступни. С длинным пальцами и аккуратными розовыми ногтями. И — рыжий пух на голенях и бедрах. Как лепестки огня, совершенно естественно вплетающиеся в привычную воздушную лазурь и ментальный аметист.

И — откровенное, бесстыдное возбуждение. Без малейший попыток прикрыться. Наоборот, горделивое. Любуйся, темный шер, это все — твое. Для тебя.

Роне не был уверен, сказал Дайм это вслух или нет. Неважно. Просто он был слишком хорош. Настолько хорош, что Роне отступил на полшага — чтобы не подбежать к нему, сломав игру к екаям лысым — и упал в очень кстати оказавшееся позади кресло.

С подлокотниками. В которые можно было вцепиться дрожащими пальцами. Грозная могущественная Тьма, кажется, опять продула коварной Магбезопасности.

И страшно этому рада.

— На колени. — Роне указал на место у своих ног.

С удовлетворением отметил, как светлый шер раздул крылья носа и прищурился. Могло бы показаться, что от гнева — но мятущиеся всполохи ауры ясно говорили: от возбуждения и предвкушения. Никакого гнева даже близко.

«Если только ты не вздумаешь бросить на половине пути, мой темный шер».

«Даже не надейся. Ты — мой».

— Твой, — отозвался Дайм, опускаясь на колени перед Роне и склоняясь низко-низко, к самому полу.

Так, что темно-рыжие, отливающие огнем волосы расплескались вокруг босых стоп. И тут же…

Роне едва подавил стон, а подлокотники кресла затрещали, так сильно он их сжал. Потому что шисов генерал МБ вовсе не собирался останавливаться на половине пути. Просто Роне оказался к этому не готов.

К тому, что Дайм коснется губами его пальцев. Потрется щекой о подъем стопы, лизнет выступающую косточку. Возьмет стопу в обе ладони и примется неспешно массировать и целовать, откровенно наслаждаясь каждым прикосновением.

И — вливать в тело Роне свет. Ласковый, сумасшедше прекрасный, омывающий его изнутри и снаружи божественный Свет.

На этот раз Роне застонал вслух, так это было хорошо. Прикосновение ладоней, скул, шелковых волос. Дыхание на коже. Мурашки. Дрожь. Настойчивые губы, рисующие огненный узор на колене — остром, некрасивом… плевать, Дайму все равно нравится!.. Тяжелые пряди, скользящие между пальцами. Легкие укусы — вверх по внутренней стороне бедра… и вниз — по второй ноге, до щиколотки, и сильное, влажное от испарины плечо под стопой, и снова губы…

— Мой темный шер, — сорвано, хрипло и голодно. — Позволь мне…

Не дослушав, Роне сгреб рыжие волосы в горсть, сжал — до сладкого стона — и притянул к себе. Полы шелкового халата давно разъехались, и руки светлого шера им в этом помогли.

Он опускал голову Дайма медленно, чтобы хорошенько рассмотреть, как тот охватывает его губами, прикрывая глаза, и принимает все глубже и глубже, в самое горло — так горячо, мокро и тесно, что мышцы сводит судорогой, а наслаждение выплескивается криком:

— Да-айм!

Дюбрайн успокаивающе погладил его по бедрам и сам застонал, сжимая горло. Вибрация его стона вышибла из Роне дыхание, залила все тело жаркой дрожью, заставила откликнуться — таким же горловым стоном, откинуть голову и вцепиться в волосы, потянуть, выпить короткую боль и вернуть ее стократ усиленным удовольствием…

Все было так хорошо и правильно! Снова — вместе, снова — единым целым, проникнуть друг в друга, слиться, ощутить себя живым. Нужным. Любимым. Поверить, что теперь — все будет хорошо. Дайм никуда больше не денется. Можно будет просто дышать. Свободно дышать. Как мало нужно для счастья-то.

Роне не очень понял, когда Дайм успел развязать его халат, стянуть с плеч и прижаться всем телом. Он просто обнял светлого шера, вдохнул его запах и прикусил мочку уха. Слегка. Но так, что Дайм тихонько застонал и потерся об него.

— Я соскучился по тебе, мой темный шер.

Лучше бы он этого не говорил. Месяцы одиночества, сотни непринятых вызовов, десятки безответных писем. Золотые крылья, укрывающие Шуалейду и ее убийцу — и взгляд мимо Роне, словно он — подозрительный чужак. Враг.

Едва утихшая боль в искалеченном и отравленном теле вспыхнула вновь, разлилась по венам кислотой, застряла шипастым комом в горле.

— Какая удача, мой светлый шер, — намотав рыжие пряди на кулак и притиснув обнаженное тело к себе, проскрипел Роне. — Потому что я не собираюсь тебя отпускать.

«Я сдохну, если ты снова уйдешь, шисов ты дысс», — не вслух, ни в коем случае не вслух!

— А что собираешься? — наполовину стон, наполовину насмешка. Чистая провокация.

— Трахать тебя, пока не разучишься сидеть.

«Все что угодно, чтобы ты остался. Приковать тебя к кровати. Свернуть пространство, чтобы ты не мог выйти. Остановить время. Умолять тебя. Валяться в ногах. Дать все, что ты захочешь. Все, что еще у меня осталось, а если не осталось — украсть, сотворить, неважно. Что угодно», — не вслух, ни в коем случае не вслух. Будет слишком больно, если Дюбрайн откажет. Если снова оттолкнет.

Вместо ответа Дайм снова застонал и вжался еще плотнее, так, что Роне ощутил каждую косточку, каждую мышцу его тела. И ярко выраженное согласие. Физически выраженное. А для полной ясности светлый шер потерся щекой о его руку и подставил напряженную шею с пульсирующими синими жилками — под самые губы, прося, нет, требуя поцелуя.

Вместо поцелуя Роне его укусил. Сильно, так что Дайм вздрогнул и резко выдохнул, но вырваться не попытался.

— Ну ты и сука, Дюбрайн, — сквозь зубы прошипел Роне и зализал укус. — Что, девчонка не дала, поэтому пришел ко мне?

Ответить Роне не позволил, снова укусил — сильнее, до крови. И выпил полный боли и наслаждения стон — с губ, вместе с дрожью и возмущением. На этот раз настоящим, острым и терпким, почти как светлая кровь.

— Почему ты не писал? Не отвечал на вызовы? Этот проклятый лотос — ты послал мне, да? Чтобы я заткнулся и не смел даже…

— Придурок, — совершенно трезвым голосом оборвал его Дайм, сам схватил за волосы и заткнул ему рот. Своим ртом. А когда Роне потерялся в сумасшедших ощущениях и разучился дышать, бессовестно трезво и внятно выдал: — Хватит думать ерунду. Я здесь. Я твой. Я люблю тебя. И если ты, имбецил, этого не видишь, то сам себе зеленый гоблин.

— Синий гоблин, — ошарашенно поправил его Роне.

— По дыссу. Идиот и есть идиот.

— Почему ты не отвечал? Почему оттолкнул? По…

— Чтобы не убить тебя, кретина. — Губы в губы, глаза в глаза: бешеные, штормовые, манящие. — Знаешь, как хотелось? И сейчас хочется.

Судя по тому, как светлый шер толкался бедрами, хотелось ему вовсе не убивать. Ну, может, затрахать насмерть. Роне был согласен.

— Мог хоть пару слов написать! Что жив! Три месяца, дери тебя Мертвый, три месяца я понятия не имел, жив ты или сдох в проклятой Хмирне! Сука ты…

Его снова заткнули поцелуем. А потом — опустили глаза, спрятались, уткнулись лицом между плечом и шеей.

— Прости, — выдохнул светлый шер.

— Э… Дайм? — голос предательски сломался.

— Прости, Роне. Я не мог.

— Почему? Тебя там на привязи держали?

— На лотосе.

Роне вздрогнул, погладил светлого шера по спине, ощупывая пальцами плечи, лопатки и ниже, вдоль позвоночника.

Гладко.

Можно выдохнуть — у Дайма шрамов не осталось. По крайней мере, на теле. Не то что у Роне. Только он пока не готов их показывать. Чуть позже. Совсем чуть. Когда надышится.

— Зачем лотос? Ты… ты забыл меня? Снова?

— Вспомнил же, — пробормотал Дайм. — И сразу вернулся.

— Твое «сразу» длилось полтора месяца, Дюбрайн. И все это время ты не желал меня ни видеть, ни слышать. Это потому что… ты не простил? — последние слова Роне прошептал едва слышно. Может быть даже не вслух. Но его в любом случае услышали.

Прижались ближе, хотя куда еще-то. Помотали головой, так и не подняв глаз.

— Нет. Если тут кто-то и виноват, то я сам. Я… мне просто больно. Видеть тебя, слышать, даже думать о тебе больно. Как будто я снова там. На эшафоте.

Роне зажмурился и тяжело сглотнул. Проклятый Люкрес. Проклятая девчонка. Они достойны друг друга! Вот почему они не сдохли прямо там, оба?!

— И сейчас тоже больно?

— Не… неважно, — не смог соврать Дайм. — Справлюсь. Я знаю, ты пытался. Ты сделал все возможное. Просто…

— Просто явилась эта истеричка и все сломала.

От возмущения Дайм весь напрягся, закаменел… но не отстранился. Слава Хиссу, не отстранился.

— Чушь! Она не истеричка. Она пыталась помочь, просто не смогла ничего…

— Не смогла? — Роне нервно засмеялся, но тут же прикусил губу. — Еще как смогла. Сила есть, ума нет. Все, что я успел выстроить и связать, она порвала и переломала! Идиотка, она даже думать не пробовала! Увидела Ужасного Черного Колдуна — и все, получите виноватого. Она даже не посмотрела толком!

— О чем ты, Роне? — Дайм поднял голову с его плеча и настороженно заглянул в глаза.

— О том, что если бы она хоть немного держала себя в руках! Если бы не прыгала с разбегу во все ловушки твоего сумасшедшего брата, все бы прекрасно обошлось. Без смертей и без дурацких клятв. Я — темный менталист, я учился у Паука половину века, ты не забыл, Дюбрайн? Неужели ты думаешь, я не нашел способа обмануть Люкреса? Он бы увидел дохлый труп, отдал тебя мне — и все. Ты свободен.

— Так не бывает, Роне. Этот способ казни… — Дайм болезненно поморщился, — он полностью блокирует магию и регенерацию, а барьер завязан на жизнь приговоренного. Я знаю, мне приходилось…

— Быть на моем месте? — закончил за него Роне. — Только ты светлый шер. Законопослушный светлый шер. И между тобой и тем… теми… неважно, кем. Не было связи. Как между нами. Разве ты ее не чувствовал?

— Связь? Но… — Дайм нахмурился, на его лбу выступил пот, зрачки расширились от боли. — Было что-то странное поначалу…

— Не надо. Не вспоминай, мой свет. Или нет, вспомни и отдай эту боль мне. Я знаю, что с ней делать.

— Я… да. Просто не сейчас.

— Если бы не эта легковерная дура, все было бы иначе, мой свет. Если бы не она…

— Она пыталась спасти меня, Роне.

— И чуть не угробила нас обоих!

— Чш-ш. Хватит ненависти. Прошу тебя.

Все возражения — а они были? — пришлось оставить на потом. Потому что Дайм снова его поцеловал. Невыносимо нежно и голодно, так, что Роне почти поверил — эти проклятые месяцы не он один маялся в холодной постели и сходил с ума от невозможности коснуться. Слиться. Впустить в себя — или взять, какая к екаям разница — лучшую часть себя. Свой божественный свет.

Ему хотелось ощутить все в подробностях, впитать, запомнить — чтобы потом, одинокими ночами, перебирать воспоминания, как скупцы перебирают свое золото. Но не вышло. Ощущений было так много, а свет стал таким ярким, что он ослеп и оглох, потерялся в ласковой бездне, позволил шторму унести себя, разбить о скалы на миллион крохотных кусочков, ярких и прекрасных, как звезды.

Очнулся он не потому, что хотел очнуться. Он бы остался там, среди звезд, навсегда. Просто потому что не нужно было ничего больше. Только он сам, его светлый шер, постель под ними и звезды вокруг.

— …люблю тебя, троллья ты отрыжка, как ты мог? Как ты посмел, идиот? Ты не понимаешь, что если не будет тебя, то и меня тоже не будет? Следующий раз я сам тебе голову оторву, придурок, ну кто тебя заставлял лезть…

Роне замер, вслушиваясь в рваное бормотание пополам со всхлипами.

Его свет — плачет? Обнимает его, жмется, держит так крепко, что кости трещат, и — плачет?

Почему? Ведь все хорошо. Кроме того, что почему-то болит шея, словно ему в самом деле оторвали голову и приставили обратно, и в горле комок острой нежности.

Кто бы мог подумать, что генерал Магбезопасности способен плакать. Что он позволит себе плакать вот так, в объятиях темного шера. Позволит видеть себя уязвимым, беззащитным, жалким… нет. Ни в коем случае не жалким. Прекрасным. Доверившимся. Ему, темному шеру, своему палачу и любовнику. Тому, кто подарил ему свое сердце и подарит все остальное. Все, что осталось. А если не осталось — украдет, сотворит… неважно. Отдаст, и все тут.

— Все хорошо. Дайм… Дайм, свет мой… — Роне дотянулся до мокрых глаз, стер слезы пальцами, и что осталось — губами. — Ведь все хорошо. Мы вместе. Я люблю тебя, слышишь?

— Слышу. — Наконец светлый шер перестал вздрагивать и открыл глаза. Уставился на Роне требовательно. — Обещай мне кое-что, Роне.

— Все, что ты хочешь.

— Вот так просто, да?

— Ага. Вот так просто. Вообще-то уже давно так просто. Помнишь, я поклялся тебе? Все, что ты захочешь, по первому твоему слову.

— Помню. Но ты так и не сделал того, о чем я просил.

«Помирись с Шуалейдой, не рвите меня на части».

— Я пытался, не вышло.

«Невозможно помириться с тем, кто мириться не желает».

Здесь Роне ждал чего-то вроде «дешево же стоят клятвы темного шера». Не дождался.

— Сделай это как-то иначе, Роне. Для начала перестань ее ненавидеть и обвинять во всех грехах мира. Твоя ненависть, помноженная на ее — это же дыссак всей Тверди.

— Не во всех грехах, — пожал плечами Роне. — Только в том, что она действительно сделала.

— Но этого достаточно для ненависти, да?

— Дюбрайн, она — самовлюбленная идиотка с драконьим пламенем в кривых ручонках. Она не желает думать головой хоть немного. Если бы у нее были мозги, разве она бы держала возле себя убийцу? Ты только вдумайся: Ристана заказала ее в гильдии, гильдия прислала мастера, а она, вместо того чтобы избавиться от этой дряни и выдохнуть спокойно, взяла его в постель!

— Ты ревнуешь.

— Я?! Чушь! Я не ревную к бездарным куклам! Тем более — не ревную эту дуру. Она мне даром не сдалась.

— Неправда. Ты ее любишь, Роне. Вот здесь, — Дайм положил руку прямо на скрытый лучшими иллюзиями шрам, под которым качало кровь артефактное сердце.

— Ты ошибаешься, Дюбрайн. То, что вот там, не способно любить.

— Разве? А кто-то мне только что говорил…

— Что люблю тебя. Да. Я люблю тебя, Дюбрайн. Но не этим… органом.

— Да уж, действительно, — усмехнулся Дайм, просунул руку между ними и сжал… проклятье… так сладко и так правильно сжал, до горячей волны по всему телу, до искр перед глазами, до непроизвольной судороги бедер. — Двумя органами сразу был бы перебор, поэтому ты предпочитаешь… э-э… — Он снова сжал, а потом погладил по всей длине. — Что-то более заметное и однозначное.

— Дюбра-айн, шисов ты дысс…

— Ты уж определись, шисов дысс или сука. От этого зависит, кто кому вставит.

И что, у Роне были какие-то шансы оставить это откровенное требование без ответа? Никаких. Никогда. Если светлый шер просит его отыметь, никто в здравом уме не откажется. В нездравом — тоже. Поэтому Роне одним плавным движением перевернул его на спину, укрывая собственным телом, и вклинился коленом между ног.

— Я точно знаю, кто сейчас будет скулить, как течная самка собаки, — сказал он, глядя прямо в затуманенные желанием бирюзовые глаза, и завел руки Дюбрайна наверх, перехватил оба запястья ладонью.

Тот не сопротивлялся даже для виду. Только сам развел колени и сладко, невыносимо сладко простонал:

— Роне-е…

— Начинаешь скулить?

— Да. Пожалуйста. Я голоден, — сказал он хрипло, непристойно и откровенно разметался на черных простынях, распустил эфирные крылья.

Да. Точно — его аура была как крылья, сотканные из звездного света, морского бриза и вулканического огня. Подаренного и принятого огня. Не Алым Драконом подаренного, а им, темным шером Бастерхази. Вместе с жизнью и сердцем.

Он был весь — свет с тонкими прожилками тьмы. Под Роне, открытый, влюбленный и готовый подарить всего себя в ответ.

Боги. Этого было достаточно, чтобы кончить. Позорно, как впервые дорвавшийся подросток.

Пришлось напомнить себе, что он — вообще-то взрослый, мудрый и опытный темный шер девяноста лет от роду. Он не кончает только от того, как некий лежащий под ним генерал МБ прикусывает нижнюю губу и гладит его под коленкой босой стопой. От того, как тот просит:

— Трахни меня, мой темный ше-ер! — и срывается на крик, когда Роне берет его, втискивается в узкое, горячее и нежное на всю длину, до упора, и вдалбливается, ничего больше не видя перед собой, кроме светящейся морской бирюзы, и тонет, тонет… — Роне-е-е! Шисов ты…

— Люблю тебя. Люблю. Мой свет. Мой Дайм. Мой… Дайм?

Никто не ответил.

Ни мокрая простыня под ним. Ни заглядывающая в окно луна. Ни скорчившийся на каминной полке дохлый гоблин.

Никто.

Не было никого. Был сон — и он закончился.

Зажмурившись и впившись зубами в собственное предплечье, Роне завыл.

Глава 8. И еще немного о дружбе

Опасность ментального воздействия пятого уровня не только в возможных нарушениях психики по причине смещенного восприятия реальности, но и в последствиях от некорректного прерывания данного контакта. Среди таких последствий могут быть провалы в памяти, неуверенность в реальности окружающего мира, магическое истощение, ложные воспоминания, фантомные боли различной продолжительности, но самое опасное — потеря связи между душой и телом. Так как МВ5 процесс не только психо-магический, но и метафизический, максимально приближенный к переносу души из физического в духовный план, при некорректном прерывании душа может оказаться и вне собственного тела, и вне общего ментального пространства. Как результат, возможна смерть как контактера, так и реципиента МВ5.

С.ш. Майнер, «Введение в менталистику»

1 день журавля, Риль Суардис

Дамиен шер Дюбрайн

— Шеф! Очнитесь, шеф! — заполошно орал и тряс бессознательное тело идиот в черном мундире МБ. — Вам нельзя умирать, ширхаб вас нюхай!

Кто ж так реанимирует? Зря я ему поставил зачет автоматом, ой зря. Двоечник, — подумал Дайм, глядя на все это безобразие сверху.

Сверху?

Проклятье!

Если бы у него сейчас были руки, он бы этому имбецилу, исключительно божеским попущением получившему звание капитана МБ, все конечности оборвал. Включая голову!

В подтверждение диагноза Герашан вытащил откуда-то из воздуха ведро с водой и окатил бессознательное тело. Своего непосредственного начальника, между прочим! Никакого уважения.

— Шисов дыс-с-с, — прошипел Дайм, открывая глаза и поспешно ощупывая собственную ауру.

По счастью, не слишком поврежденную. Ну, не настолько, чтобы это было смертельно. Хотя все физические ощущения говорили, что он сдохнет в ближайшие минуты, если не от перелома всех двухсот двадцати семи костей, то от болевого шока точно.

— Вы живы, шеф! Слава Светлой! — просиял идиот и принялся его ощупывать и вливать целительный свет.

Очень кстати. По крайней мере, дышать стало легче.

— Чуть не сдох благодаря тебе. Приду-урок…

— Конечно, шеф. Как скажете, шеф.

Придурок выглядел неприлично счастливым.

А вот Дайм — нет. Даже близко. Скорее он выглядел кровожадным чудовищем, просто очень слабым. Иначе бы точно убил. Неумышленно. В состоянии аффекта.

— Я тебе что с-сказал делать, если я не приду, а, шис-с-сов ты дысс?.. — последнее слово Дайм едва прошипел, дыхание закончилось. Силы закончились. Все закончилось, кроме злости.

— Э… ничего, — ответил этот имбецил, глядя на Дайма честными, не замутненными ни малейшим сомнением глазами.

— Что тебе непонятно в слове «ничего», Герашан?

— Ничего, шеф.

— Двоечник.

Дайм в изнеможении прикрыл глаза. Но тут же открыл — оставаться в темноте наедине со своей болью и осознанием последствий для Бастерхази — было невыносимо.

Наплевав на то, что сил у него сейчас было примерно как у новорожденного щенка, Дайм попытался вновь проникнуть внутрь башни Рассвета. Так же, ментально.

Но ничего у него не вышло. Защита башни даже не дрогнула. Зато на него обрушилась волна чужой боли.

Вот какого шиса Роне не позволяет себе помочь? Приду-урок…

— Шеф? Шеф! Что это Хиссово отродье с вами сделало?! Убью…

Дайм хрипло, отрывисто засмеялся. Как залаял. И чуть не выплюнул собственные легкие.

— Перестаньте, шеф. Давайте-ка я лучше вас перенесу и позову Шуалейду. Отсюда не выходит. Этот… — дальше последовала фраза на зуржьем, непереводимая на человеческий язык ввиду недостатка терминологии, — понаставил барьеров. Давно его пора под трибунал.

— Не тро… гай… — вместе с кашлем выдавил из себя Дайм.

— Э… ладно, но мне придется отойти, чтобы…

— Бас-стер… хази… не тро… гай!

— Но, шеф…

Зажмурившись, Дайм задержал дыхание, пропел про себя умну отрешения. Привычно заблокировал болевые импульсы. Не до конца, мастерства не хватало, но хоть частично. Нет времени на боль и все это дерьмо.

— Заткнись и слушай, капитан, — на сей раз получилось хоть и тихо, но вполне связно.

Герашан кивнул.

— Шуалейде ни слова. Это приказ.

— Так точно, полковник.

— Меня проводишь до моей комнаты. Там поможешь.

— Отнесу, — нахмурился Герашан. — Вы сейчас…

— Дойду, — отрезал Дайм. — Давай руку.

Встать он действительно сумел. И сил в нем прибавилось неожиданно быстро. Как будто защитная система башни Рассвета вдруг передумала и перенесла его имя из списка врагов в список друзей. А следовательно — тех, с кем нужно делиться энергией.

Правда, внутрь все равно не пустила. Ну не мог же Дайм не попробовать?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Шеф, зачем? — почти жалобно спросил Герашан, когда Дайм вместо того чтобы идти прочь, шагнул к дверям. Всего-то один шаг.

Дайм ответил. На непереводимой смеси зуржьего, гномьего, сашмирского и общеимперского. Смысл сводился к «так надо, отстань».

На него посмотрели, как на полоумного. Правильно, наверное. Только полоумный полезет в логово темного шера первой, багдыть его, категории, который крупными буквами во всех доступных восприятию спектрах написал на двери: отвали, если жизнь дорога. Это если цензурно.

Ладно. Дайм — полоумный. Но прервать ментальный контакт в такой момент… Да вообще насильственно прервать слияние двух разумов! Это вам не секс какой-нибудь, это… да как они оба вообще живы остались!

Страшно представить, что там творится с Бастерхази. Он и сам по себе изрядный псих, спасибо большое Пауку с его прогрессивными методами воспитания. А теперь… Одно хорошо: вылечить его раны и переломы Дайм успел, так что на свежую голову Роне наверняка поймет, что сон был вовсе не сном. Да и память у него хорошая, а все важное Дайм ему сказал, и не по одному разу.

«Эй, впусти меня! Роне, слышишь? Я здесь! Открой свою шисову дверь!!!»

«Отвали!» — мертвым голосом защитной системы.

Бесполезно. Не слышит. Но… контакт все равно есть. Слабый. Еле заметный. Однако — есть! Значит, Роне просто нужно восстановиться в одиночестве. Это нормально, нечего паниковать. Роне знает, что его любят, что он нужен, что винить себя ему не в чем, так что — без паники. Откроет он свою проклятую берлогу, никуда не денется. Просто не сейчас.

— Ладно. Идем, шисов ты двоечник.

— Я не двоечник. Давайте, обопритесь на меня, шеф.

— Идиот ты, — вздохнул Дайм, забрасывая руку ему на плечо. — Учил тебя, учил…

— Ага, то есть надо было оставить вас тут умирать, — упрямо пробормотал капитан.

— Да не умирал я, придурок.

Герашан недоверчиво фыркнул.

— Еще скажите, что вся эта ментально-огненная катастрофа — это нормально. Вроде как вы по-дружески общались.

Дайм хмыкнул. Ну, в какой-то мере по-дружески, да. Когда не занимались любовью. Видимо, разделенный ментальный оргазм вот так и выглядит, катастрофой. Или фейерверком.

— Лучше, чем по-дружески, капитан. И не думай так громко, что мне чердак просквозило.

— И не думал, — совершенно неубедительно соврал Герашан. — Вам было больно, шеф. Вам и сейчас больно. И тьма… вы свою ауру вообще сейчас видите, шеф?

— Хотел бы я посмотреть на твою ауру после насильственно прерванного ментального контакта пятого уровня.

— Э… шеф?.. — Герашан остановился в недоумении. — Вы бредите. Вам нужно к Шуалейде, немедленно!

— Расскажешь ей — шею сверну и скажу, что так и было. Ясно? Двигай конечностями.

— Так точно, шеф. Но все же… пятый уровень… с Бастерхази…

— Не притворяйся слепым, — устало выдохнул Дайм. — Ладно, я понимаю, когда Бален за своей ненавистью не может увидеть вообще ничего. Но ты-то, Энрике.

— После того, что он сделал с вами? Я не понимаю, шеф.

— Во-первых, не он, а Люкрес. Бастерхази не мог отказаться. И если бы даже смог, знаешь, кому пришлось бы стать палачом, а, капитан? — Дайм через силу ухмыльнулся.

— Нет. С какой стати я? У кронпринца полно своих людей. Нет!

— Да, малыш. Да. Он же сумасшедший маньяк. Он мстил. Причем тут логика? Он хотел причинить как можно больше боли. Ему удалось.

— Вы так спокойно об этом говорите.

— Не вижу смысла в истерике. Так. Давай сюда, на постель. Помоги раздеться.

— Кровь… вы ранены, шеф?

— Ерунда. Всего лишь стигматы. Психосоматика.

— Я помню, шеф.

— По тебе не скажешь. Не распознать менталиста в контакте…

— Я уже извинился. И вы сами знаете, это выглядело, как будто вас приносят в жертву. Ну не мог я!..

— Все вы не можете. — Дайм вытянулся на кровати, накрыл ладонью подаренным Драконом браслет: наверняка он и ментальные повреждения лечит. — Как будто доверие это самая сложная вещь на свете.

Герашан лишь сердито засопел, но спорить не стал. Да и что тут спорить? Доверять — в самом деле сложно. Но если не доверять никому, то проще сразу сложить руки и лечь в траву.

— Я могу чем-то еще помочь?

— Можешь. Добудь мне шамьета со сливками и еды. А потом вернемся к благородным, ширхаб их нюхай, шерам. И ни слова о том, что мне нужно валяться тут и страдать, понял?

— Понял, шеф. Бален пока присматривает за королем, так что я полном вашем распоряжении. — На пару мгновений Герашан замолк, и тут же комната наполнилась запахами шамьета со специями, медом и сливками. — Подушку, шеф? Или почитать вам вслух отчеты?

На этот раз Дайм ухмыльнулся вполне искренне и даже с удовольствием. Раз Герашан снова начал походить на самого себя — то есть на ехидного тролля — значит все не так уж плохо. Еще четверть часа поваляться, и вперед. Служба во благо империи не ждет, багдыть ее через колено.

Дайм позволил себе целых двадцать минут отдыха, если так можно назвать беглый просмотр папки, которую ему дал с собой Парьен. Как-то так получилось, что по дороге в Суард Дайм не успел в нее заглянуть. Зря, очень зря, наверняка там крайне важная информация, учитель не имеет привычки засорять мозги ерундой. Теперь же пытался наверстать хоть что-то. В конце концов, он приехал в Валанту не только ради Шу и Роне, но и ради спокойствия в империи. По этой же причине ему придется в самом скором времени отправиться в Ирсиду, при самом удачном раскладе — на пару-тройку дней, если же не повезет, то торчать там придется месяц, а то и два.

Может быть, Роне захочет составить ему компанию... Или не захочет.

Так. Вернись к проклятым бумажкам, светлый шер.

В проклятых бумажках (ладно, полезных бумажках, не зря же над сводками работал аналитический отдел МБ) Дайм выхватил имена ирсидских герцогов, замешанных в подготовке очередного переворота. Мысленно обозвал их идиотами и пожелал чесотки с лихорадкой. Проглядел списки возможных взаимодействия: валантские и сашмирские купцы, кое-кто из мелкой аристократии, один из визирей султана Пхутра, глава цеха корабелов… Злые боги, им мало было Черного бунта, захотелось снова разорить едва восстановленные земли! И ведь никаких злобных темных шеров в заговоре не затесалось. Ни единого. Одни сплошные бездарности.

И как самая острая перчинка — слухи из Полуденной Марки, последнего пристанища Мертвого бога. Пять лишним веков карумиты сидели тихо и почти не высовывались, но за последние лет пятнадцать все изменилось. Взять хоть Ниме Акану, открыто заявившегося ко двору Валанты и рассказывающего о чудесах Марки так, словно и не было Мертвой Войны.

Просматривая сводки исчезновений из школ одаренных детей, похищенных на юго-восточном побережье юных шер и шеров, потопленных кораблей и всплывших на базарах вольных городов артефактов, редких книг и «спасенных» товаров, Дайм старался не материться. Какого шиса эта информация попала к нему в руки только сейчас? Проблему нужно было решать много, много раньше, пока она не приобрела таких масштабов.

О чем только думал Светлейший?!

— Шеф, если эта папка вам больше не нужна, давайте уберу в сейф, — вырвал его из неприятных размышлений Энрике. — И не могли бы вы перестать жечь плед?

— Жечь? — удивился Дайм, захлопнул папку…

И обнаружил, что уголки ее тоже тлеют. Как и края пледа, которым укрыл его Энрике. А в комнате изрядно попахивает дымом и раскаленной магмой. Почти как от разгневанного Бастерхази.

— Похоже, вам лучше не злиться, шеф. Ваша аура… хм…

— Что ты мнешься, капитан, говори уж прямо.

— Слишком много тьмы и огня. Мне кажется, вы их плохо контролируете, шеф. Конечно, не мое дело, но это может быть опасно.

Зажмурившись, Дайм длинно выругался, а затем трижды пропел умну отрешения, продышался и повторил заново.

Когда он открыл глаза, больше ничего в комнате не тлело, а Энрике криво ухмылялся.

— Намного лучше, шеф. Боюсь, если вы покажете тьму и огонь благородным шерам в Народном зале, это наведет их на неправильные мысли.

— Это какие же неправильные мысли, капитан?

— Ну… к примеру, им может показаться, что Конвент возобновил эксперименты, запрещенные во времена Ману Одноглазого. Слияние дара, заимствование стихий и тому подобное. А если это дойдет до его высочества Люкреса…

— Все. Заткнись, Герашан.

— А я-то что, шеф. Меня не касается, что вы там с Бастерхази экспериментируете. Светлейший одобряет, остальное — вне моей компетенции.

— То есть ты уверен, что мой огонь — не подарок Алого Дракона.

Это предположение заставило Дайма нахмуриться. Потому что не лезло ни в какую теорию. Или же рушило к шисам собачьим все теории. Они с Роне не проводили никаких ритуалов. Ничего, что могло бы произвести подобный эффект. И нет, от занятия любовью ничего подобного быть не может. Никак. Никогда. Максимум — небольшое увеличение сил, в случае особенно удачного совпадения векторов — более полное раскрытие дара, скачок резерва и тому подобное. Но новая стихия и тем более тьма в светлом шере? Нет. Никогда. Для этого нужно полноценное единение. Плюс в этом случае Роне тоже получил свой бонус в виде света. Но света в нем по-прежнему ни на динг.

Надо будет расспросить, о какой связи между ними он говорил. Явно не о любовной.

Проклятье. Может, все-таки дар Алого? Как бы это все упростило!

— Уверен, шеф. До вашего ментального контакта с темным шером огня и тьмы было намного меньше.

— М-да. Мало было проблем. — Дайм невольно потер глаза ладонью.

— Если я смогу чем-то помочь, шеф…

— Можешь, Энрике. Пока — просто молчи об этом. И если увидишь, что я перестал контролировать огонь, скажи мне об этом.

— Хорошо, шеф. Молчу. Уверены, что вам стоит сейчас идти в зал?

— Уверен, нянюшка, — хмыкнул Дайм. — Я не могу оставить Шуалейду без присмотра, если ей просквозит чердак — мало никому не покажется. А ты возвращайся к слежке за мастером теней. Да, имей в виду, он светлый шер.

Вытаращенные глаза Энрике и его смачная ругань несколько примирила Дайма с мыслью об огне и Бастерхази. По крайней мере, не на него одного свалились волшебные сюрпризы.

Следующие два часа Дайм вертелся ужом, добывая информацию, распространяя слухи, намекая, рекомендуя и угрожая — все как всегда. Попутно он посматривал на Шуалейду — которая занималась примерно тем же. Одна. Мастер теней по-прежнему шатался где-то в саду.

«Дрыхнет, шеф», — доложил Энрике где-то между беседой с сашмирским раджой  и послом Ледяного Лерда.

— Бездарные обнаглели. — Меряя Ристану презрительным взглядом, северянин изящно отпивал ардо, никак не заканчивающееся в его бокале. — Вам не кажется, что пора напомнить им их место, ваше императорское высочество?

— Думаю, пора, мой светлый шер. Магбезопасность весьма озабочена обстановкой в Ирсиде. На вашем месте я бы не стал иметь дел с герцогом Саул-Маддином, говорят, ему грозит опала или что похуже.

— Благодарю, мой светлый шер, — сдержанно кивнул посол. — Мой Лерд найдет более надежных торговых партнеров. Возможно…

— Возможно, Лерду окажется выгодно иметь дело с султаном Пхутрой. Мой друг Свами — весьма дальновидный правитель, в отличие от своего отца. Слава Двуединым, наконец-то в древней династии родился кто-то, достойный великих предков.

— Раз вы так говорите, мой светлый шер…

— Уверен, в ближайшие двести лет Сашмир под рукой Свами будет процветать.

— О! Неужели первая категория? — посол понизил голос.

— Пока нет, но Свами совсем молод. Вы же знаете, не всякий дар раскрывается сразу. Думаю, лет через сорок я буду иметь честь вручить султану грамоту второй категории, а дальше… Все в воле Двуединых.

— Все в воле Двуединых. — Северянин осенил лоб малым окружьем. — Хотелось бы верить, что Двуединые не оставят милостью и эту прекрасную страну. Ее высочество Шуалейда могла бы стать великой королевой и еще более великой императрицей. При достойном императоре, мой принц.

— Передавайте Лерду мой поклон и пожелание долгих лет от моего возлюбленного отца, достойнейшего императора, — дипломатично улыбнулся Дайм. — Смею надеяться, я еще долго буду служить ему на своем посту.

— Я тоже, мой светлый шер. Еще раз поздравляю вас с новым назначением.

После северного посла был ирсидский посол, за ним — кое-кто из валантской аристократии, следом — делегация гномов и снова любопытные аристократы,  и наконец — Ниме Акану, знаменитый писатель и шпион Марки.

Не то чтобы на беседу с ним Дайм возлагал какие-то особые надежды, но рассчитывал узнать хоть что-то. Однако единственной интересной информацией оказалось полное ее отсутствие: ментальный амулет Акану взлому не поддался. О, как Дайм пожалел, что сейчас рядом с ним нет ни Роне, ни Шуалейды! Объединенными силами они бы раскололи любой артефакт, будь он сделан хоть самим Мертвым!

У него даже мелькнула мысль, а не попробовать ли вдвоем с Шу. Если она все еще здесь.

Не вышло. Шуалейда покинула прием, слегка наплевав на этикет: Каетано все еще оставался в зале и с удовольствием слушал байки Акану о взбесившейся волчьей шубе и пикнике под развесистой клюквой.

— Позволите оставить вас?..

— Конечно, возлюбленный брат наш, — тоном истинного короля, то есть высокомерного засранца, ответил Кай. — Ждем вас к завтраку.

Раскланявшись, Дайм наконец-то сбежал с мероприятия. Все остро необходимое он сделал, просто необходимое — тоже, а если пытаться охватить сразу все, то проще сдохнуть.

Честно говоря, сдохнуть хотелось. Не только от усталости. Но и от того, что ноги сами несли его к башне Заката — а разум напоминал, что и там его не ждут. Стоило возвращаться в Валанту, к двум своим возлюбленным, чтобы и та, и другая дверь оказались перед ним закрыты? Может быть, Дракон был прав, предлагая остаться в Хмирне на пару-тройку лет. Кормить карпов, читать древние трактаты, беседовать с Драконом на философские темы, а по ночам целовать Син Лю и ее сестер… Или она Люн Си? Кажется, он забыл и ее лицо, и ее имя. Как невежливо.

Надо будет написать ей, послать подарок. Не потому что он ей что-то обещал или она чего-то ждет. Нет. Просто потому что она — хороший друг и помогла ему. Исцелила те раны, которые смогла исцелить.

Остальные придется самому.

Может, все-таки зайти к Шуалейде? Спросить: отпустила ты своего убийцу или продолжаешь мучить себя и его? Правда, если не отпустила, а снова уложила в постель — вряд ли она позовет Дайма третьим.

Проклятье. Придется вернуться к себе.

Попавшийся навстречу слуга вздрогнул и попятился, а Дайм ухмыльнулся: хорош светлый шер, еще немного, и от него будут разбегаться в ужасе, как от Бастерхази-Кошмара-Наяву. До своих покоев Дайм шел, старательно замедляя шаг и беззаботно улыбаясь. Не помогло — горничная, натиравшая полы в дальнем конце западного крыла, посмотрела на него, как на сумасшедшего, и тайком осенила лоб малым окружьем. Только тогда Дайм сообразил проверить ауру.

Ну что ж. Энрике был прав. Ни шиса он это все не контролирует. Тьма и огонь выплескиваются в видимом спектре, так что спутать его сейчас с Роне — как нечего делать.

Хорош он был бы, заявись к Шуалейде таким. Она и так едва-едва начала снова ему доверять, а при упоминании Роне закрывается, топорщит колючки и готова не то плакать, не то убивать.

Шуалейда и Роне. Две половинки его души. Два его крыла. Он едва успел взлететь, едва ощутил свое сумасшедшее счастье — вместе, одним целым… И все разбилось. Как хрупкий предрассветный сон, такой светлый и такой короткий.

Зажмурившись до радужных пятен в глазах, чтобы избавиться от желанных образов, Дайм зашел в свои покои. Холодные и пустые.

И с темным зеркалом прямо напротив входа.

Словно завороженный, Дайм подошел к нему, начертил руну вызова… и едва успел заменить рвущееся с языка «Шуалейда» на «Диего бие Морелле». Мастер Ткач должен кое-что объяснить. И кое-что узнать. В конце концов, у них с Диего никогда не было разногласий, гильдия исправно выполняла заказы МБ и даже безо всяких заказов приносила полезную информацию — во исполнение воли Хисса, хранителя и защитника мира.

Беседа с Мастером Ткачом заняла всего полчаса. Или целых полчаса, как посмотреть. Диего оказался столь любезен, что поделился и деталями заказа мастера Стрижа, и самой историей его появления в гильдии. Что любопытно, информации о светлом даре мальчишки он почти не удивился. Лишь спросил, не будет ли Дайм так любезен напомнить Седому Барсуку и еще некоторым ткачам, что все они, включая Конвент, МБ и нерест трески — под присмотром Темного Брата.

— Напомню, — кивнул Дайм. — Надеюсь, мы еще увидимся, Диего.

— Если будет на то воля Двуединых, — светло улыбнулся Мастер Ткач и отключился.

Воля Двуединых. Хотелось бы Дайму верить в нее так же искренне и полно, как верит Мастер Ткач. И следовать ей без сомнений и колебаний.

Впрочем…

Если следовать логике Диего — то его сомнения и колебания ничуть этой воле не противоречат. Наоборот. Соответствуют. Как и свобода его проклятого выбора вместе с последствиями.

Шисовы последствия. Разгребать и разгребать!

Подумав о завалах, которые разгребать, Дайм глянул на свой стол, где громоздились заботливо уложенные стопками отчеты от Герашана и Альгредо, а поверх — папка, врученная ему перед отъездом лично Парьеном. Похоже, самое время наконец-то это все прочитать…

…а не бежать к Шуалейде, которая совершенно его не ждет, или к Роне, который опять заперся на все замки и… да отсыпается он, просто отсыпается! Все. Хватит дергаться.

Вот отчеты. Надо просто сесть и читать.

Точка.

«... пропали пять сашмирских торговых судов. Векселя, выписанные шкипером и владельцем «Киламджари», были сданы в Найрисском филиале Гномьего банка накануне расчетной даты прибытия купцом карумитской наружности…»

Дайм в третий раз прочитал абзац, но пропавшие сашмирские благовония и векселя никак не желали увязываться с ощущением бархатной тьмы под ладонями. Взгляд то и дело соскальзывал с исписанных тонким строгим почерком листов на зеркало.

Отбросив папку, Дайм вскочил и, пока не успел сам себя отговорить, начертил руну вызова. Зеркало помутнело, заискрило и показало гостиную Шуалейды.

Глава 9. Полет Стрижа

Самое глупое и дурное, что только может сделать мастер теней — это вместо исполнения заказа начать гадать, чего же на самом деле желает Хисс. Хороший мастер теней сердцем знает волю Его. Ту самую волю, которая написана здесь, в книге Теней. И называется она Заказ.

Диего бие Морелле, Мастер Ткач

1 день журавля, Королевский парк

Себастьяно бие Морелле, Стриж

«Главное в нашем деле — уметь вовремя остановиться», - не раз говаривал Мастер. Только вернувшись из Тени, Стриж осознал, насколько же вовремя он остановился в этот раз: вокруг темного мага хищно мерцали ловчие нити, а сам он уже не выглядел испуганной жертвой, скорее раздосадованным охотником.

— Трус, — ухмыльнулся Бастерхази.

В ответ Стриж сделал неприличный жест, а про себя удивился: почему темный шер так уверен в том, что мастер теней не заметит сети? Ведь Тень дает возможность видеть магию. Или не Тень? И почему Хисс не забрал темную душу, ведь мог же! Неужели Хисс не желает смерти проклятого отродья? Бастерхази ему зачем-то нужен?

Или Хисс таким образом говорит, что Стриж ошибся — а полковник Дюбрайн прав? Да нет же, не может такого быть. Наверняка именно Бастерхази заказал Шуалейду, кто же еще-то?

— Другого шанса не будет, — с мерзкой ухмылкой поддразнил темный шер Стрижа.

И ведь не боится, шакалье отродье. Ни капли страха.

Словно уверен: Хисс защитит его даже от собственной Руки.

Уже защитил и уберег. Мало того, почти позволил поймать.

Проклятье! Все же Дюбрайн прав, сожри его Мертвый. Уберечь Лею, убив Бастерхази — не выйдет.

Криво усмехнувшись в лицо колдуну, Стриж развернулся и направился обратно в парк. От брошенного вслед огня уворачиваться он не стал, лишь прижал ладонью коробочку, упрятанную под пояс, чтобы не упала. В том, что ошейник защитит его самого, Стриж уже не сомневался.

Сюртук вместе с рубахой сгорели, оставив на память еще несколько ожогов. Они болели и тянули, но Стриж не обращал на них внимания. Ярость, обида и ненависть выгорели, когда он охотился на Бастерхази. Осталась кристальная ясность, и от этой ясности хотелось выть.

Он думал, что в Найриссе были настоящие испытания? Придурок. Там все было просто. Там он точно знал — ради брата он сделает все что угодно. А теперь…

На одной чаше весов — Лея, его свет, его душа и жизнь.

На другой — Мастер Ткач, его отец, тот кто вырастил его и научил любить и верить, несмотря на то что мастерам теней любить и верить не положено.

Что, Темный Брат, ты хочешь от меня? Чтобы я выбрал между правой и левой половиной сердца? Так в любом случае с половиной сердца не живут.

Какая-то ветка царапнула по обожженному боку, и Стриж тихо охнул. Физическая боль слегка отвлекла от душевной, заставила посмотреть вокруг — и осознать, что выбор-то на самом деле уже сделан. Давно сделан. В тот самый момент, когда он отказался убивать Шуалейду. Именно тогда он все для себя и решил.

Решил — и точка. Он сделает, что должно, и плевать, кто и что об этом подумает. Лея будет жить, чего бы это Стрижу ни стоило. А дальше… Дальше Хисс сам разберется.

Расправив плечи и не обращая внимания на усиливающуюся боль в ожогах, Стриж продолжил путь прочь от Риль Суардиса.

Несмотря на разгар бала, в этой части парка было пусто, даже музыка доносилась еле-еле. Сам парк почему-то больше походил на лес, только светлый от множества фонарных жуков, и дворца не было видно, хоть он успел отойти всего на сотню шагов. И фантомные феи отчего-то не кружились в хороводах, а сидели на ветвях и любопытством разглядывали его. Все же странное место этот Фельта Сейе!

Высоко в ветвях засмеялся филин, зашумел крыльями, и на Стрижа посыпались листья, прилипая к воспаленной коже. Прикосновение оказалось неожиданно прохладным и приятным, а запах — похожим на буши, испеченные мамой Фаиной. Стриж невольно вздохнул, потом зевнул, зажмурив глаза… а когда открыл их, обнаружил вместо дорожки под ногами мягкую траву, вокруг полянки — непролазное переплетение кустов и молодых грабов. Из-под корней старого дуба выбивался крохотный ручеек и журчал что-то умиротворяющее, а над водой качала лимонными, светящимися в темноте гроздьями цветов жалей-трава.

Размышлять, с чего вдруг Фельта Сейе дарит ему такие подарки, Стриж не стал. Толку-то? Умывшись и напившись из ручья, он сорвал несколько длинных и широких листьев жалей-травы, намочил их, размял и приложил к ожогам. Боль немедленно утихла, зато закружилась голова, и Стриж, как не цеплялся за ускользающее сознание, провалился в теплый и уютный сон.

Разбудили его голоса. Мужские. Смутно знакомые.

Стриж мгновенно вынырнул из сна, готовый драться, бежать или прятаться. Голоса звучали совсем близко и сверху, было темно и тесно, пахло сыростью, давленой айвой и мужским потом. Со всех сторон кололись ветки, в лицо лезли жесткие листья. Стриж не успел удивиться, почему спал в самой гуще куста, как разобрал знакомое имя:

— …Сильво!

Он прислушался, но голоса звучали невнятно, словно через слой ваты, хотя движение нескольких людей чувствовалось совсем близко, так близко, что Стриж мог бы схватить ближнего за белоснежный чулок.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— …не переломитесь, если пригласите…

— …вы же говорили, сегодня!

— Не шутите так, если длинноухий ублюдок…

— …от вас зависит успех…

— …не можем позволить…

Стриж насчитал четверых. Одним из них был тот самый шер Сильво, что совсем недавно забрал у Пророка похожий на глаз темный артефакт. И пахло от него так же, как и от Пророка: опасностью и жадностью.

— Отличная будет охота, — прорвался голос чуть внятнее прочих.

На слове «охота» Стриж снова напрягся, смутная догадка забрезжила… и сбежала, испуганная шелестом шагов по гравию.

— Дорогой, вот вы где! — послышался раздраженный женский голос. — Извольте вернуться в зал, вас желает видеть светлый шер Альгредо.

— Разумеется, дорогая. Благодарю за вашу заботу, — отозвался насмешливо и холодно Сильво. — Обсудим нашу партию позже, благородные шеры.

— Мое почтение, графиня.

— Вечно вы в делах, граф.

— Мы, пожалуй, навестим южную ротонду. Надо же послушать хваленых примадонн из Ольбера.

Перекидываясь дежурно-светскими фразами, гости разошлись в разные стороны. Стриж дождался, пока шаги и голоса стихли, осторожно выбрался из куста и глянул вверх. Серп луны едва сдвинулся, судя по звездам, до полуночи оставалось не меньше полутора часов. Получается, он прятался часа два. Но от ожогов не осталось и следа, в голове было ясно и свежо, словно после купания в холодном озере. Даже при взгляде на мерцающую сине-лиловым башню Заката не хотелось кого-нибудь убить или сбежать к шису на рога.

«Хватит! — отмахнулся Стриж от нарисовавшейся перед глазами картины: Дюбрайн спускает с точеных плеч Шуалейды бальное платье, вынимает из розовых ушек серьги, вдетые Стрижом, касается губами едва заметной отметины от укуса на шее… — Опомнись, тролль безмозглый! Тигренок! Котик домашний, тьфу!»

Дернув себя за ошейник, Стриж добавил длинную фразу по-зуржьи и пошел прочь от дворца. Но не успел пройти дюжины шагов, как из-за поворота аллеи послышались звонкие девичьи голоса, ленивые гитарные переборы и вальяжный тенор с легким иностранным акцентом. На миг Стриж растерялся, не зная, то ли наплевать на сиятельных шеров и идти дальше, то ли снова спрятаться. Он даже оглянулся в поисках укрытия, но тонкие кипарисы, увешанные светящимися гирляндами, и хмирская айва высотой до колена укрытия не предлагали. Если только снова в Тень…

«Хватит на сегодня», — остановил он сам себя, развернул плечи и продолжил путь, не обращая внимания на приближающихся гостей. Но тут же остановился: из-за пояса что-то выпало.

Футляр. Подарок то ли хмирского Дракона, то ли императорского ублюдка. Проклятье!

Стриж едва не отбросил коробочку ногой в кусты, но удержался. Что он, мелкий воришка, чтобы таскать у девушки безделушки? Вернуть. И артефакт вернуть. Пригодится для следующего котенка. Превозмогая желание немедленно растоптать подарок Длинноухого, сорвать с себя ошейник и пойти высказать Шуалейде все, что думает о ее манере развлекаться, Стриж поднял футляр и повертел в руках. Может, к шису его? Не возвращаться? Все равно ничего хорошего не выйдет…

— Не может быть! — Резкий голос вырвал Стрижа из метаний. — Сбежал от хозяйки?

Он поднял голову и встретился взглядом с регентшей, вышедшей из-за поворота аллеи в сопровождении длинноносого усатого шера и дюжины дам с кавалерами.

— Котенок, кис-кис! — с елейной улыбочкой позвала она и рассмеялась.

Свита последовала ее примеру, один усатый шер, смутно напоминающий что-то связанное с зургами, рассматривал Стрижа внимательно и серьезно. На миг показалось, что он, как Бастерхази, решает, как ловчее поймать редкую зверушку.

— Иди сюда, котик, и дай эту вещь! — потребовала регентша, приблизившись еще на шаг и протянув руку. — А потом беги к хозяйке. Ну же, давай!

Отступив на шаг, Стриж демонстративно спрятал футляр обратно за пояс, мимоходом отметив, что от знакомства с кустами бархатные бриджи и шелковые чулки окончательно превратились в половую тряпку. Затем одарил регентшу сияющей улыбкой, покачал головой и, резко развернувшись к ней спиной, быстрым шагом направился к темной, без единого светящегося окна башне Заката.

— И часто ваша сестра развлекается подобным образом? — послышался позади голос с акцентом.

— С тех пор, как моя сумрачная сестричка вернулась домой, в столице резко упала преступность. — Регентша хохотнула. — Башни Заката боятся больше, чем виселицы.

— Юноша не выглядит испуганным.

— С этим она играет несколько дольше. Но не думаю, что он продержится хотя бы до завтра. Безмозглые куклы — это скучно, дорогой Акану. Лучше расскажите нам, что это за таинственный кристалл? Вы в самом деле видели его?..

Голос регентши затих вдали. На дорожках снова стало тихо и пусто, лишь со стороны бального зала доносились звуки виол и флейт: гости по-прежнему веселились. А потанцевать с Шуалейдой так и не получилось.

Сжав зубы, Стриж прибавил шагу. Теперь он почти бежал, благо, никому не было дела до игрушки колдуньи. Только стражники у бокового подъезда сначала заступили дорогу замызганному полуголому непонятно кому, но, разглядев ошейник, равнодушно посторонились. Привыкли. Шис подери ее игры! Наверняка до сих пор танцует со своим любовником. Быстро положить на место футляр, туда же ошейник. И прочь отсюда.

Стража у покоев Шуалейды не обратила на Стрижа внимания, как и положено со слугами и рабами. Лишь миг он промедлил у порога: сердце болезненно колотилось о ребра, не желая внимать рассудку, и ждало… Поцелуев и объятий? Может, еще радостного писка «любимый, ты пришел»?

Задержав дыхание и пропев про себя умну отрешения, Стриж распахнул дверь и вошел в темную гостиную спокойным и собранным. Дело, прежде всего дело.

Вошел — и застыл на пороге, растеряно разглядывая летающих по комнате бумажных птиц. Большие и маленькие, медленные и юркие, они мерцали всеми цветами радуги и шелестели что-то знакомо-заумное. Одна из них, отчаянно маша желтыми крыльями, с налету врезалась Стрижу в грудь. Он поймал развернувшийся, но не погасший лист бумаги, глаза сами выхватили слова: «спектр», «стихия», «анализ». Основы спектральной магии? По страницам?

Бережно держа дергающуюся страницу, чтоб не улетела, Стриж присмотрелся к темным силуэтам, едва различимым в скользящих цветных бликах. Кресла, столы, рояль, птичья клетка — знакомая обстановка казалась продолжением сошедшего с ума Фельта Сейе. Даже дразнящий и сладкий запах фейской пыльцы…

— Что стоишь? — послышалось от лестницы. — Тигренок!

Шуалейда засмеялась, странно и хрипло.

Сжав обеими руками футляр, Стриж всматривался в непроницаемую даже для него темноту и не мог сдвинуться с места. Сердце щемила сладкая надежда: Лея ждала его, одна?.. Или не одна, но где же этот шисов Длинноухий, снова она дразнит, проклятье!..

— Ид-ди сюда, — тщательно выговаривая каждый звук, велела Лея и хихикнула.

Темнота рассеялась. Лея была одна. Но…

От неожиданности Стриж забыл, как дышать. Все, что он себе напредставлял, оказалось чушью, как оно всегда и бывает. Знакомой Шуалейды не было — ни колдуньи, ни принцессы, ни веселой и отчаянной наемницы, что вчера с упоением метала пивные кружки в «Хромой Кобыле». Вместо принцессы на нижней ступеньке сидела растрепанная босая девчонка в едва прикрывающей колени сорочке, сворачивала птиц из выдранных листов книги и отпускала их летать. Рядом плавал в воздухе пустой бокал, источающий дурманный запах циль.

— Лети, ласточка! — Шу подкинула еще одну птицу, голубую с оранжевым. — Ласточки должны летать свободно, правда?

Ласточка? Она знает, кто он и даже его имя. И что теперь?

Стриж тяжело сглотнул. Ошейник давил на горло, не давая дышать и думать.

— Иди сюда! Налей мне. — Лея махнула рукой куда-то в сторону, сшибив бокал. Зазвенели осколки. — Ширхаб! Орижинали эсенсиа!

Мгновенье Шу подождала, глядя на разбитый бокал. Тот не реагировал.

— Ори-жи-нали эс-сенсиа! — повторила она еще тщательнее.

Бокал вспыхнул голубым и растекся по паркету дымящейся лужицей. Шуалейда выругалась, как солдат, и безо всяких заклинаний материализовала рядом с собой целый поднос с бокалами. Пустыми.

— Ширхаб. Налей мне! — снова потребовала она и потянулась поправить упавшие на лицо волосы, забыв о книге в руках и стукнув ей по лбу. — Да ширхаб же! — обиженно вскрикнула она, отбрасывая книгу.

Та превратилась в журавля с синими, розовыми и оранжевыми перьями и неспешно пошла прочь, высоко задирая голенастые ноги и время от времени наклоняясь и тыкая клювом в паркет.

— Что смотришь? — сердито спросила Лея и откинула спутанные пряди с лица. Стали видны светящиеся глаза, один ядовито-лиловый, другой фосфорно-синий. — По каким болотам тебя носило? Ну? Ты нальешь мне или нет?

Не дождавшись ответа, она вскочила, покачнулась и схватилась за перила. Вокруг нее разгорались беспорядочные всполохи — голубые, сиреневые и почему-то золотые.

— Какого ширхаба молчишь? Иди сюда, быстро! — она указала на пол у своих ног. — Я сказала сюда.

Ее голос перешел в шипение, пряди волос зашевелились и засветились синими разрядами, маленькими и быстрыми, как жуки-плавунцы. Стриж не мог пошевелиться, завороженный нереальным зрелищем. Он напрочь перестал понимать, где он и что происходит, только ждал чего-то… может быть, чтобы сжимающий шею металл отпустил, и не было так холодно и больно?

— Вот как… — протянула Лея, сделала неверный шаг, забыв опустить ногу на паркет, и зависла над полом. — Тигренок забыл, кому принадлежит. Так я напомню.

В ее руках появилась плеть, ремень метнулся через всю комнату — или не ремень, а магический поток — и, захлестнув за плечи, рванул Стрижа к ней.

— Упрямец. — Она покачала головой и указала плетью на пол. — Ты мой. Мой! Покорись, ты же хочешь.

Безо всяких эффектов последнее рванье упало, оставив Стрижа голым, глухо стукнула об пол коробочка с подарком. Он вздрогнул и еле подавил порыв схватить пьяную полоумную колдунью, сам не понимая, чего хочет, любить ее или свернуть ей шею.

— Хочешь! — Шуалейда коротко рассмеялась, огладив его взглядом с головы до ног, и вновь сердито сощурилась. — Мой. Будешь слушаться?

Она провела сложенной плетью по его груди, по животу, вызывая непроизвольную дрожь. И желание. Такое же пьяное и сумасшедшее, как она сама.

Стриж сжал зубы, заставляя себя остаться на месте и дышать, просто дышать.

— Будешь. Сейчас же! — выкрикнула она, вспыхнув фейерверком разноцветных искр, закусила губу и замахнулась плетью.

Стриж едва покачал головой, не отрывая взгляда от демонически светящихся глаз.

Светлая, чего я жду?..

Плеть ожгла, выбила воздух из легких и заставила покачнуться. Скорее от неожиданности — до последнего Стриж не мог поверить, что Шуалейда ударит.

Второй удар он опередил. Перехватил руку, вырвал и отбросил плеть. Прижал Лею к себе, не обращая внимания на горящий рубец поперек груди. Лея не сопротивлялась, лишь мелко вздрагивала и пыталась спрятать лицо.

Она что, смеется?

Поймав ее за волосы и потянув назад, Стриж заглянул в светящиеся глаза. Мокрые. Не смеется, плачет. Сумасшедшая. Любимая… Моя.

— Мой, — всхлипнула она, вцепившись пальцами в его плечи и притягивая его к себе.

Вместо ответа Стриж опустился на колени, усаживая ее на себя — жадную, льнущую, влажную — и поймал губами ее удивленный стон. Дурманно сладкий, пахнущий вином и фейской пыльцой стон:

— Мо-ой!

Дайм шер Дюбрайн

Птицы, сотня бумажных птиц, освещали зазеркалье нереальными разноцветными огоньками и шуршали на разные голоса бумажными крыльями. Сначала Дайму показалось, что Шуалейды нет, только птицы. Но через миг в нос ударил запах фейской пыльцы, заставив сердце болезненно сжаться от воспоминаний, и в мерцающем хаосе проявилась сидящая на ступенях фигурка. Одна.

— Шуалейда?.. — едва успел шепнуть Дайм, как скрипнула дверь в ее покои, полоса света легла на паркет, а поверх нее — тень мужчины.

— Что стоишь? Тигренок!

Шуалейда странно и хрипло засмеялась, а Дайм заметил рядом с ней бокал из-под вина, тот самый, в котором купалась фея.

Схватившись за раму зеркала так, что пальцы утратили чувствительность, Дайм смотрел на двух сумасшедших и почти не дышал: надо бы отойти, позволить им самим разобраться в том, что сами напутали. Но вдруг Шу понадобится помощь?.. и должен же он понимать, что они творят, иначе как потом все это разгребать?.. и… к шису отговорки. Слишком больно видеть потерянную мечту — так больно, что невозможно оторваться…

Те двое в зазеркалье не замечали силуэта в темном окне, занятые друг другом. А Дайм вглядывался в окутывающее их золотое сияние любви, не в силах поверить, что они сами не видят судьбы и все дерутся, как неразумные дети. Только чувства совсем не детские.

Дайм вздрогнул, когда плеть коснулась кожи Стрижа — словно удар ожег его самого. И слезы Шуалейды щипали глаза, словно собственные.

«Надо прекратить это», — подумал он… и не стал.

Они должны сами разобраться. Встретиться лицом к лицу с собственной тьмой — и победить. Сами, только сами. А он… все, что он может сейчас, это смотреть издали и надеяться, что они не поубивают друг друга.

И — не отрываться от зеркала ни на миг.

Слишком сильна потребность быть там, с ними, ощущать сладкий огонь их касаний, биение сердец в едином ритме… Словно он — там. Он — их неотъемлемая часть. Чужое — на самом деле не чужое, давно уже не чужое — наслаждение разливается по его венам, собственное сердце трескается пополам, истекает горько-сладкой тоской….

Он тонул. Захлебывался чужим — или все же своим? — счастьем. Тем, что он никогда не сможет разбить, тем, что сохранит и сбережет, чего бы это ему ни стоило.

Лишь когда девушка в зазеркалье уснула на руках у юноши, Дайм сумел отделить себя от них. С трудом разжав задеревеневшие пальцы, он отступил от зеркала, опустошенный, усталый, до краев полный болезненно-горьким счастьем и…

Новая мысль все больше владела им, заставляя сердце биться птицей. Когда убийца уложил Шуалейду на постель, снял ошейник, поцеловал ее и забрался на подоконник раскрытого настежь окна, Дайм уже знал, что делать дальше.

— Лети, Стриж, лети, — шепнул он, глядя на развернувшиеся за спиной убийцы призрачные крылья. — Спорим, далеко не улетишь?

Он почти услышал, почти ощутил сказанные низким, полным обертонов рычащего пламени голос: «Дураков нет, спорить с тобой, мой светлый шер». Почти ощутил насмешливо-нежную улыбку и бархатное касание тьмы…

Дайм нарисовал на зеркале руну вызова.

— Роне?

Холодное темное стекло так и осталось темным и холодным.

Глава 10. Убийство на улице Серебряного Ландыша

Подобает слугам Моим помнить, что Я берегу их, люблю и забочусь о них. Но так же подобает слугам Моим не зевать и действовать самим, ибо наградой за слабость и лень будет гнев Мой.

Канон Полуночи

2 день журавля. Суард

Себастьяно бие Морелле, Стриж

Красивого полета из окна не получилось. Крылья растаяли на третьем же взмахе, и Стриж свалился в уже знакомые кусты хмирской айвы под окнами Шуалейды.

— Проклятье, — прошипел он, выдираясь из колючек.

У сюртука оторвался рукав, сорочка превратилась в лохмотья, неудобная туфля застряла где-то в гуще ветвей, а чтобы мало не показалось, пошел мелкий холодный дождь. Содрав вторую туфлю, Стриж запустил ее в стену башни и, поминая шиса, устремился прочь от дворца. Как ни странно, Лес Фей не стал водить его кругами и морочить голову. Тропа мягко стелилась под ноги, листья одобрительно шелестели, заглушая плач дождя.

Стряхнув с лица морось, Стриж только открыл рот, чтобы помянуть шисовы наваждения в сотый раз, как обнаружил, что тропа закончилась — прямо у порога Алью Хисс. Он оглянулся на пару стриженых олеандров посреди мощеной площади, передернул плечами: удивляться чудесам — в другой раз. Если жив будет.

Черная дверь гостеприимно приотворилась, бросая на ступени теплый свет фейских груш. Из храма послышалось тихое фальшивое пение на два голоса: служки мешали фривольные песенки с Полуночным каноном. Вдруг захотелось зайти в сухое нутро храма, найти Риллаха, попросить совета — наверняка же он знает...

«Знает, что делать с отступниками», — оборвал себя Стриж.

В спину дохнуло холодом, в шелесте дождя снова послышалось что-то…

— Хватит пугать! — выплюнул Стриж, резко разворачиваясь кругом.

Кошка с диким мявом порскнула из-под куста, служка в храме замолк на мгновенье и рассмеялся. А Стриж, в несчетный раз пожелав всем кошкам, служкам, фейским лесам и сумасшедшим магам провалиться к троллям в болото, направился в ближайший переулок. Он точно знал, что делать.

Пойти к Мастеру.

Пусть Мастер не хуже Риллаха знает, что делать с отступниками, но он велел Стрижу вернуться — и Стриж возвращается. Не исполнив контракта, не избавившись от заказчика и зная, что есть третья сторона, Мастер Ткач, Стриж идет к нему. Убить или быть убитым. На все воля Хисса, не так ли?

Какова она, эта воля, гадать бесполезно. Надо действовать. Как-нибудь. Все лучше, чем оставаться игрушкой в руках этих всех…

«Эти» вспомнились совсем некстати. Вкусом губ, теплом обвивающих его рук, шепотом «мой Тигренок». Захотелось то ли завыть, то ли плюнуть на все и вернуться, пока она не проснулась, и будь что будет. Опомниться Стрижу помог поток ледяной воды, низвергнувшийся с крыши прямо перед его носом.

Вздрогнув, Стриж огляделся. Хорош убийца, не понимает, где находится! Прав Мастер: влюбленный убийца — мертвый убийца.

До дома номер шесть по улице Серебряного Ландыша оставалось не больше ста шагов. Окно кабинета на втором этаже, завешенное зелеными шторами, светилось. Мастер не изменял привычке спать не больше пяти часов в сутки, а отдыхать за чтением Хмирских Хроник. Только бы Шороха не оказалось поблизости!

Представив брата, заставшего его над трупом отца, Стриж поежился и отогнал эту мысль прочь. Мысль перевертыш — Мастера на трупом Стрижа, он прогнал к тем же шисам в болото. Что будет, то и будет. Лишь бы гильдия больше не трогала Шуалейду.

А Шороха их дела с Мастером не касаются. Шорох ни при чем.

«Ни при чем», — согласно шепнули ветви платана, приглашая его в Тень.

Проблеск надежды непонятно на что — ведь Хисс доволен, Хисс сам зовет его в Тень! — согрел и пропал, сменившись холодной сосредоточенностью. Игры кончились. Мастер — противник не менее опасный, чем Бастерхази. И, в отличие от придворного мага, Мастер знает своего ученика как облупленного.

— Вперед, — скомандовал себе Стриж…

Нет, уже не Стриж и не Тигренок. Тот мальчишка, что любил принцессу и был готов умереть за нее, остался где-то в Лесу Фей. В Тень ступил убийца, у которого вместо сердца — Канон Полуночи.

Закон должен быть исполнен. Так или иначе. Если Хисс желает получить смерть, он получит смерть. И если Хисс оставил Стрижу выбор, то Стриж не станет проявлять неуважения и этим выбором воспользуется.

«…подобает слугам Моим не зевать и действовать самим, ибо наградой за слабость и лень будет гнев Мой», — как наяву прозвучал голос Риллаха Черного. Голос самого Брата.

Иногда Хисс выражается более чем ясно, и плох тот мастер теней, который не слушает своего бога.

В этот раз демонические крылья не подвели. Полет к окну не был красивым — призрачную тварь никто не видел. Зато сам Стриж прекрасно различал все заклинания и ловушки, позволяющие Мастеру в своем доме спать спокойно и не опасаться незваных гостей. Вот только Стриж не был незваным гостем.

— Свои, — шепнул он, просачиваясь сквозь окно.

Настороженные нити защиты, не дрогнув, пропустили его. Сыновья Мастеру не опасны.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Диего бие Морелле сидел в кресле у горящего камина, листая толстый манускрипт и попивая красное вино из хрустального бокала. Длинные волосы с проблесками седины стягивала на лбу выцветшая полоска ткани с рунами — знак Мастера Ткача. Он всегда носил ее дома, и никогда — при посторонних. Рядом с креслом на низком столике поблескивали темная бутыль и второй бокал, пустой. Странно и непривычно: Мастер никогда не пил вина при сыновьях.

— Сегодня можно, — сказал Мастер, не поднимая глаз от книги и словно бы продолжая доверительную беседу. — Садись, Себастьяно, выпей со мной.

От этой обыденности приемный отец казался еще опаснее, хотелось убить его немедля — и бежать отсюда. Правда, не очень понятно, куда.

— Успеешь, — хмыкнул Мастер. — Ты же не откажешь наставнику в разговоре напоследок? Да, насчет Ориса не волнуйся. Мастер наш Шорох не появится до утра, Устрица До об этом позаботится.

Наконец Мастер поднял голову от книги и взглянул на Стрижа… не совсем на Стрижа, чуть левее. Ошибся на пару ладоней, не больше.

Страх отступил. Наставник не видит его, не слышит мыслей. Просто изучил его слишком хорошо. Но он не может знать о…

— Знать не могу. — Мастер пожал плечами. — Ни о том, что ты влюбился в колдунью, ни о том, что удрал от придворного мага. Но догадываюсь.

— Вот только не надо мне говорить, что догадывались, как все повернется, — с трудом заставив измененное горло произносить слова, проскрипел Стриж.

Из Тени он не вышел: умирать все еще не хотелось.

— И не собираюсь. — Мастер снова пожал плечами и поднял бокал, разглядывая вино на просвет. — Ты садись, Себастьяно. Сегодня мы не будем драться.

— Да ну?

— Я иногда могу идти против воли Хисса, но не настолько же. Твое здоровье! — Мастер отпил из бокала. — Черное бастардо тринадцатого года, неплохо Орис разбирается в винах.

Кольнуло неправильностью происходящего. Наставник не может сдаться без боя и не может рассчитывать на пощаду после того, как продал его колдунье — значит, где-то тут подвох. Засада, яд? Нет, не то. Пахнет не так. Может, Орис? Но Мастер не соврал, брата не будет до утра. Что же?

— Не доверяешь старику, и правильно. Никому не доверяй, малыш. — Отложив книгу, Мастер налил вина в оба бокала, один поставил на дальний край столика, второй снова поднял, словно готовился сказать здравицу. Но вместо того вдруг попросил, тихо и серьезно: — Не бросай брата. Седой получит Гильдию, но не успокоится, пока Орис жив.

— Вряд ли мне удастся бегать дольше, чем до утра. — Стриж потер горло, сжатое фантомным ошейником. Почему-то он вдруг успокоился и перестал бояться. Ведь раз Мастер прощается так, словно собирается умереть сам, значит… Значит, все будет так, как должно быть. — Но, быть может, Хисс отпустит из Ургаша на час-другой. Я бы сказал Седому пару слов.

— Отпустит. У меня есть для тебя кое-что. Погоди, это еще не подвох. — Мастер улыбнулся и достал из-за пазухи серебряный круг Райны на шнурке: окантовка из черненых рун почти стерлась, солнце в центре было выполнено в непривычном стиле. — Это было на тебе шестнадцать лет назад. Может, пригодится.

Взгляд Стрижа, вопреки разуму, последовал за серебряным блеском. Светлый Круг у малыша, оставленного на пороге храма Темного? Ниточка к прошлому, тайная мечта, и так не вовремя. Или вовремя: отличный способ отвлечь противника, как раз в духе убийц.

Положив круг на стол, Мастер откинулся на спинку кресла с видом полностью исполнившего свой долг человека и замолчал. Несколько мгновений Стриж напряженно ждал, сдвинувшись с линии вероятной атаки — вот сейчас, сейчас! Ну, давай же, покажи, что ты Мастер!.. Ты же знаешь, что я пришел именно за этим. За смертью.

Но наставник неторопливо отхлебывал вино, чему-то улыбался и словно забыл об ученике.

«Хорош убийца, — усмехнулся про себя Стриж, поняв, что драться наставник и в самом деле не намерен. — Седой бы на твоем месте не ждал, пока дракон яйцо снесет. Заказ, помнишь? Ошейник, тюрьма…»

Убивать все равно не хотелось. Стриж знал, что будь у Мастера выбор, тот заказ не достался бы ему. И знал, что убить придется, и Орис завтра найдет отца здесь.

— Простите, наставник, — виновато пожал плечами Стриж, выходя из Тени и присаживаясь на табурет. — Дурное дворцовое воспитание.

— Покажи хоть, что такое Воплощенный, — усмехнулся Мастер, глядя на тающий абрис крыльев за спиной Стрижа. — Я всегда считал, что это легенды Мертвой войны.

Закусив губу, чтобы не ответить какую-нибудь виноватую глупость, Стриж перетек в демоническое обличье, сам задумчиво глянул на когти, больше похожие на выкидные бандитские ножи, облизнул неудобные клыки и со вздохом вернулся обратно. Шкура Воплощенного сидела как влитая, но своя под ней отчаянно чесалась.

— Впечатляет, — кивнул Мастер. — Твое здоровье.

— Ваше… — начал Стриж и осекся. — Мягкой травы, отец.

Он покинул дом на улице Серебряного Ландыша так же тихо, как проник в него. Мастер Ткач остался сидеть в кресле у камина, задумчиво глядя вдаль. Отложенная книга, недопитый бокал вина — словно почтенный бие Морелле сам не заметил, как отошел в Сады под конец мирного домашнего вечера.

Но он заметил и даже улыбнулся Стрижу, когда Хисс принял его душу. Легко и бескровно. Короткое нажатие на яремную вену, ледяное дуновение, мягкое одобрение Бездны… и все. Гильдия осталась без Мастера Ткача. А Стриж получил свободу. По закону тот, кто убил Мастера, может либо претендовать на звание Мастера сам, либо покинуть гильдию, либо вернуться к своим обычным обязанностям — но для этого ему следует заново вписать свое имя в Книгу Тени.

Дождь перестал. Зеленая кривая луна освещала пустые улицы, неподалеку пьяные горланили о веселой вдове. Тощая собака выскочила из подворотни, сжимая в зубах такую же тощую крысу, испуганно рыкнула на Стрижа и убралась обратно. Он ухмыльнулся, насильно растягивая губы. Задрал голову и…

Свобода! Свобода, шис бы ее подрал. Интересно, а демоны Ургаша воют на луну?

Глава 11. Братья

При общении с гильдией следует помнить: гильдейские законы всегда подразумевают различные трактовки в зависимости от воли Хисса. Кто и каким образом будет трактовать эту волю, предсказать невозможно. Это дает некоторое пространство для маневра: возможно, Хиссу окажется угодна именно та трактовка, которая на данный момент полезна для безопасности империи.

Методичка МБ

2 день журавля. Суард

Орис бие Морелле, мастер Шорох

Только перед самым рассветом Орис осторожно отцепил от себя руки спящей девицы. Вытащил из беспорядочной груды одежды свою — по крайней мере, оно было без кружева и оборок — и, надев только штаны, тихонько вылез в окно. Этой ночью Устрица До была подозрительно неугомонна: обычно засыпала до первых петухов, а тут… нет, в своей неотразимости Орис не сомневался, но доверчивый убийца — мертвый убийца. И вообще, с тех пор как Мастер отправил брата на это шисом грызенное задание, сердце было не на месте.

Орис сам себе не хотел признаться, что впервые не верит отцу. Мастер не в первый раз поручал Стрижу заказ вне столицы, но даже когда брат шел к мятежникам, Орис боялся за него меньше. Может быть потому, что точно знал, куда и зачем его посылают.

Шис. Как он сразу не понял!

Орис замер, не успев продеть в рукав вторую руку. Озарение настигло его слишком поздно. Вот почему Устрица так липла! Отцу надо было удалить его из дома, чтобы не мешался под ногами, когда со своего таинственного задания вернется Стриж. Урожай на эти заговоры, что ли? А, плевать. Брат вернулся, все прочее — хлам.

На ходу поправляя рубаху и накидывая на плечи куртку, Орис спешил по едва освещенным усталыми фонарными жуками улицам домой. Запоздалые гуляки, все еще недопраздновавшие первый день осени, то и дело оглашали припортовые кварталы пьяными воплями. Какой-то косой матросик, заблудившийся между двух таверн, пристал к нему с требованием поставить на тараканьих бегах. От неприятностей матросика спасла толстая девица в неглиже: услыхав звон монет, утащила пьянчужку в ближний бордель.

До дома номер шесть по улице Серебряного Ландыша Орис добрался, когда небо над крышами приобрело цвет нижних юбок Устрицы:  розовый с золотым кружевом облаков. Окно отцовского кабинета светилось. Поздновато, обычно в это время Мастер спит. Наверняка брат там. Вот же заговорщики!

Мысль о том, что у отца может быть вовсе не Стриж, Орис от себя гнал. Брату пора домой, за такой срок можно обернуться до Мадариса и обратно. Наверняка он!

Отворив дверь своим ключом, Орис взбежал на второй этаж, по привычке бесшумно. Остановился перед кабинетом, прислушался. Ни звука. Постучал. От прикосновения дверь с грохотом свалилась внутрь. Стол, стулья, шкафы — все было перевернуто, разломано и перепачкано влажно-красным. Над полем боя висел железистый запах, который не спутать ни с чем. А на заляпанном ковре валялась полоска ткани с рунами, знак Мастера Ткача.

Наверное, впервые Ориса затошнило от вида и запаха крови. Не надо было звать мага, чтобы понять, чья это кровь: отец никому и никогда бы не позволил устроить в своем кабинете такое, если бы был жив. Но почему дома тишина? Где мама?

Орис бросился по коридору к материнской спальне. Вокруг было чисто, тихо, словно ничего не случилось. И мать спала, подложив ладонь под щеку и чему-то улыбаясь. Отца, как Орис втайне от себя надеялся, рядом с ней не было — как не было нигде в доме. Мальчишки-ученики спали как сурки, слегка попахивая гоблиновой травкой. Подземная галерея, ведущая в контору на улице Ткачей, была заперта на замок с этой стороны. И никаких следов: посторонних в доме не было по меньшей мере с середины дня, кровь — только в кабинете.

«Стриж? Нет, не может быть! Брат не мог. Может, Седой? Но как? И где тело? Багдыть!»

Орис бросился к двери, искать Стрижа, звать Махшура, хоть что-то делать, но вспомнил о матери. Нельзя, чтобы она это видела. Надо убрать… или нет, надо чтобы настоятель Риллах увидел как есть. А мама пусть спит пока.

Рюмку сонной настойки мама выпила, не задавая вопросов. Только глянула на сына, вздохнула — и уснула до вечера. А Орис на мгновенье застыл, решая, найти сначала Стрижа, Махшура или Риллаха Черного? Однорукий бывший гробовщик, помощник отца, ближе. Всего лишь квартал по подземному ходу до конторы… Да. Сначала Махшур.

Махшур спал. Невинно, как младенец: услышал Ориса, лишь когда тот, под покровом Тени проникнув в комнату позади конторы, вежливо покашлял.

Шисом нюханный негодяй точно был ни при чем. Покрытая полуседой щетиной рожа так просияла при известии о смерти Мастера, что Орис едва сдержался, чтобы тут же не свернуть Махшуру шею.

«Только дурак поддается на провокации», — вовремя вспомнились слова отца.

— Жаль, не мне удалось порвать ему глотку. — На смуглом, украшенном шрамом поперек виска лице гробовщика читалось искреннее сожаление, в том числе и тем, что Орис сдержался, а губы кривила мерзкая ухмылка.

— Сочувствую, — так же мерзко ухмыльнулся Орис, не подумав отвернуться, когда старый хрыч вылезал из постели и натягивал рубаху в чернильных пятнах.

— Доигрался твой папаша, — бормотал тот, рассовывая по местам арсенал и проверяя выкидные ножи в протезе левой руки. — Ставлю золотой против динга, твой братец расстарался. Мастером хочет стать. Хе. Семейка.

Черные глаза гробовщика обежали Ориса с головы до ног, узкие губы снова растянулись в ухмылке.

Злость поднялась щекотной волной: на Махшура, который что-то знал, на брата, который мог же, мог! Только он и мог справиться с Мастером Ткачом, демон Хиссов! На отца — доигрался же. Но с кем он играл? Кто бы знал…

— Не братец. — Орис пожал плечами и толкнул дверь. — Братец был со мной. Праздновали. Шис подери! Ты идешь или нет?

Он обернулся с порога и смерил Махшура коронным отцовским взглядом: так змея смотрит на лягушку, прежде чем проглотить. Гробовщик разглядывал его внимательно, словно пытался залезть в мозги. Слава Хиссу, магического дара у убийцы не водилось и водиться не могло.

— Некуда уже спешить-то, — ровно ответил Махшур.

До самого кабинета молчали. В кабинете тоже. Махшур обнюхал все углы, вытащил откуда-то недопитую бутыль вина, осколок бокала, покачал головой, обернулся на Ориса, который стоял на пороге.

— Стриж. Некому больше.

Уверенность в тоне Махшура резанула по сердцу. Брат — нет, не мог он! Незачем Стрижу убивать Мастера. Не он!

— Риллах разберется, — бросил Орис, и, развернувшись, вышел прочь.

Город просыпался. Раскрывались окна, над трубами поднимались дымки. Из пекарен доносился аромат свежего хлеба. По булыжникам бодро цокали ослики, катящие тележки молочниц, сами молочницы подмигивали и улыбались красивому парню, куда-то спешащему с утра пораньше.

Орис не видел ни улыбок, ни завлекательно покачивающихся плеч. Всю дорогу к дому маэстро Клайво он, как заклинание, твердил: не Стриж. Светлая, сделай так, чтобы это был не Стриж! Пусть его не будет дома, не будет в Суарде. Пусть он вернется завтра! Потерять в один день отца и брата — это слишком.

По запаху медовых оладий и счастливому лицу Сатифы, экономки маэстро, он сразу понял: не вышло. Не услышала Светлая молитв слуги Темного. Стриж дома.

— Где он? — вместо приветствия спросил он старуху.

— Светлого утра, бие Орис, — не замечая его грубости, радостно отозвалась она. — А я как раз оладий испекла.

— Кто там, Сатифа? — послышался из дома голос маэстро.

— Брат Себастьяно пришел, — отозвалась экономка.

— Так зови его завтракать!

— Где этот шисов дысс?

— Так спит же брат ваш, — отодвигаясь, вздохнула старуха. — Вернулся со вторыми петухами. Ох, молодость…

Не дослушав, Орис протиснулся мимо нее и взбежал на второй этаж.

Полуголый Стриж обернулся от умывальника к распахнувшейся двери, и Орис замер, словно наткнувшись на стену собственной боли. Никаких сомнений — виноватые глаза ублюдка не пытались лгать.

Не тратя времени на слова — к чему теперь слова? — Орис бросился на Стрижа. Несколько секунд они катались по полу, словно взбесившиеся коты. Трещала мебель, что-то внизу верещала Сатифа, но Орису было все равно. Он сосредоточился на одной мысли: убить! Но тело подводило, удары не достигали цели. Знакомый ритм дыхания, годами отработанные движения, даже запах соперника — привычный и родной — кричали: это не всерьез! И удары, что наносил в ответ Стриж, не отличались от сотен нанесенных раньше, когда они еще были братьями.

Бесплодную драку прервал свалившийся кувшин.

Грохот, брызги воды, летящие осколки, кровь на плече брата.

Оба вмиг вскочили — спина к спине, в поисках настоящего врага. И тут же отпрыгнули, никого постороннего не обнаружив.

— Ну? —  спросил Орис, облизывая содранные костяшки пальцев.

— Что ну? Полегчало? — Стриж растянул разбитые в кровь губы.

— Почему? — Орис мягко, по-кошачьи, подступал к Стрижу.

— Надо было.

Оба хищно кружили по комнате, ни один не решался напасть.

—Ты не забыл, что он мой отец?

— Не забыл.

От холодного тона Стрижа вновь вспыхнула ярость.

— Ты… проклятый ублюдок! — выплюнул Орис и прыгнул, подминая Стрижа под себя и нанося быстрые сильные  удары. Сквозь алую пелену он не сразу заметил, что брат не сопротивляется, только прикрывает локтем глаза и прячет кисти рук.

— Что не дерешься, шисов дысс? — отвесив последний удар, он отскочил на несколько шагов. — Трусишь?

— Угу. — Отняв от руку от лица, Стриж поморщился и сплюнул кровью. — Именно.

Он не спешил подниматься, словно предлагая Орису продолжить. А может быть, прийти в себя и полюбоваться на дело рук своих: на ребрах наливался синяк, ссадины на руках и груди кровоточили, волосы над левым виском слиплись и потемнели — кажется, Орис приложил братца о ножку табурета.

— Вставай, багдыр`ца.

— Хочешь добить? Давай. — Стриж поднялся и нехорошо ухмыльнулся. — Так пойдет, или ножик дать?

Он демонстративно медленно вытащил из-за спины нож — конечно, как можно было забыть, что безоружным Стриж не бывает никогда! — и метнул Орису под ноги. Доска завибрировала. Орис кинул взгляд вниз, на подрагивающую рукоять, потом на Стрижа… быстро выдернул нож, не отрывая глаз от… шисова ублюдка? Или все же брата?

— Ну? — тот спокойно стоял напротив, опустив руки. — Или все же поговорим?

— Не о чем с тобой разговаривать.

Сжимая рукоять, Орис рассматривал Стрижа. Что-то с братом было не так. Чтобы он отказался подраться? И выглядит, как старик.

— Тебе видней.

— Ты шакалий сын. Ты убил моего отца. Ты покойник, — выговорил Орис простые и правильные слова. Но метнуть нож в беззащитное горло не мог. Ведь не увернется, не пошевелится.

— Угу. — Стриж передернул плечами, словно в нетерпении.

— Дери тебя шис! — выдохнул Орис, бросая нож.

С чистым звоном лезвие вонзилось в стену позади Стрижа, смахнув по пути пару соломенных волосков. Как Орис и подозревал, шакалий сын и не пошевелился. Только грустно усмехнулся, напомнив шкодного мальчишку, которого за вечную улыбку до ушей дразнили лягухом.

— Будешь ты драться, или нет?

— Не буду.

— Почему?

— Потому. — Отвернувшись  от Ориса, Стриж намочил полотенце в умывальнике и приложил к разбитой голове. — Хочешь сдохнуть, пойди утопись. Я тебе в этом не помощник.

Орис опешил от такой наглости. Но в уголке сознания закопошилась здравая мысль: если брат справился с самим Мастером Ткачом, что для него он, Орис? На что он вообще рассчитывал, набрасываясь на Воплощенного? Не говоря уже о том, что подумать просто забыл. Видел бы отец…

— Да, наставник велел сказать, чтобы ты не вздумал перечить Седому. — Стриж продолжал промокать кровь с плеча.

— То есть?

— Он будет главой гильдии.

— Да пошел он! По закону новый Мастер — ты.

— Не выйдет. У меня… короче, сделаешь умное лицо и подтвердишь, что уважаешь выбор совета мастеров.

— Так они и поверили.

— Не твои беды.

— Ладно, с Седым разберемся потом… Стриж!

— Да?

Брат, наконец, обернулся, и Орис понял, что мстить больше не хочет. Дурь это, терять и отца, и брата. А вот выяснить, что же у них такое произошло, надо.

— Пойдем, что ли, завтракать? Сатифа оладий испекла. К твоему возвращению, шисов ты дысс.

Глава 12. А был ли Тигренок?

Одной из особенностей сильных шеров является непроизвольное влияние на погоду. Особенно это относится к шерам водной и воздушной стихий, принадлежащим к королевским семьям. Один из самых известных случаев такого влияния — семидневный дождь, накрывший всю территорию империи после победы над Школой Одноглазой Рыбы. Некоторые утверждают, что виной его была Ольберская королева Киллиана Стальная, ради мира в империи убившая своего возлюбленного, одного из личных учеников Ману.

Ученые отрицают возможность того, что причиной погодной аномалии послужила непосредственно смерть самого Ману, называющего себя сыном Синего Дракона.

«Общая теория стихийной магии», учебник для муниципальных школ

2 день журавля

Шуалейда шера Суардис

Она проснулась от холода. В окно задувал мокрый ветер, шуршал в ветвях каштана дождь. Остатки сна тоже были холодными и мокрыми: кривая зеленая луна, темные дома и страшная крылатая тварь, воющая посреди мостовой.

Шуалейда поежилась, не открывая глаз. Потянулась к любимому — и наткнулась на кусок металла на остывшей подушке. Не желая верить, зажмурилась. Позвала:

— Тигренок!

Никто не откликнулся, только ветер хлопнул рамой.

Шу открыла глаза, оглядела комнату, остановилась на паре вешалок: ее платье для сегодняшнего обеда висело на месте, одежда Тигренка исчезла. Под вешалкой валялись лишь шелковый платок и кружевные манжеты, оторванные от сорочки. Мальчишка… Истерический смех заворочался в груди, выплеснулся кашлем, отдался тошнотой и болью в висках. Игрушечная птичка, когда-то подаренная Даймом, разразилась щегловой трелью. Шу смахнула с лица дождевые капли и хотела улыбнуться его заботе, но губы не слушались, замерзли.

Подобрав одеяло и закутавшись, Шу сползла с кровати, подошла к вешалке, подняла оторванные манжеты, поднесла к лицу. Они пахли пылью, словно пролежали год в сундуке. Только пылью.

Она отбросила ненужную тряпку в камин, проследила, как кружева вспыхнули — веселыми желтыми бабочками. Снова оглядела комнату в поисках… чего? Она сама не знала, что ищет, пока не наткнулась на забытую в кресле гитару. Вдруг показалось, что не было никакого металла на подушке, что Тигренок где-то рядом — верно, он снова пошел за цветами? Не мог же он оставить свою любимую гитару!

Потеряв по дороге одеяло, Шу подскочила к окну, высунулась под дождь — теплый, чудный дождь! Дождь пах им, любимым, он был совсем рядом…

Туфли валялись под окном. Одна у самой стены, вторая — в поломанных кустах айвы шагах в десяти. На колючках болтался атласный рукав, трепыхались под дождем клочья батиста. По краю сознания скользнуло удивление: слишком далеко для прыжка из окна… и высоко, четвертый этаж. Он не сломал себе ничего? Может быть, ему больно и нужна помощь?

Не рассуждая о том, хочет ли он помощи от нее, Шу метнулась прочь из тела, искать его — по всему дворцу, по парку, по городским улицам…

Тигренок был на площади Единорога. В доме маэстро Клайво. И ему в самом деле было больно: треснувшее ребро, разбитый рот, рана на голове. Правда, это все не мешало ему уплетать оладьи в компании самого маэстро, какой-то старухи и парня лет двадцати. О чем они разговаривали, Шу не стала слушать. Ему весело, он дома, а злобная колдунья, которая держит менестрелей в рабстве, осталась далеко.

Не то кашель, не то смех заставил ее согнуться пополам и схватиться за подоконник, чтобы не вывалиться из окна. Дождь хлынул с новой силой, потемнело. Оторванный рукав на колючках хлопал на ветру, мечтая улететь в небо. Как сказал Дайм, ласточки не поют в неволе? Или стрижи не поют, какая разница. Пусть летит, подери его ширхаб. Прочь!

Не обращая внимания на сотрясающий ее кашель — нет, смех, это же так смешно, правда? — Шу выдернула из кустов все, что осталось от Тигренка. Туфли, рукав от камзола и клочья сорочки полетели в камин вслед за кружевами. Туда же чуть было не отправилась гитара, но в последний момент Шу остановилась. Гитара не виновата, что ее владелец — тупой троллий дысс. Менестрель нюханный.

Гитара с жалобным звоном упала обратно на кресло, а Шу — на постель. Под руку снова попался кусок мертвого металла с рунами. Мертвого и холодного. Как будет Тигренок завтра. Дурак. Какого демона он не бежит из города? Забыл, что Бастерхази положил на него глаз? Тупой троллий дысс!

Порыв вскочить, ураганом ворваться в теплую семейку маэстро и за шкирку оттащить Тигренка в безопасное место — в Хмирну? Или к себе в башню? — Шу подавила на корню. Сбежал? Ну и в болото его. Сам пусть заботится о своей безопасности, раз такой умник. А ей надо взять себя в руки и вспомнить о Дайме. Дайм… злые боги, за что ему-то досталась такая дурная возлюбленная…

Снова завернувшись в одеяло, Шу поплелась к зеркалу. Смотреть на себя она не собиралась — толку смотреть на бледное чучело? Надо сказать Дайму, что она сделала, как он велел. Или не сделала… а, неважно. Ласточка свободна, пусть себе поет.

— Светлого утра, — поздоровалась она, едва зеркало замерцало. — Дайм, забери этого дурня в Метропо…

Она осеклась, поняв, о чем просит, и одновременно — что Дайма нет. Есть лишь смятая постель, заговоренный сундук с бумагами, брошенная в кресло несвежая сорочка и записка на столе, придавленная алой розой. Записка?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Забрав ее прямо через зеркало, Шу прочитала:

«Буду через пару дней. Срочные дела. Люблю тебя, Дайм».

Уронив листок, Шу упала на козетку и закрыла лицо ладонями. Одна. Она осталась совсем одна. Тигренок сбежал, Дайм уехал, все ее бросили. И это правильно — ничего иного темная колдунья не заслуживает. С чего она взяла, что Тигренок позволит ей и дальше играть с ним? И с чего вдруг Дайм должен простить ей любовника? Он не обязан носиться с ней, вытирать сопельки и жалеть, когда она сломает очередную игрушку. Ему нужна взрослая женщина, верная и надежная.

Или не женщина. А взрослый мужчина. Темный шер, которого он любил, любит и будет любить, что бы там себе не выдумывала глупая девчонка.

И эта записка… с чего она взяла, что «люблю» — ей, а не Бастерхази? Наверняка именно ему.

Поэтому ей следует вернуть записку и розу на место, пусть забирает тот, кого Дайм на самом деле любит. А она… ей…

Вдоволь пострадать не позволила Бален. Вихрем ворвалась в спальню, захлопнула окна, содрала с Шу одеяло и бросила в нее платьем.

— Одевайтесь, ваше высочество. И прекратите сырость! Еще немного, и во дворце заведутся лягушки.

Ни слова не говоря, Шу поднялась, влезла в платье.

Баль выругалась вполголоса, взяла ее за плечо и усадила перед зеркалом.

— А теперь сделай из этого пугала принцессу.

Шу промолчала. Пугало в зеркале было именно таким, как надо — бледным, всклокоченным и страшным. В точности, как рисуют ведьм в детских книжках. Разве нос недостаточно острый и длинный…

— Прекрати. Немедленно, — приказала Баль.

Ее злость завивалась хризолитовыми спиралями, резала пальцы и скрипела на зубах. Баль снова выругалась, на этот раз длиннее и громче. Сунула Шу в руки кружку с чем-то мутным и горячим. Шу отпила, сморщилась: горько! Ласковая рука подруги погладила ее по волосам.

— Пей, надо.

Она послушно допила гадость. Что-то было в кружке знакомое, но что, вспомнить не получалось. Да и не нужно это.

Тем временем Баль что-то еще говорила. Ее голос журчал и переливался зеленью, листья шуршали на ветру, пахло мокрым лесом, вокруг танцевали стрекозы…

— …да проснись же! — пробился сквозь шепот ветвей базарный ор Бален. — Рано помирать! Просыпайся, багдыть твою… — От последующих ее слов Шу, прожившая среди солдат большую часть жизни, поморщилась. Увидев, что она пришла в себя, Баль оборвала тираду и продолжила нормальным тоном.  — Давай быстро рассказывай, что случилось. И не вздумай тут…

— Он ушел, — не дослушав, отозвалась Шу.

— Ушел?.. — Баль глянула на дождь за окном, затем на полоску звездного серебра, брошенную на пол. — Ты отпустила?

— Ушел. Сам. — Шу пожала плечами. — Ласточки не поют в неволе.

— А… давно пора! — Баль усмехнулась. — И нечего страдать. Любит — вернется, не любит — пошел к зургам. Да, о зургах. Тебе сестра передала.

Перед глазами Шу очутилась надушенная вербеной записка со сломанной печатью. И буквы кто-то размазал… Откуда-то с потолка упала крупная капля, посадив на дорогой бумаге с монограммой мокрое пятно. За ней — вторая.

— Снова сырость, — проворчала Бален и отобрала записку. — Ладно, слушай. Наше высочество, тут ворох политесов, изволит… Высочество много чего изволит, жаль не провалиться в Ургаш, э… посвященный культуре дружественных ире музыкальный вечер и что-то там такое… Если по человечески, твоя сестра изволит хотеть наложить лапу на твоего менестреля. Бастерхази он понравился. — Фыркнув, Бален бросила записку на столик. — Я отвечу, чтоб засунула себе свое хотение?..

— Как знаешь.

Шу пожала плечами. То есть хотела пожать, но получилось что-то не так: она снова закашлялась, в глазах защипало, словно туда насыпали соли.

— Ну и правильно. Туда ему, висельнику, и дорога. Отличный будет коврик у Бастерхази. Да, а ты свою шкатулку проверяла? — Баль перевернула шкатулку с повседневными украшениями, сверкающая горка рассыпалась по столу, что-то свалилось на пол. — Ну вот. Кольца с бриллиантами нет, подвесок нет, серег… — тоном казначея, у которого малолетний принц требует денег на фейерверки и живого слона, выговаривала она, перебирая украшения. —  Точно, и серег с сапфирами нет! Скажи Бастерхази, пусть вытрясет…

От слов Баль стало совсем холодно. Сапфиры, бриллианты — острые камни падали, царапая что-то внутри. Неправильно, нет. Нельзя так.

— …вытрясет из воришки… — продолжала Бален.

— Не смей! — тяжелый ком, застрявший в горле, прорвался болью и гневом. — Он не вор! Никогда, слышишь, никогда не говори о нем так!

Подруга замолчала на полуслове, скептически подняла бровь.

— Он тебе надоел? И правильно. Эта падаль с виселицы не стоит и слова. А Бастерхази пусть все равно вернет сережки! Они шестьдесят золотых стоят.

— Я сказала, не смей! — крикнула Шу, вскочив на ноги. Разноцветные смерчи поднялись вместе с ней, зарычали… — Тигренок не падаль!

Дождь ударил в стекло, башня содрогнулась от близкого грозового разряда. Бален покачнулась, но устояла. А Шу, наконец, разглядела тени под глазами подруги.

— Падаль, — не сдавалась Бален. — Сама же знаешь, что с ним будет, едва Бастерхази до него доберется.

— Не доберется, — отрезала Шу. — Какого ширхаба? Я его отпустила — пусть катится, куда хочет. Но Бастерхази его не получит.

Подруга молча пожала плечами.

— Обойдется. Я не позволю!

— А стоит ли, Шу? — совсем иным голосом спросила Баль. — Ты не сможешь прятать его вечно. И не захочешь.

Шуалейда фыркнула и выставила подбородок. Думать о том, что будет завтра, она не желала — но сегодня проклятый темный шер Тигренка не получит. Ей же ничего не стоит потянуть время хотя бы до завтра. А там, если не совсем тупой троллий дысс, сам найдет способ исчезнуть.

Время тянулось тяжело и медленно. Сначала Шу с Баль «делали из пугала принцессу» — румяна, гирлянда блестящей ерунды, завитые локоны и царственно задранный нос. Потом они чинно завтракали с королем и обсуждали первую для них Большую Охоту. За завтраком последовал визит портных и примерка костюмов для маскарада, посвященного все тому же Согласию Народов Тверди, что и Охота. Улыбаться и шутить с братом, выбирая для Тигренка старинный пиратский наряд, было больно и холодно. Но надо. Внимание Бастерхази то и дело скользило по ней, щекоча и оставляя на языке привкус гари.

Комедия удалась. Никто, даже Кай, не заподозрил обмана. Хотя брат не особенно обращал на нее внимание, занятый мыслями о Таис. Если б Шу могла, посочувствовала ему, а может, надавала по ушам, как дурному щенку: чем ревновать к проходимцу Торрелавьехе и страдать, послал бы невесте букет, спел бы серенаду под балконом. Не родилась еще такая девушка, которая устоит перед серенадой в исполнении короля.

С серенады мысли Шу снова перескочили на Тигренка. Представилось, как они вместе пробираются в сад Альгредо — словно дети, играющие в лесных духов, как Тигренок ласково касается струн Черной шеры…

— Ваше высочество изволит взять эту шляпу? — вырвал ее из грез удивленный голос мадам Антуанетты.

Шу глянула на комок фетра в своих руках, подняла глаза на Бален. Подруга уже нарядилась сашмирской одалиской и строила глазки усатому купчине в безразмерном тюрбане и цветастых шальварах — купчиной был Энрике. Зависть кольнула под ребра и засела там занозой: почему у нее нет любимого супруга, который понимает с полуслова, носит на руках и смотрит так… злые боги! Вот если бы Тигренок…

— Беру. — Шу швырнула шляпу на груду разноцветных тряпок. — К этой павлинье перо, к той — страусовое. И на рубаху добавьте кружев, что за пираты без кружев?

Мадам, громко подумав об «этих сумасшедших шерах, плюс семнадцать золотых», выдернула из рук помощника ослепительно лазурный камзол с разрезными рукавами, буфами и накладными плечами.

— К павлиньему перу, ваше высочество. — Она поклонилась, подавая камзол Шу. — Извольте примерить.

— О да, — отозвался Кай, обряженный в оранжевый колпак с меховой оторочкой, накладную бороду и расшитый жилет из змеиной кожи: парадный наряд гномьих старейшин, которые много веков назад подписывали союзный договор Дремстора с Суардисами. — В этом ты будешь неотразима. Ни одно зеркало не возьмется!

Шу старательно рассмеялась его натужной шутке. Она бы с удовольствием послала маскарад к ширхабу лысому и осталась дома, с книгами. Или отправилась бы куда-нибудь в Зуржьи пустоши, только бы не надо было снова улыбаться, интриговать и надеяться, что сейчас из-за маски блеснут синие глаза, а всего единожды слышанный баритон спросит: «Ты ждала меня, Шуалейда?»

— Зато ты с этой бородой — страшный ужас гор, — наморщила нос она. — От тебя все девушки разбегутся.

— Не разбегутся, — хмыкнул брат, но бороду сорвал. — А что наденет Таис? Поведай мне, о великий прорицатель! — затянул он дурашливо.

— Не надо быть менталистом, чтобы знать: шера Альгредо заказала костюм королевы фей, — вместо Шу отозвался Зако. — А вашему величеству отлично подойдет плащ Золотого Барда. Если, конечно, Шу не успеет первая.

— Фи, наряжать менестреля менестрелем — пошло. Мой Тигренок будет пиратом!

В дальнейшем споре о нарядах Шу принимала самое живое участие. Со стороны — особенно со стороны башни Рассвета — наверняка казалось, что вся компания искренне веселится. Вот только тянулось это веселье невыносимо долго. До самого обеда.

Запеченные на углях перепела и апельсиновое суфле не лезли в горло. Ардо казалось горьким, шоколад — соленым. А на десерт паж принес еще одно приглашение от Ристаны, теперь уже для всех. Похоже, Бастерхази надоело ждать, когда же Шуалейда поверит в его ложь и отдаст Тигренка сама.

— Мы предпочитаем собачьи бега, — ответил Кай и кивнул на Шу. — А вот их высочество придут послушать тенора.

— Непременно, — приторно улыбнулась Шуалейда. — Опера после обеда — это так свежо и изысканно. И передай ее высочеству, что мой менестрель сегодня петь не будет. Он не в голосе.

Глава 13. Об опере и касторке

Законом империи никогда не возбранялись эксперименты по перемещению души в другое тело, возвращению памяти прошлых воплощений и т.п.. Все, что касается существования души, памяти и перерождения, всегда было и будет прерогативой Двуединых. Следовательно, успех либо неудача подобных опытов — всецело в их воле. Однако все, что касается жизни и безопасности граждан империи, было, есть и будет в ведении Магбезопасности. Следовательно, МБ обязана следить за тем, чтобы все подобные эксперименты проводились в рамках законности. То есть все участники данных экспериментов были либо совершеннолетними гражданами, выразившими нотариально заверенное согласие со всеми возможными последствиями, либо недееспособными (лишенными прав) гражданами, к примеру, приговоренными к смертной казни.

Методичка МБ

2 день журавля, Риль Суардис

Рональд шер Бастерхази

«Не в голосе!» — буркнул Роне под нос и отвернулся от зеркала.

Он был зол. На убийцу, сумевшего удрать. На Ристану, в упор отказывающуюся видеть идиотизм собственной идеи убить Шуалейду руками гильдии. На Шуалейду, глупую девчонку, то таскающую убийцу за собой на веревочке, то запершую его в башне именно тогда, когда он должен быть рядом с ней!

Роне искренне надеялся, что она приведет мастера теней в покои короля, и там можно будет до него добраться. Деликатничать, зная возможности Воплощенного, он не собирался. К тому же достаточно будет показать капитану Герашану кусочек вчерашних воспоминаний — и его помощь обеспечена.

Наверное.

Почему Дюбрайн не избавился от убийцы, Роне не понимал. Ведь он мог, совершенно точно мог. Вместо этого он оградил его барьером. Защитил от Роне.

Ну не бред ли?

Роне поморщился. Слишком много бреда для одних суток. Один только его сон чего стоит. Такой реальный, такой… Шис! Ведь Роне почти поверил, почти…

Треснув по зеркалу, в котором глупые детишки продолжали развлекаться яркими тряпками, он упал в кресло и зажмурился.

Дайм. Его голос. Его прикосновения. Его божественный свет. Этот свет до сих пор мерцал под закрытыми веками, дразнил и издевался. Как же хотелось поверить, что Дайм в самом деле приходил к нему ночью. Что ему не все равно.

Ведь мог же? Они уже встречались во сне, даже не вдвоем, а втроем. Только тогда все было иначе — Роне прекрасно знал, что это сон, и создавал его вместе с Даймом и Шуалейдой. И выходили они из сна вместе, осознанно, и никаких лакун в памяти, изменчивых картинок и потерянных слов…

Проклятье! В этом шисовом сне даже его сломанная лодыжка срослась так, будто ее лечил Дайм. И рана на плече, оставленная когтями Воплощенного — тоже. А вот содержание сна размывалось, плыло и ускользало. Именно так, как бывает с обычными снами.

Измученный болью и неопределенностью, Роне с утра даже прозеркалил Дайму. Но не застал в его комнате: пустой, словно нежилой — только груды отчетов на столе и… записка, придавленная алой розой!

Сердце замерло, словно боясь спугнуть надежду: ведь это ему, правда же? Дайм знал, что Роне не вытерпит, свяжется с ним, и написал для него…

«Буду через пару дней. Срочные дела. Люблю тебя, Дайм», — прочитал Роне, зажмурился… просто так, а не потому что глазам стало мокро от счастья, такого острого, что больше походило на боль. Просто так… так бумажка явственнее пахнет морской свежестью, соснами, и… розой. Алой.

Розой?

Дайм никогда не дарил ему розы, что за глупости, дарить темному шеру розы! Вот Шуалейде…

Записка выпорхнула из замерзших пальцев и спланировала на пол.

Нет, не на пол. Роне аккуратно поймал ее воздушным потоком и вернул на место. Вместе с проклятой розой. Шуалейда получит свою записку, и розу, и признание в любви. Роне не собирается вставать между Даймом и той, кого Дайм любит. Ему достаточно просто знать, что Дайм уехал по делам. Срочным. Таким срочным, что не успел даже пары слов сказать своему бывшему любовнику.

Ну и… ладно. Ничего неожиданного. Сны это сны, а реальность это реальность. В конце концов… может быть, Дайму в его делах нужна будет помощь полпреда Конвента? Они неплохо работали вместе.

Еще бы понять, куда светлый шер сорвался так срочно.

Поиск по всему Суарду тоже ничего не дал. Дайма просто не было. Либо он очень хорошо оградил себя непроницаемыми для связи барьерами, либо… да нет же, он не может быть у Шуалейды. Если Дайм ночевал у нее, и убийца у нее… По логике — после этого труп убийцы даже класть в траву бы не понадобилось. Нечего потому что класть. Но… Вот записка для Шуалейды, а вот сама Шуалейда. Выбирает для убийцы пиратский костюм и заявляет, мол, «менестрель не в голосе».

Проклятье! Почему гениальная идея попросить у нее прощения не пришла ему в голову на месяц раньше, а? Может быть, если бы он помирился с ней сразу… когда только вернулся из Хмирны… Может быть, ему показалось, что она была готова броситься ему на шею тогда, в парке, а может быть и нет… Ну и дубина же он. Все как Паук говорил. Тупая бесполезная дубина.

— Хватит страдать, Ястреб. Ты не в опере, — послышался недовольный голос Ману.

Роне встряхнулся и сжал виски пальцами. Действительно, хватит. Пользы от страданий ноль целых, ноль десятых.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Это хуже, чем опера, — буркнул он. — Я не понимаю, что вообще происходит.

— Эка невидаль. Как будто ты вот прямо всегда все понимаешь, светоч ты мудрости. Пойди и разберись. С Дюбрайном поговори, Шуалейду спроси. В конце концов, потребуй отчета с Герашана. Мне тебя учить?

— Лучше ответь, что это было сегодня ночью?

— Мертвый его знает, — пожал Ману призрачными плечами и уселся в призрачное же кресло. — На твоем месте я бы радовался. Что бы это ни было — твои кости срослись, энергорезерв полон. Явно же ничего ужасного, а?

— Меня тошнит от твоего оптимизма.

— Выпей касторки, это тебя отвлечет, — хмыкнул Ману.

— Благодарю за отличный совет. — Роне снова прикрыл глаза. — Присмотри за этими. Идиотами.

Он едва успел расслабиться и напомнить себе, что Ману прав — фактически ничего ужасного не произошло. Пусть Дайм пока и не пожелал с ним говорить, но он же приехал. Он жив, здоров и даже стал генералом МБ. И Шуалейда пока жива, несмотря на рискованные игры с убийцей. А значит, все хорошо.

Да-да. Все хорошо. Несмотря на то, что Дайм сделал свой выбор не в его пользу. Несмотря на то, что теперь, когда Дайм рядом — и не желает видеть Роне — дышать стало гораздо больнее, чем когда была какая-то надежда.

На прощение. Пусть даже не любовь. Пусть только прощение и дружбу… ну… сотрудничество… главное, чтобы Дайм хотя бы начал разговаривать с ним…

— Шуалейда вышла из своих покоев, просыпайся, — напомнил о реальности Ману.

— С мальчишкой? — вскакивая, переспросил Роне, сморщился от боли в едва зажившей лодыжке и сел обратно.

— Одна.

— Дери ее!..

Глянув в зеркало, показывающее Шуалейду откуда-то сверху, — одну, без убийцы — он дотронулся до соседнего, нарисовал сложную руну. В зеркале заклубился туман, в котором едва-едва просматривался профиль Ристаны.

— Тайна, дорогая моя, — вкрадчиво шепнул он.

— Роне, какого еще шиса тебе нужно? Я не одна! — еле слышно ответила она.

— Я знаю, милая. Планы меняются. Она не взяла с собой убийцу, так что я не приду.

— И не приходи, видеть тебя не желаю.

— Желаешь, милая, — усмехнулся Роне. — И не только видеть. Но еще больше ты желаешь оставаться живой, здоровой и на свободе, не так ли, прелесть моя?

— Короче, Роне. Я очень занята.

— А я спасаю тебя от гнева МБ и, быть может, следующего императора.

Ристана тихо, но очень экспрессивно выругалась. Признавать свои ошибки она не любила — и не признавала. Никогда.

— Итак. Ты напросишься к Шуалейде и проверишь, у нее ли убийца.

— Что?! Нет! Никогда! Ты вообще чем думаешь?..

— Головой, в отличие от некоторых. Напомнить, что тебе грозит в случае смерти Шуалейды?

— Шисов ты дысс.

— Королевам не пристало так выражаться, милая. Ты хорошо меня поняла?

— Хорошо.

— Не слышу, милая.

— Хорошо! Я пойду и… чтоб ты сдох!

— Я тоже тебя люблю, моя прелесть. Не тяни, я жду.

Стерев одну руну, Роне тут же начертил другую. Односторонний вызов, даже Шуалейда не найдет связующих нитей и передатчика. Вот Дюбрайн бы мог. Он… он…

Проклятье. Не думать о светлом шере. Надо решать проблемы по одной, а не рваться на сотню частей. И не вспоминать обрывки сна. Ему и так хватает боли, лишняя ни к чему.

Следующие полчаса Роне обдумывал, как достать убийцу из башни, если он все же там, и наблюдал за сестрами. Ристана с Шуалейдой, по обыкновению светски шипели друг на друга, но на сей раз младшая была злее обычного. Смотреть на это было скучно, все равно ничего нового не скажут, и наверняка Ристана струсит идти в башню колдуньи.

За размышлениями о способах выманивания убийцы Роне чуть не пропустил окончание представления.

— …мы все равно желаем посмотреть на диковину, — наступала Ристана. — Идемте, дорогая! От вашего менестреля не убудет.

— Завтра с превеликим удовольствием, дорогая, — не сдавалась Шуалейда. — Как только завершится мой эксперимент с громоотводом. Сегодня стихии могут попортить вам прическу.

В подтверждение ее слов порыв за окнами сверкнуло, стекла задребезжали от грохота молнии. Но Ристана не сдалась, хоть и побледнела. Что ж, эксперименты Шуалейды, без сомнения, опасны и неприятны, но тут у Ристаны хотя бы есть шанс выжить. А перед разъяренным Дюбрайном — шансов нет. Какая досада, что до Ристаны это дошло только сейчас, а не перед тем как она отправилась в гильдию нанимать убийц.

— Ради искусства мы готовы пожертвовать не только прической, — победительно усмехнулась Ристана в зеркале, кидая косой взгляд на обласканного и одаренного годовым ангажементом в столичной опере тенора. — Идемте, дорогая! Иначе мои гости подумают, что вы прячете менестреля в своей постели.

Шуалейда отреагировала очень странно: замолкла, порозовела, скользнула взглядом по тому же тенору. Проклятая кровь, что она опять задумала? Или сделала?

Девчонка не заставила себя ждать. Выдержав паузу, чтобы Ристана успела проникнуться серьезностью момента, задрала нос и заявила:

— Жаль, что вы не сказали о вашем желании получить Тигренка себе в любовники вчера, дорогая. Сегодня поздно, вряд ли вы настолько прониклись нездоровыми эротическими пристрастиями темного шера Бастерхази, чтобы тащить в постель мертвечину.

От неожиданности Роне рухнул в кресло, из которого только начал подниматься. Рухнул — и невольно хмыкнул. Девочка растет, определенно растет. Вон уже вполне по-взрослому кусается. Хотя, право слово, об настоящих пристрастиях Роне она знает куда больше, чем Ристана. Больше нее — только Дайм.

Так. Не время вспоминать то, что вспоминать вообще не стоит. Лучше сосредоточиться на текущей задаче. И разобраться, что творит эта мелкая идиотка. Где мастер теней?! Что-то не верится, что Шуалейда вняла голосу разума и его убила.

И где носит Дюбрайна, когда он так нужен?!

— Занят твой Дюбрайн, а чем — можешь спросить у Ристаны, — ответил на невысказанный вопрос Ману. — А Шуалейда, разумеется, врет.

— Надеюсь, ничего опасного? И откуда ты знаешь, камбала ты одноглазая?

— А, мы тут кое с кем беседуем время от времени, — отмахнулся Ману. — За Дюбрайна не волнуйся, выживет.

— Проклятье. Ты уверен, что ничего опасного? Может…

— Не может. Подробности — не ко мне, Ястреб.

Снова выругавшись под нос, Роне начертил на зеркале руну голосовой связи и шепнул в туман:

— Шуалейда врет. Ступай и найди убийцу, пока тобой не занялась МБ.

Ристана вздрогнула: подробные объяснения того, что с ней сделает Дюбрайн в случае смерти Шуалейда, не позабылись. И не позабудутся. Уж об этом Роне позаботился.

— Какие интересные подробности! — перехватила выпад сестры Ристана. Руки ее подрагивали от страха, но она продолжала наступление. — Не знала, что ваше высочество были так близки с Бастерхази. А еще говорят, что темные шеры не сходятся. Ерунда. Или вы меня обманываете? Нет, вы не могли убить столь милого юношу. Идемте сейчас же! Не поверю, пока своими глазами не увижу.

Последующие пререкания Роне не слушал. Вцепившись, Ристана никогда не выпустит добычу, а значит, она перероет всю башню Заката в поисках мальчишки. Но найдет ли?

— Ставлю Нинью, что его там нет, — задумчиво произнес Роне, проводив взглядом выходящих из покоев Ристаны сестер и стайку фрейлин.

— Ну так найди его, — пожал плечами Ману. — Иногда ты меня удивляешь, Ястреб. Вроде бы такой умный, а такой… И хватит уже страдать по Дюбрайну. Никуда он от тебя не денется. Конечно, если ты перестанешь вести себя как безмозглый идиот.

— Заткнись, сделай одолжение, — буркнул Роне и, положив руку на третье зеркало, сосредоточился на ауре убийцы.

Вчера Хиссова тварь была так близко, что при всем желании Роне не забыл бы этого запаха. След был на месте, у потайной двери в башню Рассвета, где убийца чуть не попался. Ниточка холодной миндальной горечи тянулась через Лес Фей в башню Заката, оттуда — в город, рассыпалась на десяток островков, разбросанных по всей столице. Площадь Близнецов, квартал оружейников, Гномий банк, доки, таверна у северных ворот, порт… Запах манил, обещал вот сейчас вывести на дичь…

Грохот, звон и ощущение горячего на руках выдернули Рональда из наваждения. Он разлепил глаза, с удивлением обнаружил, что горячее — это его собственная кровь, запятнавшая осколки зеркала.

— …ты! Куда тебя понесло, ворона щипаная? — мерцая от злости, ругался Ману. — Придурок! Немедленно спать! И не вздумай сдохнуть по великой дури, пока не обеспечишь меня нормальным телом! Слышишь? Эйты, тащи этого идиота в кровать и привяжи там, если будет брыкаться.

— Заткнись, думать мешаешь, — попытался отмахнуться Роне.

Не вышло. Эйты чхать хотел на его вялое сопротивление, веки снова слипались, ноги не держали, в ушах шумело. А перед глазами стоял след: прерывистая линия на карте столицы, петлями и зигзагами ведущая к порту. Конечно же, мальчишка сел на корабль, вот же он — идет вниз по течению, к Найриссе.

Надо же, сбежал. Или запутывает следы. Или сбежал…

Мысли не слушались, бежали по кругу, но это не помешало Роне уснуть с улыбкой: завтра он поймает тело своему старому другу и наконец-то не будет один.

Глава 14. Мышиный король

…придумано светлым шером Саймоном Гросселем в качестве шуточной мести кузену, магистру Конвента Дитриху Шторму Гросселю. Однако через несколько лет доработанное и усиленное проклятие «Мышиного короля» обрушилось на Дассельбург, у бургомистра которого случился конфликт с одним из учеников магистра Шторма. Проклятием был заряжен артефакт, преподнесенный бургомистру в качестве взятки. К моменту, когда отряд МБ прибыл в Дассельбург, погибло более двухсот человек (в том числе бургомистр с семьей), а проклятие распространилось на половину города. По счастью, проклятие было модифицировано не настолько серьезно, чтобы автор первой версии, Саймон Гроссель, не сумел быстро найти способ противодействия. Город был очищен от проклятия за двое суток, все зараженные люди были спасены усилиями офицеров МБ. Ученик магистра Шторма, наславший проклятие, был казнен по личному приговору императора. Проклятие «Мышиного короля» с тех пор (более тысячи лет) занесено в список запрещенных. Для нейтрализации проклятия требуется уровень мастера ритуалистики. Рекомендуется проводить зачистку группой не менее трех шеров категории терц-максимум, имеющей в своем составе квалифицированного целителя.

Т.ш. Колин Бастерхази «Редкие проклятия»

2 день журавля, Суард

Дайм шер Дюбрайн

«Буду через пару дней. Срочные дела. Люблю тебя…» — вывел Дайм вечным пером, когда в дверь постучали.

— Войдите, — отозвался он,  дописал последнее слово и только тогда поднял глаза на дверь.

— Срочное донесение вашей светлости, — отчеканил гвардеец, кладя конверт на стол, рядом с недопитым шамьетом и надкусанной булочкой. Заспанного и неодетого вида генерала МБ он дисциплинированно не заметил.

— Благодарю. Свободен.

Отдав честь, гвардеец покинул покои. А Дайм зевнул — за окном розовел рассвет — выудил откуда-то из королевских оранжерей розу, придавил ею записку для Роне, сунул в рот булочку и принялся надевать свежую сорочку. Донесение он, наученный многолетним опытом, не открывал — к Шельме не ходи, что едва прочитав его, придется куда-то бежать. И, судя по кривой печати с кленовым листом и привкусу страха, дело серьезно. Не станет советник Седейра, исправно сотрудничающий с МБ не первый десяток лет, беспокоиться по пустякам.

Одеваясь и допивая шамьет, Дайм старательно отводил взгляд от зеркала. Слишком велико было искушение оказаться рядом с Шуалейдой, когда она обнаружит бегство Тигренка. Так просто утешить ее, убедить в том, что не нужен ей этот мальчишка! Было бы просто, если не шутка Двуединых: золотые нити истинной любви, связавшие принцессу и убийцу. Нити, в которых запутались сразу четверо.

И все это распутывать Дайму. Потому что остальные трое лишь запутывают еще сильнее. А времени — времени, как всегда, в обрез.

— Проклятье!

Грохнув пустой чашкой об стол, Дайм отвернулся от зеркала и помянул недобрым словом вечные свары ирсидских герцогов и Светлейшего, так несвоевременно свалившего МБ на Дайма. Через семь дней император ждет первого отчета из Ирсиды, и плевать ему на личные дела бастарда. А добираться до Ирсиды даже на «Семерочке» не меньше суток — и остается… пять дней на все? То есть придется уехать даже до Большой Охоты? Проклятье…

«Надо Шуалейде тоже написать… — мелькнула мысль, — прочитать, что там Седейра, и написать…»

Пристегнув шпагу, Дайм сорвал печать, вскрыл конверт и тут же забыл обо всем прочем. Граф Седейра не просто боялся, он паниковал.

«…вынужден немедленно покинуть Валанту. Прошу вашу светлость донести до сведения Конвента, что в сложившихся обстоятельствах…»

Написанные дрожащей рукой строчки Дайм дочитывать не стал. Он сорвался с места, на ходу сунул письмо в карман — и распахнул окно.

— Шутник!

Снизу раздалось приветственное ржание. Не тратя времени на беготню по коридорам и лестницам, Дайм спрыгнул, смягчая полет воздушной волной, и приземлился на спину ирийской зверюге.

Зверюга всхрапнула, прижала уши — и понеслась напрямик через Лес Фей. И только на половине дороги Дайм сообразил, что записку Шуалейде так и не написал, а записку Роне — не отправил. Но может быть темный шер ее и так найдет? А Шуалейде Герашан расскажет, куда унесло Дайма. Или, если повезет, он сам с ней свяжется?

Шис подери эту спешку!

Солнце неспешно выкатилось на небо, запуталось в рваных облаках и зацепилось мохнатым розовым краем за шпиль Магистрата. Проснувшись, столица открывала окна и двери, вздыхала свежим ветерком с реки. Под птичий щебет, собачий лай, перестук колес по булыжнику и протяжные крики молочниц столица встречала второй день осени и готовилась ко всенародному празднику Большой Охоты, открывающему сезон бычьих гонок и прочих традиционных развлечений.

От графского дома в Верхнем Городе несло мышами, патокой и ужасом. Ни птичьего щебета, ни звона кастрюль или шварканья метлы — магнолии и платаны замерли, не смея шевелить листьями, особняки сливочного камня, украшенные мозаиками, колоннами и вычурными балкончиками, затаились  и подглядывали из-под прикрытых ставен: кто посмел нарушить тишину?

Стук неподкованных копыт казался чуждым и неправильным, словно эста-ри-каста на кладбище. Даже привычный ко всему Шутник посреди улицы перешел с галопа на рысь, а за десяток шагов до приотворенных ворот — на шаг, и никакие понукания не могли заставить его двигаться быстрее. Но амулет в ладони, настроенный на темную магию, ничего не улавливал, как не чувствовал чужого дара сам Дайм. Даже крохотных искр условных шеров, даже бликов — словно драконья кровь разом ушла из Райхи.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍За коваными воротами с монограммой и гербовой лисой притаилась тишина. Сладкая и тягучая, как патока, темная и мертвая, как ночь в Ургаше. Кипарисы и клены вдоль подъездной дорожки не шевелились, даже ветер не смел гонять по булыжнику первые осенние листья.

— Иди погуляй, — тихо велел Шутнику Дайм, спрыгнув на мостовую перед воротами.

Шутник попятился и фыркнул, мол, погулять — легко, а вот ближе к этому рассаднику зла не подойду даже ради тебя.

— Трусишка, — усмехнулся Дайм вслед зверюге, исчезающей в ближайшем кусте гортензий, и постучал в окошко привратницкой.

Никто не откликнулся. Дайм протиснулся в щель между створками — скрипнуть воротами было страшно, а к своим иррациональным страхам Дайм прислушивался очень внимательно. К дверям он крался тихо, словно вор, старательно не наступая на трещины между плитами. Перед ступенями остановился, принюхался: из приоткрытой двери несло затхлостью, старой патокой и острой звериной вонью.

— М-да. Дело ясное, что дело темное, — пробормотал он под нос и спросил чуть громче: — Есть кто дома?

Вместо ответа из-за дверей донесся мышиный писк и топот лапок. И — ни малейшего движения эфира. Сердце зашлось на мгновение, в животе похолодело.

Темное, очень темное дело.

— Да будет свет, — шепнул Дайм и кинул в темноту за дверью серебряную монету.

Радужная вспышка, звон разбитого бокала, чувство падения… И все вдруг встало на место: мыши, патока, ужас, тишина и пленка, прикрывающая область проклятия. Давно забытого за сложностью и опасностью — в последний раз его применяли с сотню лет назад.

«Изготовлено темным как минимум дуо, — мельком подумал Дайм, оценив интенсивность ощущения, и сунул бесполезный амулет-регистратор в карман, все равно авторства проклятия он не покажет. — Слава Светлой, что не самим Пауком, а то быть Суарду городом мышей. Руки оборву идиоту, который балуется с запрещенной дрянью!»

— Светлый шер! — послышалось вместе со скрипом дверей. — Проходите, граф ждет!

Створки распахнулись, явив дюжего лакея. Бледного, перепуганного до дрожи в коленках, с оловянно-бессмысленными глазами. За его спиной, в тягучей темноте, слышались звуки спешных сборов: топот ног, грохот и скрип, отрывистая ругань. Где-то в глубине дома раздался тонкий женский визг. И все это тонуло в шелесте мышиных лапок и голодном писке — сверху, снизу, со всех сторон.

— Где граф? — с порога потребовал Дайм. — Быстро зови.

— Я тут, светлый шер. — Из темноты вынырнул советник в сбившейся набок шляпе и дорожной куртке, уронил что-то стеклянное и нервно сжал руки. — Что это? Как он посмел?..

Дайм поморщился на «он», подразумевающее «Бастерхази», но ничего говорить шеру Седейре не стал. Потом.

Седейра выглядел смешным и жалким, совсем на себя не похожим. Его правая рука побелела и отекла, следы мышиных зубов истекали призрачным гноем.  Запах страха и патоки вился вокруг советника, туманными щупальцами полз по полу и пронизывал весь дом.

— Отставить панику! — рявкнул Дайм.

Граф и лакей дружно подпрыгнули и вытянулись во фрунт, в глазах обоих появилось осмысленное выражение. А Дайм продолжил — на тех, кто служил в армии, командирский голос действует безотказно:

— Рядовой, зажечь свет, собрать всех в холле, открыть окна! Шер Седейра, доложите обстановку.

— …дядюшка-то умер еще весной! — рассказывал чуть пришедший в себя граф. — Посылку я не трогал, велел отнести в магистрат на обследование. Посыльный сразу ушел, я проверил — ничего он не подбросил и не оставил. Легли спать как обычно. А среди ночи оно меня укусило!..

Старший Седейра показал отекшую руку и кивнул на жену, младшую дочь и слуг. Те сбились кучкой перед открытым окном, в самом светлом месте холла, и сонно хлопали глазами. После первых укусов прошло больше трех часов, и паника уже сменялась оцепенением.

— …уехать, но все лошади пали!

— Не пали, уснули, — прервал его Дайм. — На лошадей это действует быстрее.

— Так разбудите! — сорвался на крик советник

— Отставить панику! — снова рявкнул Дайм. — Где ваш младший сын?

— Эдуардо ночевал у этой, как ее, — шепнул граф, оглянувшись на дочь: даже сейчас он не мог назвать содержанку собственного сына по имени. — А сейчас уже в магистрате.

— Пошлите за ним. А сейчас мне нужен кот. Быстро. И кувшин с вином, молотый перец, имбирь…

Дальше все было просто, нудно и долго, как и всегда с ширхабом драной ритуальной магией.

Сначала Дайм готовил «эликсир», щедро сдабривая горячее вино пряностями и заклинаниями. Затем, напоив графских домочадцев, велел слугам выметать по всему дому мышиный помет и жечь во дворе. Зачаровал тень кота, чтобы охотилась на призрачных мышей, самого кота — чтобы приносил живых. Эдуардо, единственному из Седейра имеющему дар, приказал собирать мышей в мешок, графу — поить жену и дочь отваром и молиться Светлой, читай, не мешаться под ногами. А сам, от всего сердца желая вертеться поднять и заново придушить мерзавца, придумавшего «проклятье мышиного короля», обошел весь дом с трещоткой, кошачьим хвостом и детской песенкой про кота на крыше. Из каждой комнаты, из каждого чулана он вычищал тягучую патоку и страх: упаси Светлая упустить хоть уголок, и проклятье поползет дальше.

К счастью, мыши не успели разнести заразу по всей улице, и Дайму не пришлось изображать шута балаганного по соседям. Ему вполне достало дома, кухонного флигеля и конюшни.

Лишь поздним вечером он вспомнил, что так толком и не позавтракал. Из столовой доносились вкусные запахи и тихие голоса: семейство графа ужинало. Сглотнув слюну, Дайм тщательно сжег не нужные больше трещотку и кошачий хвост в камине.

— Ваша светлость, не изволите ли к столу?.. — то ли в десятый, то ли в сотый раз тихо спросил с порога лакей.

— Изволим. — Дайм распрямился, потянулся и подмигнул лакею. — Надеюсь, на ужин не рагу из мышей?

Лакей передернулся, а Дайм усмехнулся. Три с половиной сотни горелых мышей, сорок одна песенка и восемьсот двадцать пассов трещоткой и хвостом от дохлой кошки — счет Ристаны растет. И плевать, что доказать ее причастность к «мышиному королю» невозможно. Умница сам себя переумничала в попытке отвлечь Дайма враждой с Бастерхази. Расчет был идеален во всем: Роне — единственный шер в Суарде, способный правильно сотворить эту гнусность, и после устроенной Люкресом показательной казни Дайм и Роне должны ненавидеть друг друга до белых глаз. Но мало ли, кто что должен? Как бы ни сквозило чердак у темного шера, он любит Дайма и не станет пакостить ни ему, ни его людям. Напротив, если бы Роне знал, что Ристана взяла из сокровищницы артефакт, заряженный проклятием, он бы предупредил. Как предупредил об убийце для Шуалейды.

И это все значит, что Ристана перестала доверять Роне и сочла возможным подставить его под гнев генерала МБ. Плохо. Очень плохо. Придется срочно что-то с этим делать. Как будто мало Дайму заботы с беглым Тигренком!

— Скажи, сейчас приду, — велел Дайм лакею и достал из кармана зеркальце.

— Шеф? — тут же отозвался Герашан, слегка обиженный тем, что его не позвали зачищать редкую гнусность.

— На твою долю осталась финальная чистка, капитан. Нанюхаешься этой дряни вволю прямо этой ночью. А пока быстренько расскажи мне, что поделывает наш полосатый друг.

Глава 15. Подрезанные крылья

При общении с гильдией следует помнить: гильдейские законы всегда подразумевают различные трактовки в зависимости от воли Хисса. Кто и каким образом будет трактовать эту волю, предсказать невозможно. Это дает некоторое пространство для маневра: возможно, Хиссу окажется угодна именно та трактовка, которая на данный момент полезна для безопасности империи.

Методичка МБ

2 день журавля. Суард

Себастьяно бие Морелле, Стриж

Слава Двуединым, маэстро с экономкой не стали выяснять, отчего это братьям при встрече приспичило подраться. Маэстро лишь оглядел их, особое внимание уделив рукам Стрижа, покачал головой и велел садиться завтракать. Сатифа же буркнула под нос что-то о молодежи, которая совсем от рук отбилась, и принялась наливать всем чай.

Оладьи удались на славу. Пышные, политые медом — уплетать их Стрижу не мешали ни разбитая губа, ни треснувшее ребро. Он слушал рассказы Клайво о вчерашнем бале, скачках, очередной очаровательной баронессе, вставлял нужные реплики и чувствовал себя почти счастливым. В голове все вертелась песня Золотого Барда: есть только миг между прошлым и будущим...

О разговоре с братом и разбирательстве в Гильдии думать не хотелось. Думать о прошлом — тем более. Но прошлое, наплевав на желания, посреди веселой болтовни глянуло на него колдовскими сиреневыми глазами, обдало жаром не то боли, не то надежды, и растворилось в солнечном свете и праздничном гаме за окном.

«Почудилось, — убеждал сам себя Стриж. — Просто почудилось. Если бы Шуалейда нашла меня, все было бы иначе».

Как иначе, он старался не думать, чтобы не портить себе оставшиеся часы. Или минуты.

Звон дверного колокольчика возвестил окончание этих самых минут. Оборвав бородатый анекдот про мельничиху и водяного, Шорох обернулся к дверям столовой. И ровно через миг они открылись, снова впуская Сатифу. За её спиной переминался с ноги на ногу восьмилетний Хомяк, старший из новых учеников Мастера.

— Достопочтенный говорит, что вы срочно нужны в конторе. — В тоне экономки растерянность мешалась с обидой: только маэстро обрадовался возвращению ученика, как тот снова исчезает неизвестно на сколько. — А я приготовила на десерт ваше любимое желе…

— Пусть уж молодые люди дозавтракают, — нахмурив густые брови, отозвался Клайво.

Но Орис уже поднялся.

— Простите, маэстро, нам в самом деле надо спешить.

— Желе отлично пойдет к ужину. — Стриж подмигнул экономке, встав вслед за братом. — Прошу прощения.

До скромного особняка на улице Серебряного Ландыша шли быстро и молча. Хомяк держался в нескольких шагах позади, но разговаривать о деле при нем стал бы только безмозглый тролль. Ничего, не впервой импровизировать.

— Эспанадос! С пылу, с жару! — прорезал гомон толпы резкий голос торговки. — С бараниной, с зайчатиной, с потрошками и петушками!

Орис остановился, зашарил по карманам и разочарованно бросил на брусчатку оловянную пуговицу — единственное, что нашел.

— Вот же пройда эта Устрица, все выманила!

Стриж вместо ответа хмыкнул. Значит, брат ночью был у Устрицы — что ж, лучше знать хоть это, чем вообще ничего.

— Нас ждут, — поторопил догнавший их Хомяк.

— Ладно, в другой раз, — пожал плечами Орис.

Оставшиеся несколько минут пути Стриж пытался заставить себя подумать о том, что говорить Махшуру, Седому и прочим гильдийцам. Наверняка его обвинят в незаконном убийстве Мастера — к гадалке не ходи, в книге Тени его контракт значится исполненным, если вообще туда записан. Но вместо здравых мыслей его разбирал нервный смех: стоило сбегать от Шуалейды и Бастерхази, чтобы сдохнуть на алтаре Хисса от рук своих же интриганов?

Его ждали в подвале дома Мастера. В освещенном тремя десятками фейских груш тренировочном зале тихо переговаривались о чем-то своем старшина цеха контрабандистов, Седой Барсук, Махшур, Мастера Ткачи из Найриссы, Кардалоны и Мадариса. Чуть в стороне, рядом с пюпитром, стоял Безликий в черной рясе с капюшоном, скрывающем лицо. На пюпитре вместо привычного «Канона Полуночи» лежала раскрытая книга Тени.

«Фу ты, ну ты, прям королевский суд», — подумал Стриж, окинув взглядом гильдийцев.

— Светлого дня, почтенные, — в один голос поздоровались Стриж и Орис.

— Все в сборе, — вместо приветствия произнес Махшур. — Не будем тянуть.

— Получив Заказ, Рука Бога должен исполнить его, — монотонно начал Безликий. Все собравшиеся терпеливо слушали давно выученные наизусть слова: раз жрец решил напомнить закон, так тому и быть. — Буде же Рука Бога не исполнит заказа в назначенный срок, Темный Брат заберет его душу немедля. Освободиться же от принятого заказа Рука Бога может, лишь отдав Брату другую сторону заказа и возместив троекратно всю сумму заказчику или его наследникам, и столько же отдав Храму. Буде Рука Бога, в освобождение от неисполнимого заказа, отдаст Темному Брату душу Мастера Ткача, он сам становится Мастером Ткачом. Любой же другой вред, причиненный Мастеру Ткачу, является преступлением против Брата и карается смертью.

Священник замолк. Гильдийцы уважительно помолчали, затем зашевелились, Махшур прокашлялся и продолжил:

— Итак, сегодня ночью был убит Мастер Ткач. По всем признакам, убил его мастер Стриж. Ты подтверждаешь?

Пять пар непроницаемых глаз обратились к Стрижу. Из-под капюшона темного священника тоже что-то блеснуло. Несколько мгновений в зале висела тишина, прерываемая лишь скрипом одинокого древоточца.

— Не подтверждаю, — не дождавшись больше ни от кого реплик, отозвался Стриж.

— Что ж, тогда продолжим. Охранные руны не сработали, в кабинет не входил никто посторонний. Справиться с Мастером мог лишь Рука Бога. В этот кабинет могли невозбранно зайти лишь мастера Стриж и Шорох. Учитывая особые отношения покойного Мастера Ткача и мастера Шороха, мы склонны считать убийцей мастера Стрижа.

Седой, старшина контрабандистов и оба Мастера Ткача согласно кивнули, а Стриж чуть не рассмеялся: боги, как напыщенно! И как предусмотрительно, пригласить сразу двух Мастеров, чтобы справиться с одним мальчишкой. Сознаться, что ли, и потребовать повязку себе? Тем временем Махшур продолжил:

— Так как ни одного неисполненного заказа за мастером Стрижом нет, то убийство незаконно. Готов ли ты, мастер Стриж, принять заслуженную кару?

В глазах старого мерзавца блеснула такая надежда на «нет», что Стриж чуть было не сказал «да» из чистого детского упрямства. Конечно, если он не сдастся, его будут брать силой, а попутно убьют Ориса, он же кинется защищать брата. Но если сказать да — что, позволит казнить? Да ни за что. Проклятье. Надо же так попасться…

— Какую еще кару, почтенные? — ровно, как на уроке арифметики, спросил Орис. — Ваши желания не есть истина. Истина же в том, что мастер Стриж не убивал Мастера Ткача, потому как не был этой ночью в доме. Я свидетельствую, что мастер Стриж всю эту ночь провел со мной.

Махшур с довольным видом покачал головой.

— Очень благородно, — усмехнулся он. — Но мы знаем, что эту ночь вы провели в таверне Устрицы До. Один, без мастера Стрижа. В это самое время мастер Стриж убивал вашего отца и прятал тело. — При этих словах Стриж еле подавил дрожь: зачем им понадобилось тело Мастера? Или оно само исчезло? Дело пахнет тиной. — Куда ты дел труп, Стриж?

— Пустые домыслы, — ответил Орис ровно.

— Ни в коем случае. У нас есть свидетель. — Махшур позвонил в колокольчик, и в раскрывшуюся дверь ввалилась растрепанная девица с завязанными куском нижней юбки глазами, остановилась на пороге и потянулась к повязке. — Мирабель бие До, прозванная Устрицей, иди сюда.

Девица сорвала повязку, оглядела собравшихся, охнула и бросилась к Орису. Тот поймал ее, развернул лицом к Махшуру и ободряюще погладил по голове.

— Говори правду и только правду, детка.

— Видела ли ты сегодня ночью этого юношу, дитя? — голосом доброго дядюшки спросил Махшур, указав на Ориса.

— Да, почтенный, — кротко отозвалась Устрица. — Он провел ночь у меня в комнате.

— Были ли вы наедине, дитя мое? — еще мягче спросил Махшур.

— Мы были не наедине, почтенный, — порозовев до самых ушей, тихо ответила Устрица и потупилась.

Махшур в удивлении запнулся, а Устрица продолжила, уже бойчее:

— А чего такого? Они оба такие милые, не могу же я приласкать одного и обидеть другого. Я честная девушка! Всем поровну, никто не обижен. — Она обернулась к Стрижу и игриво подмигнула. — Правда же, птенчик?

— От Устрицы До еще никто не уходил обиженным, — усмехнулся Стриж.

Запах тины креп, а уверенность в том, что Мастер мертв — таяла. Судя по прищуру брата, он тоже уверился в том, что не все так просто.

— Стриж не убивал Мастера Ткача. И я не убивал. Думаю, это сделал Седой Барсук с помощью Махшура, — перешел в наступление Орис. — Седой давно положил глаз на повязку Мастера, но сам бы никогда с ним не справился. Здесь имеет место быть заговор и обман.

— Заговор и обман определенно есть, — не сдавался Махшур. — Вы подкупили или запугали бедное дитя. Но теперь мы знаем, что вы убили Мастера вместе.

— Я говорил, что ни к чему хорошему нарушение Закона не приведет, — встрял Седой.

Мастера Найриссы, Кардалоны и Мадариса пробормотали что-то согласное, старшина контрабандистов попятился к двери, утирая блестящую лысину нечистым рукавом.

— Требую справедливости именем Хисса! — повысил голос Махшур.

Все мгновенно замолчали и обернулись на Безликого. Тот все также тихо стоял в сторонке, наблюдая возню смертных из-под капюшона.

— Что молчишь, мальчишка? — усмехнулся Махшур, обратившись к Стрижу. — Боишься взгляда бога?

— Требую правды именем Хисса, — ровно отозвался Стриж и положил руку на локоть Орису, успокаивая и не давая ринуться в драку.

— Правда или справедливость? — насмешливо спросил жрец, скидывая капюшон.

Из тени показалось молодое лицо. Молодое — если судить по нежной юношеской коже и мягкому пушку бородки, но глаза принадлежали старику. Или вечности.

— Волчок? — одними губами прошептал Орис.

Бывший ученик Мастера услышал, приподнял губы в мертвой улыбке. Так мальчишка по прозванию Волчок, жалостливый плут, игрок и вор по призванию, не улыбался никогда. На миг Стрижу стало его жаль: разве это жизнь, быть вместилищем Тьмы, без чувств и воли? Но тут же вспомнились собственные призрачные крылья и легко, словно в спелую грушу, входящий в плоть Пророка коготь-кинжал.

— Сегодня — голос Брата, — так же тихо, но слышно всем, ответил Безликий  и повернулся к Махшуру. — Ты хочешь правды или справедливости?

— Правды, — выдавил из себя однорукий гробовщик.

— А ты, Седой Барсук, правды или справедливости? — в тоне жреца скользнула тень злорадства, придав ему еще больше темноты.

— Правды, — отозвался Седой.

— Благословенное единодушие, — Безликий снова растянул губы в улыбке и посмотрел прямо Стрижу в глаза. — Получите же правду. Никто из присутствующих здесь не убивал Мастера Ткача. А теперь вы должны избрать нового Мастера.

С этими словами он накинул на голову капюшон, спрятал руки в рукава и застыл.

Застыли и все остальные, пытаясь понять, где в этой правде истина?

— Новым Мастером Ткачом будет Седой Барсук, — не дожидаясь, пока гильдийцы отомрут, громко сказал Стриж. — Наставник желал передать Гильдию ему. Я голосую за Седого.

— Воля наставника — закон. Я голосую за Седого, — поддержал его Орис и ухмыльнулся недоуменному взгляду Махшура.

— Седой.

— Седой.

— Седой.

Один за другим отзывались гильдийцы.

— Благословенное единодушие, — послышалось из-под капюшона. — Видят Двуединые, новый Мастер Ткач Суарда избран и с этого дня вступает в должность. — Из широкого рукава рясы показался свиток с печатями, на каких нотариусы пишут официальные документы вот уже два тысячелетия. — Как душеприказчик Диего бие Морелле, оглашаю порядок наследования.

Дальше Стриж почти не слушал, занятый одной лишь мыслью: если Мастер жив, то заказ никуда не делся. Стриж по-прежнему должен убить Шуалейду или Бастерхази. Или сдохнуть, наконец, сам.

— Посмотри свой заказ, — в паузе послышался шепот Тени… нет, не Тени — жреца.

Стриж еле заметно кивнул и стал подбираться к книге заказов — пока Махшур с Седым ищут способ опротестовать завещание и получить не только три драгоценных фолианта с законами Гильдии и выцветшую полоску ткани, но и особняк, контору и счет в банке. Все это Мастер, как выяснилось, заблаговременно подарил своей верной экономке Фаине.

Книга Тени так и лежала на пюпитре, открытая на последней заполненной странице. Текста на ней было две строчки: «Мастер Стриж доставлен в башню Заката и продан в собственность ее высочеству Шуалейде. Заказ исполнен».

Печать в виде терцанга чернела на последних словах, подтверждая, что Брат счел все обязательства по контракту выполненными.

Стрижа окатило волной холода. Получается, совсем не обязательно было убивать Мастера. И не надо было сбегать от Шуалейды. И… но ведь Хисс требовал её крови! И может потребовать снова. Проклятье. Надо бежать прочь отсюда!

Но сбежать удалось лишь вечером. В отличие от первого разбирательства, скандал по поводу имущества Диего бие Морелле длился весь день и обещал продолжиться назавтра. Седого и Махшура не останавливало даже то, что последнюю волю Мастера огласил Безликий. Битва с удивительно спокойной Фаиной и нотариусом за каждый динг, за каждый лист в абрикосовом саду, за каждый гвоздь в доме кипела, пока Орис не пригрозил Махшуру снова воззвать к Темному — шепотом, чтобы нотариус в соседней комнате не услышал — но на сей раз не через служку его храма, а самого настоятеля Риллаха. В поддержку брату Стриж процитировал отрывок из «Канона Полуночи»:

— Нет для Руки Бога другой жены, кроме службы Брату, и нет другого сына, кроме приказа Брата. Нет для Руки Бога иного богатства, чем милость Брата, ибо придет душа его в Ургаш нагой.

Вместо ответа Махшур прошипел что-то малоприличное насчет того, чей бы ишак хрюкал о законе, и велел обоим исчезнуть с глаз долой.

— А как же тренировка учеников? — сделал наивное лицо Орис.

— Мальчишками будет заниматься Мастер, — буркнул Махшур и злорадно продолжил: — У вас будет достаточно дел и без них. Пора снизить цены и увеличить охват населения.

—  Охват… — повторил за ним Стриж и выпустил один за другим когти на правой руке. — Что-то мне подсказывает, что вы пересмотрите ваши планы, достопочтенный. А то, знаете ли, я могу и передумать насчет повязки Мастера. Хлопотно, конечно, но не хлопотнее, чем воровать коз для населения.

Резкий запах пота и нарочито небрежная ухмылка Махшура согрели сердце: старый мерзавец испугался Воплощенного. Что ж, обещание Мастеру выполнено. Теперь Махшур раз сто подумает, помогать ли Седому в интригах против Ориса.

— Так мы пойдем ужинать, почтенный, — резко сменил тон Стриж. — А то, знаете ли, тяжелая была ночка.

Не дожидаясь ответа, оба развернулись и быстрым шагом направились прочь.

Остановились они только в таверне неподалеку от площади Магистрата. Взяли по кувшину вина, дюжину лепешек. Проулками и дворами добрались до задней стены Магистрата, забрались на крышу — и, устроившись на едва просохшей после дождя черепице рядом с Кукольными Часами, принялись за вино.

Здесь, в укромном уголке между часовой башней, резным парапетом и крутым скатом крыши, Стриж с Орисом прятались лет с пяти. Как говорил Мастер, «хочешь что-то скрыть, положи на самое видное место». Никто не будет искать убийц рядом с обителью прокуроров и судей, к тому же, отсюда открывался изумительный вид на королевский парк и верхний этаж дворца. И башни, конечно же, башни, восточную и западную, мерцающие в темноте алым и синим.

— Выкладывай, братец, — расправившись со своей частью лепешек, потребовал Орис. — Что значит «продан в собственность ее высочеству»?

Стриж пожал плечами, не отрывая взгляда от синей башни с золотыми прорезями окон. Отсюда казалось, что в высоких окнах мелькают силуэты танцующих придворных, даже слышались задорные звуки эста-ри-касты. Наверное, Шу празднует возвращение своего Дюбрайна. Чтоб его зурги съели вместе с Махшуром, Седым и прочими.

— То и значит. Продан. — Стриж приложился к кувшину и повернулся, наконец, к брату. — Сам же видел книгу.

Брат молчал, только кивнул — продолжай, мол.

— Не надо тебе это все. Лучше будешь спать. И вообще, тебе пора сматываться из Суарда. Рядом со мной, знаешь ли, в последнее время опасно.

Хмыкнув, Стриж отставил кувшин и растянулся на крыше, глядя на россыпи крупных осенних звезд.

— Я сам решу, что мне надо и когда сматываться. — Голос брата был непривычно жестким. — Давай подробно. Что за контракт, почему ты убивал отца и почему не убил.

— Мне самому хочется знать, куда девался Мастер. И откуда он знал, что именно сегодня?.. — начал Стриж, и вдруг обнаружил, что хочет рассказать все брату. Все, начиная с ядовитого зелья, влитого в него Мастером, и заканчивая охотой на него придворного мага и бегством от колдуньи. Слова лились сами собой, а вместе с ними вытекала боль, словно из расколотого кувшина. — …Я оставил ошейник и пошел к Мастеру. Он ждал, точно ждал. Может, почувствовал, может, просто проверял, но назвал меня по имени. А потом дал это.

Вынув из-за пазухи серебряный круг на шнурке, Стриж снял его с шеи и протянул брату. Тот задумчиво повертел знак Райны в руках, принюхался, чуть не попробовал на зуб, и заключил:

— Только северяне рисуют руну «бельг» похожей на оленьи рога. Баронства или северный Ольбер.

— Наверное. — Повесив круг обратно на шею, Стриж снова глянул на парк: там, за деревьями, светилась синим башня Заката, подмигивала окнами. — Вряд ли я успею узнать это точно.

— Так какого шиса ты до сих пор здесь, вот я чего не понимаю, — пробормотал Орис и встряхнул кувшин. На дне булькнуло. — Дразнишь ее?

— Толку. Ей все равно. — Стриж выхватил у брата кувшин и влил в себя остатки вина. — Думаешь, если бы я был ей нужен, отпустила бы? Она наигралась. Проклятье.

Пустой кувшин полетел вниз и зазвенел черепками по булыжнику.

— Ненавижу эти игры! Какого ширхаба…

— Ты не рассказал, что было с Мастером, — прервал его Орис.

— Что… он попросил показать, что такое Воплощенный. Я показал. И убил — пережал яремную вену. Оставил его сидеть в кресле, сам ушел. Как раз выходил, часы пробили четыре.

— А душу? Ты отдал его душу Хиссу?

— Не думаю, что нужно было отдавать, — Стриж  неожиданно для себя засмеялся. — Мы все давно его. Забавно, да? Душа принадлежит Темному, тело — колдунье, а я еще бегаю…

— Ты не бегаешь, а торчишь у нее на виду, как шисов дысс, — снова оборвал его брат.

— И ты торчишь рядом, — посерьезнел Стриж. — Тебе надо уехать, мастер Шорох, и увезти маму. Вряд ли Шуалейда или Бастерхази будут вас преследовать, но если попадетесь по дороге, не уцелеете. Рука Бога против темного мага — котенок против волкодава. Увези маму, пожалуйста. Пусть срывают досаду на Седом и Махшуре.

— Поехали вместе. Сейчас. — Орис вскочил и протянул руку Стрижу. — Давай, вставай!

— Я не… — Стриж кинул последний взгляд на дворцовые огни и поднялся. — Да, я тоже уеду. Но один. Один! — Он оттолкнул руку брата. — Пусть погоняется за мной, а вы успеете добраться до… нет, не вздумай говорить, куда вы отправляетесь. И сожги все мои вещи, которые остались дома. На всякий случай.

Орис покачал головой, хотел возразить — на его месте Стриж тоже не бросил бы брата одного, но, шис подери, он не понимает, с кем собирается связаться.

— Светлых дней, брат, — произнес он, расправляя призрачные крылья, и прыгнул с крыши.

В этот раз Хиссовы крылья не подвели. Пролетев несколько кварталов, он мягко спланировал на свой балкон. Не вылезая из шкуры Воплощенного, заглянул в комнату сквозь стекла в частом переплете — в комнате слабо пахло Седым, но никого не было. Стриж обернулся, осмотрел площадь Единорога и сделал неприличный жест в сторону нового Мастера Ткача, слившегося с тенями под ближним деревом.

— Ну, покарауль еще, — ухмыльнулся Стриж, шагая прямо через закрытое окно: оно пропустило Воплощенного и сомкнулось за его спиной, как поверхность озера.

На то, чтобы собрать запасную одежду, оружие и кошель в дорожную сумку, ушло не больше трех минут. Оставшиеся в комоде рубахи и прочую мелочь Стриж выгреб в камин, туда же полетели простыни и одеяла, табуретка, светильник, занавески, отломанные дверные ручки…

Когда все, чего он касался, оказалось в камине — а когда-то он считал большие камины ненужной роскошью! — Стриж облил кучу хлама гномьей водкой и поджег. Кувшин из-под водки он на всякий случай бросил туда же.

Не прошло и мгновенья, как на балконе возник Седой, с разбегу высадил окно… И оказался в совершенно пустой комнате, наедине с весело полыхающим в камине голубым дымным пламенем. Воплощенного, выскользнувшего сквозь дверь внутрь дома, убийца не почуял.

Зато грохот и звон стекла услышал Клайво. Влетевший в его комнату Стриж застал учителя у самой двери, в ночной рубахе и со шпагой наголо. Даже спросонья маэстро выглядел опасным — для обыкновенных хулиганов.

— Тихо, спи, — шепнул Стриж и легко коснулся его шеи.

Клайво вздрогнул, начал оборачиваться — и обмяк.

— Утром бери Сатифу и поезжай на север, — велел спящему маэстро Стриж: он отчего-то был уверен, что тот послушается. — Сразу после завтрака. Оставайтесь там месяц. Об ученике забудь, он уехал в Метрополию вчера утром. Ты понял?

— Да, — не просыпаясь, ответил Клайво.

Уложив маэстро на кровать, Стриж покинул дом и, не оборачиваясь, зашагал по улице Трубадуров к королевскому парку. Там, в дупле дерева Баньши, можно спокойно переночевать — в Фельта Сейе его не найдет ни один темный. А с рассветом пора будет покинуть этот город. Навсегда.

Глава 16. Все дороги ведут в Ургаш

Умертвия, в отличие от упырей, зомби и прочей низшей нежити, целиком и полностью сохраняют самосознание, память и разум. Исходя из этого, логично было бы отнести умертвия к высшей нежити, вроде личей. Однако умертвия, в отличие от тех же личей, не имеют свободной воли, полностью и безусловно подчиняясь своему создателю.

Также важное отличие умертвий от личей — способ их создания. В обоих случаях исходным материалом служат живые люди. Однако если личем способен стать лишь темный шер категории не ниже терц максимум и лишь воплотив в реальность собственное волевое решение, то умертвие делается из любого человека, вне зависимости от степени одаренности. И, что самое важное, все необходимые для этого ритуалы проводятся не самим будущим умертвием, а сторонним шером. Создателем, а в последствии хозяином умертвия. Согласие реципиента не является необходимым условием.

И самое важное отличие умертвия от высшей нежити в том, что пребывание в состоянии междужизни вполне способно благотворно сказаться на дальнейшем развитии личности, что совершенно невозможно при бытии личем и т.п.

Не имея никаких телесных потребностей, порождающих низменные страсти и не менее низменные страхи, умертвие лишается и большинства поводов для самооправдания. Будучи практически чистым разумом, вынужденным некоторое время подчиняться шеру-создателю, реципиент имеет уникальную возможность для наблюдения, анализа и переосмысления собственных поступков и их мотивов. Также процессу духовного саморазвития способствует понимание того факта, что длительность бытия умертвием напрямую зависит от скорости развития личности и способности данной личности осознать свою независимость как от низменных страстей, так и от материальной оболочки.

Проще говоря, как только реципиент действительно осознает себя чистым разумом, свободным от страха, горя, зависти, гнева, жадности, тщеславия и т.п., его связь с материальной оболочкой ослабевает, и реципиент уходит на перерождение в состоянии, гораздо близком к свободе и гармонии, нежели до бытия умертвием.

Т.ш. Тхемши, учебник «Нежитиеведение» для 1 курса Магадемии

3 день журавля, Суард

Рональд шер Бастерхази

Роне снились корабли. Десятки кораблей, от великолепных имперских галеонов до юрких и опасных, как осы, пиратских укк. Они разбегались, как испуганные крысы, а он ловил их за мачты, поднимал над водой и вытряхивал из них мышей, сотни мышей, тонко и мерзко пищащих — искал среди них одну, особенную мышь, и не находил, и снова гонялся по колено в воде за корабликами… Пока один из них не вырвался из рук и не заявил удивительно знакомым голосом:

— Просыпайся, ворона щипаная! Мальчишка нашелся!

Роне подскочил на постели, свалив одеяло на пол, и бросился к Ману. Тот парил над расстеленной на столе картой Валанты, раскинув страницы наподобие крыльев. Лучи солнца из восточного окна золотили потертый переплет и плели вокруг фолианта радужную ауру мага-зеро.

— Фокусник ты балаганный, — хмыкнул Роне, чтобы не акцентироваться на странном ощущении в груди, подозрительно похожем на умиление. — Где он?

— Две лиги от города вниз по течению, — сказал Ману, отлетев на свой пюпитр и погасив сияние. — Торговая посудина.

— Точно он? — спросил Роне, проводя рукой над указанным местом.

— Пф! — откликнулся Ману, уже оставивший пыльную материальную оболочку и восседающий в призрачном кресле с чашкой призрачного молочного улуна.

Роне не обратил на фырканье внимания. Знакомый запах следа определенно указывал на реку.

— Эйты, завтрак! — велел Роне, со вкусом зевая и потягиваясь.

— Выпей чаю, Ястреб. Отличный сорт, только вчера доставили из Цуаня.

— Пф! Шамьет, исключительно шамьет!

— Эйты, неси то и другое, — велел Ману замершему на месте умертвию.

— Вот же настырная камбала, — буркнул Роне, совершенно не в силах спорить.

Да и было бы о чем! Может быть уже сегодня Ману наконец-то сможет выпить настоящего чаю, а не его идеальную воображаемую модель. По такому случаю… По такому случаю стоило бы устроить всенародный праздник!

Ну, насчет всенародного он, конечно, слегка погорячился. Но вот отпраздновать прорыв в науке вместе с Даймом — стоит. Дайм поймет. И Ману ему наверняка понравится.

Предвкушая уютные посиделки втроем за бокалом кардалонского, Роне достал из сейфа амулет-личину. Ловить мастера теней отправится не придворный маг, слишком уж заметная фигура, а заурядный городской стражник. Так по крайней мере будет шанс, что Магбезопасность не узнает о том, что может Магбезопасности не понравиться.

Впрочем, Магбезопасности на данный момент все равно, где шатается темный шер Бастерхази, чем занят и не сдох ли случаем. Было бы иначе — уж нашел бы минуту, чтобы заглянуть на чашку шамьета. Или записку черкнуть. Да хоть что-нибудь.

Порт кипел и бурлил: грохотали телеги, орали люди, скрипели снасти — наверняка кто-то мог в этом сумбуре уловить смысл, но не Роне. Его сегодня не интересовали шелка и пряности, даже мимо складов торговой компании Альгредо он проехал равнодушно. На крики портовых стражников и грузчиков он не обращал внимания — пусть сами заботятся о том, чтобы не попасть под копыта химеры.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Около причалов Роне остановился в задумчивости. Баржи, бриги — не то. На разгон махины нужно слишком много энергии, а с этим нынче проблемы. Надо что-то скромнее, желательно с командой, нужно же будет кому-то тащить пойманную дичь.

Взгляд остановился на маленькой шхуне со спущенными парусами. С «Семерочки», в отличие от других судов, ничего не выгружали, а матросы мирно драили палубу. Роне чуть было не направил Нинью к ней, но уж слишком потрепано и неказисто она выглядела. Еще развалится на полпути.

Зато шлюп у дальнего пирса, с которого выгружали бочонки и тюки, показался вполне крепким и быстрым. Сопровождаемый руганью и грохотом, Роне добрался до нужного причала, пропустил груженую телегу и перегородил дорогу оборванцу, несущему на плечах бочонок. Пахло от него отличным кардалонским, а печать стояла, как на дешевой сангрии. Контрабандисты — то, что надо.

— Эй, мне нужен шкипер этой посудины!

В ответ матрос разразился бранью, его поддержали еще двое с тюками. Чистая, незамутненная злость была так приятна на вкус, что Роне позволил оборванцам высказаться. Но едва первый из них попытался отпихнуть Нинью с дороги, Роне выхватил шпагу и хлестнул нахала плашмя, добавив легкий ментальный удар. Контрабандист заорал от боли и страха, выронил бочонок в реку и попятился.

— Я сказал, мне нужен шкипер, — тихо повторил Роне и улыбнулся.

Сладкий и терпкий страх, сдобренный недоумением, злостью и болью — неплохой завтрак. Пожалуй, стоит их всех взять с собой. Невеж надо учить.

— Чего надо, служивый? — послышалось со шлюпа.

Роне смерил взглядом рыжего коренастого детину в круглой моряцкой шапке и улыбнулся еще шире.

— Нанимаю твою посудину на сегодня.

— Мы не нанимаемся, служивый, — покачал головой детина и прикрикнул на матросов: — Что встали? Бочонок лови, тюлень, из жалованья вычту!

Матросы дернулись, но Роне остановил их одним движением руки.

— Груз на берег, паруса поднять, — распорядился он. — Через пять минут отходим.

Детина-шкипер, верно расценивший оцепенение матросов и фиолетовый огонь менталистики в глазах «стражника», выругался под нос и потребовал, просить как подобает он явно не умел:

— Оплатите груз, благородный шер. Сопрут же, как отвернешься, якорь им в зад.

— Пятьдесят золотых за все. — Роне подкинул на ладони кошель.

— Да у нас одного вина на все сто! — возмутился шкипер, но под насмешливым взглядом темного шера опустил глаза, кивнул и пробормотал что-то о согласии.

Матросы тем временем споро разгружали шлюп и складывали груз на причал. Неподалеку уже собирались портовые бездельники: таким не надо дара, чтобы унюхать, где плохо лежит. К концу выгрузки, на счастье шкипера, появились два местных стражника, один высоченный и худой, второй — обычный.

— Грот, твою налево! — радостно заорал шкипер. — Прими груз, с меня причитается!

Высокий стражник, пнув ближний тюк, высказался насчет обнаглевших речных крыс, которым следует выдрать рыжую бороду за неуважение к мундиру и какое-то там прошлогоднее пиво с тиной. Второй что-то начал говорить в поддержку, но Роне надоело слушать.

— Эй ты, — окликнул он высокого стражника.

Едва тот обернулся, Роне спрыгнул на причал и велел:

— Забудь, что ты меня видел. И пригляди за грузом.

Стражник растерянно кивнул и открыл рот, чтобы привычно нахамить, но ругань застряла у него в горле. Действительно, тут же нет никого — не ругаться же на пустое место.

Похлопав Нинью по крупу и разрешив ей уйти попастись в тенях, Роне взбежал на борт шлюпа и отпихнул рыжего от штурвала. Матросы уже торопливо отдавали швартовы и поднимали парус.

— Грот, слышь, головой отвечаешь за мой груз! — напоследок крикнул шкипер.

Роне против воли усмехнулся: вот сообразительный наглец, и не боится! Взять, что ли, в слуги — сколько ж можно жить среди мертвецов.

Подумал и тут же выкинул из головы. Пока у него другая задача.

В погоне за торговой посудиной не было ничего увлекательного. Обычная работа: наложить на шлюп полог невидимости, разогнать до сорока с лишним узлов и удерживать подальше от берегов, мелей и кишащих в Вали-Эр торговых и рыбацких посудин. Рутина. Которая давалась Роне неожиданно легко — словно воздушная стихия вдруг стала не едва проявленной третьей, а полноценной, равной его первородному огню. Как у Дюбрайна.

Роне почти ощутил его рядом. Почти услышал его запах. И пообещал себе непременно выбраться вместе с ним на море. Дайм наверняка любит море, не зря же он сам на него похож.

Правда, мысли о светлом шере не помешали Роне слегка нарушить закон. Совсем слегка. Чтобы не тратить собственный запас, он приспособил матросов под источник энергии: наложил на каждого простейший аркан гнева и медитировал под брань и звуки потасовок. Следить, чтобы матросы не покалечились до неспособности работать, он предоставил шкиперу — тот и без ментального воздействия проклинал «косоруких тюленей», а самого Роне мечтал сбросить за борт и скормить ракам. Что ж, беспомощная злость — неплохая приправа к основному блюду.

Посудина, на борту которой убийца понадеялся сбежать из столицы, показалась за час до полудня. Обшарпанная шхуна, груженая ольберской шерстью и кожами, шла довольно быстро для такой рухляди. Роне снял с матросов аркан, чтобы не передрались снова в самый неподходящий момент. Оборванцы тут же забились по углам, подальше от злого шкипера — благо, от парусов Роне их попросту отогнал, чтобы не мешали воздушным потокам.

— Эй, ты! — крикнул шкиперу Роне, когда до шхуны оставалось не больше трех сотен локтей. — Быстро вооружай оборванцев и стройтесь на палубе. Пойдете со мной. Одного оставь за штурвалом.

Последние минуты перед абордажем он вслушивался в след и готовил ловчие сети. Мальчишка, похоже, спал — поисковая нить вела в каюту по правому борту. Матросы шхуны занимались кто парусами, кто мытьем палубы, кто-то просто сидел на бухте канатов и пялился на проплывающие мимо поля. Рулевой зевал около закрепленного штурвала: русло здесь было широким и прямым, как гномьи железные дороги.

— Как только скажу «пошли», прыгаете на борт шхуны, — скомандовал Роне контрабандистам. — Идите за мной, держите наготове веревки. Никого не убивать!

Последний приказ Роне добавил исключительно ради светлого шера. Почему-то не хотелось делать то, что ему не понравится, даже если Дайм никогда и не узнает о подробностях этого маленького приключения.

— А как же команда… — начал один из матросов.

— Цыц, — оборвал его шкипер. — Благородному шеру виднее.

Абордаж прошел на диво гладко. Шлюп нагнал шхуну, выровнял скорость и притерся к левому борту. Матросы на шхуне свалились сонными кулями, где стояли. Роне взлетел на высокую палубу, метнулся к нужной каюте, вышиб запертую дверь… и захохотал, как ненормальный.

На подвесной койке валялась кукла размером с ладонь, сделанная из тряпок, с нарисованными угольком глазами и желтыми нитками вместо волос. Одеждой ей служил обгорелый кусок атласа, приколотый иголкой из звездного серебра.

— Вот лихорадка, дери тебя семь екаев! — утерев выступившие на глазах слезы, пробормотал Роне, протягивая руку к кукле. — Лихорадка… — повторил он, когда при первом же касании его ауры кукла вспыхнула сине-лиловым пламенем и сгорела, оставив на засаленном матрасе лишь силуэт из сажи.

Позади послышалось недоуменное шуршание: рыжий шкипер, заглянувший в выломанную дверь, пытался понять, что тут происходит. Ничего объяснять ему Роне не собирался. Не признаваться же вслух, что девчонка его переиграла! Достойная, дери ее, ученица. Его ученица! Проклятье.

— Назад, в порт, — бросил он, разворачиваясь к шкиперу.

Тот попятился, раздвигая своих матросов, и, без лишних вопросов раздав им направляющие тычки, погнал обратно.

Больше на шхуне делать было нечего. Ни Стрижа, ни следа. Только потерянное время.

— Разворот, шисовы дети! — скомандовал шкипер, едва Роне спрыгнул на палубу шлюпа. — Полный вперед обратно, шевелись, якорь в глотку!

О команде оставленной шхуны контрабандист забыл, зато о них позаботился Роне. Короткий сон, полный кошмаров, закончился, а ведущие к магу нити остались: не пропадать же работе зря, тем более что обратный путь следует проделать как можно быстрее. Проклятый мальчишка наверняка где-то на половине дороги в Хмирну или Баронства. Если, конечно, не совсем дурак.

Вытащив из кармана френча карту и фиал карминного стекла, Роне расстелил пергамент прямо на палубе и сыпанул на бумагу горсть пепла из фиала. Пепел, не обращая внимания на ветер, на лету принял форму собаки. Поджарой, длинномордой и длинноногой гончей.

— Ищи, — приказал Роне.

Гончая заметалась по карте. То и дело она останавливалась на перекрестках, в тавернах и особняках, в доках и у Магистрата, принюхивалась и неслась дальше: кругами, петлями, без смысла и толку. Роне чувствовал запах, испятнавший всю карту. Тут и там в пригородах веяло миндалем, отдавали горечью Имперский и Кардалонский тракты. И нигде запах не становился гуще, нигде пепельная гончая не выла, напав на свежий след или обнаружив логово. Словно Воплощенный не ночевал в доме, не ел в таверне, не гулял по улицам. Словно он вылезал из Ургаша, лишь чтобы убивать.

Убивать? Дубина!

Отскочив от карты, Роне громко и заковыристо выругался. Какой же надо быть дубиной, чтобы не сообразить простейших вещей. Ведь кукла пахла не совсем как Воплощенный, за которым Роне охотился вчера. Кукла пахла, как Тигренок, стоявший за троном Шуалейды. Но и то, и другое — лишь части сути, а как пахнет человек, именно человек, а не мастер теней, не Тигренок, не Воплощенный, он понятия не имеет. Скорее всего, частица настоящего запаха была на сгоревшей кукле, тот атлас явно побывал в руках мальчишки. И теперь, чтобы его найти, надо сначала достать его вещь.

— Место, — велел Роне пепельной гончей.

Струйка пепла взлетела с карты и втянулась в фиал. Карта свернулась в тонкий свиток, прыгнула в руки и была убрана обратно в карман.

Не жалея дармовой энергии, Роне разогнал шлюп до шестидесяти узлов. Большей скорости посудина бы не выдержала, и так скрипела, стонала и грозила развалиться в любой момент. Но Роне было не до заботы о собственности ворья: он мысленно перебирал донесения, отчеты и слухи — все, что могло бы подсказать, где искать логово убийцы. Тщетно. Хисс хорошо позаботился о своих слугах: даже Роне, сто собак съевший на мнемотехниках, едва мог вспомнить лицо Мастера Ткача, что уж говорить о простых агентах. Разумеется, Темный Брат не понадеялся на одно лишь уважение к своей воле. Всех Посвященных, начиная с мальчишек-учеников, он оградил от излишнего рвения Конвента и стражи: все, что могло бы связать их с гильдией Ткачей, мгновенно стиралось из человеческой памяти, а любые записи, вещественные доказательства и прочее — таинственным образом портились или пропадали. Вот если бы удалось сохранить это полезное свойство после переселения в тело убийцы души Ману!

«Поймай сначала, ворона щипаная», — как наяву, послышался насмешливый голос друга.

Встряхнув головой, чтобы избавиться от бесполезных мечтаний, Роне осмотрел шлюп. Увиденное ему не понравилось: матросы еле успевали откачивать воду из трюма,  штурвал беспорядочно крутился — что-то там сломалось. А нить энергии истончилась, словно в задумчивости он вытянул из матросов и шкипера много больше, чем собирался. Вряд ли они в ближайшие годы будут способны испытывать гнев, ненависть, горе или страх. Но хотя бы не помрут, как если бы Роне использовал чуть более простую модификацию энергетической связи.

— Что ж, самое время кое-кому отринуть стяжательство и ступить на праведный путь. Можете помолиться за светлого шера Дюбрайна, везунчики, — подмигнул Роне покосившейся мачте и нашел взглядом рыжего шкипера: — Эй, ты! Захочешь сменить род деятельности, приходи. Для тебя найдется работа.

Шкипер вздрогнул, увидев истинный облик темного шера, и закивал.

Шлюп развалился, когда до порта оставалось всего ничего. Роне еле успел скинуть на воду какую-то доску и оттолкнуться от тонущих обломков. Его примеру последовали и шкипер, и равнодушные матросы, словно забывшие о том, что шлюп что-то для них значил. Эмоциональное выгорание, довольно забавные симптомы. Когда-нибудь Роне исследует это явление подробно и вдумчиво. Потом.

Стражник по прозванию Грот так и стоял, глядя на разваливающийся шлюп, около тюков с бочонками. И даже подал руку шкиперу, выбирающемуся на берег.

Но Роне это уже не интересовало. Он и так проявил какую-то невероятную заботу о бездарных людишках. Шутка ли, они все остались живы и даже забросят неправедную контрабанду! Магбезопасность может им гордиться.

Свистнув Нинье и тут же нежно погладив высунувшуюся из ближайшей тени бархатную морду, Роне взлетел ей на спину и велел: быстро, милая!

Коротко заржав, химера распласталась в воздухе и практически полетела — прочь из порта, в Верхний город… Впрочем, зачем так далеко? Безымянный тупик откроется где-нибудь здесь, да хоть между вон теми складами!

Роне срочно, немедленно нужен однорукий пират. Менсун, Масар… как его, проклятая кровь? Неважно. Помощник Мастера Ткача должен вывести на белобрысого убийцу, должен и выведет, даже если для этого придется вывернуть его мозги наизнанку!

Махшур — стоило увидеть обветренную рожу со шрамом, имя вспомнилось — был на месте, за конторкой, с неизменной толстой книгой.

— Где мальчишка? — с порога спросил Роне. Амулет-личину он снял за два шага до того.

— А шис его знает, — ответил Махшур, не отрываясь от записей.

— Махш-шур! — Роне позволил шипению пламени прорваться в голос и шагнул ближе к идиоту, не соображающему, с кем говорит.

Идиот резко поднял голову, выругался под нос и поклонился.

— Какая честь, темный шер. Какой мальчишка вас интересует?

— Белобрысый. Ну?! Или у вас много белобрысых Воплощенных?

Однорукий скривился, словно уксусу глотнул.

— Один, слава Брату. С последнего заказа в конторе не появлялся.

— Он мне нужен. Срочный заказ.

— Сожалею, но мастер Стриж заказов не берет, — с трудом выдавил из себя Махшур.

Он явно хотел сказать что-то другое, но не мог. От него несло ненавистью и страхом — но боялся и ненавидел он не Роне, как можно было бы ожидать, а белобрысого.

— Где он живет, адрес, — спокойно велел Роне.

Махшур попытался что-то сказать, сморщился, сплюнул… и также ровно ответил:

— Первый дом по улице Трубадуров. Не угодно ли вашей темности?..

— Угодно. Сделка. Рассказывай.

Роне бросил ему три золотых. Они исчезли, не успев коснуться конторки. Махшур ощерился, изображая любезность.

— Вчера около полуночи мастер Стриж заходил в дом по улице Трубадуров. Забрал вещи, что не забрал, сжег. Затем исчез. Где он сейчас, не знаю.

— Одежда, оружие, любая вещь, которой он касался.

Вместо ответа Махшур выложил на стол осколок бокала, завернутый в тряпицу, и кивнул. Вот как, подготовился? Снова гильдийские игры — а пусть играют. Лишь бы не мешали.

Проведя над осколком рукой, Роне принюхался. Миндальная горечь Воплощенного мешалась с хмирским сандалом — следом Мастера Ткача — и запахом нагретого солнцем чабреца. Светлый шер, откуда? Странно, привкус светлой магии и одновременно ледяное дыхание Ургаша… Надо будет разобраться, кто еще замешан в деле, очень интересная аура. Но потом. Сначала — Воплощенный.

— Годится. — Не касаясь самого осколка, Роне поднял его за тряпицу и убрал в карман. — Пойдешь со мной.

— Как прикажете, ваша темность, — склонил голову старый пират.

Смахнув с конторки книгу — пират поймал ее на лету и бережно положил в шкаф — Роне расстелил карту и пустил по ней пепельную гончую. На сей раз отчетливый след начинался от королевского парка, петлял по городу и…

— Вот ты где, малыш, — выдохнул Роне, когда гончая остановилась посреди квартала гончаров в северной части Суарда и завыла. — Коня, арбалет и вперед! — приказал он Махшуру.

Тот с каменной физиономией кивнул, но его радость от грядущей поимки Стрижа была так сильна, что Роне поморщился. Предательство всегда воняет.

Глава 17. О мечтах и шансах

…последние эксперименты показывают, что попытки вселения души в артефакт являются крайне пагубной практикой.

Даже относительно удачные попытки подселения умирающего человека в артефакт не увенчались полным успехом. Некая часть души все равно отделилась и растворилась в эфире. Невозможно с точностью сказать, какая именно часть и каким образом это повлияло на возможность дальнейшего перерождения души. Разумеется, через оговоренное время все души были освобождены из артефактов, а сами артефакты уничтожены. Но все беседы с духами, извлеченными из артефактов, показали, что при полном сохранении памяти последнего физического воплощения, реальные воспоминания бытия артефактом заменяются ложными. Содержание ложных воспоминаний варьируется в зависимости от психического состояния человека на момент смерти. Из всех восемнадцати испытуемых ни один не ощущал себя комфортно, будучи артефактом.

Также наблюдения за взаимодействием одухотворенного артефакта и живого человека, имевшего с артефактом длительный контакт, показали отрицательную динамику. То есть: галлюцинации, ложные цели, навязчивые идеи, фобии и прочие душевные расстройства.

Считаю, что данные эксперименты стоит прекратить.

Ману Бодхисаттва, из неопубликованного

3 день журавля

Морис шер Торрелавьеха

«Вечер маскарада — последний срок. Пять дней», — звучал в ушах голос секретаря Ристаны.

— Уже три с половиной, — уточнил сам себе Морис и отбросил прочь изорванный в клочья батистовый платок. — Ну, высунешься ты, наконец, сиятельная?

Конь под Морисом жалобно ржанул и переступил ногами.

— Потерпи еще немного, Бриз. — Морис погладил бархатную шею жеребца, глянул на ползущее к полудню солнце и спрыгнул на траву. — Досталось тебе вчера.

Вздохнув, жеребец ткнулся влажным носом в плечо, то ли посочувствовать, то ли снова пожаловаться на вчерашний бессмысленный бег под дождем. Морис бы и сам пожаловался, если б было кому.

Весь флер романтики испарился в ночь после бала, когда секретарь ее высочества явился прямо в его спальню, бросил на постель кошель с золотом, напомнил о сроке и для убедительности добавил, что смерть — это еще не худший вариант для тех, кто не угодит регентше. Бывает еще посмертная служба, и слуг таких зовут Эйты.

От воспоминания о пустых глазах краснокожего умертвия Мориса до сих пор продирала дрожь. Светлая, почему за пьянство и азарт отца, деда и прадеда должен отвечать он? Будь проклята девчонка, мечтающая стать королевой. Чем ей плох виконт Торрелавьеха — родовит, красив, умен, галантен, великолепен в постели? Но нет, ей подавай только короля. Зажмурившись, Морис отогнал видение короны с единорогом на своей голове. Это уже лишнее. Вполне достаточно приданого Таис, чтобы расплатиться с долгами, выкупить родовое поместье и восстановить столичный особняк, а все прочее — Хиссово искушение.

Все, включая бесплодное сочувствие Виоле Ландеха — которую граф немедленно после Осеннего бала отправил в родовое поместье под Кардалоной.

Хиссовым искушением был и вчерашний день. С самого утра Морис пытался поговорить с Таис, но не мог до нее добраться. Сначала она приняла его лилии, но не ответила на записку с просьбой о встрече. Потом вместе с отцом и братом обедала у Сальепуса, куда Морису с тех пор, как племянница канцлера разорвала помолвку с наследником разоренного игрока, вход был заказан. А после обеда Альгредо поехали с визитами — и, шис задери ту сволочь, что заездила Бриза и продала за бесценок, Морис потерял их в сутолоке центральных улиц и не смог ни догнать, ни предугадать, где они появятся.

Сегодня Морис снова вышел на охоту. И вот уже полчаса сидит в засаде неподалеку от особняка Альгредо, дожидаясь, пока либо Таис отправится на прогулку, либо ее отец покинет дом. Тщетно.

— Поедешь ты кататься в парк, Ургаш тебя забери, или нет! — прошептал он под нос одновременно с девятым ударом Кукольных часов на башне магистрата.

Наверное, Двуединые услышали. В воротах с гербами-дельфинами отворилась калитка, и из неё выскользнула девичья фигурка, закутанная в шаль и с корзинкой в руках. Злость мгновенно сменилась азартом.  Пусть это не Таис, зато шанс!

Девица — судя по платью, горничная — как раз пошла в его сторону. Морис накинул поводья на ветви ближней катальпы и шагнул ей навстречу.

— Светлого дня, милочка, — поздоровался он. — Куда направляешься?

— К шляпнику, светлый шер, — лукаво улыбнулась служанка, не забыв кокетливо повести плечом. — Госпожа послала.

Потребовалось немного очарования, несколько красивых слов о любви к сиятельной шере Таис, чуть страдания и таинственности, восхищенный взгляд на саму служанку и золотой, сунутый в ладошку. Глупая кокетка выложила все планы госпожи на ближайший месяц и предложила любую свою помощь, во славу чеканного императорского профиля. До планов на месяц и служанки Морису дела не было, а вот визит сиятельной шеры к портному через два часа после полудня его заинтересовал. Узнав адрес портного и велев молчать, Морис отпустил девицу и задумался — ну, повстречается он сегодня с Таис, а дальше? Замуж за него сиятельная шера не выйдет, в постель к нему сама не ляжет. Значит, придется идти другим путем.

— Навестим-ка мы с тобой старину Шампура, — прежде чем забраться в седло, поделился он с Бризом только что пришедшей в голову мыслью. — Если не выгорит дельце, хоть разомнемся и пообедаем.

Бриз фыркнул, выражая полное согласие с хозяином, и потрусил вдоль аллеи.

С тех пор, как Сильво женился на старшей дочери графа Седейра, редкостной уродине, он стал добропорядочным занудой, забыл старых друзей и бросил азартные игры с дуэлями, зато открыл фехтовальную школу для шерских сынков. Самую дорогую школу в Суарде — золото всегда липло к Шампуру.

Школа с виду была неплоха. Запущенный сад, примыкающий к городской стене, большая конюшня, стриженая лужайка с манекенами для тренировок на воздухе. Яростный звон шпаг, перемежаемый возгласами «туше!», «багдыть твою!» и прочими родными словами, доносился из открытых окон одноэтажного флигеля.

— Вам назначено? — осведомился швейцар, больше похожий на трактирного вышибалу, заступая дорогу.

— Шампур меня ждет, — усмехнулся Морис, оценив выбор Сильво. — Коню овса.

Не дожидаясь ответа, он кинул швейцару поводья и спрыгнул на крыльцо. Пока вышибала пытался сообразить, что делать с гостем, который ведет себя как хозяин, Морис грохнул дверным кольцом, распахнул дверь и крикнул в темный холл:

— Эй, Шампур! Как встречаешь старого друга?!

Через мгновенье дверь из зала отворилась, и на пороге показался Сильво с тренировочной шпагой в одной руке и маской в другой. Звон клинков за его спиной затих.

— Никак сам Джокер пожаловал, дери тебя Темный! — Сильво просиял улыбкой. — Ну заходи, заходи!

— Захожу, зазнайка ты этакий. Школа Шампура, бог ты мой! Слышал я, что ты забыл прекрасных дам, уволился со службы и стал добропорядочным горожанином, но не верил.

Аккуратно повесив единственный приличный плащ на оленьи рога, заменяющие вешалку, Морис шагнул в зал и огляделся. Зал был хорош — во весь дом, залитый светом из десятка окон, по пять с востока и запада. Удобный пол из ясеня, стойки с оружием и новомодными стальными доспехами, мальчишка-слуга с полотенцами в углу. Полдюжины юнцов, обряженных в нагрудники поверх сорочек и сетчатые маски, и один господин лет сорока, с честным лицом и повадками сержанта наемников, тренировались с утра пораньше. Благодать! Такая благодать, что воняет тиной за лигу.

— Как видишь, слухи не всегда врут. — Сильво обвел рукой благолепие и гордо выпятил грудь. — Подарок от моей возлюбленной супруги. Мечта! — И обернувшись в зал, гаркнул: — Уснули? Продолжайте!

Господин с честным лицом кивнул Шампуру, словно отдал честь, и обернулся к партнеру, сразу в боевой стойке. Что-то в нем показалось знакомым.

— Лонс, мой помощник, — небрежно представил его Сильво. — Это сокровище я нашел сам. Помнишь, два года тому малость повздорили с одним северным оленем?

Морис кивнул: от той малости ему на память остался шрам на плече и долг лекарю, а малыш Гидальмо остался на поляне в Королевском парке кормить червей. Теперь же по словам Сильво выходило, что Лонс то ли рассорился с патроном, то ли терпеть не может узкоглазых, но со своим патроном в Цуань не поехал, а отправился путешествовать подальше от Метрополии. И занесло Лонса в Суард, где Шампур и встретил его — когда тот подрался с сержантом городской стражи в дешевой забегаловке.

— Находка, истинная находка! — хвастался Сильво. — До тебя ему далеко, но хорош, каналья.

Запах тины все усиливался — и особенно явственно несло подвохом от шеров, так и не снявших масок. В звоне клинков слышалось любопытство и настороженность, к тому же молодняк казался связанным не только общими тренировками, но и чем-то гораздо большим.

Сильво тем временем разливался соловьем: ах, как он счастлив в браке, ах, как неожиданно он нашел дело всей жизни — делиться тайнами мастерства с подрастающим поколением. И был бы еще счастливее, если бы старый друг почаще навещал его, а то бы оставил праздную жизнь и разделил с ним радости учительства.

Морис кивал, умеренно восторгался и задавал наводящие вопросы о ее высочестве Шуалейде и семействе Альгредо — но единственным, что получил в ответ, была свежая байка от знаменитого путешественника и великого враля Ниме Акану. Наверняка снова написал книгу, получил с Императорского Печатного Двора полновесным золотом и теперь склоняет всех встречных и поперечных пополнить его сказками библиотеку. Хотя сказка преинтересная — о краденом даре, заключенном в особых кристаллах, которые Мертвый бог-демон спрятал в степях Тмерла-хен. Если такой камень расколоть на алтаре Двуединых в ночь-между-годами и провести ритуал Великого Единения — с камнем! вот же горазд на выдумки! — то украденный демоном дар освободится и вольется в того шера, и станет он…

— …станет равным перворожденным Драконам, — пересказывал услышанную на балу байку Шампур. — Но мало найти камни, надо еще достать древние книги, в которых записан верный ритуал. Акану говорит, что Ману Одноглазый потому и погиб, что не сумел уговорить истинных ире показать ему первые Катрены Двуединства, написанные самим Золотым Бардом, а проводил ритуал по позднему списку.

Глаза Сильво горели, словно он в самом деле поверил пройдохе. Странно, никогда раньше Шампур не интересовался материями более сложными, чем особенности заточки шпаги и букет кардалонского. Хотя Акану умеет соврать так, что самая дикая чушь кажется откровением. А уж если он обещает обделенным богами шерам вернуть дар, да с такими подробностями, как же не поверить!

— Только не говори, что ты решился отправиться с ним в Тмерла-хен, — покачал головой Морис.

Сильво заразительно рассмеялся и хлопнул Мориса по плечу.

— Тмерла-хен! Скажешь тоже… — он утер выступившую от смеха слезу. — Вот мой дар и мое призвание. — Шампур кивнул на пропахший потом молодняк. — Но посмотреть, как Акану будет уговаривать остроухих снобов показать ему Катрены Барда, я хочу. Он же нарочно приехал к Большой Охоте, говорит, его еще покойный Тодор приглашал. Будет в ирийском лесу вместо мантикор и фениксов ловить зеленых… ох, сожри меня зурги, вот это будет зрелище! Ни за что не пропущу.

— Ты не пойдешь на прием к графу Ландеха? — с деланным удивлением спросил Морис. — Ее высочество не простит.

Сильво разом посерьезнел.

— Знаешь, друг, все это политические игры меня теперь не касаются. Я верный подданный Империи и моего короля, благослови нас всех Светлая.

Осенив лоб малым окружьем, Сильво мгновенье помолчал, словно молился, и, не глядя, следует ли Морис за ним, устремился к стойке с тренировочными шпагами. Бросил на пол свою маску, которую так и держал в руке, выхватил ближайшую шпагу и с разворота кинул гардой вперед.

— Ты пришел драться и разговоры разговаривать? Сегодня, Джокер, я тебя сделаю!

— Мечтай, — отозвался Морис, подкидывая пойманную шпагу, проверить балансировку.

Вместо ответа Шампур ухмыльнулся и содрал с себя тренировочный нагрудник.

Морис ухмыльнулся еще шире, снял камзол, затем рубаху, оставшись в одних облегающих бриджах. Кинул одежду ближайшему из учеников Сильво: юнцы опустили шпаги, сняли маски и сгрудились вокруг в предвкушении зрелища. Шампур последовал  примеру Мориса — сорвал сорочку, бросил на пол. Выглядел старый приятель по-прежнему великолепно, ни динга лишнего жирка, одни мышцы и жилы.

— Во славу Светлой! — одновременно произнесли они, салютуя шпагами.

Кровь забурлила в предвкушении поединка, все постороннее забылось — остались Шампур и клинок, ставший продолжением руки.

— Туше! — прорезал густой воздух крик Сильво.

Морис отскочил, опустил шпагу и медленно выдохнул. Вокруг что-то возбужденно орали юнцы, барабанил по стеклам ливень, бухала в ушах кровь. Из тумана проступали радостные, раскрасневшиеся лица — почти все знакомые по балам и клубам.

— Четыре из пяти, браво, Джокер, — сипло пробормотал Лонс, поднимаясь с пола. — Признаю, тогда мне просто повезло.

Морис потер старый шрам на плече, ухмыльнулся и протянул северянину руку.

— Для меня честь драться с таким противником.

— Научите? — спросил тот, пожимая Морису руку.

— Да хоть завтра. — По толпе юнцов пронесся разочарованный вздох: зрелище закончилось. — На сегодня мне хватит.

— А ты изменил манеру, — вмешался Сильво.

— Всего лишь выучил пару новых финтов, — пожал плечами Морис и оглядел зал в поисках своей одежды: жар схватки отступил, стало холодно и промозгло.

На плечи ему тут же лег бархатный халат, в руках очутился стакан с лимонадом. Мальчишка-слуга одарил его восторженным взглядом и снова исчез в уголке.

— Все, представление окончено, — Сильво отмахнулся от учеников. — Пошли, пропустим по рюмке чая. Не знаю как ты, а я бы сейчас быка съел.

Лонс остался в зале, провожать юнцов и раздавать им напутствия, а Морис последовал за Шампуром в курительную, приспособленную под столовую.

— Тесновато, — пожал плечами Шампур, указывая на кресло около низкого столика, уже накрытого к обеду. — Но мне много не надо. Зато зал хорош, а?

— Отличный зал. А мальчишки смотрят тебе в рот. — Морис откинулся на спинку и расслабился. — Я смотрю, ты доволен. Кто бы мог подумать, что неугомонный Шампур затеет возиться с детьми…

— Я и сам не ожидал, — открыто улыбнулся Сильво. — Наверное, повзрослел. Знаешь, когда Бастерхази заставил меня жениться на Дарине, я клял его последними словами. А теперь благодарю. Вот ты, — Сильво подался вперед. — Ты не устал, Морис?

— Помилуй Светлая, ты заговорил, как старик, — через силу усмехнулся Морис. — Надо жить, пока живется! Драки, игра, прекрасные дамы, что еще надо человеку?

— Тепла и покоя, быть может. Попробуй барашка, пока не остыл.

Повисло молчание. Морис занялся жарким, не забывая работать не только челюстями, но и шевелить мозгами.

Благолепие в исполнении Шампура ему решительно не нравилось. Уж слишком все это было правильно, слишком напоказ. И сам Шампур слишком правильный и холодный. Вот точно, холодный! Словно погас тот шальной огонь, на который слетались женщины и к которому яростно ревновали мужчины. А его страсть к Ристане, куда она делась? Сколько раз Шампур клялся, что умрет раньше, чем его любовь, и никому не приходило в голову сомневаться. Нет, не мог он настолько измениться. Что-то тут не так. Еще бы понять, что — и какую пользу это все может принести.

— Джокер, — неожиданно резко прозвучал голос Шампура, как только Морис покончил с жарким. — Давай начистоту.

Морис отложил вилку, промокнул губы салфеткой и поднял взгляд на друга. Тот смотрел на него прямо и серьезно, между бровей обозначилась складка. Казалось, он постарел разом лет на десять.

— Давай начистоту, — отозвался Морис.

— Я не помогу тебе с девочкой Альгредо. Это дурная затея. И миллионов я тебе не предложу. Но мне нужен второй учитель в школе. Лонс хорош, но он слуга. А мне нужен партнер. Ты.

С каждым словом Сильво становилось все холоднее и холоднее, а внутри рос болезненный ком, готовый прорваться наружу и разнести все вокруг, а прежде всего — проклятого Шампура. Где он был месяц назад? Всего месяц… проклятье…

— …которому я смогу доверять. Школа приносит достаточно денег, чтобы хватило обоим. Я выплачу тебе аванс, ты скажи, сколько тебе надо…

— Стой, Шампур! — Морис поднял открытые ладони и весело рассмеялся. — Шис подери, я сейчас заплачу от твоего благородства!

— Джокер… — попробовал вставить слово Сильво.

— Я ценю, забери меня Ургаш! Честно. — Морис пожал плечами. — Но твоя разведка никуда не годится. Ты не слышал, моя троюродная тетушка Тильда скончалась и оставила неплохое наследство. Так что да здравствует свободная жизнь! Никакой женитьбы, упаси меня Сестра, никакой службы. Я слишком молод, чтобы вешать на себя цепи. — Морис схватил бутылку и налил два бокала, один протянул Шампуру, второй взял себе. — Выпьем за свободу, Шампур!

— За свободу, Джокер, — с улыбкой отозвался Сильво, словно не было никакого разговора.

Осушив бокал, Морис встал. Сильво — следом.

— Рад был увидеться.

— Я тоже. Не забывай старых друзей.

— Не провожай.

Обменявшись с Сильво полупоклонами, Морис покинул курительную. Выйдя за порог, щелкнул пальцами — мальчишка подбежал с его одеждой в охапке.

— Умыться.

— Извольте туда, светлый шер. — Мальчишка указал на дверь рядом с курительной.

В умывальной — с горячей водой из крана, как во дворце — Морис на миг позволил себе отпустить лицо. Растер сведенные от улыбок щеки, ополоснулся до пояса, оделся. Глянул в зеркало: оттуда смотрел старик, усталый и потухший. «Что тебе стоило зайти к Шампуру месяц назад?» — спрашивали его больные глаза.

— Ложь, — беззвучно прошипел Морис. — Хисс знает, что ему надо, но все это одна большая ложь.

Старик пожал плечами и исчез, оставив Мориса яростно тереть скулы, чтобы вернуть здоровый румянец, и проклинать Сильво, Альгредо, Ристану и Двуединых. Лишь убедившись, что снова может работать лицом, Морис шагнул в зал. Несколько богатеньких юнцов отсалютовали шпагами, он ответил тем же, оделил беззаботной улыбкой всех сразу — и поймал вопросительный взгляд Лонса. Кивнул, еле скрывая радость: клюнула не та рыба, на которую ставились сети, но оно, может, и к лучшему.

Северянин, велев подопечным продолжать, устремился Морису наперерез. Поравнялся, подстроился к его шагу.

— Пожалуй, стоит поймать вас на слове. Этот ваш фамильный удар не дает мне покоя.

— Завтра я занят, послезавтра, — ответил Морис и добавил тише: — Десять, Хромая Кобыла.

Лонс искоса глянул на занятых тренировками юнцов и еще понизил голос:

— Вы не будете на Большой Охоте?

— Нет.

— Договорились.

Почтительно отворив перед Морисом дверь, Лонс подмигнул и поклонился. Морис в ответ улыбнулся одной половиной рта и вышел. Дверь за ним закрылась, отсекая жизнерадостный гомон и звон. На миг показалось, что навсегда — но Морис отогнал неуместный укол сожаления и принялся искать на вешалке свой плащ:  вполне добротный и модный, но куда дешевле одежек всех этих мальчишек, которые знать не знают, что такое добывать себе кусок хлеба. Им боги подали все на золотой тарелке…

Морис уже вытаскивал свой плащ из-под чужого, когда что-то с глухим стуком упало на пол. Он глянул вниз — под ногами валялась застежка. Всего лишь оторванная застежка от чужого плаща. Кусок металла и несколько цветных кристаллов стоимостью в три месяца сытой жизни.

Не успев подумать о том, что кто-то может связать пропажу с его визитом, Морис подхватил застежку и сунул в карман плаща. И только потом сообразил — не с чего им думать на него. Есть же вышибала, подлый простолюдин и вор. Вот он и взял.

Выходил из дверей школы Морис с высоко поднятой головой, как и положено благородному шеру. И, как положено благородному шеру, кинул швейцару монету. Целую сестрицу.

Глава 18. Слуга трех господ

…за тысячелетия правления потомков Драконов привычка бездарных подчиняться истинным шерам перешла на уровень инстинктов. Поэтому приказы, отданные вышестоящими условными шерами зачастую трактуются весьма вольно или вовсе игнорируются, если вступают в противоречие с пожеланиями нижестоящих истинных шеров. Причем подобное обращение с приказами условных шеров свойственно как простолюдинам, занимающим нижние должностные позиции, так и истинным шерам любого служебного положения.

При назначении на должности следует учитывать данную психологическую особенность и расставлять сотрудников таким образом, чтобы истинные шеры не подчинялись условным. Применение воспитательных мер, направленных на изменение ситуации, не рекомендуется в силу полной бесполезности и несоответствия данных мер замыслу Двуединых. Также не рекомендуется озвучивать эти данные в качестве причины отказа условным шерам в должности, подразумевающей командование истинными шерами, чтобы не потерять их лояльность.

Секретный циркуляр по кадровой политике

3 день журавля

Энрике шер Герашан

Стук в дверь раздался в самый неподходящий момент: когда Энрике, прихватив отчеты наблюдателей,  собрался к Бертрану — обсудить кое-что перед тем, как докладывать королю. Обернувшись к двери, Энрике застыл на миг, усмехнулся и отступил в нишу за шкафом с бумагами.

— Капитан, открывайте! — потребовал резкий тенор.

Энрике промолчал.

Дверь распахнулась, словно от пинка, и на порог шагнул адъютант советника Гильермо, назначенного регентшей вместо Альгредо начальника Тихой гвардии.

— Извольте немедленно явиться к советнику, капитан, — отчеканил напомаженный хлыщ и оглядел скромный кабинет. Потом оглядел еще раз, подошел к столу, зачем-то переставил с места на место стакан с вечными перьями. — Капитан, бросайте эти ваши штучки, я знаю, что вы здесь!

Подавив рвущийся наружу нервный смешок, Энрике выскользнул из ниши, едва не задев неимоверной ширины эполеты адъютанта. Тот, почувствовав движение воздуха за спиной, резко обернулся и захлопнул дверь — но Энрике уже покинул кабинет, оставив порученца своего непосредственного начальника сыпать проклятиями в адрес «этих шисовых шеров». Четверо гвардейцев, выстроившиеся поперек коридора, бесшумно расступились, позволяя невидимке пройти, и сомкнули ряд за мгновение до того, как адъютант выскочил из кабинета.

— Вы его видели? — наверное, что-то в честных лицах гвардейцев показалось ему подозрительным.

— Никак нет, сиятельный шер! — ответили они в один голос чистую правду.

Энрике покачал головой и прибавил шагу. Если бы подобные танцы не повторялись с регулярностью и настойчивостью, достойной лучшего применения, он бы ни за что не поверил, что шер, докарабкавшийся по карьерной лестнице до порученца советника по внутренней безопасности, может быть таким дурнем. Но, слава Светлой, до сих пор слуге трех господ удавалось избегать встречи с советником Гильермо.

Много лет Энрике не смущало наличие сразу трех начальников. Генерал Тихой гвардии Альгредо и полковник лейб-гвардии Альбарра не спорили, а делали дело, как две руки одного короля. Дюбрайн же, его учитель и непосредственный начальник из МБ, и вовсе не вмешивался, лишь читал отчеты, давал советы и исправно выписывал жалованье. По возвращении в столицу Энрике получил к званию капитана МБ еще и звание капитана Тихой гвардии Валанты, а в придачу весь оперативный отдел. Однако старого приказа о подчинении полковнику лейб-гвардии Альбарра, а не главе Тихой гвардии Дюбрайн не отменял — и, как оказалось, не зря. Благодаря этому приказу большая часть Тихой гвардии осталась в распоряжении короля Каетано, а не регентши. Но такое положение дел не может продолжаться вечно, рано или поздно придется встретиться с советником Гильермо, передать все дела и агентурную сеть… или не передать. Ведь Энрике по-прежнему глава Валантского отделения МБ, пусть и состоящего всего из пяти человек, включая его самого и Бален.

— Снова играешь в прятки, — вместо приветствия сказал Бертран, не поднимаясь из-за стола, заваленного бумагами. — Дождешься, что Гильермо плюнет на свою пылкую любовь к полпреду Конвента и привлечет к твоей поимке его.

— И признается регентше, что его должность начальника Тихой гвардии не стоит той бумаги, на которой написан приказ? — Энрике положил поверх самой внушительной стопки свою папку. — В крайнем случае, подпишу все прошения об отставке от личного состава Тихой гвардии и следом подам в отставку сам. Заодно пополню отделение МБ парой десятков проверенных ребят. У нас там традиционно нехватка кадров.

Бертран скептически хмыкнул и взял папку.

— Здесь есть что-то, не терпящее отлагательства?

— Мой агент не нашел ничего. Вообще ничего подозрительного.

— Ничего… — задумчиво повторил Бертран, открывая папку и листая бумаги. — Сильво в роли честного учителя молодежи. Не верю.

Энрике пожал плечами. Будь на месте Шампура любой другой — он бы сказал, что Шуалейде померещилось, но любовника Ристаны и своего бывшего сослуживца по Тихой гвардии он знал слишком хорошо, чтобы поверить в его внезапно проснувшуюся добропорядочность.

— Зато сегодня утром к Шампуру наведался некий Джокер, он же виконт Торрелавьеха. Агент слышал их разговор и уверяет, что они встретились впервые после женитьбы Сильво. Шампур звал Торрелавьеху учителем в школу.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Согласился?

— К тому моменту, как агент отправил последний отчет, Сильво с Торрелавьехой закрылись в курительной и беседовали.

Полковник кивнул, пролистнул отчеты и закрыл папку.

— Привлеки к этому делу Шуалейду. Если она почуяла подвох, она же и найдет причину.

При упоминании колдуньи Энрике поморщился. Ее помешательство на мастере теней грозило в ближайшее время перейти в буйную стадию: начиная со вчерашнего утра башня Заката дрожала, ворчала и плевалась клоками искаженного эфира, словно вулкан перед извержением, а заодно приманивала всевозможную нежить. Двуединые зло подшутили над светлым шером, определив его в гильдию ткачей, и еще злее — над Шуалейдой, связав ее истинной любовью с убийцей.

— Ее менестрель сбежал, — пояснил он в ответ на удивленный взгляд Бертрана.

Тот поднял бровь, не веря, что кто-то может сбежать от Шу, потом пожал плечами, мол, самому Хиссу не понять этих женщин. И встал из-за стола.

— Идем. Урмано уже у короля.

Каетано при полном параде вышагивал вдоль окон, комкая кружевные манжеты и не глядя на Зако и герцога Альгредо. Младший Альбарра, облокотившись на буфет, сосредоточенно разделывал яблоко на сто двадцать восемь аккуратных долек. Герцог развалился в кресле у камина и невозмутимо раскуривал трубку. Накрытый на пять персон стол был нетронут, хотя обед его величеству с гостями подали полчаса назад.

— Где она? — спросил Кай, едва Энрике с Бертраном вошли.

— Кто? — не разобравшись сразу в сумбуре королевских чувств, переспросил Энрике и тут же поправился: — Ее высочество у себя.

— У себя, значит… — протянул Кай. — Наслаждается песнями менестреля… Она обещала пригласить Таис! Из-за нее…

— Хватит уже, — тихо произнес Закариас, втыкая нож в буфет.

Каетано обернулся, обвел взглядом всех четверых и, ни в ком не найдя сочувствия, отвернулся к окну.

— Ты мог сам пригласить шеру Альгредо, — также тихо продолжил Зако. — И, если бы на минуту перестал страдать, знал бы, что менестрель сбежал еще вчера.

Обиженно поднятые плечи короля дрогнули, но он не обернулся. А Энрике в который раз за последние два месяца подумал, что после смерти отца Кая словно подменили. Никогда он не был таким злобным дитятей. Впрочем, всего лишь неделю назад, на разбирательстве, он проявил себя как старый политик, что тоже ему не свойственно. То ли вот так странно взрослеет, то ли Шуалейда права, и кто-то его (не будем тыкать пальцами в темных шеров) сглазил.

Тем временем молчание в столовой тяжелело. Поза Альгредо становилась все более расслабленной, кольца дыма все более причудливыми. Закариас, расчленив яблоко, принялся за убийство апельсина. Бертран закаменел около двери.

— Ты прав. Я должен сам ей написать и… — Кай резко развернулся, оглядел столовую  и велел: — Энрике, бумагу!

Послушные жесту капитана, лист гербовой бумаги и вечное перо легли на скатерть. С грохотом отодвинув стул, Кай сел и принялся быстро писать. Лишь поставив последнюю завитушку и запечатав конверт королевской печаткой, он отодвинулся, вздохнул и обернулся к Альгредо.

— Пожалуйста, Урмано, передайте это Таис. Я надеюсь, еще не поздно.

— Посмотрим, — ответил Альгредо, но глаза его потеплели.

— А теперь обед и дела, — велел совсем другой Кай, уже похожий на короля. — Прошу к столу.

Дождавшись, пока все займут места (Бертрану и Энрике достались те, что были приготовлены для неявившихся дам) Кай снова обратился к Альгредо:

— Вы что-то хотели сказать насчет советника Седейра, Урмано.

— Не только. Пока Ристана готовит почву для продления срока регентства, у нас есть некоторая свобода маневра… — начал Альгредо.

Пока он посвящал короля в последние изменения в расстановке сил, Энрике прислушивался к эфиру. Башня Заката бурлила и забивала помехами все, что только возможно, но все равно в кабинете чувствовалось что-то странное, словно чужой взгляд. Нет, не чужой… и бляха МБ покалывала.

«Наконец, — едва Энрике сжал бляху и сосредоточился на чужом присутствии, послышался слабый, тонущий в гуле крови в ушах, голос Дюбрайна. — Что у вас происходит? Я не узнаю Кая».

«Понятия не имею. Он со смерти отца такой», — мысленно ответил Энрике.

«Ты проверял на проклятие болотного огня?»

«Нет, конечно. Его не используют уже лет триста».

«Мышиного короля тоже. Тем не менее, ты этой ночью собственноручно дочищал его последствия».

Последующие мысли Энрике старался думать тише по причине их нецензурности, но Дюбрайн все равно услышал и согласился.

«Именно что Ристане чердак совсем продуло. Кстати, Шуалейда вообще думает возвращать своего менестреля?»

Энрике сжал губы: вот чего он никак не хотел, так это вмешиваться в любовный треугольник, ширхаб его нюхай! Но на прямой вопрос хочешь не хочешь, а отвечать надо.

«Баль сказала, что не собирается. Мол, раз сбежал, пусть его».

«Зря. Не думаю, что Бастерхази ищет мальчишку, чтобы подарить ей», — в тоне Дюбрайна невозможно было разобрать ни сожаления, ни гнева, положенного отвергнутому любовнику. Хотя Шуалейда вроде его не отвергала, несмотря на юного любовника-убийцу, а темный шер… Ширхаб ногу сломает в хитросплетениях их то ли ненависти, то ли любви! Пусть сами разбираются, дело Энрике — поддерживать начальство и не соваться, куда не просят. Психика не казенная.

Навязшее в зубах имя отвлекло Энрике от разговора с начальством. Не его одного: Дюбрайн тоже прислушался к происходящему в комнате. Его, Энрике, ушами.

— …Сильво ничего подозрительного. Возможно, Шуалейда ошиблась, и граф в самом деле чист, — докладывал Бертран.

— А может быть и не ошиблась, — продолжил Альгредо. — Слишком вовремя к нему явился Торрелавьеха.

— Урмано, зачем вы позволяете ему увиваться вокруг Таис? — нахмурившись, спросил Кай. — Она же не может всерьез увлечься этим пройдохой?

— Пусть сама поймет, что он такое, — усмехнулся Альгредо. — Так будет лучше. И не беспокойся, Кай. Торрелавьеха не сможет причинить ей вреда.

— Надеюсь. Так что с Сильво?

— Чтобы понять, что с Сильво, нужна Шуалейда, — отозвался Энрике. — Моих умений тут недостаточно. Но она пока… э…

— Что она?

— Ее высочество пока не в состоянии нам помочь.

— А если без дипломатических увиливаний?

— Боюсь, Шу временно невменяема, — пожал плечами Энрике. — И сколько это продлится, я не берусь предсказать.

«Пока не явится этот ее мальчишка», — на этот раз мысль Дюбрайна явственно отдавала грустью.

— Ширхаб, — резюмировал Кай. — Почему, если она так страдает из-за своего менестреля, не вернет его?!

Никто не ответил, да вопрос и не требовал ответа. Воистину королевское упрямство Суардисов уже под тысячу лет служило неиссякаемой темой народному творчеству.

— Ослица, — пробормотал Кай, отвечая сам себе. — Энрике! Ты знаешь, где он?

«Знаешь», — усмехнулся Дюбрайн так, словно только этого и дожидался. Впрочем, примерно это Энрике и подозревал, когда по его поручению посылал своих лучших людей выслеживать мастера теней.

— Да, — озвучил он.

— Так пойди и приведи его!

— Так точно, ваше величество. — Капитан склонил голову.

— Ширхаб нюхай эти все… — еще тише буркнул Каетано.

«Старый город, таверна «Полтора порося», и поспеши, Бастерхази уже знает, где мальчишка. А мне не хотелось бы вмешиваться самому».

— Разрешите исполнять?

Альгредо с Бертраном вскинулись на его тон, полковник хотел что-то спросить, но не успел. Расценив моргание короля как разрешение, Энрике уже помчался в конюшню, на бегу выслушивая инструкции от Дюбрайна: как всегда, Длинные Уши императора имели свой план, и как всегда, Энрике с удовольствием участвовал в игре. В опасной игре. Но что за жизнь без азарта?

Глава 19. Особенности ловли стрижей

Исследования, направленные на обретение физического бессмертия отдельно от достижения духовного совершенства, определяемого как категория зеро, велись на протяжении тысячелетий. В основном обрести физическое бессмертие стремились бездарные либо слабо одаренные, завидующие силе и долголетию шеров прим и зеро, но не способные понять неразрывную зависимость между силой духа, силой магии и долголетием.

Как следствие, данные исследования не приносили сколько-нибудь значительных плодов, если не считать нескольких видов волшебных существ, самыми жизнеспособными и широко известными из которых являются вампиры. Будучи магомодифицированными потомками темных шеров, вампиры сохранили отдельные их способности. Так то: возможность подпитки эмоциями нижнего спектра, способность ментального влияния на людей и животных, способность становиться невидимыми. Также вампирам свойственна усиленная регенерация, чрезвычайно долгий срок существования, ночное зрение и способность частичной трансформации: выращивание третьей пары конечностей (крыльев) на физическом уровне.

Тем не менее, вампиры потеряли право называться людьми, шерами либо ире, так как за физическую силу, регенерацию и прочие способности заплатили возможностью естественного размножения, человеческим разумом и духовным бессмертием. Для продолжения рода вампирам требуются человеческие либо ирийские женщины, непременно одаренные, и множество малоаппетитных ритуалов. Отчасти их способ размножения схож с способом химер, когда живая кобыла вынашивает единственного жеребенка от кошмара, отдавая ему все жизненные силы. Сам вампир тоже отчасти схож с химерой: наполовину метафизическое существо, мыслящее совершенно иначе, нежели человек, и подчиняющееся ровно двум чувствам. Голоду и страху.

Т.ш. Тхемши, «Нежитиеведение», учебник для 2 курса Магадемии

3 день журавля

Рональд шер Бастерхази

Прохожие шарахались из-под копыт. Вслед двум ненормальным, несущимся во весь опор, летели проклятия. В крови Роне бурлило предвкушение, запах добычи уже щекотал ноздри. Только бы успеть, обогнать сегодняшнее невезение, поймать Хиссово отродье. Но Двуединым не надоело шутить: от таверны «Полтора порося» за квартал разило тоской и Драконьей кровью. Какой-то светлый шер немалой категории, шис знает откуда взявшийся в Суарде, изволил предаваться печали под песни менестрелей: проникновенный баритон и гитарные переборы слышны были из открытой двери.

Пел наверняка мастер теней: пепельная гончая подвывала в своем фиале, чуя дичь так близко. Какого шиса мальчишка, вместо того чтобы бежать к хмирской границе, распевает баллады по дешевым харчевням, Роне пока не интересовало. Сначала — поймать и доставить в лабораторию.

— Стой! — велел Роне однорукому убийце за два дома до цели и указал на подворотню.

Тот повиновался, не задавая лишних вопросов. А сам Роне сосредоточился на таверне: незнакомый дом, незнакомые люди, ни одного зеркала… Что ж, стеклянная бутыль тоже может послужить магистру. Был бы трактирщик не таким неряхой, она бы послужила куда лучше. Пока же Роне пытался настроиться на подобие зеркала и невольно слушал песню.

Пыльная бутыль не поддавалась — мешал незнакомый шер со своей светлой тоской. Вот же принес его Хисс! Придется одновременно ловить убийцу и стирать память горе-путешественнику, не позволять же ему разносить по всей империи слухи о странных занятиях темного шера Бастерхази. Мысль о том, чтобы дождаться, пока или светлый шер натоскуется и покинет таверну, или менестрель получит свои монеты и окажется от шера подальше, Роне отбросил. Нет ничего бесполезнее ожидания. Надо брать дичь, пока не сбежала!

«Или пока не нашлись иные охотники», — шепнуло чувство опасности, выдирая его из таверны и возвращая в подворотню.

К таверне приближался еще один светлый, на сей раз хорошо знакомый.

Роне выругался под нос. Умеют же некоторые совершенно не вовремя пылать служебным рвением! Наверняка по собственному почину, ведь Роне ясно выразился в записке Дюбрайну: о мастере теней он позаботится сам.

— Светлого дня, темный шер, — жизнерадостно, на всю улицу, поздоровался капитан, поравнявшись с подворотней. — Странное место вы выбрали для свидания… О нет, не может быть! Неужели в Суарде мало сговорчивых девиц, что вы любезничаете с этим плешивым… плешивым…

Щенок засмеялся, отпустив поводья и откинувшись в седле.

От такой наглости и несуразности Роне на полмгновения опешил, но тут же вся досада, накопившаяся за этот проклятый богами день, вскипела и выметнулась к потерявшему всякую осторожность щенку стаей призрачных грифов — и… растворилась, не долетев до капитана МБ пары локтей.

Как бы Роне не относился к Герашану — лишать Дайма доверенного подчиненного он не станет. Хоть тот подчиненный и нарывается изо всех сил.

— И вам светлого дня, капитан. — Роне растянул губы в улыбке, представляя, как живьем сдирает с наглеца кожу. — Вас не касается, с кем я любезничаю вне службы Конвенту и короне. Лучше передавайте мой поклон вашему начальству.

Не то чтобы Роне был против того, чтобы начальство явилось лично. Прямо сюда, прямо сейчас. И объяснило, за каким дыссом ему понадобился сбежавший от Шуалейды мастер теней. Но светлый шер Дюбрайн, генерал драной екаями МБ, не соизволил не то что явиться, но даже записки прислать.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Что опять же возвращало Роне к самой логичной версии: самодеятельности Герашана.

— Всенепременно, темный шер, всенепременно. — Капитан поклонился, издевательски помахав шляпой с пером. — Если позволите, я закончу свое небольшое дельце.

— Какое совпадение, капитан. У меня тоже есть дельце неподалеку. Вы здесь по поручению генерала Дюбрайна? — на всякий случай уточнил Роне.

— Вас это не касается, темный шер, — не преминул нахамить щенок.

Роне пожал плечами. Раз не касается — значит, самодеятельность. Будь эта операция по поручению Дайма, он бы предупредил. Ведь МБ и Конвент должны действовать заодно. А блюсти интересы капитана Герашана, не связанные со службой, Роне не нанимался. Опять же, оставался крохотный шанс на то, что Герашан пришел не ради мастера теней, а ради незнакомого светлого шера. Тогда они вполне себе разойдутся полюбовно. Ну, если мастер теней не перепугается нападет на капитана МБ. Тогда Роне со всем удовольствием капитана спасет.

Старый пират рядом Роне бурлил негодованием, разочарованием и желанием вцепиться в глотку естественному врагу. Внешне это не сказывалось: физиономия его оставалась такой же унылой и скучной, как всегда.

— Смотри за улицей, — бросил Роне и забыл о нем.

Куда больше его интересовало происходящее в таверне. Открыто драться с капитаном МБ Роне не собирался, как и ссориться с Даймом по пустякам… Ладно. Ссориться — это слишком громкое слово для тех, кто за полгода обменялся парой фраз. Вот что стоило Дайму хотя бы записку написать? Не говоря уж о том, что мог бы и заглянуть в башню Рассвета…

Боль, сжавшую сердце — которого нет, а все равно болит, проклятое! — Роне запихал куда подальше. Нет, он не будет вспоминать о сне, который оказался всего лишь сном, а не ментальным контактом. И обижаться на Дайма не будет. В конце концов, Дайм ему ничего не обещал. И ни о чем не спрашивал. Просто сделал вид, что Роне не существует.

Вот если бы Дюбрайн спросил — Роне бы сказал ему, что Стриж не просто так мастер теней, а редчайшая птичка под названием «Воплощенный», и пытаться взять его силами одного шера третьей категории суть идиотизм. Но… проклятые но.

Мог бы и сам прийти, в конце-то концов. А раз не пришел — значит, ему Стриж не нужен.

Роне тронул вниманием бутыль за стойкой, готовый при малейшей оплошности Герашана, незнакомого светлого шера или Стрижа открыть портал в таверну, отправить Герашана к шису под хвост (в безопасное место) и заполучить, наконец, свой материал. Тем временем из-за угла вынырнула дюжина конных гвардейцев. Один из них вел в поводу оседланного мерина.

Шанс на мирное решение конфликта стремительно таял. И что-то подсказывало Роне, что если он ненароком пришибет Герашана — Дайму это не понравится.

Мысленно пообещав капитану приложить все силы, чтобы ему не навредить,  Роне наконец пробился в таверну и глянул сквозь зеленое стекло. Глаза тут же обожгло: таверна бурлила светлым колдовством. Ворожил потомок Золотого Дракона: не вырожденец вроде Клайво, а настоящий, полный сил бард. На миг зажмурившись, Роне глубоко вздохнул и снова нырнул в пламя враждебной стихии, вгляделся в ее источник — и проклял собственную осторожность. Бардом оказался убийца. Никакого постороннего шера в зале не было, лишь полдюжины мастеровых, менестрелька с та-думом, Стриж и его песня, рвущая и перекручивающая реальность.

Вот это удача! Воплощенный — и к тому же светлый шер! Это тело определенно подойдет для Ману!

Захлопнувшейся двери и упавшего засова мальчишка не заметил, полностью погруженный в собственную музыку.

«Пой, птичка, пой! — усмехнулся Роне, пробиваясь сквозь его тоску и мечты. — Глухарь мой жирный».

Золотой эфир жег, выталкивал прочь, но Роне скользил вдоль потоков, словно отравленная игла. Он не думал уже ни о Герашане у дверей таверны, ни о семью екаями драном Дюбрайне, который продолжает его игнорировать.

Дичь пахла так вкусно, что утерпеть было невозможно. Последний рывок, набросить сеть, спеленать, пока мальчишка ничего не понял — и нырнуть вместе с ним в портал до башни Рассвета!

Вспышка зеленого света ослепила Роне за мгновение до того как он прошел в портал, скрутила и вывернула наизнанку, разметав клоками по нестабильному пространству. В панике Роне пытался схватиться хоть за что-нибудь, подпитать утекающую жизнь хоть чем-то — и сумел уцепить какие-то тусклые огоньки, выпить их, вымостить чужими силами узенькую тропинку над Бездной…

Держась за эту соломинку, он проваливался в тягучее болото боли, зловонное и жгучее, полное голодных пиявок — они грызли кожу, внутренности, пили его мозг и растворяли кости. Над болотом безумствовал зеленый фонарь, заливая расплавленным оловом глаза, раздирая воем уши. Через вечность или две глаза сгорели, барабанные перепонки лопнули — и на Роне снизошла благословенная, безмолвная тьма.

— …дыши, ворона ты щипанная,  — прошелестела тьма.

Дуновение прохлады, вода в израненное и пересохшее горло…

— …вот так, осторожно, не торопись… да дыши же, Ястребы не сдаются!

Легкие разрываются, вместо тишины — сотни безумных дятлов клюют темя, шелестят крылья все новых голодных тварей… нет, не крылья — бумаги. Приговор. За убийство капитана МБ — эшафот, свист кнута, ослепительная боль — и драгоценная волшебная кровь из открывшихся ран стекает в колбы… А где-то рядом светлый шер укоризненно хмурится: ты разочаровал меня, мой темный шер. Ты никому не нужен, ты проклят, твое место в Бездне… Он не слышит, как Роне зовет его: Дайм, мой свет, пощади, помоги мне, я не хотел, я никогда не хотел причинить тебе боль, я бы отдал тебе свое сердце, но у меня больше нет сердца… Дайм!.. Прошу тебя!..

«Сдохни, проклятая тварь!» — бросает ему в лицо Дайм, но почему-то голос не его, а давным-давно забытый, вырванный и стертый из памяти, ненавистный голос того, кто бы старшим учеником Паука. Раньше, до Дубины. Того, кого Дубина убил собственными руками. И вот снова — он насмехается над бессильным мальчишкой, заставляет его наслаждаться болью и унижением, просить еще, пресмыкаться — и ненавидеть себя, грязную тварь, не годную ни на что, кроме как отдать жалкие крохи силы тому, кто действительно достоин, кто может взять…

Свист кнута.

Боль.

Вина.

Он, только он сам виноват — не смог, не достоин, не уберег…

Поток холодной воды в лицо вырвал Роне из бредового сна. Задыхаясь и отплевываясь, он подскочил — то есть попытался подскочить. Новая вспышка боли заставила его зажмуриться. Теперь он садился очень медленно и осторожно, стараясь меньше тревожить снова открывшиеся раны. Из вертикального разреза на груди капало нечто липкое и вязкое, больше похожее на смолу, чем на кровь.

Артефактное сердце размеренно сокращалось.

Внутри выла голодная пустота.

Но, по крайней мере, теперь Роне сознавал, где находится и что произошло. От понимания собственных глупых ошибок хотелось провалиться обратно в Ургаш.

Как бабка была права, называя Роне дубиной! Не признать Драконьей крови, гоняться за куклой и доверять МБ может только полная бездарность. Говорила бабка, голова нужна или думать, или получать шишки, третьего не дано. И, если судить по той дряни, которая сейчас у него вместо сердца и крови, думать Рональд шер Бастерхази не умеет вообще!

От призрачного зеленого света по-прежнему резало глаза, но куда сильнее была тянущая боль в груди. Фантомная боль практически мертвого тела.

И мертвого мозга.

Кто сказал ему, идиоту, что генерал МБ не видит, кем он стал? Что генерал МБ позволит ему, разумной нежити, продолжать свое противоестественное существование? Его долг — избавить мир от опасной твари.

Что он и сделал. Почти сделал. Роне просто оказался еще опаснее и сильнее, чем предполагала МБ. Так что в следующий раз генерал не станет поручать его уничтожение какому-то капитану, а сделает это сам.

Просто скажет: сдохни. И Роне сдохнет. Сам. Ведь он поклялся — сделать все, что Дайм попросит. По первому же слову.

Непонятно только, зачем Дюбрайн заморачивался с какими-то ловушками? Когда  достаточно было даже не сказать. Хватило бы записки, написанной его рукой.

Сдохни.

Дыхание перехватило, артефактное сердце замерло, перестав гонять по телу псевдожизнь. По всему телу разлилась слабость — обжигающая, словно тысячи ледяных игл, словно кислота, словно…

Дайм хочет, чтобы его больше не было.

Значит…

Но почему? Почему он не сказал сам? Он бы не стал вот так, исподтишка, словно Роне не обещал ему — что угодно, по первому же слову. Почему не было его, слова? Может быть… Может быть, на самом деле Дайм тут ни при чем? Может быть, это Герашан? Самодеятельность?

Но Герашан не посмел бы. Полпреда Конвента, без четкого приказа сверху…

Значит, приказ все ж был…

Или не было…

Дюбрайн, шисов ты дысс, ну что тебе стоит сказать все самому, а? Ты же знаешь — я послушаюсь. Даже не потому что клялся жизнью и даром. А потому что…

Потому что без тебя все это не имеет смысла.

Никакого.

Никогда не имело, просто кто-то здесь — придурок, обманывающий сам себя…

— Ястреб, багдыть твою налево, кончай ныть! — раздался над ухом голос с очень знакомыми интонациями.

От удивления Роне открыл глаза — и тут же утонул в мельтешении цветных теней, среди которых померещился одинокий густо-синий глаз, глядящий словно бы внутрь него. Через несколько мгновений остатки наваждения рассеялись, и он, наконец, оказался в знакомой до последней пылинки лаборатории башни Рассвета, в окружении пустоглазого умертвия, сердитого Ману и подпрыгивающей от любопытства гоблинонежити. Чудная компания, достойная высшего лича, или кто он теперь есть.

— Собери мысли в кучку и рассказывай, — приказал Ману. — Ну, давай, не тяни дракона за усы!

— На, смотри сам, — устало пробормотал Роне и выплеснул воспоминания о последних шести часах, начиная с погони за куклой.

Почему-то от этого полегчало. И даже мысли прояснились.

Пока Ману бултыхался в болоте боли, — маленькая месть подняла Роне настроение до здоровой злости — он заново оценивал произошедшее и приходил к выводу, что все не так уж безнадежно. Хоть Стрижа и минул лабораторный стол, но это только пока. Для чего бы Герашан ни ловил мальчишку, убивать наверняка не будет. По крайней мере, сразу. И наверняка Герашан не настолько дурак, чтобы возвращать мастера теней Шуалейде. Так что Роне вполне успеет либо выкрасть мальчишку, либо убедить Дюбрайна его отдать. В конце концов, может Дюбрайн еще не понял, чем стал Роне — иначе не стал бы тянуть, а убил бы сразу. Инструкции МБ в вопросах общения с нежитью не допускают двойного толкования.

Итак, теперь первым делом — привести себя в порядок и внести изменения в формулы. Светлый дар у Воплощенного изменит всю структуру ритуала, усложнит настройки, зато какие перспективы!..

Пожалуй, эти перспективы стоят всей этой боли. Может быть, Роне даже успеет опубликовать диссертацию до того, как МБ его упокоит.

Будет первая в истории диссертация, написанная нежитью.

— Тюф, шприц, — потребовал Роне.

Ввел в вену порцию псевдожизни. Переработал фантомную боль в энергию. Мысленно сделал пометку к будущей диссертации: четкое понимание собственной сути кардинально меняет восприятие, в том числе собственных эмоций, и открывает совершенно новые возможности для трансформации эфира. Пока он считал себя живым и пытался действовать как живой, ему было больно. Как только он осознал, что давно мертв — боль стала лишь еще одним источником энергии.

Потому что мертвому умирать не страшно.

Ману все еще просматривал воспоминания: воронка образов крутилась над ним, острым концом впиваясь в раскрытые страницы его временного физического вместилища. С довольным чавканьем он поглощал сумбур из городских звуков, запахов, обрывков света и цвета. Наконец, маленький смерч истаял, фолиант в последний раз чавкнул, захлопнулся и упал на пюпитр.

— Редкий экземпляр, — прокомментировал Роне. — Слепок ауры снял? Думаю, дня за два мы управимся с расчетами.

Вместо ответа призрачный Ману сыто икнул, замерцал и рухнул в призрачное же кресло.

— Проклятая кровь, да ты пьян! — Роне рассмеялся. — Никак от счастья. Получить такое тело… интересно, как поведет себя драконья кровь при переселении души?..

Все те неудобства, которые могло бы испытывать его тело, будучи живым — отступило и стало неважным. Мертвым не больно, если только они сами того не хотят.

Роне не хотел.

Его охватил азарт. Яркий, горячий азарт исследователя. Как удобно быть нежитью, оказывается! Если ты при жизни был менталистом и умеет обращаться с ментальными слепками, то никаких проблем с эмоциями и ощущениями! Совершенно как настоящие, но — вполне контролируемые.

Бормоча под нос обрывки мыслей, чтобы не забыть и не утонуть в половодье новых идей, Роне устремился к письменному столу — новые формулы так и просились на бумагу.

— Вас спрашивает ее высочество Ристана, — прорвался сквозь разноцветье символов и структур скрипучий голос Эйты.

Несколько мгновений Роне пытался понять, что такое Ристана и где ее место в прекрасной системе эфирных потоков и взаимодействий. Места не нашлось. Влияние на систему стремилось к нулю.

— Скажи, меня нет и не будет до завтра, — велел Роне. — Ерунда всякая подождет… — пробормотал он под нос и нырнул обратно, в завораживающую красоту вероятностной модели.

Глава 20. На живца

Ввиду невозможности научных наблюдений процесса перемещения как такового, все изучение порталов сводится к наблюдению условий их создания и отношения вложенной энергии к расстоянию и перемещаемой массе. Еще три с лишним тысячи лет назад Ци Рахманом была выведена формула, известная всем шерам: Е = мс2, где Е это энергия, м — масса и с — скорость мысли, стремящаяся к бесконечности. Исходя из этой формулы, дальность перемещения материального объекта, обладающего массой более нуля, стремится к минус бесконечности. На практике же портальное перемещение не только возможно, но и используется повсеместно, так как в действие вступает магический коэффициент. Усовершенствованная формула Ци Рахмана вам тоже известна: Е=мс2/k, где k — личный коэффициент силы шера, имеющий значение от нуля (условные шеры) до 1*R8, «разумно-ограниченной бесконечности» (шер-зеро).

Т.ш. Гроссель, «Магофизика пространства», учебник для 5 курса Магадемии

3 день журавля

Энрике шер Герашан

Золотое сияние Стрижиной песни лилось из раскрытой двери, пробивалось сквозь щели в окнах, звало лететь или умереть без крыльев. От его прекрасной тоски хотелось самому заплакать, но Энрике не мог себе позволить ни оценить по достоинству голос и стихи, ни посочувствовать дурному мальчишке. Все его внимание было занято темным шером: при ловле на живца чуть зазеваешься — съедят.

Объект охоты не зевал: первый капкан он распознал на полмгновения раньше, чем рассчитывал Энрике. Судя по высокомерному прищуру, Бастерхази и не думал отступать, едва не угодив в ловушку. О нет, он с грацией носорога ломанулся прямо в следующую. А Энрике порадовался, что прислушался к собственной чуйке и не ошибся. Бастерхази явился ловить Стрижа, зачем — неважно, но это отличный шанс избавить генерала Дюбрайна от пиявки. Не то чтобы Энрике не доверял собственному начальнику и учителю, но даже лучше из лучших могут ошибаться. И погибать из-за своих ошибок.

Кто угодно, только не Дюбрайн!

Энрике более чем хватило того, что он видел около башни Рассвета. Еще раз тащить полумертвое тело Дюбрайна и молиться Светлой, чтобы только он выжил? А если Энрике не окажется рядом? Если темный шер выжрет светлого досуха? Если соблазнит на запрещенные ритуалы и превратит в куклу?

Нет и еще раз нет.

Лучше пусть Бастерхази сдохнет по собственной неосторожности, и желательно — в тот момент, когда будет действовать наперекор интересам Дюбрайна. Так будет проще.

Энрике ударил коня каблуками: быстрее! Наведенная на Стрижа защита продержится не больше двух минут — надо успеть до того, как Бастерхази или доберется до мальчишки, или поймет, что его опять ловят на живца.

Сердце бухало в груди, отсчитывая мгновения в такт гитарным переборам: двадцать ударов до таверны, на тринадцатом захлопнулась дверь; два — спрыгнуть с коня на крыльцо. Еще три — выбить засов вместе с дверью, шагнуть внутрь и активировать Фонарь Истинного Света вместе с полудюжиной мозголомных заклинаний из арсенала МБ.

До того, как все закончилось, Энрике успел бросить всего один взгляд внутрь: черно-алые змеи танцуют в золотом самуме вокруг столба света, вот на что это было похоже для истинного шера. А потом был просто темный зал, мальчишка-менестрель с гитарой и десяток посетителей, непонятно отчего разом упавших, где сидели. И никаких следов темного шера: то ли Фонарь отправил его в Ургаш, то ли выбросил прочь из таверны, неизвестно только, живого или мертвого. Оставалось только надеяться, что все сработало как надо, и в Валанту вскоре пришлют нового полпреда.

Расследования Энрике не боялся. Во-первых, проводить его будет он сам. А во-вторых — Фонарь выжег все следы заклинаний.

— Король желает тебя видеть, Стриж.

Мальчишка обвел ошарашенным взглядом мертвецов за столами — Бастерхази заплатил их жизнями за свой портал — остановился на Фонаре в руке Энрике. В глазах его отразилось узнавание: уйти в Тень рядом с Фонарем — значит никогда не вернуться. Стриж хотел что-то сказать, но лишь снова глянул на высохшую девицу-менестрельку у ног, помотал головой и попятился к кухне.

— Не советую. — Энрике сунул Фонарь в карман. — Рано или поздно темный тебя найдет.

— Зачем?

Вместо ответа Энрике пожал плечами и едва успел увернуться от ножей. Следующие несколько мгновений утонули в яростном грохоте крови в ушах. Стриж дрался отчаянно, но неправильно — словно стремился не убить, а…

— Хватит дергаться, шисов дысс! — прижав мальчишку коленями к полу и завернув ему руки за спину, прошипел Энрике. — Даже и не надейся, что я тебя убью.

Стриж буркнул что-то оскорбительное, попытался извернуться, но только вывихнул плечо и снова уперся носом в пол.

— Успокоился? — спросил Энрике. — Предлагаю два варианта: или ты идешь сам, или едешь поперек седла. В любом случае я доставлю тебя к его величеству.

— Сам, — с плохо скрытым облегчением прохрипел Стриж.

— Вот и молодец.

Связав Стрижу руки за спиной, Энрике встал и позволил мальчишке подняться. Тот вскочил, злобно сверкнул глазами из-под спутанных волос и замер. Набросив на него свой плащ с капюшоном, Энрике открыл перед ним дверь и насмешливо поклонился.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Извольте вперед, светлый шер. Вас ждут.

Насмехаться и издеваться не хотелось, а хотелось пожалеть птенца, залатать самим же порезанный бок, утешить и сказать, что не он один нынче сходит с ума от «несчастной» любви. Но пусть разбираются сами. После игры в домашнего тигренка Шуалейда заслуживает по крайней мере увидеть последствия.

Обратный путь проделали без приключений, если не считать того, что всю дорогу вокруг них кружила голодная тварь бездны по имени Махшур. От него так разило ненавистью и разочарованием, что стало страшно любопытно: чем Стриж умудрился так не угодить помощнику главы Гильдии? Энрике чуть было не спросил Стрижа, но вовремя себя одернул: рано еще показывать ему, что все, в общем-то, хорошо, а капитан МБ свой парень, такой же светлый...

Ширхаб. Снять бы шкуру с того, кто все это заварил!

Каетано снова что-то писал. Судя по скомканным листам на полу и изгрызенному вечному перу — стихи. А судя по сочувственно-злорадной физиономии Закариаса, прикрывающегося пухлой папкой с отчетами — долго и безуспешно. Появлению Энрике король обрадовался, бросил перо на стол, вскочил:

— Ну?

— Объект доставлен, ваше величество! — сержантским голосом отрапортовал Энрике и посторонился, пропуская в двери Стрижа в сопровождении двух гвардейцев.

Кай тут же сделал королевское лицо, смерил пленника взглядом — Стриж стряхнул с головы капюшон и нагло уставился на короля — и велел:

— Идем!

О стихах Кай радостно забыл, хотя Энрике готов был ручаться, что вернувшись от сестры, снова за них возьмется, и будет грызть перо до тех пор, пока не вымучает нечто пригодное. Зато король не забыл сделать условный жест «прикрой от любопытных глаз», и Энрике снова накрыл Стрижа пологом невидимости.

В том, что сделано это было правильно и вовремя, капитан убедился, едва покинув королевские покои. В приемной, среди десятка просителей, устроил засаду на неуловимого подчиненного советник Гильермо, рядом маялся «адъютант». На всякий случай Энрике совершил стратегический маневр: переместился за королевскую спину.

— Советник Гильермо по мою душу, — шепнул он.

Кай, не оборачиваясь, буркнул «угу».

— Ваше величество! — нескладный дылда поклонился вместе со всеми.

Не обратив внимания на кучку шеров, среди которых и в самом деле не было никого с важным делом, Кай шагнул к советнику.

— А, шер Гильермо! — «обрадовался» Кай, с лучезарной улыбкой похлопал его по плечу и продолжил путь, поманив советника за собой. — Вы пришли доложить об организации нашей охраны на послезавтрашней охоте? Похвально, похвально… надеюсь, вы не забыли согласовать все с Высоким домом Лиаме-иль-Сё. Ире придают так много значения мелочам! Альгредо всегда…

Бред, который нес Кай, мог бы послужить образцом дипломатических увиливаний. Советник Гильермо, как полагается по этикету, шел на полшага позади короля, кивал, бледнел от унижения, натужно улыбался и снова кивал, не успевая вставить ни слова. Адъютант семенил позади, оглядывался на шестерку гвардейцев, окруживших невидимого Стрижа, и бросал на Энрике полные подозрения взгляды. Кучка просителей тянулась за королем в надежде на миг высочайшего внимания. Кай же не забывал на ходу милостиво кивать встречным придворным, раздавать комплименты дамам и даже осведомился у барона Уго покоев о здоровье — все это, разумеется, не отпуская советника Гильермо, у которого то и дело спрашивал очередную чушь и перебивал на втором же слове чушью следующей. Свита Кая все росла: придворные присоединялись к шествию, дабы лишний раз попасться на глаза монарху.

Для завершающего штриха Каетано выбрал галерею Масок. Он резко остановился — так, что советник споткнулся и только чудом сумел не налететь на монарха — и очень заботливо спросил:

— Вы так бледны, шер Гильермо! Наверное, денно и нощно беспокоитесь о нашем благополучии, поспать не успеваете?

Среди придворных послышались сдавленные смешки: советника Гильермо не боялись и не уважали. Неудивительно. При Альгредо шер Гильермо служил хоть и долго, но как-то совершенно невыразительно, и его считали чем-то вроде мальчишки на побегушках.

Сам советник тяжело сглотнул и растянул губы в фальшивой улыбке, хотел что-то ответить, но Кай снова его перебил:

— Ничего, скоро отдохнете. А пока займитесь графом Сильво и виконтом Торрелавьеха. Нам синичка на хвосте принесла, что сии благородные шеры замышляют против нашей возлюбленной сестры Ристаны. Мы желаем, чтобы вы провели с ними беседу сегодня же. Ступайте, и пока не раскроете заговор, мне на глаза не попадайтесь!

Одарив взбешенного шера Гильермо сияющей улыбкой, Кай повелительно махнул рукой. Советнику ничего не оставалось, как поклониться и ретироваться. Вслед за ним, послушные тому же мановению царственной длани и сурово нахмуренным бровям Энрике, рассеялись и прочие придворные.

Только тогда Кай перестал изображать взбалмошного недоросля, вздохнул и буркнул:

— Разгневаться и сослать тебя на границу с зургами, что ли…

— До маскарада продержусь, а там — вполне может быть.

— Ладно, придумаем что-нибудь.

Западное крыло словно вымерло: ни слуг, ни пажей, ни гвардейцев у дверей Шуалейды. Их Энрике отозвал еще вчера вечером, только увидев бушующий Источник. Зато все потусторонние сущности Риль Суардиса собрались у башни Заката. Хорошо, что Каетано не мог видеть толпу привидений, неприкаянных душ и экзотических тварей вроде плакальщиц и сонников, прозрачными медузами висящих в воздухе. Вся эта пакость колыхалась не в такт, стонала, подвывала и скрипела за пределами слышимости, вызывая зубную боль, и тянулась к живым людям — то ли поговорить, то ли покушать.

Чтобы очистить дорогу от раскормленной нежити, потребовалось три полноценных экзорцизма. И то, твари лишь отступили и попрятались в стены, чтобы вновь вылезти, едва светлые шеры уйдут.

— Что это за дрянь, Энрике? — шепотом спросил Кай, морщась.

— Сюда вылезло все, что пряталось по подвалам дворца. Лучше бы нам закончить поскорее.

Кай кивнул, расправил плечи — как всегда, когда хотел съежиться и спрятаться — и подошел к дверям.

— Жди тут, — бросил он, толкнул створку и вошел.

Энрике хватило одного взгляда через плечо Кая, чтобы возблагодарить Двуединых и Дюбрайна за то, что Стриж не попал в руки Бастерхази. Происходящее в башне больше всего напоминало времена, когда Шу и Кай только вернулись в Суард из Сойки, и мертвая королева отдала дочери её сумасшедшее и непредсказуемое наследство. Только в этот раз Шуалейда и Линза были единым целым, и башня плакала вместо неё — сотни глаз по стенам лили разноцветные слезы, бумажные ласточки носились под потолком и щебетали что-то, не предназначенное для посторонних ушей, а за роялем в гостиной сидел белобрысый призрак и перебирал клавиши, звучащие гитарными переборами.

Все это исчезло, едва Каетано переступил порог — и слава Светлой. Не надо ему видеть сестру такой.

— Здравствуй, Кай.

Шуалейда подняла взгляд от книги, которую читала, устроившись на диване в гостиной. Выглядела она спокойной, даже улыбалась почти естественно.

— Мы так и не дождались тебя к обеду. — Голос Кая был также ровен.

— Прости, нет аппетита.

— Ты его отпустила или он сам сбежал? — не меняя тона, спросил Кай.

Шу вскочила, одним прыжком оказалась рядом с братом: волосы шипят змеями, с рук течет вьюга. Стены башни засветились мертвенно-синим и поплыли, сотни глаз уставились на Кая, сорвались со стен смерчами, завыли тонко и протяжно…

Все, конец?!

Энрике не успел испугаться, как все утихло. Башня погасла, а взбесившиеся потоки улеглись рычащими химерами у ног хозяйки.

— Не твое дело, — ответила она.

— Ладно. Не мое, — кивнул Кай. — Разбирайся со своим имуществом сама.

Надежда, боль, вина, страх и ширхаб знает что еще окатило Энрике… и снова наступила дрожащая, как цирковой канат, тишина. Не дожидаясь приказа, он сорвал со Стрижа плащ, отворил двери и толкнул мальчишку в спину. Он упал — правильно упал, на колени прямо к ногам Шу, задев её туфли спутанными волосами.

Шуалейда замерла. На сей раз она очень хорошо контролировала и себя, и Источник: никаких смерчей, сияния и прочих страшилок. Башня притворилась каменной, даже почти не подсматривала — только один оранжевый глаз таращился из-за занавесок.

— Я тебя не просила, — процедила Шу.

— Не стоит благодарности, — усмехнулся Кай, выдерживая взгляд колдуньи миг, второй, третий… — Жду тебя завтра. К завтраку.

Не дожидаясь ответа, Кай развернулся и неспешно вышел. Даже сумел сдержать облегченный вздох — до тех пор, пока за ним не затворилась дверь. А Энрике остался, то ли из любопытства, то ли из опасения, то ли просто забыл, что надо идти.

— В круг его, — ледяным тоном приказала Шу и отвернулась.

Энрике бы тоже отвернулся. И не смотрел бы ни на нее, ни на мальчишку. Не слушал бы их общей тоски и отчаяния. Но дело нужно закончить.

Он помог Стрижу подняться, проводил в лабораторию — мальчишка шел сам, гордо задрав нос, и не смотрел по сторонам… почти не смотрел. Кинул всего один взгляд на черную гитару, забытую на кровати, и задрал нос еще выше. Энрике указал ему на опалово мерцающий круг, разрезал веревку на руках, закрепил цепи. Про себя помолился Светлой, покровительнице сумасшедших, пьяных и влюбленных. Сбежал вниз и, не попрощавшись, захлопнул за собой дверь.

— Все, — устало выдохнул он в ответ на вопросительный взгляд Кая.

Тот кивнул: мы сделали, что могли.

Глава 21. Гляжусь в тебя, как в зеркало

Поиск истинной пары для шера сродни азартной игре: ставки неограниченно высоки, риск неограниченно велик, но и возможный выигрыш — бесконечное счастье и могущество. Сказка, да и только!

Но мы с вами живем в реальном мире, а не в сказке, где все дается даром, а истинная пара — всегда истинная пара и никуда от нас не денется, что бы мы ни творили.

Увы. Искать свою пару можно до позеленения, а найдя — получить неприятие, ненависть или хуже того, равнодушие. Почему, спросите вы? Ответ прост. Мы получаем ровно то, что готовы отдать. Способны и готовы любить — значит, способны и принять любовь. Способны понять, принять, взять на себя ответственность — и получим именно это. Если же мы живем как бедненькие уточки, которым все должны просто по факту существования, то и от истинной пары получим то же самое.

Потому что истинная пара — это не более чем зеркальное отражение нас сами. Не более, но и не менеe!

С.ш. Майнер, из лекции для широкой публики

3 день журавля

Шуалейда шера Суардис

Двери за Энрике закрылись, а Шу не могла сдвинуться с места. Вокруг бушевал ураган, рвал на части.

Убить! Растерзать, содрать кожу — до крови, до кости! Чтобы орал, срывая голос, и молил о пощаде. Переломать пальцы, один за другим, напиться его болью и отчаянием. Продержать его сутки без воды, чтобы потом, стоя на коленях, лакал из ладоней…

…чтобы пил из ладоней, собирал капли губами. Нежными, горячими… А потом запустить руки ему в волосы, взглянуть в глаза. Спросить — зачем? Зачем ты ушел? И услышать в ответ — я же вернулся…

Целовать рот, глаза, залечивать переломанные пальцы, поить из губ в губы вином…

Проклятье! Он не вернулся. Он бы не вернулся сам — как бы ни саднил осколок мечты глубоко внутри. Нет больше ласкового, страстного Тигренка — и не было никогда. Там, наверху, незнакомец. Пленник. Истинный шер — даже отсюда видно, как бушуют протуберанцы расплавленного золота.

Что же делать? Убить? Молить о прощении? Или выпить досуха, чтобы никому не достался?

«Нет. Не надо торопиться! — уговаривала себя Шу. — Может быть…»

Что может быть, она не знала. Нити вероятностей сгорели.

«Иди! Ну же, иди! Может быть, это последний раз, когда ты увидишь его. Ты знаешь, что сделаешь. Не притворяйся перед самой собой, маг разума. Маг правды…»

Шу коротко засмеялась и пошла наверх.

В лаборатории ничего не изменилось: те же свитки и шкатулки на столе, развешанные в простенке экспонаты из Гнилого Мешка вперемешку с оружием, полные книг шкафы. Только посреди комнаты, над опаловым озером, сияет пойманное солнце — слепит, заставляет жмуриться. Вокруг него вьются цветные струи, не то лаская, не то пытаясь утянуть в глубину.

Сморгнув видение вместе со злой слезой, Шу взглянула не на мага, а на человека: беспомощен, распят между столбов, ранен, но спина напряжена, весь натянут — дотронься, и зазвенит. Дотронуться… слизать засохшую кровь с раны на боку, провести руками по плечам. Прижаться, чтобы стало тепло. Чтобы он расслабился и застонал…

Прекрати. Сейчас же!

Нож! — позвала мысленно.

Поймав слетевшее со стены оружие, Шу подошла к пленнику. Отвела влажные пряди — он замер, не дыша, когда ее пальцы коснулись шеи — и вспорола рубашку. Рука дрогнула: острие оцарапало спину. Он дернулся и напрягся еще сильнее. Мускулы взбугрились, словно он пытался порвать цепи.

Еще два взмаха, и Шу отбросила негодные тряпки. Провела ладонями вдоль рук и ребер — только не коснуться! Злые боги, только не коснуться… — исцелила порезы и кровоподтеки.

Тигренок коротко вздохнул и снова замер.

Шагнула назад, сглотнула горький ком в горле, кинула нож обратно — лезвие просвистело в ладони от его уха, но он не шевельнулся. Обошла круг, прислушиваясь… но лишь скулил за окном ветер, стучался в стекло дождь, да трещало пламя в камине.

Тигренок молчал. Спутанные волосы прятали лицо. На обнаженной груди блестел серебряный круг — раньше его не было. Огненные блики играли прядями, дразнили: дотронься!

«Ну же, посмотри на меня! Скажи — здравствуй, Шуалейда! Скажи — хоть что-нибудь!.. Пожалуйста…»

Проглотив крик вместе со слезами, она закусила губу и успокоила рвущиеся в буран потоки магии. Обернулась ими, как коконом: спрятать страх, спрятать надежду и боль. Ни к чему сейчас… и потом тоже ни к чему.

Осторожно приподняла его голову за подбородок.

Закушенная губа, расширенные зрачки, и демоны пляшут в синих омутах… упрямство, злость, презрение…

Проклятье!

Хлесткий звон выдернул Шу из зеркальных омутов ярости: ладонь горела, на щеке Тигренка алело пятно. Буран распирал изнутри, выл: крови! Мести!

— Ты посмел! — Пощечина. — Оставить! — Еще пощечина: его голова моталась из стороны в сторону, нижняя губа треснула. — Меня!

В ответ он глянул на нее: прямо, глаза в глаза. Яростное пламя метнулось к Шу, обожгло, отбросило.

— Зачем? Разве я обижала тебя? — горечь душила её. — Как ты посмел сбежать!? Ты предал меня!

Убить! Сейчас же! Бить, пока не погаснет боль, пока не признает: да, предал! Но — пощади!.. Шу устремилась к нему, сжала слетевшую в руку плеть. Замахнулась — и налетела на стену. На хриплый, словно шершавые слова раздирают горло, шепот:

— Предал? Разве может предать раб, бессловесная тварь?

— Неправда!

— Не ты сделала меня домашней зверушкой? Надела ошейник?

— Ты мог снять его когда угодно! И ты знал это!

— Откуда? Разве ты говорила со мной? Ты хоть знаешь мое имя?

— Имя? Я купила тебя с виселицы!

— О, да. За десяток золотых. Ваше высочество удивительно щедры!

Шу отвернулась: не видеть, не слышать. Слишком горька правда. Раб? Она с самого начала знала, что это ложь. Не было ни раба, ни Тигренка. Лишь сумасшедшая мечта и страх: узнать, кто он — и потерять. Но хватит. Чего теперь бояться? Вот он, перед ней. Уже потерян. Беззащитный пленник?.. Светлый шер?.. Любовник, имени которого не знаешь? Спроси, наконец!

— Как тебя зовут? — тихо, не поднимая глаз.

— Зачем тебе имя мертвеца? Ты играла с Тигренком, не спрашивая имени, так зачем сейчас?

Тонкая пленка смирения и благоразумия снова лопнула:

— Затем, что я так хочу!

— Хочешь, ну да, — усмехнулся он горячо и горько.

— Соскучился по плетке?

— Твой единственный довод.

Приблизившись, Шу провела рукой по тяжело вздымающейся груди. Тигренок молчал, только буравил её взглядом. Быстрые, сильные толчки сердца под ладонью отдавались волнами желания: прижаться, дотянуться до рта…

Шис! Почему нет?

Она стерла кровь с треснувшей губы — обветренной, сладкой. В животе задрожало, голодно и жадно: возьми немедленно! Чего ждешь? Он твой, весь!

«Мой?» — она вгляделась в любимые глаза, провела по щеке.

— Как твое имя? — шепнула, потянулась к нему…

— Себастьяно, — процедил он и отшатнулся, насколько позволила цепь.

Лед. Острым льдом рассыпалась нечаянная надежда. Просто показалось… С чего она взяла, что его жар и страсть были настоящими? Золотой маг всего лишь хотел жить.

Шу отступила. Осторожно, чтоб осколки не разлетелись, не изрезали непрочную оболочку слез.

— Себастьяно… — повторила она холодно. — С чего ты взял, что от меня можно сбежать?

— Зачем я тебе? — сипло, чуть слышно. — Ты не наигралась?

— Нет, я не…

— Ты не отпускала меня? Конечно! Твои желания. Твое имущество, — он шептал сбивчиво и горько. — Мне было что терять? Сколько мне ещё оставалось? Одна ночь?

Зима, повсюду зима. Стылый буран снаружи, черная вода отчаяния внутри — плещется маслянисто и тяжело. Душит, давит… не вздохнуть, не пошевелиться. Вынырнуть бы из самой себя, вспомнить, как это: дышать?

— Ты… — замерзшие губы не желали слушаться. — Ты… из страха?

— Нет. Я не боюсь.

— Почему, Себастьяно?..

— Ты. Хотела.

Его губы искривились улыбкой, словно они одни жили на лице — снежной маске, из прорезей которой глядело бездонное синее небо. И там, в этом небе, снова рождался ураган. Он звал, манил — лети со мной! Легко, свободно, лети! Снеси все, что держит, забудь о цепях и обещаниях! Вдохни меня — ненависть! Выпей меня — ярость! Будь мной — вольным ветром, свободным от надежд и иллюзий. Только правда, нагая и мертвая правда.

— Знаешь, что делают с беглыми рабами?

Шу взлетала мыльным пузырьком, красивым и бессмысленным, и слушала далекие голоса: мальчик и девочка спорят, чей мячик. Смешно! Ведь это не мячик, это она, Шуалейда… а может он — Себастьяно…

— Нет. — Взлетел еще один шарик. — Покончи с этим. Скорее.

Еще шарик, и еще…

— Просишь легкой смерти?

— Нет. Не прошу. Все равно.

— Если все равно, зачем ты сбежал?

— Отдать долг.

— Долг, как глупо.

Все застыло: демоны скалились, простирая крылья в снежных узорах, вьюга замерла на последней, самой высокой ноте, готовая обрушиться и завершить погребальную песнь серебряным гонгом. Юноша — совсем близко, но не дотянуться через Бездну — казался статуей изо льда, прекрасной и хрупкой.

Гонг — зазвенели упавшие с его рук оковы.

— Уходи.

Себастьяно пошатнулся. Замер. Медленно поднял руки, осмотрел ободранные запястья. Перевел непонимающий взгляд на неё.

— Уходить?

— Да. Ты свободен. — Внутри было легко и пусто. — Иди.

— Но…

— Энрике проводит тебя до Метрополии. — Быстрым жестом подняв с пола целые рубаху и куртку, Шу кинула их в руки Стрижу, следом отправила черную гитару: он поймал, прижал инструмент к себе. — Поступишь в Магадемию или наймешься на службу к императору, тогда Бастерхази не посмеет…

— Не надо, Лея, — он перебил на полуслове. — Я никуда не пойду.

— Ты не можешь остаться в Суарде. Роне не даст тебе…

— Я. Никуда. Отсюда. Не. Пойду.

Его слова настырно пробивали корку льда. Здесь, в глубине, было так хорошо. Спокойно. Пусто. А слова мешали, кололи и толкали — куда? Зачем?

— Что тебе еще? Извинений? Хорошо. Прости. Я была не права. Все. Уходи, — попросила она, удивившись, как хрупко звучит голос.

Размытый силуэт покачал головой, не давая соскользнуть в тишину. Упали на пол рубаха и куртка, зазвенела брошенная гитара.

— Почему? — Себастьяно шагнул к ней. — Почему ты прогоняешь меня?

Она удивленно сморгнула дождевые капли. Разве она сказала...

— Прогоняю? Я отпускаю тебя! Ты же хотел свободы.

— Нет. Не свободы. — Сильные руки обняли ее, хрустнул ледяной панцирь, впиваясь осколками в кожу. — Тебя.

Шу замерла, не веря: после всего, что она сделала — он здесь? И этот запах, пыли и пота, солнца и желания — не  мерещится? И руки, ласкающие спину и затылок, настоящие, и бесшабашное счастье в синих глазах, и солнечное тепло его тела и дара…

— Любить, так принцессу, — шепнул Себастьяно ей в губы.

Кажется, она хотела что-то ответить. Или что-то сделать. Но смогла только вцепиться в его плечи, чтобы не упасть — потому что пол провалился под ногами, а стены закружились красковоротом, и обезумевший поток смел ее, растрепал и растворил в себе.

Себастьяно бие Морелле, Стриж

— …мы с братом нашли лисенка, — бездумно рассказывал Стриж. — Он сворачивался клубком, когда спал. Совсем как ты. Моя нежная Лея…

— Мой, — сонно шепнула она и провела ладонью по его бедру.

— …шелковая шерстка, черная с белыми подпалинами, а глаза желтые, как мед. Мама сказала, северная серебряная лиса. — Стриж перебирал ее волосы, пропускал между пальцев. — Красивая. Ты красивая, как облака в реке, Лея, грозная колдунья. Лисичка…

Он понял, что сказал что-то не то, лишь когда она вздрогнула и уткнулась носом ему в плечо. Тупой шисов дысс, думать надо, что несешь!

— Эй, ты чего? Не прячься.

— Я не… — она провела пальцем по следу от плети и взглянула ему в глаза, снова дерзкая и колючая. — Я темная колдунья, Тано. Не боишься?

Он рассмеялся, сгреб ее в охапку, но Шу вырвалась, оттолкнула его.

— Себастьяно!

— Моя госпожа Лисичка.

От воспоминания о хризантеме и плетке обдало жарким азартом: подергать стихию за усы, а потом поймать руками разъяренную молнию и целовать, пока она не станет нежной и покорной…

— А ты знаешь, что когда сердишься, похожа на грозу и смерч? Самая красивая на свете гроза. Моя. И не вздумай извиняться. — Он поймал её руку, потерся о ладонь щекой и подмигнул. — Мне почти стыдно, что я тебя дразнил.

Она вырвала руки и отскочила.

— Ты смеешься надо мной!

Стриж потянулся, перекатился на спину, закинув руки за голову, и огладил ее с ног до головы взглядом — тонкая, гибкая, упрямая, брызгается искрами, чудо как хороша! Как такую не дразнить?

— Ну, смеюсь. Ты так прелестно злишься.

— Прелестно?! Ненормальный.

— Сама такая.

Он поймал губами ее смех: хватит разговоров, еще немножко тишины и покоя, прошу тебя, Светлая! Не думать, не возвращаться из грезы. Пожалуйста!

Светлая не услышала. Через несколько мгновений Лея снова вырвалась и попросила:

— Себастьяно… Тано… останься со мной.

Такое сладкое слово — останься. Два дня назад он бы отдал за него все. Пока было, что отдавать.

Насмешливо дохнула льдом Бездна: ты был готов умереть, но готов ли жить?

Стриж не хотел отвечать на этот вопрос. Остаться, зная, что в любой миг Хисс может потребовать ее душу, а гильдия — ее смерти? Или отказаться от мечты, когда она уже в руках, податливая и до головокружения прекрасная? Будь проклято все! Что стоило Герашану свернуть ему шею там, в таверне!

Стриж заставил себя успокоиться и начать думать здраво. О том, как теперь выбираться. Шис. Сказать — не люблю? Не поверит. Сказать правду? Толку от той правды. Придется снова сбежать. Будь проклят этот выбор!

— Если ваше высочество предлагает мне должность домашнего тигренка… — беззаботно начал он.

— Ты… не хочешь?

— Хочу, — он посерьезнел, — я люблю тебя.

— В самом деле хочешь? — Она заглянула ему в глаза.

Проклятье. Не верит. Ну же, играй лучше, шисов дысс, перед тобой маг разума, а не деревенская дурочка.

— Да, — он отвечал чистую правду, искренне и убежденно. — Больше всего на свете, Лея, я хочу остаться с тобой. Тигренком, горничной, все равно кем, лишь бы с тобой.

— Неправда. Тебе не все равно.

Слава Светлой, она увидела ложь, но не там. Если б можно было в самом деле остаться! Да хоть в ошейнике, плевать, лишь бы не бояться за нее.

— Ладно, не все равно. Горничной не хочу, корсажи завязывать не умею, — он пожал плечами. — А принцем — рожей не вышел. Так что Тигренком самое то… — Стриж запнулся, не понимая, что делать дальше?

Лея прижалась к нему, обхватила руками.

— Не смей уходить. Пожалуйста.

— Куда ж я от тебя денусь. — Он обнял ее, вдохнул такой родной запах кувшинок и грозы, коснулся губами виска. В последний раз? Или все же попробовать?.. Он набрал воздуха, словно перед прыжком в ледяную воду. — Лея. А если я одержимый убийца…

— Чушь! — Шуалейда зажала ему рот ладонью. Глаза ее горели отчаянным нежеланием знать правду. — Ты светлый шер. Светлые не бывают убийцами!

От ее доверия было больно и сладко, и самому так хотелось поверить в чушь: светлые не бывают убийцами. Но по сравнению с некоторыми «безобидными» светлыми мастер Стриж, Рука Бога, сущий щенок. Во что его сегодня и ткнули. Носом.

Стриж фыркнул, вспомнив занозистый и грязный пол таверны.

— Мне все равно, кто ты, — продолжала Шуалейда. — Мне плевать, за что тебя приговорили к рудникам, даже если ты в самом деле убил кого-то, если твой приговор не был ошибкой, я все равно…

Он отвел ее руку, сжал. Идея еще не успела оформиться, но он уже торопился сказать:

— Не было никакой ошибки, Лея. Но я никогда не причиню вреда тебе или твоему брату. Моя жизнь, моя душа и верность принадлежат тебе, видят Двуединые.

Мгновенье ослепительного света и ледяной тьмы: клятва принята. Но поможет ли?

Шуалейда вздрогнула, ощутив присутствие Брата и Сестры, прижалась к нему, горячечно зашептала:

— Ни к чему, Тано, я верю и без…

— Я и без клятв принадлежу тебе. — Стриж не дал ей договорить, подмял под себя. Тратить драгоценные мгновения на разговоры? Нет уж. — Не потому что ты меня купила, а потому что я тебя люблю.

Последние слова он сказал ей в губы, не видя и не слыша ничего вокруг. Моя. Только моя!

Где-то рядом раздалось тихое хмыканье. Стриж подскочил: опасность! Никто не посмеет тронуть Лею! Но никого не было. Вокруг по-прежнему танцевали потоки эфира, заставляя сомневаться в том, что они — в покоях принцессы, а не внутри смерча.

— Кто?.. — начала Шуалейда и умолкла, порозовела от смущения и злости.

— Простите, что нарушаю ваше уединение, —  послышалось сразу со всех сторон. —  Ваше высочество, наконец, позволит мне войти?

Проклятья рвались с языка. Так скоро! Почему счастье всегда заканчивается, едва успеешь в него поверить?

Шу потянулась за простыней, но не нашла ничего, кроме мягкого опала — постелью притворялся ее магический круг. Фыркнула, обернулась синим мерцанием, как королевской мантией.

— Я всегда рада видеть вас, мой светлый шер, — задрав нос, отозвалась она.

Конец 6 тома. Продолжение следует.

Конец

Content

Ртуть Мика Дети Грозы. Драконья кровь [СИ]

Мика Ртуть Дети Грозы. Драконья кровь

Глава 1. Семь минут

Глава 2. О придурках и самопожертвовании

Глава 3. О сходной цене

Глава 4. Перья цвета Бездны

Глава 5. Беги, Тигренок, беги

Глава 6. О дружбе...

Глава 7. …и чем-то большем

Глава 8. И еще немного о дружбе

Глава 9. Полет Стрижа

Глава 10. Убийство на улице Серебряного Ландыша

Глава 11. Братья

Глава 12. А был ли Тигренок?

Глава 13. Об опере и касторке

Глава 14. Мышиный король

Глава 15. Подрезанные крылья

Глава 16. Все дороги ведут в Ургаш

Глава 17. О мечтах и шансах

Глава 18. Слуга трех господ

Глава 19. Особенности ловли стрижей

Глава 20. На живца

Глава 21. Гляжусь в тебя, как в зеркало